Read the book: «Варенье с бриллиантом»

Глава 1. Норка по имени Баронесса

Знаете, как определить, что жизнь ваша пошла вразнос? Очень просто: если в девять утра субботы вы стоите на коленях в ванной, держите в одной руке зубную нить, а в другой — норку, и обе стороны от этой ситуации в равной степени недовольны.

— Ну что ты, Баронесса, душа моя, — мурлыкала я, втискивая зверьку в пасть кончик нити. — Косточка из варенья не пройдёт. Это же косточка! Она твоя не ест, она тебя ест!

Баронесса была норкой. Не просто норкой — норкой баронессы Аглаиды фон Клюфт, самой богатой и, по совместительству, самой невыносимой жительницы нашего городка Киселёво. А я, Антонина Варенникова, пятьдесят один год, ветеринарный врач с двадцатилетним стажем, в этот прекрасный субботний день добровольно-принудительно чистила зубы хищнику весом в полтора килограмма.

— Тонечка! — раздалось от двери. — Ты там с кем разговариваешь? Опять с животными? Я же говорила: люди пойдут!

Людмила Петровна Мочалкина, моя соседка и лучшая подруга с детства, стояла в дверях ватрушки с большим саквояжем. Людмила Петровна была парикмахером, и её саквояж был чемоданчиком судьбы: стоило ему раскрыться в вашем доме, и через полчаса вы выглядели либо на миллион, либо на экспертизу — в зависимости от настроения Людмилы Петровны и фазы луны.

— Люда, я не могу, — сокрушённо произнесла я, вытирая руки. — У меня пациентка. Баронесса проглотила косточку от сливового варенья.

— Баронесса, — Людмила Петровна окинула норку взглядом, — ест варенье. А ты, Тонечка, ей зубы чистишь. Кто из вас больше нуждается во враче, я бы не стала гадать. Одевайся, — она щёлкнула замками саквояжа, и звук этот был как выстрел стартового пистолета. — Сегодня чаепитие у Клюфт, ты забыла? Вся Киселёвка идёт. Вся!

Я не забыла. В Киселёве было невозможно забыть о чаепитии у баронессы Аглаиды, потому что об этом сообщалось всеми доступными каналами: через церковную ограду, через рынок, через Людмилу Петровну, которая знала обо всём раньше, чем это происходило. Каждый год в начале августа баронесса устраивала благотворительное чаепитие в честь дня рождения своей покойной прабабки-основательницы, и каждый год все собирались на нём по одной и той же причине: посмотреть на брошь.

Брошь называлась «Жар-птица». По легенде, её выкроили из бриллиантов сотрудники фаберже для какой-то великой княгини, и от меня не убудет, если я не буду уточнять, насколько эта легенда соответствует действительности. Брошь была величиной с ладонь, сверкала всеми цветами радуги, и баронесса носила её ровно один раз в год — на чаепитии. Остальное время «Жар-птица» жила в сейфе, а Киселёво жило в предвкушении.

— Я не пойду, — заявила я, освобождая Баронессу. Норка тут же скрылась в переноске с возмущённым шорохом. — Мне к тебе отвезти пациентку, и домой. Сварю варенье. У меня смородина уже надорвалась от нетерпения.

— Ты пойдёшь, — спокойно сказала Людмила Петровна, доставая из саквояжа расчёску, которая выглядела как орудие пытки инквизиции. — Во-первых, ты обещала мне причёску к чаепитию.

— Я ничего не обещала. Ты сама сказала: «Я тебе сделаю причёску», и заперла меня в кресле.

— Во-вторых, — Людмила Петровна проигнорировала моё возражение с достоинством консула, — там будет Дима.

Дима — это мой сын, Дмитрий Антонович Варенников, двадцать семь лет, актёр нашего народного театра, красавец такой, что девушки на спектаклях забывали, за кем пришли. Он должен был читать на чаепитии стихи баронессы — это был ежегодный ритуал, баронесса платила театру, театр терпел её стихи, Дима терпел её стихи за деньги, все были счастливы.

