Read the book: «Безусловность. Созданная из пепла и пламени»

Предисловие

Настоящее время

Воспоминания — странная штука. Мы думаем, что помним события, но на самом деле мы сохраняем в памяти лишь эмоции — те моменты, которые наш мозг почему-то считает жизненно необходимыми.

Вот бы можно было перематывать их, как кинопленку, когда вздумается. Посмотреть те события заново и попытаться понять: а было ли в них хоть что-то искренним? Уловить детали, на которые ты не обратил внимания сразу. Заметить ту едва уловимую тень на лице, которая выдала бы с головой: человек, стоящий напротив и смотрящий тебе прямо в глаза, — лжец.

Если бы я смотрела внимательнее... Заметила бы я, как нервно дергается его рука, когда он говорит? Как сбивается его дыхание от неудобных вопросов? Что я упустила? Что-то ведь должно было выдать его! Любая мелочь, кричащая: «Не верь! Это всё ложь!»

Если бы я знала, чем все закончится, поступила бы как-то по-другому? И изменило бы это ход дальнейших событий? Сейчас я думаю, что да. Но тогда... То ли из-за подростковой наивности, то ли от желания быть нужной, я верила ему безоговорочно. Он мог сказать что угодно, а я бы слушала и слушала. Это была полная, абсолютная преданность. А возможно, я просто всегда видела в людях то, что хотела, закрывая глаза на пугающую реальность.

Пролог

За 7 лет до рождения Николь

Эванджелина стояла посреди гостиной, тяжело опираясь о край обеденного стола. В тусклом свете единственной лампы было видно, как из ее носа на пол капала кровь.

Магический барьер, который она непрерывно поддерживала пять лет, рухнул десять минут назад, ровно в тот момент, когда в спальне наверху раздался первый крик ее новорожденного сына. Роды прошли тяжелее, чем она ожидала, и забрали ее последние силы. Она подарила жизнь, но лишила свою семью безопасного убежища, а этого Эва допустить не могла.

— Эва, посмотри на меня, — Ричард отчаянно схватил ее за плечи. Его руки дрожали, в глазах плескалась паника человека, чей мир только что рухнул. — Мы успеем. Машина заправлена. Я понесу Эдриана, ты возьмешь Коула...

— Нет, Рик, — ее голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Теперь они знают, где мы. Это лишь вопрос времени, как скоро они сюда доберутся. Ищейки идут по моему следу. Если мы поедем вместе, то умрем все.

Ричард замотал головой, отказываясь верить, но Эва уже отстранилась от него. Позади мужа стоял ее теперь уже старший сын. Пятилетний Коул прижимал к груди плюшевого медведя и смотрел на мать огромными, испуганными глазами.

Она опустилась на колени перед ним.

— Коул, мой храбрый мальчик... — Эва дрожащими пальцами сняла со своей шеи кожаный шнурок, на котором висел почерневший от времени серебряный кулон в форме шипа. Она надела его на шею сына и спрятала под ткань его футболки. Металл обжег детскую кожу холодом.

— Мамочка, куда мы едем? — тихо спросил он, шмыгнув носом.

— Ты едешь с папой и братом. И ты должен мне кое-что пообещать, Коул. Слушай меня внимательно, — она сжала его маленькие плечи так сильно, что мальчик вздрогнул. — Никогда не снимай это. Одну руку она положила на грудь сына, слегка придавливая кулон через ткань к коже ребенка. — Никогда и никому не показывай. Даже папе. Спрячь его и носи всю жизнь. Ты понял?

Коул медленно кивнул, его глаза наполнились слезами.

— Я обещаю.

Эва выдохнула и крепко обняла Коула, прижимая его к себе, вдыхая запах детских волос, возможно, в последний раз. Затем она резко отстранилась, поднялась и подошла к комоду. Оттуда она достала тяжелый сверток из плотной кожи.

— Возьми это, — она впихнула сверток прямо в рюкзак Ричарда.

Внутри лежало то, ради чего Орден был готов сжечь мир. Больные фанатики, возомнившие себя блюстителями судеб и решившие, что имеют право играть жизнями ни в чем не повинных людей.

— Спрячь его так хорошо, как только сможешь. Орден не знает, что я разделила ключ и замок. А без одного, второе не имеет смысла.

