Read the book: «Кризис комфорта. Выйдите за привычные рамки, чтобы вернуться к своему счастливому и здоровому естеству»

Посвящается Лии, которая всегда заставляет меня смеяться и никогда не врет

Перевод с английского выполнила Ирина Зинкевич по изданию: Michael Easter. The Comfort Crisis: Embrace Discomfort To Reclaim Your Wild, Happy, Healthy Self. – Rodale Books, New York.

Copyright notice for THE COMFORT CRISIS shall read © 2021 by Michael Easter Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.© Перевод, оформление, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2023

Глава I
Правило 1: усложняйте. Правило 2: не умирайте

1
33 дня

Я стою на ветреном шоссе в Коцебу на Аляске, городке с населением 3000 человек, в 30 километрах за полярным кругом на берегу Чукотского моря. Передо мной два самолета. Один из них скоро забросит меня глубоко в арктическую Аляску – место, которое, по общему мнению, является одним из самых уединенных, отдаленных и враждебных на земле. Я на взводе.

Одно дело – предстоящее путешествие в Арктику. Но я еще и не фанат полетов, особенно когда речь идет о таких самолетах, как эти одномоторные двух- и четырехместные малютки: представьте себе пустые банки из-под супа Campbell, только с крыльями.

Донни Винсент чувствует, что я нервничаю. В этой экспедиции он со мной – охотник из лука и режиссер-документалист. Донни подходит, наклоняется ко мне и понижает голос.

– Большинство здешних пилотов – воздушные ковбои, хлещущие виски литрами. Они из тех парней, что не задумываются дважды, прежде чем ввязаться в драку в баре, – перекрикивает он ледяные порывы ветра. – Но просто чтоб ты знал: я нанял самого крутого пилота, какого только мог найти. Это Брайан – Лучший Стрелок.

Я киваю в знак благодарности.

– Я не обещаю, что мы не разобьемся и не умрем, – продолжает Донни. – Риск реальный, ясно? Но этот чувак хорош. Так что вероятность того, что мы попадем в авиакатастрофу, такова…

Мое раздражение усиливается до экзистенциального страха, и я прерываю его.

– Ладно, – отвечаю. – Я понял.

Коммерческие полеты невероятно безопасны. Статистика говорит, что у вас бесконечно больше шансов погибнуть в аварии по дороге в аэропорт, чем в самом самолете. Но это правило не распространяется на полеты самолетов такого типа на Аляске.

Около 100 подобных полетов в год заканчиваются огнем и серой, и недавно Федеральное управление гражданской авиации выпустило «беспрецедентное предупреждение» пилотам самолетов на Аляске после всплеска несчастных случаев. Этот год был особенно неудачным. Суровая погода, густой туман и дым от лесных пожаров ухудшают видимость. Донни говорит мне, что у Брайана есть коллега по имени Майк, который недавно потерпел аварию, неправильно оценив погоду. Майку посчастливилось выжить, но самолет разбился.

Как только Брайан высадит нас в арктической глубинке, мы столкнемся с новыми опасностями: разъяренными гризли, лосями весом под 700 килограммов, стаями изголодавшихся волков, росомахами с дикими глазами, кровожадными барсуками, бушующими ледниковыми реками, сильными снежными бурями, минусовыми температурами, ураганными ветрами, крутыми скалами… А еще со смертоносными болезнями вроде туляремии и ортохантавируса, с комарами – переносчиками вирусов, мышами, крысами, поносом, рвотой, кровотечением… На Западе может быть миллион способов умереть, но в глубине Аляски их два миллиона.

Что нам остается делать? Тащиться сотни километров по этому суровому миру, пока Брайан не заберет нас через 33 дня. По пути мы будем искать мифическое стадо северных оленей карибу – мигрирующую армию 150-килограммовых призраков, которые бесшумно бродят по арктической тундре; их узловатые 120-сантиметровые рога появляются из кристаллического тумана только для того, чтобы исчезнуть, когда изменится ветер.

Предстоящие пять недель – это игра ва-банк. В отличие, скажем, от похода по Маршруту тихоокеанского хребта или Аппалачской тропе, глубоко внутри Аляски вы не можете решить, что вам слишком холодно и голодно, и пройти пару километров по тропе до шоссе, чтобы доехать до ближайшей закусочной и взять чашку горячего кофе и горку оладий. Здесь мало троп, если таковые вообще имеются. А ближайшая дорога, город, больница, пункт, где ловит сотовая связь, может находиться в сотнях километров. Черт возьми, даже смерть может оказаться не лучшим выходом! Мой страховой полис, к сожалению, не покрывает «возвращения трупа с дальнего расстояния».

Ничто из этого не похоже на мою безопасную, комфортную жизнь дома. И в этом весь смысл. Большинство людей сегодня редко выходят за пределы зоны комфорта. Мы живем все более защищенной, удобной, сытой, беспечной – стерильной жизнью. И это ограничивает то, как мы проживаем нашу «единственную подлинную и драгоценную жизнь», по выражению поэтессы Мэри Оливер.

Но кардинально новый набор доказательств указывает на то, что люди «улучшаются» – становятся здоровее духовно и выносливее физически и умственно – после того, как испытают те же лишения, которые когда-то ежедневно испытывали наши древние предки. Ученые обнаружили, что определенные неудобства защищают нас от физических и психологических проблем, таких как ожирение, болезни сердца, рак, диабет, депрессия и тревожность, и даже от более фундаментальных проблем вроде ощущения бессмысленности жизни и отсутствия в ней цели.

Существует множество, скажем так, менее изощренных способов извлечь выгоду из дискомфорта – то, что можно было бы легко включить в свою повседневную жизнь для укрепления разума, тела и духа. Но подобная поездка находится на крайнем конце установки, которую, по мнению исследователей из разных сфер, мы должны сделать частью своей жизни. Это отчасти ревайлдинг – восстановление природной среды, а частично воссоединение с природой. Преимущества огромны.

Брайан, Донни, Уильям Альтман – неизменный оператор Донни – и я находимся снаружи грузового контейнера Conex, который служит командным пунктом Ram Aviation в местном аэропорту. Мы собираем снаряжение и пытаемся спрятать наши лица от баллистического ветра, который гонит все больше соленого тумана с моря по суше в белесые серые горы.

– Давайте загрузимся и отправимся, пока туман не усилился, – говорит Брайан.

Донни провел шесть месяцев в дикой местности Аляски в качестве биолога Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных. Он жил в желтой палатке North Face, которую описывает как «большую желтую жевательную резинку». С тех пор он исследовал, охотился и снимал в самых экстремальных и отдаленных местах на земле. Серьезно, однажды летом он жил среди стаи волков, изучая лосося на реке Тулуксак в дельте Юкона.

Уильям ходил с Донни почти на каждую охоту и относился к редкой породе двадцатилетних-с-хвостиком, которые веселятся так, как будто на дворе 1899 год. Бо́льшую часть последнего десятилетия он провел в хижине размером 2,5 × 2,5 метра, без интернета и водопровода, в глуши штата Мэн, питаясь в основном тем, что добыл или вырастил сам.