— Дима занят, — буркнула я.

— Дима будет, а вот ты неизвестно где, — Людмила Петровна вонзила расчёску в мои волосы, и я поняла, что сопротивление бесполезно. — И в-третьих, Тонечка, — тут она понизила голос до конспиративного шёпота, — мне надо кое-что узнать. Я слышала, баронесса собирается завещать брошь театру. А ещё я слышала, что её племянник Никифор — этот самый золотой мальчик на сером «мерседесе», — недавно приезжал из столицы. Считай: брошь в сейфе, Никифор в городе, чаепитие на носу. Запахло, Тонечка, запахло жареным!

— Люда, ты не в детективном сериале, — вздохнула я.

— Зато ты в нём будешь с этой причёской, — торжествующе ответила Людмила Петровна и щёлкнула феном.

Через час я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Волосы лежали волнами, как в рекламе шампуней для тех, кто уже не надеется. На мне было моё лучшее платье — синее, в горошек, приобретённое в прошлом году на распродаже в райцентре и с тех пор висящее в шкафу на случай чудес. Чудо, как выяснилось, случилось сегодня.

— Пойдём, детектив, — сказала Людмила Петровна, захлопывая саквояж. — Баронесса нас ждёт. И Баронесса нас ждёт, — добавила она, кивая на переноску.

Впереди был вечер, о котором я потом вспоминала бы много раз. Тогда мне казалось, что самое страшное в этот день уже случилось — расчёска Людмилы Петровны.

Как же я ошибалась.

Глава 2. Чаепитие, или Баронесса встаёт на дыбы

Дом баронессы Аглаиды фон Клюфт стоял на холме над рекой и был главной достопримечательностью Киселёво, если не считать памятника Ленину, который смотрел на реку с удивлением с 1957 года. Дом был двухэтажный, краснокирпичный, с башенкой, в которой, по слухам, баронесса хранила дедовские рецепты клюквенного ликёра, а по другим слухам — налоговую декларацию 1993 года. Никто не знал точно, кроме Баронессы-норки, которая жила в башенке и потому числилась в доме главным охранником.

Сегодня к дому тянулась вереница машин. Вся Киселёвка действительно шла на чаепитие: директор школы Гурьева с мужем, председатель соввета Боголюбский, почтмейстерша Лукерья Ивановна, продавщица из «Магнита» Галка с бойфрендом-грузчиком, староста храма отец Серафим и, разумеется, труппа народного театра во главе с Димой.

— Мама! — Дима подошёл ко мне в расстёгнутом сюртуке поверх майки, потому что в трёдцатиградусную жару играть Пушкина можно только в таком ансамбле. — Ты пришла! А я думал, ты опять отговоришься вареньем.

— Я опять отговаривалась вареньем, но меня победили насилием, — ответила я, и Дима хохотнул, приобняв меня.

— Только не удивляйся, — добавил он, наклоняясь к уху. — Баронесса сегодня в ударе. Утром она прогнала повариху, потому что та, цитирую, «неправильно посмотрела на огурец». Теперь чай готовит сама. Слышал, купаж у неё стоит как моя зарплата за полгода.

Баронесса Аглаида встречала гостей у дверей в платье цвета зелёного помидора, с брошью «Жар-птица» на груди и с выражением лица человека, который делает вам одолжение, просто существуя. Ей было семьдесят три года, и выглядела она на все семьдесят четыре, потому что гордость, как известно, добавляет возраста.

— Антонина Андреевна, — произнесла она, пожимая мне руку двумя пальцами. — Надеюсь, вы не надорвали моей норке зубы.

— Ваша норка проглотила косточку от собственного варенья, Элеонора Карловна, — ответила я. — Я бы на вашем месте следила за сырьём.