— Эва, я не оставлю тебя! Это же верная смерть! А как же Эдриан? Ему как никогда нужна сейчас мама. А Коул? Ты понимаешь, что с ними будет? Должен быть какой-то другой выход! — голос Ричарда сорвался на хрип. Сверху, из переносной люльки, снова заплакал новорожденный Эдриан.

— Выхода нет, Рик. Ты должен сделать так, как я сказала. Ради них. — Она прикоснулась окровавленными пальцами к щеке мужа, оставляя на ней красный след. — Я очень люблю тебя. И я знала, на что шла, когда сбежала. Я ни о чем не жалею. Ты подарил мне пять лет настоящей жизни — маленькой, но такой прекрасной свободы. Не заставляй меня думать, что моя жертва была напрасной. А теперь забирай Эдриана и уезжайте!

Эванджелина вытолкнула Ричарда в коридор, к лестнице. Она намеренно осталась внизу, стиснув зубы до боли в челюсти. Она знала: если поднимется наверх, если хоть на секунду возьмет крохотного Эдриана на руки — она сломается и уже не сможет их отпустить. Ричард, глотая слезы, бросился на второй этаж. Через минуту он уже сбегал вниз, судорожно прижимая к груди переносную люльку с плачущим малышом, подхватил Коула за руку и потащил их к черному ходу, ведущему в гараж...

...Пятилетний Коул сидел на заднем сиденье отъезжающей машины. Он смотрел в окно, но слезы застилали глаза так сильно, что он едва мог различить силуэт матери, неподвижно застывшей у окна их комнаты. Он не понимал, почему им понадобилось так срочно бежать из дома. Он все еще наивно надеялся, что она сейчас передумает, скажет, что всё будет хорошо, выбежит на улицу и сядет в машину рядом с папой.

Коул не понимал, что именно происходит, но одно он знал точно. Мамочка не поедет с ними. Мамочка остается здесь. Она оставляет его навсегда.

Глава 1

Николь 5 лет

Это был пасмурный, дождливый день.

Осень в Пенсильвании редко бывает приветливой и всегда славилась своим меланхоличным, угрюмым нравом, омрачающим всё вокруг. Она не укутывает золотом, а пробирается под одежду промозглым холодом, пахнет мокрой травой и увядающими листьями. В тот день тяжелый туман спустился с лесистых холмов и проглотил наш городок целиком. Он был таким плотным, молочно-белым и вязким, что казалось, его можно резать ножом.

Улицы тонули в беспросветной, давящей серости. Небо словно опустилось на самые крыши домов, проливаясь монотонным, ледяным дождем. В такую погоду краски выцветают, звуки стихают, а мир за окном превращается в размытое акварельное пятно.

Мама готовила мой любимый осенний напиток — какао с бананом и арахисовой пастой. Понятия не имею, за что я так полюбила это странное сочетание, но в другие дни я наотрез отказывалась пить что-то иное. Эти редкие выходные дни были нашим священным ритуалом. Мама работала на износ, часто возвращаясь домой уставшей, но для меня у нее всегда находились силы. Она была воплощением искренней, абсолютной доброты. Как бы сильно она ни выматывалась, каждую свободную минуту мама отдавала мне, создавая наш маленький, непробиваемый кокон тепла назло осенней непогоде за окном.

По телевизору показывали какое-то утреннее шоу, когда сквозь шум дождя прорезался резкий звонок в дверь. Мы удивленно переглянулись. Мама на миг нахмурилась — мы никого не ждали.

— Посиди здесь, милая, — мягко сказала она, поднимаясь с дивана. — Я посмотрю, кто там.

Я взяла пульт, щелкая каналы в поисках мультиков, и так увлеклась, что не сразу поняла — мама не возвращается. Из просторного холла у входной двери доносились приглушенные голоса. Мама вела оживленную беседу с каким-то мужчиной.

До меня доносились лишь неразборчивые обрывки фраз. С самого детства я была невероятно любознательным ребенком — хотя мама со смехом называла это обычным любопытством. Не удержавшись, я сползла с дивана и на цыпочках подкралась к широкой арке, разделявшей гостиную и прихожую.