Такая компания слегка развеивает мои опасения. Но только слегка. Потому что особенность природы в том, что она непредсказуема и неумолима. Ей плевать на ваш опыт и на то, что происходило, когда вы были здесь в прошлый раз. Природа всегда может встретить сурово – более злыми животными, более высокими скалами, более низкими температурами, более широкими реками и более сильным снегом, дождем, ветром и метелью.

Донни и Уильяму частенько случается вспоминать о подобной ужасающей реальности. Однажды у них закончилась еда, и они чуть не умерли с голоду и едва не замерзли, когда из-за снежных бурь самолет прибыл с опозданием на четыре дня. В другой раз им пришлось застрелить атакующего гризли размером с локомотив, который запросто мог бы их распотрошить. По счастливой случайности выстрел срикошетил от черепа медведя, заставив зверя потерять сознание.

Я беру свой 35-килограммовый рюкзак, в котором почти все, что мне понадобится для выживания в течение следующего месяца: несколько слоев одежды, продукты питания, аптечка и так далее. Брайан останавливает меня, когда я тащу сумку к его самолету.

– Вы с Уильямом полетите на этом, – говорит он, указывая на свежевыкрашенную зелено-золотую четырехместную «Сессну». Мы закидываем рюкзаки внутрь, я подхожу к пассажирской двери и устраиваюсь на заднем сиденье. Колени достают мне до горла.

Донни и Брайан прыгают в другой самолет. Он делает круг по взлетно-посадочной полосе и улетает в туман, а мы с Уильямом сидим и ждем в «Сессне». А вот и наш пилот. Он молод, в бейсболке поверх короткой армейской стрижки, в солнцезащитных очках-авиаторах. Выпрямляется и проскальзывает в кресло пилота. Протягивает руку в перчатке.

– Привет, – говорит он. – Я ваш пилот Майк.

Уильям смотрит на меня с кривой усмешкой. Подождите, думаю я, это тот самый Майк, который попал в аварию? Пропеллер работает, усиливая децибелы, которые заглушают мой внутренний крик.

2
35, 55 или 75

Я представитель семейства, в котором целый ряд мужчин не могли существовать без выпивки и другой эгоистичной хрени. Мой отец, испарившийся, как только я возник в утробе матери, напился в День святого Патрика, выкрасил свою лошадь в зеленый цвет и поехал на ней в бар с какой-то женщиной. Дядя однажды после удачно проведенного вечера вторника провел ночь в камере, крича по неизвестным ему и всем остальным в этом исправительном учреждении причинам: «Твоя! Мама! Расхерачивает! Фольксвагены!» Двоюродный брат оказался в окружной тюрьме на неожиданной семейной встрече – полиция посадила его в камеру с одним из моих дядей. Еще один дядя часто заглядывал в тюрьму штата Айдахо. А мой дедушка был единодушно признан самым очаровательным лжецом, мошенником и пьяницей округа Эйда.

Почти десять лет назад я обнаружил, что «скачу» на той же самой семейной лошади. Была пара моментов типа «эй, где моя машина?», несколько сломанных костей и испорченных отношений, а однажды меня арестовали во время пьяной попытки побить рекорд скорости на складном самокате.

Кроме того, я был в некотором роде профессиональным лицемером. Я строил завидную журналистскую карьеру в глянцевом журнале в качестве специалиста по вопросам здоровья и давал читателям советы, как лучше жить. С работой я справлялся хорошо, но сам вел себя далеко не так ответственно, как советовал другим. Бо́льшую часть своей умственной энергии я тратил на то, чтобы переключаться с состояния опьянения на ожидание следующей попойки.

Почти все в моей жизни было связано с алкоголем. Если я не пил, то считал часы до уик-энда, когда снова буду пить. Подобная практика превратила мою жизнь в туманный вихрь, и я потерял целые годы из-за пьянства по выходным. С понедельника по пятницу я проходил путь от похмелья до решения бросить пить, убеждая себя, что на этот раз все будет иначе и больше я не облажаюсь.

Алкоголь был моим «теплым клетчатым пледом». Он снимал стресс от работы. Быстро справлялся со скукой. Оберегал от печали, тревоги и страха. Он укрывал меня от неприятностей – от неуверенности, от ситуаций, мыслей и эмоций, которые являются просто частью человеческого бытия.

Когда мне было 28 лет, однажды утром я проснулся, пропитанный страданием и рвотой с привкусом виски. Это было второе подобное утро подряд, да и раньше такие пробуждения случались часто. Но на сей раз я пережил состояние, которого тогда не понимал, – только чувствовал, что происходит нечто важное.

Мое сознание прояснилось, мысли стали четкими – а в то время эти ощущения мне были так же знакомы, как физика элементарных частиц. Я увидел свою жизнь такой, какой она была, а не такой, какой я ее представлял. Я был пьяным идиотом с заплетающимся языком, с карьерой, построенной на мошенничестве, я жил в чертовом бардаке, который только усугублялся с каждым следующим уик-эндом.

Я понимал, что скоро меня раскроют и я потеряю работу. Далее придет очередь моих отношений, потому что находиться рядом со мной, когда я пил, было весело до тех пор, пока не переставало быть весело, – а это обычно случалось где-то после пятой рюмки. Потом я потеряю все, что у меня есть: машину, дом и все остальное. В конце концов не станет и меня. Умру ли я в 35, 55 или 75 лет, я не знал. Я просто знал, что моя привычка к выпивке рано или поздно меня угробит. Людей, которые говорят что-то вроде: «Давайте допьем пиво, а потом покатаемся на квадроциклах», – не назовешь образцовыми долгожителями. Комфорт от выпивки не только отуплял меня, но и убивал.

И тут я понял, что у меня есть выбор. Вариант первый – ничего не делать. То есть цепляться за самоуспокоение и отупляющий образ жизни, который в конечном итоге плохо закончится, но позволит продолжать пить. До сих пор все говорило о том, что ничто так не решает проблему, как первый глоток.

Или второй вариант – чувствовать себя некомфортно. Избавиться от моего жидкого «одеяла комфорта». Я понятия не имел, куда приведет этот второй маршрут и смогу ли я вообще его одолеть. И я был в ужасе. Но самое забавное, что пробуждение в содержимом собственного желудка облегчило принятие решения, прямо противоположного тому, что привело к такому пробуждению. Никто не бросает пить в пятницу вечером. Это, как правило, бывает решением, принятым в воскресенье утром.

Я поднял белый флаг. Вот тогда-то и начался дискомфорт.

Острый физический ад, когда меня ломало, длился несколько дней: головные боли, тошнота, истощение, дрожь, пот и другие внутренние муки. Мои легкие начали выделять то, что я могу представить только как канцерогенный коктейль, – у меня была привычка сопровождать выпивку сигаретами Marlboro.