— Аглаида Владимировна, — поправила меня баронесса, и я сделала вид, что так и знала. Её звали Аглаида Владимировна фон Клюфт, но все в городе звали её просто Баронессой, с большой буквы, как настоящую, хотя титул этот достался ей от прадеда-колониста, переехавшего в Россию с одним чемоданом, которым оказался чемодан с деньгами.

Мы прошли в сад, где на длинных столах стояли блюда с пирогами, блинами, вареньем в хрустальных вазах и — святой источник! — самовар размером с водонапорную башню. Гости рассаживались, Людмила Петровна немедленно затянула рядом сидящую Гурьеву в разговор про алименты её племянницы, отец Серафим мирно выбирал себе место у варенья, а я заметила у дальнего стола молодого человека в кремовых брюках.

Это был Никифор. Племянник баронессы, наследник по разговорам и пустышка по факту, если судить по тому, что я о нём слышала. Тридцать с чем-то лет, красив, как реклама крема, и пуст, как банка из-под этого крема. Он держал в руках телефон и снимал сад на видео с видом человека, который очень хочет, чтобы все видели, как он снимает сад на видео.

— Понимаешь, что он делает? — прошептала Людмила Петровна, проследив за моим взглядом. — Инвентаризацию. Для себя любимого. Учти, тётка бездетная.

— Люда, прекрати, — ответила я шёпотом. — Выпей чаю.

Чай был великолепен. Я разбираюсь в варенье, как никто в округе, но признаю: баронесса умела купажировать чай лучше, чем умела улыбаться, то есть почти профессионально. Гости пили, ели, слушали Диму, который читал стихи баронессы с таким достоинством, будто это был Бродский, — и, надо сказать, баронесса писала лучше, чем можно было ожидать, хотя стихи всё равно были про брошь.

*«Ты горишь на моей груди, моя птица,*

*Не топаз, не алмаз — чистый свет…»*

— Она сама сочинила? — удивилась Галка из «Магнита».

— Купила у поэта, — ответил Боголюбский. — Я знаю, я оформлял договор.

Ближе к закату баронесса встала и постучала ложкой по чашке. Сад притих.

— Дамы и господа! — произнесла она звонким голосом. — Как вы знаете, наше чаепитие посвящено памяти моей прабабушки Александры. И сегодня я объявлю нечто важное. С этого года наше чаепитие станет ежемесячным!

Повисла пауза. Все поняли: это означает, что брошь «Жар-птица» будут видеть теперь каждый месяц, а значит, жить в Киселёво стало внезапно на один повод веселее.

— И ещё, — баронесса положила руку на грудь, туда, где сверкала Жар-птица, — с сегодняшнего дня я начинаю оформлять документы: брошь после моей кончины перейдёт в дар народному театру нашего города!

Аплодисменты были искренними и громкими. Дима чуть не выронил шляпу, театральный режиссёр Берестов обнял его за плечи, а я в этот момент случайно посмотрела на Никифора кремовых брюк.

Он улыбался. Кивал. Аплодировал вместе со всеми.

Но рука его, лежавшая на столе, так сильно сжала край скатерти, что костяшки побелели. Я знаю это чувство: так сжимают воротник, когда кошке капают в ухо. Когда больно, но нельзя скулить при гостях.

— Видела? — прошептала Людмила Петровна. — Видела?!

— Видела, — прошептала я. — Ну и что? Люди удивляются по-разному.

Но что-то тёплое и неприятное скользнуло у меня внутри. Врачи такое знают: первый звоночек. Звоночек этот, как выяснится позже, был не последним в тот вечер.

Через десять минут после объявления баронесса поднялась, чтобы показать гостям редкую розу, цветущую в оранжерее, — и через десять минут после этого случилось то, о чём Киселёво будет гудеть ещё долго.