В дверях стоял высокий мужчина. Его темные, с легкой сединой волосы блестели от капель дождя, а широкие плечи скрывала влажная куртка. На его лице залегли резкие, уставшие тени, но глаза… Они смотрели на мою маму с таким глубоким, затаенным теплом, что я невольно замерла. В воздухе между ними словно натянулась невидимая, трепещущая нить.

Я тихонько шагнула вперед, выходя из тени коридора, и, конечно же, не осталась незамеченной. Мужчина перевел взгляд на меня. На одно короткое мгновение в его темных глазах мелькнула пронзительная, тяжелая печаль, но она тут же растаяла, сменившись мягкой, искренней добротой.

Он сделал шаг навстречу, плавно опустился на корточки, оказавшись со мной на одном уровне, и, обернувшись к маме, негромко произнес:

— Это она.

Это прозвучало не как вопрос, а как абсолютное утверждение.

В ответ мама расплылась в сияющей улыбке и лишь утвердительно кивнула.

Мужчина снова повернулся ко мне. Теперь его взгляд задержался дольше. Он внимательно, но очень бережно изучал мое лицо: рассматривал глаза, а затем перевел взгляд выше и замер. Ох, ну конечно. Вот в чем дело.

— Твои волосы… — осторожно начал он.

— Уродливые, — выпалила я, резко перебив его.

Он опешил. Его глаза удивленно расширились, а за его спиной мама ахнула:

— Ники!

Но мужчина не рассердился. Он всё так же внимательно смотрел на меня и абсолютно серьезно спросил:

— Почему ты так говоришь?

— Ну… дети в подготовительном классе так говорят, — буркнула я, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Сколько я себя помнила, я никогда не придавала значения своему цвету волос. До тех пор, пока однажды кто-то из детей маминых знакомых не спросил, крашу ли я их и как мама вообще мне такое разрешила. Я тогда очень удивилась — мне казалось диким, зачем кому-то брать обычные краски и мазать ими голову.

Но после того случая я начала присматриваться к другим детям. У всех девочек волосы были понятными, обычными: светлыми, темными или просто рыжими. Мои же были... другими. Этот цвет невозможно было описать одним словом или отнести к чему-то знакомому — что-то странное, среднее между глубоким каштановым и сияющей медью. До поры до времени ко мне не особо приставали с расспросами, но всё изменилось, когда я пошла в школу.

Сначала это были косые взгляды, перешептывания, но никто ничего не говорил, пока однажды один одноклассник обозвал меня.

— Один мальчик сказал, что они цвета ржавчины. А потом другие стали называть меня «Грязной монеткой» и говорить, что мои волосы похожи на засохшую болячку, — тихо призналась я, чувствуя, как к горлу подкатывает обида. — Поэтому они уродливые.

Повисла тишина. Я ждала, что взрослый мужчина сейчас начнет говорить то, что обычно говорила мама: «не обращай внимания», «они просто глупые» или «ты очень красивая». Но он этого не сделал.

Вместо этого он протянул руку и очень осторожно, почти невесомо, прикоснулся к пряди моих волос, перебирая ее пальцами.

— Ржавчина? — его голос прозвучал низко и задумчиво. В его тоне не было жалости, только искреннее несогласие. — Ржавчина разъедает металл, потому что она слабая. А этот цвет... Знаешь, что он мне напоминает?

Я недоверчиво подняла на него глаза и мотнула головой.

— Дикий огонь, — совершенно серьезно сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Древнюю бронзу. И осенний лес перед бурей. Те, кто называет их уродливыми, просто слишком малы, чтобы понять, как выглядит настоящая редкость.

Я затаила дыхание. Никто и никогда не говорил со мной так... по-взрослому. В его словах была такая непоколебимая уверенность, что внутри меня что-то тепло расцвело, а тяжелая обида, сжимавшая горло, вдруг показалась совсем крошечной и неважной. Я почувствовала себя не странной, а... особенной. И в ответ лишь робко, но искренне ему улыбнулась.

Ричард медленно поднялся на ноги и посмотрел на мою маму. Та стояла, прислонившись к дверному косяку, и в ее глазах блестели слезы, которые она поспешно сморгнула.