Физические проявления в конце концов исчезли. Но затем началась еще более серьезная проблема трезвости: нужно было справиться с лихорадочными мыслями, когда измененный алкоголем мозг начал перестраиваться. Мой разум был подобен твердому резиновому мячу, выпущенному из пушки в бетонную комнату. Он был в обостренном состоянии и переходил от радости, что я жив, к депрессии, что я попал в такую ситуацию. Меня мучили постоянные ужасающие вопросы о моем обновленном образе жизни. Как это – не пить? Что делать по выходным? Что говорить, если на светском мероприятии кто-то спросит меня, не хочу ли я выпить? Как видеться со старыми друзьями на свадьбах и на встречах выпускников?

Оказывается, ответы на эти вопросы таковы: «Не пей», «Все что угодно, только не пей», «Нет, спасибо» и «Почему бы тебе не подумать об этом, когда окажешься на подобном мероприятии». Теперь я понимаю всю простоту таких ответов. Но в то время вопросы сбивали с толку – все равно как просить младенца решить квадратное уравнение. Сейчас меня уже не удивляет, что половина людей, поступающих в психиатрические учреждения, страдают расстройствами, связанными со злоупотреблением психоактивными веществами. Мне требовалось заново научиться жизни и тому, как ее проживать. А еще ведь были целые поколения помешанных на виски и привязанных к аду семейных хромосом Истеров, борющихся с моим новым выбором. Такие типы генов закодированы специальным образом, чтобы заставить поверить, будто Правильное Решение – это прокуренный бар с музыкальным автоматом, который играет Джорджа Джонса, и что в этом раунде все пойдет хорошо, несмотря на сотни примеров, говорящих об обратном.

Однако день за днем я испытывал жестокий дискомфорт от резких перемен. Но вскоре мир открылся мне: я осознал красоту жизни и лучше оценил свою роль. До начала трезвой жизни мне, например, виделись все признаки того, что я – абсолютный центр Вселенной. Но, завязав, я понял, что в глобальном смысле моя персона не так уж и важна. Подобное признание глубоко расстраивает, но как только я начал действовать в соответствии с ним – приняв, что я ничего не знаю и что мне не помешала бы помощь, – я обрел покой и перспективу.

Я начал общаться с дорогими мне людьми новыми, более глубокими способами. Я начал учиться находить тишину, испытывать спокойствие и чувствовать себя хорошо с самим собой. Чтобы выбираться из дома, я завел себе собаку и каждое утро водил ее к ближайшей реке, где ощущал давно забытый покой и уверенность в 5 часов утра, в тишине и тумане. Я стал меньше волноваться из-за повседневных проблем, таких как рабочие драмы, пробки на дорогах, дедлайны и счета.

Я не превратился в совершенно нового человека, и меня никогда не спутали бы ни с каким проповедником. Но я стал более осознанным, и это позволило мне увидеть, что я все еще окружен комфортом: практически маринуюсь и консервируюсь в нем. Правда, теперь его формы были менее разрушительны, но потенциально даже более коварны. Чтобы понять это, мне нужно было просто взглянуть на свою повседневную жизнь под новым углом: комфорт окружал меня буквально в каждое мгновение.

Я просыпался в мягкой постели в доме с регулируемой температурой. Я ездил на работу в пикапе со всеми удобствами роскошного седана. Я убивал любое подобие скуки при помощи смартфона. Я весь день сидел в эргономичном рабочем кресле, уставившись в экран и работая мозгом, а не телом. Возвращаясь домой с работы, я без всяких усилий набивал живот высококалорийной пищей, которая бралась черт знает откуда. Затем я плюхался на мягкий диван, чтобы посмотреть телевизор. Я редко испытывал дискомфорт, если когда-либо вообще его испытывал. Самая физически неудобная на тот момент вещь – это тренировка, и то она выполнялась в здании с кондиционером, пока я смотрел кабельные новостные каналы, которые все больше стремились укрепить мои взгляды, а не бросить им вызов. Я не выходил на пробежку, если условия были недостаточно комфортными. Мне нужен был комфорт – не слишком жарко, не слишком холодно, не слишком влажно.

А что, если избавиться от всех этих удобств?

3
0,004 процента

Люди эволюционировали в поисках комфорта. Мы инстинктивно предпочитаем безопасность, крышу над головой, тепло, побольше еды и поменьше усилий. И на протяжении почти всей человеческой истории такая установка была полезной, потому что способствовала выживанию.

Дискомфорт бывает как физическим, так и эмоциональным. Это голод, холод, боль, истощение, стресс и любые другие неприятные ощущения и эмоции. Наше стремление к комфорту заставило нас искать пищу. Строить укрытия. Спасаться от хищников. Избегать чрезмерно рискованных решений. Делать все и вся, что помогло бы нам жить и далее распространять нашу ДНК. Поэтому неудивительно, что сегодня мы по-прежнему должны по умолчанию выбирать самое комфортное.

Однако первоначальные наши удобства были ничтожны и в лучшем случае недолговечны. В неудобном мире постоянное стремление к комфорту помогло нам остаться в живых. На сегодня проблема заключается в том, что окружающая среда изменилась, а наши стремления – нет: они в нас глубоко укоренились.

Около 2,5 миллиона лет назад наш предок Homo habilis – человек умелый – развился из самых умных обезьяноподобных животных того времени. Эти мужчины и женщины ходили на двух ногах и использовали каменные орудия труда, что давало им преимущество в дикой природе. Но они не очень походили на нас (представьте себе шимпанзе, скрещенного с современным человеком), и их мозг был примерно вдвое меньше нашего.

Затем, 1,8 миллиона лет назад, появился Homo erectus – человек прямоходящий. Данный вид уже больше выглядел и вел себя как мы. Эти люди ростом 150–180 сантиметров жили в сообществах охотников-собирателей. Вероятно, они умели использовать огонь, а также могли мыслить абстрактно: исходя из найденных рисунков на предметах мы можем предполагать, что человек прямоходящий умел создавать искусство. Конечно, это искусство больше напоминало каракули двухлетнего ребенка, чем Сикстинскую капеллу, но прогресс есть прогресс.

Затем, около 700 000 лет назад, появился Homo heidelbergensis – гейдельбергский человек, а следом и Homo neanderthalis – неандерталец. Мозг этих людей на самом деле был немногим больше нашего, и они переняли все навыки своих предшественников, такие как использование инструментов, разведение огня и многое другое. Они также научились строить дома и шить одежду и значительно усовершенствовали охоту. В природе они были главными хищниками: используя копья с каменными наконечниками, убивали таких животных, как благородные олени, носороги и даже мамонты. Мамонт с массивным хоботом мог весить столько же, сколько полуприцеп Kenworth.

Несмотря на то, во что нас заставляет поверить реклама страховых компаний, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalis не были идиотами. Их героическая охота требовала скоординированной командной работы. Один человек против мамонта – это самоубийство. Но команда из мужчин и женщин, разработавшая стратегию и выступающая как единое целое, может победить мамонта. Именно тогда наши предки начали понимать, что объединение усилий для решения общих проблем помогает не только выживать, но и жить немного лучше.