Глава 3. Птица улетела

Оранжерея баронессы была её гордостью второй после броши: стеклянная, тёплая, пахнущая землёй и розами. Гости толпой пошли туда, потому что там было красиво и прохладно, а я осталась допить чай — не из-за эстетики, а потому что мои туфли внезапно сообщили мне, что ходить по плитке они больше не будут, категорически, ни за какие коврижки. Я сняла их под столом и сидела, как конфуцианка, блаженствуя.

Рядом остался только отец Серафим, который методично прикладывался к чашке с видом человека, выполняющего духовный долг.

— Антонина Андреевна, — сказал он, догнав чашку, — вы, говорят, самое лучшее варенье в городе варите.

— Говорят правду, батюшка, — скромно ответила я. — Смородину в этом году, хоть стой, хоть падай.

— А ягоду сами собираете?

— Сама. В лугах, за старой мельницей. Там ягода глупая, но честная.

— Гм, — отец Серафим отпил ещё. — А как вы думаете, у баронессы варенье честное?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь вежливое, но не успела — из оранжереи донёсся звук, который нельзя было спутать ни с чем. Крик баронессы. Баронесса кричала на повариху, на племянника, на норку, на погоду — но так, как она крикнула сейчас, она никогда в жизни не кричала. Это был крик человека, у которого вынули нечто значительно большее, чем сердце.

Я вскочила. Туфли остались под столом. Отец Серафим двигался удивительно резво для своей комплекции. В оранжерее, продираясь сквозь розовые кусты, мы увидели картину: баронесса стояла посреди гостей, схватившись обеими руками за грудь, а на зелёном бархатном платье, там, где минуту назад горела Жар-птица, осталась лишь пустая застёжка, похожая на вздёрнутый нос.

— Украли! — кричала баронесса. — Украли мою птицу! Закройте двери! Никуда не двигаться!

В оранжерее стало очень тихо. Слышно было, как капает вода из шланга полива. Затем гости ожили и заверещали все разом, как стая воробьёв, над которой пролетела сеть. Кто-то кричал «звоните в милицию!», кто-то — «закройте выходы!», почтмейстерша Лукерья Ивановна простонала «о господи, а я сегодня бельё надевала неглаженое», и только Никифор стоял у выхода, бледный, с широко раскрытыми глазами, и повторял:

— Тётя Аглаида, успокойтесь. Тётя Аглаида, послушайте…

— Не трогай меня! — взвизгнула баронесса. — Все здесь! Все подозреваются! Все!

Слово «все» повисло в воздухе оранжереи, как утренняя роса на паутине, и в эту росу попали мы все — штук соряд гостей. Я стояла в своих чулках, потому что туфли благоразумно остались в саду, и чувствовала, как по спине ползёт неприятное ощущение. Неприятное ощущение ползло по всем, если судить по лицам: Гурьева перекрестилась, Галкин бойфренд-грузчик сунул руки в карманы и тут же вытащил, чтобы было видно, что они пустые, а Дима смотрел на меня с выражением человека, который только что выиграл в лотерею и тут же потерял билет — брошь же теперь идёт в дар театру, то есть, в некотором смысле, и ему.

Минут через десять в оранжерее появился участковый Евгений Петрович Мысик. Он был участковым двадцать лет, знал каждого жителя Киселёво с пелёнок и потому подошёл к ситуации с философским спокойствием человека, который видел всё: от кражи памятника Ленину (нашли через две недели на даче, задом наперёг глядящим на компостную яму) до пьяного трактора в детском саду.

— Спокойно, граждане, — сказал Евгений Петрович. — Брошь никто не выносил, двери были закрыты с вашими словами. Значит, брошь здесь, в доме или в саду. Или, — он остановил взгляд на Никифоре, — на ком-то из присутствующих.

Никифора передёрнуло.

— Вы что, мне намекаете? — выкрикнул он. — У меня кремовые брюки! На мне брошь размером с блюдце не спрячешь!