Я переводила взгляд с мамы на этого большого, теплого человека, и слова сорвались с губ быстрее, чем я успела подумать.

— Вы мой папа?

Не прошло и пяти минут с момента нашей встречи, а я умудрилась уже во второй раз заставить его глаза удивленно округлиться. Повисла секундная пауза.

— Ох, милая... — он немного замешкался, словно подбирая правильные слова, а затем покачал головой. — Нет. Я не твой папа.

От его слов на меня разом навалилась тяжелая, липкая грусть. Мне так отчаянно захотелось, чтобы это был он. Но не успела я опустить глаза, как он добавил — тихо, но с такой искренностью, что это отпечаталось в моей памяти навсегда:

— Но я бы очень хотел им быть.

Резкий, нетерпеливый гудок машины за окном разорвал тишину, грубо вырывая нас из этого хрупкого, уединенного момента.

Ричард прочистил горло, словно сбрасывая с себя наваждение.

— Прости, Сара, — его голос снова стал уставшим и напряженным, иллюзия волшебства окончательно рассеялась. — Я знаю, что свалился как снег на голову. Мальчикам... им сейчас со мной нельзя. Они ждут в машине. Я могу попросить тебя об огромном одолжении? Им нужно укрытие. Хотя бы на одну ночь.

Мама выпрямилась, стряхивая с себя остатки сентиментальности, и посмотрела на него с абсолютной, непоколебимой уверенностью.

— После всего, что ты для меня сделал, Рик... Мог бы даже не спрашивать. Конечно, пусть остаются столько, сколько потребуется.

Входная дверь открылась, впуская в дом холодный утренний ветер. Вместе с Ричардом в прихожую шагнули двое мальчиков.

Младший, на вид лет семи, робко жался к отцу, стараясь спрятаться за его спиной. Его влажные темные кудряшки прилипли ко лбу, а на бледном носу едва заметно проступала россыпь веснушек. Видя его неловкость, я сделала шаг вперед.

— Привет. Я Николь, — просто сказала я. — А ты?

Мальчик осторожно выглянул из-за отца, и я впервые увидела его глаза — огромные, потрясающего зеленого цвета. Но вместо того, чтобы ответить, он внезапно замер. Его взгляд был прикован к моим волосам. Он смотрел на этот странный, медно-каштановый цвет, из-за которого я только что плакала, совершенно завороженно. В его глазах не было ни насмешки, ни отвращения — только чистое, искреннее восхищение, словно он увидел что-то волшебное.

Ричард опустил теплую ладонь на плечо сына, мягко выводя его из пелены мыслей.

— Эдриан? — с легкой улыбкой позвал он, словно подталкивая мальчика ответить.

Эдриан часто поморгал, возвращаясь в реальность. Его щеки слегка порозовели от смущения. Он сделал неуверенный шаг ко мне и по-взрослому протянул руку:

— Я Эдриан. Привет.

Я расплылась в широкой улыбке. Вместо того, чтобы пожать его ладонь, я просто перехватила его руку своими маленькими пальцами и уверенно потянула за собой в гостиную, где по телевизору все еще шли мультики.

Но стоило нам сделать шаг, как тишину разрезал резкий, недовольный голос:

— Ну и где моя комната?

Я обернулась. Старший мальчик, которому было на вид лет двенадцать, всё это время стоял у самого порога. В отличие от брата, в нем не было ни капли мягкости. У него были темные короткие волосы и какое-то слишком взрослое, напряженное лицо. Его пронзительные, холодные глаза сканировали нашу прихожую, чистые ковры, картины на стенах. Для него этот дом был слишком уютным, слишком... чужим.

А затем его взгляд метнулся ко мне и к Эдриану, чью руку я всё еще держала. Коул увидел, как его младший брат смотрит на меня. Что-то резкое, болезненно-ревнивое мелькнуло в лице подростка. Его челюсть сжалась.

— Дорога была неблизкой, знаете ли, — добавил он со злой усмешкой, глядя на мою маму исподлобья.

Ричард нахмурился.

— Коул, — его голос прозвучал низко и строго. — Извинись. И не язви.

Подросток тяжело вздохнул, демонстративно закатил глаза к потолку и процедил сквозь зубы с максимальным сарказмом, на который был способен:

— Извините. Скажите, пожалуйста, где моя комната???