Но что привело человечество к нам, современным? Homo sapiens – человек разумный – ходит по земле от 200 000 до 300 000 лет, в зависимости от того, какого антрополога вы спросите. И мы очень развиты, несмотря на то что вы, возможно, смотрите телесериал Cops («Копы») или любую из франшиз Housewives («Домохозяйки»). Первые Homo sapiens разработали сложные инструменты, языки, города, валюту, сельское хозяйство, транспортные системы и многое другое. И это было еще до того, как человеческая история начала записываться, – а письменной истории всего лишь около 5000 лет.

Современный комфорт и удобства, которые сейчас больше всего влияют на нашу повседневную жизнь: автомобили, компьютеры, телевидение, климат-контроль, смартфоны, обработанные продукты питания и многое другое, – имеются у нашего вида около 100 лет или даже меньше. Это примерно 0,03 % от времени существования человека разумного. А если взять всех Homo – habilis, erectus, heidelbergensis, neanderthalis и нас – и открыть временную шкалу до 2,5 миллиона лет, то значение упадет до 0,004 %. Таким образом, постоянный комфорт – радикально новая вещь для людей.

На протяжении этих двух с половиной миллионов лет жизнь наших предков была тесно переплетена с дискомфортом. Люди постоянно подвергались воздействию стихии. На улице было либо слишком жарко, либо слишком холодно, либо слишком сыро, либо слишком сухо, либо слишком ветрено, либо слишком снежно. Единственным спасением от непогоды становилось элементарное укрытие вроде холодной сырой пещеры, полной крыс и летучих мышей, ямы, вырытой в земле и покрытой ветками и шкурой животного, или какого-нибудь другого простейшего сооружения, которое позволяло человеку выжить, но не более того. Сегодня большинство из нас живет при температуре +22 градуса, встречаясь с реальной погодой только на пару минут, чтобы пройти через парковку или от станции метро до офиса. Около 93 % своего времени американцы проводят в помещениях с климат-контролем. Да и целых городов бы не существовало, если бы не появились кондиционеры. Например, Феникса и Лас-Вегаса не было бы.

Прежде люди всегда были голодны. Хадза, танзанийское племя охотников-собирателей, живущее как наши самые давние предки, постоянно жалуется антропологам на голод. И не на тот бессмысленный голод, который возникает при просмотре кулинарных шоу, – представители племени хадза испытывают сильный непреходящий голод.

Первобытные люди, безусловно, не имели постоянного и беспроблемного доступа к высококалорийной пище. Им доводилось проходить много километров в поисках места, где можно было что-то выкопать из земли или сорвать с дерева. Им приходилось сталкиваться лицом к лицу с животными, как крошечными, так и огромными. Народ хадза и по сей день постоянно жалят пчелиные рои во время сбора меда, который для племени является настоящим деликатесом. Почти 80 % костей неандертальцев имеют признаки того, что их владелец был либо искалечен, либо убит животным. Теперь мы можем заказать доставку через приложение или зайти в супермаркет и купить все что угодно – от меда в симпатичном пластиковом контейнере с изображенным на нем медведем до мяса, упакованного в полиэтиленовую пленку, – и быть уверенными, что поиски еды не закончатся для нас тяжкими телесными повреждениями.

Когда наши предки не искали еду и не подвергались нападениям мастодонтов, они бездельничали по несколько часов в день. И им приходилось что-то делать со своей скукой.

Позволяя мыслям парить в небесах, эти люди проявляли творческий подход и задействовали друг друга в развлечениях. Как выразилась моя прекрасно прямолинейная ныне жена, а в те времена просто подруга, когда в начале наших отношений мы отправились в поход: «У нас закончились темы для разговоров за три часа, а впереди еще целый день». Только в 1920-х годах, с началом радиотрансляций, появилось полноценное бездумное бегство от скуки. В 1950-х годах возникло телевидение. Наконец, 29 июня 2007 года скука была объявлена поверженной благодаря iPhone: с его появлением в небытие ушли воображение и глубокие социальные связи.

Кроме времени ничегонеделания, наши предки работали очень и очень усердно. Хадза занимаются спортом в 14 раз больше, чем среднестатистический американец. Они двигаются быстро и напряженно около 2 часов 20 минут в день. (Хотя, естественно, то, что они делают, называется просто «жить», а не «заниматься спортом».) Древние люди ходили пешком или пробегали целые километры за водой и едой. На самом деле причина, по которой человеческое тело устроено так, как оно устроено – с изогнутыми ступнями, длинными сухожилиями ног, потовыми железами и многим другим, – состоит в том, что люди эволюционировали ради обретения способности преследовать добычу. Они выслеживали животное и гнались за ним долгие километры, пока оно не падало от теплового удара. Потом убивали, разделывали и несли обратно в лагерь. Когда добыча была слишком тяжелой, лагерь переносили ближе к пище.

Они жили в постоянном стрессе, причем в очень серьезном стрессе. Они умирали, не найдя пищи. Они умирали, если лев решал, что ему нужна их еда: или убежишь, или тебя растерзают. Они умирали, если отходили слишком далеко от воды, если случался погодный катаклизм, если подхватывали инфекции, если спотыкались и ломали ногу… И так далее, и так далее.

Конечно, современные люди испытывают стресс. По данным Американской психологической ассоциации, сейчас человечество подвержено стрессу больше, чем прежде. Но мы не страдаем от острых стрессов, от которых люди страдали миллионы лет. Большинство из нас не испытывают физических стрессов, таких как чувство сильного голода или истощение от нехватки пищи, переноски тяжелых грузов, воздействия странных микробов и резких перепадов температуры. Мы не страдаем и от таких ментальных стрессов, как страх умереть от голода, страх стать жертвой клыкастого хищника, страх того, что в маленькую царапину может попасть зараза и убить нас через неделю. Пандемия COVID-19, по сути, была первым случаем, когда многие люди почувствовали забытые человеческие стрессы и поняли, что человечество все еще может быть бессильно перед миром природы.

Для большинства современных американцев слово «стресс» часто означает нечто вроде: «Из-за пробок я сейчас опоздаю на занятия йогой; мой сосед зарабатывает больше денег, чем я; я уже целую вечность составляю эту проклятую таблицу; если мой ребенок не поступит в университет Лиги плюща, мы проживем жизнь в полной нищете…» Такой теперь стресс у людей в странах первого мира.

Вот почему многие ученые пишут об улучшении мира в целом. Наука указывает на то, что люди живут дольше и лучше, что они зарабатывают больше денег, что с меньшей вероятностью, чем когда-либо прежде, они будут убиты или умрут от голода. Даже самые бедные американцы живут в достатке по сравнению со своими далекими предками. И да, многие цифры, данные и графики действительно свидетельствуют о том, что мир стал лучше. Конечно, мир стал лучше!