Возникла неловкая пауза, потому что все, включая Евгения Петровича, мысленно отметили: спрячешь. На самом деле, размер с блюдце, кстати, был преувеличением Никифором: брошь была размером с крупную фасолину. Хорошую, отборную, из тех, что на варенье оставляют. Но спрятать было куда: в карман, в клатч, в пирог, в бороду отца Серафима — вариантов было много, и Евгений Петрович, судя по лицу, перебирал их все.

— Все остаются на месте, — объявил он. — Будем обыскивать. По одному, в кабинете баронессы.

Обыскивали до темноты. Обыскали всех — да, и меня, и отца Серафима, и норку Баронессу, которая цокнула зубами на Евгения Петровича, за что была уважительно отпущена. Обыскали сумки, карманы, пироги (аккуратно, вилкой). Никакой Жар-птицы.

Брошь размером с фасолину испарилась из закрытой оранжереи в присутствии сорока свидетелей, и это, скажу я вам как ветеринар, не похоже ни на одно поведение ни одного животного. Животные так не поступают. Животные честны.

Люди — нет.

Когда меня отпустили, уже стемнело. Я сидела на крыльце, обувая свои изменнические туфли, и смотрела, как гости толпой спускаются с холма, возбуждённо переговариваясь. Кто-то потерял вечер, кто-то приобрёл тему для разговоров до зимы, а кто-то — и вот тут мне стало не по себе — приобрёл бриллиантовую брошь.

«Все подозреваются», — сказала баронесса. И среди «всех» была я.

Дома я долго не могла уснуть. Смородина на кухне так и осталась недоваренной, что само по себе было почти преступлением. А перед сном мне вдруг вспомнилось лицо Никифора кремовых брюк — как он снимал сад на видео, делая инвентаризацию. И его белые костяшки пальцев на скатерти.

И ещё одна мелочь. Мелочь, которую я отметила ещё днём, а поняла только сейчас, в темноте.

Когда баронесса встала стучать ложкой по чашке, Баронесса-норка спала в своей переноске в доме. А когда мы вбежали в оранжерею, на полу у выхода лежала перевернутая пустая переноска.

Дверца её была открыта — изнутри.

Глава 4. Утро, багровое, как сигнал тревоги

Утро после чаепития я встретила так, как встречают все катастрофы в нашей семье: за вареньем. Смородину, которую я вчера бросила на половине дела, пришлось спасать — она начала пригорать, и я стояла над кастрюлей с ложкой, как анестезиолог над пациентом, и думала.

Думала, конечно, не о варенье.

Переноска. Вот что не давало мне покоя. Дверца открыта изнутри — это я, конечно, могла придумать. Людмила Петровна всегда говорила, что у меня буйная фантазия и поэтому я до сих пор не замужем: ни один мужчина не выдерживает конкуренции с моими сценариями. Но норки — звери ловкие, хитрые и, что главное, голодные. Если Баронесса выбралась из переноски во время чаепития — куда она делась? И главное: что она видела?

В дверь постучали так, что крышка кастрюли подпрыгнула.

На пороге стояла Людмила Петровна с лицом человека, принёсшего новости, от которых у соседки может случиться что угодно — от обморока до варенья.

— Тонечка! — прошипела она, влетая в кухню. — Я всё узнала. Слушай и не варь!

— Я не могу не варить, у меня пригорает.

— Пригорает твоё, — отмахнулась Людмила Петровна, — а у баронессы украли. Ты знаешь, что говорят? Говорят, брошь уже нашли.

Ложка замерла над кастрюлей.

— Где?

— Вот в чём вопрос. Говорят разное. Гурьева говорит, что её видели в руках у Галкиного грузчика на остановке. А Боголюбский говорит, что видел, как отец Серафим сегодня рано утром ходил к реке с пакетом.

— Отец Серафим к реке ходит каждое утро. Он рыбу кормит.

— Кого?

— Рыбу. У него там духовная рыба, он ей хлеб носит. У него с рыбой отношения строго конфиденциальные.