Мама мягко улыбнулась, ничуть не смутившись грубости подростка. Она понимала то, чего пока не понимала я: этот колючий мальчишка просто смертельно устал и был напуган не меньше своего младшего брата.

— Всё в порядке, Рик. Не ругай его, — примирительно сказала она, подходя к двери, ведущей на цокольный этаж. — Пойдем, я покажу, где вы сможете отдохнуть. Внизу есть просторная гостевая комната. Там тепло и вас никто не потревожит.

Она открыла дверь и щелкнула выключателем. Мягкий свет залил деревянные ступеньки, ведущие вниз, в уютный обустроенный подвал.

Коул даже не посмотрел на нас. Он молча подхватил с пола свой старый рюкзак и направился к лестнице. Проходя мимо, он бросил на меня и Эдриана последний, мрачный взгляд.

— Идешь, Эд? — сухо бросил он брату.

Эдриан вздрогнул. Он перевел взгляд с темного лестничного пролета на яркий экран телевизора в гостиной, где мелькали мультяшные герои, а затем снова посмотрел на меня. Моя рука всё еще крепко сжимала его ладонь.

— Я... я выспался в машине, — тихо, но упрямо ответил Эдриан.

Коул скрипнул зубами. На секунду мне показалось, что он сейчас подойдет и силой утащит брата за собой. Но подросток лишь тяжело выдохнул, плотнее перехватил лямку рюкзака и, больше не сказав ни слова, спустился вниз. Через мгновение снизу послышался звук захлопнувшейся двери.

В прихожей повисла тишина, прерываемая лишь бормотанием телевизора.

Ричард устало потер лицо руками, словно этот короткий спор забрал у него последние остатки сил.

— Пусть посмотрят мультики, если хотят, — тихо сказал он маме. — А мне нужно... закончить одно дело.

Я потянула Эдриана за руку, усаживая его на мягкий ворс ковра прямо перед экраном. Мама, всё это время внимательно наблюдавшая за нами, чуть нахмурилась.

— Эдриан, милый, да ты совсем замерз, — мягко произнесла она, заметив, как мальчик напряженно жмет плечи в своей сырой куртке. — Я пока буду готовить обед, а сейчас могу сделать тебе горячий сэндвич. Или как насчет большой кружки горячего какао?

Я тут же радостно подпрыгнула на ковре.

— О да! И обязательно по моему фирменному рецепту! — важно заявила я. И, повернувшись к Эдриану, с гордостью пояснила: — С бананом и арахисовой пастой!

Ты когда-нибудь пробовал такое? — И, не дожидаясь ответа, добавила: — Это очень вкусно, правда!

— Э-эм... нет, не пробовал, — немного смущенно ответил он. — Но если ты говоришь, что это вкусно, то я тебе поверю.

— А Коул? — с беспокойством спросила мама у Ричарда.

— Поверь, он сам даст тебе знать, если ему что-то понадобится, — с ухмылкой ответил он. — Лучше пока его не трогать.

Мама тепло улыбнулась, явно радуясь возможности хоть как-то позаботиться о гостях.

— Тогда два фирменных какао, — она кивнула Ричарду и скрылась на кухне, откуда вскоре послышался звук блендера и тихий гул закипающего молока.

Мы с Эдрианом остались в гостиной. По телевизору как раз началась новая серия мультиков, но мальчик почти не смотрел на экран. Я повернула голову и поймала его взгляд — он снова разглядывал мои волосы.

— Я вас раньше не видела в нашем районе. Вы откуда? — спросила я.

— Э-эм... мы не из этих мест, но родился я в Ноксвилле.

— А где твоя мама?

Эдриан как-то грустно посмотрел на меня, а затем устремил взгляд куда-то сквозь, будто задумался о чем-то. Мне показалось, что он ничего не ответит, но затем он тихо произнес:

— Она умерла, когда я родился. Я не люблю об этом говорить.

Для меня, пятилетней, услышать такое было настоящим шоком. Я совершенно не знала, что говорят в таких случаях, поэтому единственное, что пришло в голову — это поделиться своей собственной болью:

— Ты хотя бы точно знаешь, где твоя мама. А вот где мой папа, я не знаю. Мама никогда мне о нем не рассказывает. И я ни разу его не видела.