Но есть одна загвоздка: поскольку наши предки жили в таком большом дискомфорте, со многими вещами им просто не приходилось встречаться. А именно – с самыми насущными проблемами современной цивилизации, проблемами, которые делают нашу жизнь менее здоровой и счастливой, чем она могла бы быть.

Благодаря современной медицине среднестатистический человек действительно живет дольше, чем когда-либо. Но данные показывают, что почти все из нас бо́льшую часть своей жизни живут с плохим здоровьем, поддерживаемым лекарствами и аппаратами. Продолжительность жизни, может, и увеличивается, но продолжительность здоровой жизни снижается.

В США 32 % жителей имеют избыточный вес, 38 % – страдают ожирением, а 8 % из последних классифицируются как «страдающие крайним ожирением». То есть 70 % американцев – слишком толстые. Почти треть имеет диабет или преддиабет. Более 40 миллионов американцев имеют проблемы с мобильностью, которая мешает им добраться из пункта А в пункт Б. Болезни сердца убивают четверть из нас. Все это медицинские проблемы, которых, по сути, не существовало до ХХ века.

Люди в наши дни все больше и больше страдают от болезней отчаяния: депрессии, тревожности, разнообразных зависимостей и суицидальных наклонностей. Смертность от передозировки за последние два десятилетия возросла более чем в 3 раза, и среднестатистический американец сейчас с большей вероятностью покончит с собой, чем когда-либо прежде. Факты свидетельствуют о том, что самоубийств практически не было на протяжении почти всей истории человечества. Однако в моем выпуске средней школы (400 человек) с тех пор, как мы получили аттестаты, ежегодно погибает от 1 до 3 моих соучеников из-за передозировки или самоубийства.

Эти болезни отчаяния привели к снижению ожидаемой продолжительности жизни в США в 2016, 2017 и 2018 годах. Такого снижения продолжительности жизни не было даже в период с 1915 по 1918 год, когда Первая мировая война и пандемия испанского гриппа объединились в симфонию смерти.

Так что да, нам не приходится сталкиваться с необходимостью добывать еду и пробегать долгие километры, не приходится страдать от жестокого голода и непогоды. Но мы имеем дело с побочными эффектами нашего комфорта: с долгосрочными проблемами физического и психического здоровья.

Нам не хватает физических усилий, так как нам не нужно их прилагать в достаточной мере ради существования. У нас слишком много способов выпасть из реальности: комфортная еда, сигареты, алкоголь, таблетки, смартфоны и телевизор. Мы оторваны от вещей, которые заставляют нас чувствовать себя счастливыми и живыми, таких как социальные связи, пребывание на природе, напряжение и упорство.

И, кажется, мы начинаем догадываться – что-то не так. Один опрос выявил только 6 % американцев, считающих, что мир улучшается. Некоторые антропологи на самом деле утверждают: люди были счастливее примерно 13 000 лет назад, когда имели более простые потребности, которые легче удовлетворялись, и были более способны жить настоящим.

Комфорт и удобства великолепны. Но они коррелируют с самым важным показателем – количеством счастливых, здоровых лет. Возможно, существование исключительно в нашей все более и более комфортной, перестроенной среде и постоянное подчинение стремлению к комфорту имели неожиданные последствия и заставили нас упустить ценный опыт человечества. Условия, в которых люди эволюционировали, чтобы жить, и полученный ими опыт больше не имеют отношения к нашей с вами жизни. Это, несомненно, изменило нас, и, наверное, не в лучшую сторону.

4
800 диц

Дэвиду Левари, психологу из Гарвардского университета, чуть за 30. Он – олицетворение подающего надежды доктора психологии Лиги плюща: безупречная речь, идеальная борода и заинтересованность в исследовании серьезных вопросов, например человеческого поведения.

Левари получил урок от знаменитого исследователя Дэна Гилберта, когда они вместе ехали на конференцию. Стоя в очереди на проверку службой безопасности аэропорта, они заметили кое-что интересное: сотрудники Администрации транспортной безопасности (TSA) относились ко многим пассажирам, явно не представлявшим угрозы, как к потенциально опасным.

Мы все сталкивались с этим явлением в реальной жизни. Какой-то благонамеренный работник TSA растерзывает ручную кладь, по-видимому, думая, что чей-то банан – это 9-миллиметровая «Беретта». Или проводит полный досмотр прикованной к инвалидной коляске 90-летней женщины, которая не ходит или не видит и которая забыла, что у нее в сумочке лак для волос.

Очевидно, что здесь применима фраза: «Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть». «Но мы задавались вопросом, – рассказывал Левари, – если бы люди внезапно перестали проносить вещи, не разрешенные службой аэропорта, и сканеры багажа никогда бы не срабатывали, что бы тогда делала Администрация транспортной безопасности? Просто расслабилась?» Вряд ли. «Наша интуиция подсказывала, что TSA сделала бы то же самое, что и большинство из нас, – продолжал Левари. – Если бы закончился список вещей, которые сотрудники могли найти, они начали бы более широкий поиск, пусть даже бессознательно и непреднамеренно, потому что их работа заключается в поиске угроз».

Имея это в виду, Левари недавно провел серию исследований, чтобы выяснить, ищет ли человеческий мозг проблемы, даже когда они становятся редкими или вообще отсутствуют. В одном его опыте людям было предложено просмотреть последовательность из 800 различных человеческих лиц, которые варьировались от очень пугающих до совершенно безобидных.

Участники эксперимента должны были высказать мнение, какое из лиц кажется им угрожающим. Но как только человек видел 200-ю фотографию, Левари (без ведома участников) начинал показывать все меньше и меньше угрожающих лиц.

И в другом исследовании Левари использовал аналогичную установку. Правда, в этот раз людей просили решить, являются ли 240 предложений по научным исследованиям «этичными» или «неэтичными». Примерно на полпути Левари начал давать людям последовательно меньше «неэтичных» предложений.

Эти два сценария должны быть скорее черно-белыми, ситуация должна быть однозначной, не так ли? Лицо либо пугает, либо нет, а предложение либо переходит, либо не переходит моральную черту. Потому что если мы не видим эти ситуации как черно-белые, тогда возникает вопрос: действительно ли мы можем доверять своему суждению в гораздо более серьезных вопросах? Например, насколько нам стало комфортно и как это влияет на нас.

Однако, изучив полученные данные, Левари обнаружил, что мы не видим черного или белого – мы видим серое. И оттенок серого, который мы видим, зависит от всех других оттенков, увиденных нами до того: мы корректируем свои ожидания.

Поскольку угрожающие лица стали показываться реже, участники исследования начали воспринимать нейтральные лица как угрожающие. Когда неэтичные исследовательские предложения стали появляться реже, люди начали считать неоднозначные исследовательские предложения неэтичными.

Дэвид Левари назвал это «изменением концепции, вызванным распространенностью». По сути, речь о «проблеме ползучести». Это объясняет, почему мы, испытывая меньше проблем, не становимся более удовлетворенными. Мы просто снижаем планку для того, что считать проблемой, и в итоге сталкиваемся с одинаковым количеством неприятностей. Правда, наши новые проблемы становятся все более незначительными.

Итак, Левари добрался до сути того, почему многие люди могут найти проблему практически в любой ситуации, независимо от ее глобальной серьезности, – мы сдвигаем стойку ворот. Такова, можно сказать, научная подоплека проблем первого мира.

«Я думаю, что это низкоуровневая особенность человеческой психологии», – говорил Левари. Человеческий мозг, вероятно, эволюционировал, чтобы проводить подобные относительные сравнения. Ведь для этого требуется гораздо меньше умственных усилий, чем для запоминания каждой ситуации, которую вы видели или в которой были. Ментальный механизм у первобытных людей позволял им быстро принимать решения и безопасно ориентироваться в окружающей среде. Но как подобное применимо к сегодняшнему миру? «По мере вынесения всех этих относительных суждений, – считает Левари, – люди становятся все менее и менее удовлетворенными, чем раньше, одним и тем же».

По словам Левари, это явление ползучести напрямую связано с тем, как мы сейчас относимся к комфорту. Назовем это ползучим комфортом. Когда появляется новый комфорт, мы приспосабливаемся к нему, и наши старые удобства становятся неприемлемыми. Сегодняшний комфорт – это завтрашний дискомфорт. Такое положение выводит на новый уровень понятие о том, что считается комфортным.

Лестницы когда-то были новым чудом эффективности. Но зачем они нужны после появления эскалатора? Кусок с трудом добытого мяса и обычный картофель когда-то были лучшей едой. Но зачем они нам, когда в каждом квартале есть рестораны, предлагающие идеально подобранные сочетания сахара, соли и жира? Холодный вигвам, юрта или простая хижина когда-то были роскошной передышкой от непогоды. Но теперь мы можем настроить температуру в помещении в соответствии с нашими конкретными требованиями.

Более того, новые удобства отодвигают стойку ворот еще дальше от того, что мы считаем приемлемым уровнем дискомфорта. Каждое продвижение сужает нашу зону комфорта. Критический момент, сказал мне Левари, заключается в том, что все это происходит бессознательно. Мы совершенно не замечаем, как нас поглощает чувство комфорта и что оно с нами делает.

Итак, что бы произошло, если бы мы могли различить окружающие нас оттенки серого и осознать ползучесть комфорта?

5
20 метров

Я впервые встретил Донни осенью 2017 года.

Один журнал поручил мне написать о глубоких изменениях в мире охоты. В наши дни растет число мужчин и женщин, которые разрушают стереотипное представление об охотниках. Стереотип заключается в том, что охотники – это тупоголовые болваны, едущие на край цивилизованного мира, где они сидят и что-то жуют в ожидании, когда какое-нибудь наивное величественное животное выйдет на поляну, чтобы они могли издалека в него выстрелить и добавить новое украшение на стену в своем офисе. Но это не та охота, которой занимались наши предки. И не та, которой занимается Донни.

Де-факто он лидер небольшого, но быстро растущего племени охотников в местности, удаленной от всех благ цивилизации. Эти люди в равной степени являются охотниками, сверхвыносливыми спортсменами, любителями природы и выживания, а также натуралистами. Донни полжизни провел примерно так же, как наши предки. Он на многие месяцы уходит в самые красивые отдаленные и суровые места мира, неся на своей спине все, что ему нужно для выживания. Успешная охота означает, что ему придется нести разделанное животное весом от 30 до 45 килограммов через труднопроходимые мили до места сбора. Его самое большое достижение? Четырнадцать поездок, в каждой из которых было по 45 килограммов аляскинского лося. Он использует все полезные килограммы животного, обеспечивая свою семью и друзей мясом, имеющим все преимущества органической пищи: без антибиотиков и пестицидов, на травяном корме и на однозначно свободном выгуле.

Я расстался с неоновыми огнями, выехав за пределы Лас-Вегаса и свернув на 93-е шоссе – двухполосную дорогу, которая пересекает Большой Бассейн Невады с севера на юг. Я ехал четыре часа по пустыне, где зайцев было больше, чем машин, – там даже радио не ловило! И оказался в Эли, штат Невада, – в городе, высота которого над уровнем моря больше, чем численность его населения.

Донни выпрыгнул из пикапа F-250 и направился ко мне. На нем были фланелевая рубашка и огромные ботинки. Седые волосы до плеч выбивались из-под вязаной шапки Filson (представьте себе бородатого пограничника Фабио).

Он протянул свою грубую руку и пожал мою.

– Я здесь уже неделю, и, черт возьми, это прекрасно. Это фантастическое, реально фантастическое место, – сказал Донни. Затем он вдохнул безопасный воздух Невады и посмотрел на 3000-метровые вершины гор Уайт-Пайн. – Давайте поднимемся наверх.

Донни вел форд по пустынному шоссе. В конце концов он свернул на ухабистую, поросшую полынью грунтовую проселочную дорогу. Мы проехали мимо стоящего пикапа, окруженного группой пузатых мужчин в камуфляже, которые с помощью биноклей осматривали горные хребты наверху.

– Многие здесь останавливаются в местном отеле и охотятся с дороги, – заметил Донни, качая головой.

Он вывел грузовик из высокогорной пустыни на каменистую дорогу, по которой можно было проехать только на полноприводном автомобиле, – дорога вела в сумрачный каньон. Донни начал мне рассказывать, что от преследования добычи в течение нескольких недель подряд в фантастических местах он получает больше духовного и физического удовольствия, чем от самого убийства. Процесс – это награда. Но успешный результат делает процесс еще более насыщенным.

– В моей семье не было охотников и рыболовов, – сказал он. – Родители подписали меня на журнал о природе и выживании, и я стал одержим. Я хотел этих больших приключений. На первом курсе колледжа я отправился в пролив Принца Уильяма на охоту на черного медведя.

Мы неуклюже подпрыгивали на ухабистой дороге, наклоняясь то вправо, то влево, когда грузовик попадал в колею.

– Я загорелся идеей добыть медведя, – продолжал Донни. – Я направлялся к отдаленному пляжу в Китовой бухте, когда увидел первого медведя. Тогда я совершенно забыл, для чего там нахожусь. Я наблюдал, как лапы медведя ступали на камни, как он доставал лосося и ел его. Я обратил внимание на все сверхсложные детали его морды и глаз, а также на то, как он дышал. Я был просто потрясен. Я почувствовал себя настолько связанным с этим медведем, что мне стало очень тяжело на сердце и я чуть не расплакался.