Эдриан посмотрел на меня своими большими зелеными глазами, и в них мелькнуло совершенно недетское, глубокое понимание. Он неловко потянулся и ободряюще, как взрослый, коснулся моего плеча.

— Мне очень жаль, Николь, — тихо сказал он.

Он замолчал, а потом снова перевел взгляд на мои волосы, словно пытаясь перевести тему на что-то хорошее.

— У тебя правда очень красивые волосы, — искренне добавил он. — Как огонь.

Я довольно улыбнулась и отвернулась к телевизору. В этот момент мое внимание привлекло движение в дальнем углу комнаты, у самого основания лестницы. Я скосила глаза.

Ричард стоял на коленях у стены. Видимо, он думал, что мы увлечены разговором, и не обращаем на него внимания. В его руках был тяжелый, перевязанный шнуром сверток из плотной потертой кожи — он только что достал его из своего рюкзака. Ричард подцепил пальцами широкую декоративную панель у самого пола, скрывавшую пространство под лестницей. Деревяшка тихо поддалась. Он засунул кожаный сверток глубоко внутрь, в самую темноту, а затем аккуратно вставил панель обратно, защелкнув скрытый замок.

Я пожала плечами и снова уставилась в телевизор. Взрослые вечно прячут какие-то скучные вещи вроде важных документов. Мне, пятилетней, не было до этого никакого дела. Я и представить не могла, что именно этот человек только что замуровал в фундаменте моего дома.

Ричард поднялся с колен, отряхнул руки и подошел к нам. Он присел на корточки рядом с Эдрианом и крепко прижал его к себе. Мальчик уткнулся носом в отцовское плечо.

— Будь умницей, Эд. Слушайся Сару, — глухо произнес Ричард, целуя сына в темную макушку. — Я скоро вернусь. Обещаю.

В дверях кухни появилась мама с двумя дымящимися, невероятно вкусно пахнущими кружками какао. Она молча посмотрела на Ричарда. Ей не нужно было ничего объяснять.

— Спасибо тебе. За всё, — тихо сказал он ей, надевая сырую куртку. Говорил он почти шепотом, но я всё равно услышала.

— Здесь вам всегда рады. Можешь быть уверен. — сказала мама, ставя кружки на столик.

Ричард бросил последний взгляд на Эдриана, а затем посмотрел на меня и тепло подмигнул.

— Пока, принцесса.

Я робко улыбнулась ему в ответ, провожая его взглядом. Он отвернулся и шагнул за дверь. Замок тихо щелкнул.

Мы допили наше фирменное какао. Помню, как после тяжелой дороги Эдриан всё-таки не выдержал и уснул прямо на диване в гостиной под бормотание телевизора.

Я старалась играть как можно тише, чтобы их не разбудить. Весь остаток того дня в доме стояла звенящая тишина — мальчики отсыпались.

На следующее утро я проснулась от того, что теплая мамина рука ласково поглаживала меня по волосам.

— Доброе утро, доченька, — тихо сказала она.

Я сладко зевнула, потянулась под одеялом и тут же резко села на кровати, вспомнив о своем новом друге.

— А Эди уже проснулся? — с радостным предвкушением затараторила я. — А он уже завтракал? Может, мы позавтракаем вместе, а потом пойдем гулять? Я покажу ему двор!

Улыбка на мамином лице стала немного грустной. Она мягко отвела медную прядь с моего лба.

— Ох, милая... Эди уехал, — вздохнула она.

Внутри у меня всё сжалось от внезапной детской обиды. Мне так хотелось с ним поиграть, хотелось доказать его колючему старшему брату, что у нас весело.

— Ричард приехал очень рано, — продолжила мама, видя, как на мои глаза наворачиваются слезы. — Они очень торопились. Он не стал дожидаться, пока ты проснешься, и будить тебя не захотел. Но он просил передать, что вы еще обязательно увидитесь.

В пять лет время течет иначе. Несколько дней я грустила, всё еще надеясь, что машина дяди Ричарда снова подъедет к нашему крыльцу, но шли месяцы, и детская гибкая память начала стирать лица двух мальчишек.

А потом мне исполнилось семь.