Дорога заканчивалась у начала тропы в глубине соснового каньона. Мы выпрыгнули из кабины грузовика, и Донни начал запихивать все нужное в свой рюкзак. Никакого камуфляжа. Вместо этого темные вещи для активного отдыха. По словам Донни, снаряжение для путешествий, такое как сверхлегкие нижние и средние слои одежды, и мембрана GORE-TEX, предназначенная для альпинистов, подходят и работают лучше. Такое снаряжение еще и более доступно для непрофессиональных охотников.

– В любом случае лучше всего подойдут оттенки серого, – сказал он. – Камуфляж для охоты – всего лишь маркетинговый ход.

Донни вернулся к своему рассказу.

– Я просто не мог застрелить этого медведя. Позже ночью капитан небольшого судна, на котором я остановился, сказал мне: «Я думаю, ты охотник, и думаю, ты будешь разочарован, если не уйдешь отсюда с медведем».

Мы тащились по крутой, обсаженной соснами тропе, когда каньон стал темнеть при заходящем солнце.

– На следующий день я вернулся на пляж. Он был окружен заснеженными вершинами и невероятно красив. Там были белоголовые орланы, охотившиеся на рыбу. Залив был кроваво-красным оттого, что косатка охотилась на детеныша горбатого кита. А потом из леса вышел медведь. Я прицелился и замер, – сказал Донни, когда мы проезжали мимо скалистого ручья. – Потом я выстрелил. Медведь упал на землю. И это сильно по мне ударило. Медведь больше не был медведем. И это на моей совести. Но через некоторое время я снова заметил орлов и китов – все они охотились. Над головой летали вороны, ожидая, когда смогут собрать остатки своей добычи, а заодно и полакомиться моим медведем. Это было что-то вроде: «О, хорошо, я включился в эту экосистему. Я просто еще одна часть естественного процесса».

С тех пор Донни действительно стал частью процесса. После колледжа он поступил на работу полевым биологом в Службу охраны рыбных ресурсов и диких животных США. Он проводил по полгода, изучая количество лосося в реке Тулуксак на Аляске.

– Я был там один и жил в желтой трехместной палатке, – рассказывал Донни. – Я видел человека только раз в три недели, когда мой супервайзер приходил, чтобы чего-нибудь мне принести. Я ловил рыбу на ужин вместе со стаей волков.

В конце концов он начал снимать свои приключения. Отчасти для того, чтобы добавить доказательств к рассказам в стиле Джека Лондона, отчасти – чтобы показать людям, чего они лишены. Сначала Донни использовал дешевую ручную камеру. А потом встретил Уильяма, который снимал свою собственную охоту на Северо-Востоке. Вместе они создали документальный фильм об охоте The River’s Divide («Водораздел реки»). И он был совсем не похож на то, что вы можете увидеть на канале о природе.

– Так много фильмов и шоу об охоте радуются смерти. «Убивай и пакуй!» – провозглашают они. Это отвратительно, просто отвратительно, – сказал Донни.

Его собственные фильмы больше похожи на сериал Planet Earth («Планета Земля»), только с охотой: длинные, спокойные кадры, скажем, туманного осеннего утра у пруда или крупные планы лисы, которая забрела в лагерь.

The River’s Divide охватывает четырехлетнюю одиссею Донни в национальном парке Бэдлендс в поисках белохвостого оленя, которого он назвал Стивом. В ленте основное внимание уделяется среде обитания, эволюции, самому оленю, а также противоречивым эмоциям, которые Донни испытывал после убийства.

– После этого я получил тысячи писем как от охотников, так и от неохотников. Людям понравился мой подход. Я думаю, еще и потому, что фильм подчеркивает необходимость вырваться из современных крысиных бегов и стать частью природы.

Теперь Донни каждый год проводит месяцы без этих самых крысиных бегов, исследуя сотни миль диких, отдаленных районов Арктики, Мексики, России, Аляски, Юкона и так далее.

– Если вы хотите получить незабываемые впечатления, – сказал он, когда мы поднимались по тропе, а силуэты высоких сосен чернели на фоне залитого лунным светом темно-синего неба, – вы должны побывать в таких удивительных местах.

Этот парень представлялся мне смесью Дэви Крокетта, Дэвида Аттенборо и Далай-ламы.

Когда мы прибыли на наше первое место для кемпинга, там царила такая темнота, с которой я никогда не сталкивался в Лас-Вегасе. Участок каменистой земли был единственным пологим пространством, которое мы смогли найти на черном в этот час горном лугу. Я наполнил бутылку водой из источника, бившего со склона холма, и сделал большой глоток. Я дрожал.

Подмораживало. Очевидно, мой 22-градусный образ жизни – с переходом из дома с регулируемой температурой в машину, в офис, домой – недостаточно подготовил мои мозг и тело к тому, чтобы было, скажем, не +22. Я чувствовал такой холод, который поднимается по конечностям и проникает в каждую клеточку тела. Поэтому я надел на себя всю одежду, что взял с собой: шерстяную майку, шерстяной свитер средней плотности, жилет-пуховик, куртку, шапку и перчатки. И продолжал дрожать, как дурак.

Донни мужественно стоял у источника в футболке с коротким рукавом, совершенно не чувствуя окружающей температуры.

– Вам не холодно? – спросил я.

– А? – переспросил он, очевидно, не подозревая о том, что в ответ из его рта на морозный воздух вырвется пар.

– Дубак, – сказал я, натягивая куртку. – Вам что, не холодно?

– А, нет. Не совсем. Я понимаю, что на улице холодно, – ответил Донни. – Но меня это не беспокоит. Мне вроде как нравится это ощущение. Обычно я могу носить футболку до четырех градусов.

Мы ужинали в четырехместном вигваме Донни (звучит странно, но по сути это была просто палатка с более высокой крышей и без покрытия пола). Я не являлся противником охоты. Но и не был готов взять в руки ружье или лук. Поэтому я спросил Донни, зачем вообще нужно охотиться? Трофейная охота мне кажется отвратительной: мясо доступно в любом ресторане или магазине.

Он согласился со мной насчет трофейной охоты. Затем объяснил мне строгий этический кодекс, который он разработал во время своей работы биологом – исследователем дикой природы. Например, он охотится только на пожилых представителей вида, потому что удаление старого животного часто улучшает здоровье стада в целом, в то время как убийство молодого животного приводит к обратному результату. Это также позволяет молодняку жить полноценной жизнью. Донни с раздражением добавил, что иногда его путают с охотником за трофеями.

– Я совершенно не гонюсь за оленьими рогами, – сказал он. – Но у пожилых животных часто самые большие рога.

Донни сел на спальный коврик, чтобы пофилософствовать.

– Люди в своем развитии прошли через экосистему хищника и жертвы. Если бы вы спросили кролика: «Почему ты кролик?» – он, вероятно, ответил бы: «Я не знаю. Я просто кролик. Я ем морковь, и у меня пушистый хвост и висячие уши. Я всегда был кроликом». Так что это тоже своего рода мой ответ, – рассуждал Донни. – Я охотник. Если снять с себя всю шелуху, я думаю, что мы эволюционировали из одноклеточных организмов в обезьян, а затем в людей. Мы животные. И мы в основном занимаемся охотой и собирательством, как животные. Большинство из нас все еще участвуют в каком-то уровне отношений хищника и жертвы. Охота и собирательство. Потому что большинство из нас все еще едят мясо и мы по-прежнему едим овощи.

Донни продолжил:

– Но теперь у нас есть роскошь заниматься охотой и собирательством в промышленных масштабах. Если бы у нас этого не было, я гарантирую, что мы все по-прежнему занимались бы своей обычной охотой и собирательством. Я думаю, что я просто ближе к нашей первоначальной форме по сравнению с большинством людей.

Затем он сделал паузу на некоторое время.

– Послушайте, я знаю, что охота – это спорная штука, – сказал он. – Но если вы едите мясо, то ваша охота, скорее всего, состоит в том, чтобы зайти в продуктовый магазин и достать кредитную карту. Вы ничего не знаете об этом животном. Как оно жило, откуда взялось или какая у него была жизнь. Что ж, а вот я знаю.

За ужином мы много говорили о мясе. Но в самой еде было не так уж много интересного: просто какая-то походная каша быстрого приготовления. Потом я вернулся в свое скромное жилище – кусок брезента, подпертый трекинговой палкой, – и попытался немного поспать.

С этого момента поездка становилась только все более некомфортной. В течение следующих нескольких дней мы часами карабкались по крутым диким холмам с 27-килограммовыми рюкзаками за спиной. Чтобы добыть воду на высокогорье, требовалось спуститься на десятки метров к источнику вниз, а затем отнести тяжелые, неудобные мешки с водой обратно в лагерь. Когда мы не ходили в походы, то сидели на продуваемых всеми ветрами вершинах, высматривая в оптический прицел лося. Правда, у нас был только один оптический прицел, и я понятия не имел, где искать. Итак, я сидел в состоянии такой скуки, какой не испытывал с младших классов средней школы, ожидая конца алгебры. Чтобы наши рюкзаки были легче, мы каждый день съедали пару сникерсов и еще какую-нибудь сублимированную еду. Возможно, подобного было бы достаточно для модели из «Инстаграма», но не для взрослого мужчины, который весь день тащил в гору тяжелый рюкзак. Я был голоден. Кроме того, все это время я не принимал душ и не мыл руки, что было странностью в эпоху санитайзеров. Я также не снимал свою многослойную одежду, перчатки и шапку.

Я провел немало времени, думая о бесполезности всего мероприятия.

Но после нескольких дней пешего похода по гранитным и известняковым хребтам высотой в 3000 метров среди щетинившихся шишками 2000-летних сосен, которые растут только в самых суровых и высоких ландшафтах Запада, желанная встреча наконец произошла.

– Ложись, – громко шепнул Донни.

Метрах в пятидесяти перед нами стоял самец вапити размером с пикап. Его задняя часть была обращена к нам, когда он наклонил шею, чтобы поесть травы, а рога возвышались в сухом горном воздухе, как строительные краны. Мы упали в грязь. Если бы олень учуял нас, он бы пустился галопом со скоростью 65 километров в час и мгновенно исчез из поля зрения и досягаемости.

Донни вложил стрелу в тетиву лука и начал преувеличенно мультяшно красться на цыпочках к лосю. Метрах в двадцати мы присели за гранитным валуном и стали ждать: мы ждали, пока животное повернется боком. Оставалось надеяться, что стрела войдет в оленя бесшумно и чисто, прорезав себе путь через дорсальную аорту и войдя в легкое. Максимум пара секунд жизни после такого выстрела. Стрелы бесшумны и остры. Животное часто падает, прежде чем осознает свое смертельное положение.

Олень перестал жевать. Его темные глаза, казалось, прищурились, а бело-коричневые уши отодвинулись назад. Он поднял голову и повернулся, чтобы осмотреть окрестности. Его жизненно важная область осталась беззащитной. Донни натянул лук до предела.

Буддийские монахи медитируют десятилетиями, чтобы достичь состояния присутствия, которое я в тот момент изведал. Мои чувства сошлись на этом олене и моем отношении к нему. Я обратил внимание на густую текстуру меха и на то, как он элегантно переходит от сероватого к коричневому и белому. Я заметил бугорки, неглубокие изгибы и острые кончики его огромных рогов. Я слышал, как его зубы пережевывают траву, как учащается его тяжелое дыхание и набухает грудная клетка.

Я никогда не был так близок к моменту смерти – моменту, когда жизненный цикл заканчивается для одного живого существа, чтобы продолжиться для другого. Последнее мясо, которое я съел, лежало между булочками в бумажном пакете, и доставлено оно было, скорее всего, с какой-нибудь неприметной бойни Среднего Запада.

Я только подумал, собирается ли Донни вообще выпускать свою стрелу со скоростью 320 километров в час в благородное животное, как заметил зрителя: позади нас притаился койот, предвкушая ужин из оленьих внутренностей. Олень тоже, видимо, это осознал и, испугавшись, ускакал галопом, когда Донни натянул тетиву.

– Он был большим и красивым, но слишком молодым, – сказал Донни.

Дым от западных лесных пожаров окрашивал солнце в темно-бордовый оттенок, пока мы шли по хребтам обратно в лагерь. Я ощущал себя более живым, чем когда-либо с первых дней моей трезвости и решения начать новую жизнь. Мой разум был спокойнее, а тело – гибче. Я чувствовал себя созвучным скорее более высоким ритмам, чем бешеным частотам современной жизни.

6
50/50

Когда я вернулся в цивилизацию, меня несколько недель не отпускал вызванный дискомфортом кайф. Я продолжал мысленно возвращаться к тому, что переживал в те дикие дни, поднимаясь по неумолимым склонам гор, пропуская приемы пищи, тщетно пытаясь спастись от холода, никогда не зная, чего ожидать от дикой природы в следующий раз. Я чувствовал нечто противоположное ползучести комфорта. Это было, как я вскоре узнал от доктора, получившего образование в Гарварде, разновидностью мисоги.

Kojiki – японская книга, написанная по заказу императрицы Гэммэй в 711 году нашей эры. Это самый старый сохранившийся документ в Японии. Он включает в себя мифы, легенды и исторические рассказы о японском архипелаге, о формировании Неба и Земли, а также о происхождении синтоистских богов и героев. Самая эпическая история «Кодзики» породила мисоги.

Идзанаги был богом в синтоистской вере, женатым на синтоистской богине творения и смерти Идзанами. У двух богов все было идеально, пока Идзанами не умерла при родах. Она опустилась в Страну мертвых – подземный мир, куда все синтоистские боги отправляются в загробную жизнь.

Идзанаги был сокрушен. Он только плакал и спал, пока не решил, что просто не может так жить, и отправился в Страну мертвых, чтобы вернуть свою жену.

Идзанаги вошел в пещеру, которая вела в подземный мир. Продвигаясь все глубже, он наткнулся на адское зрелище. Там были демоны, зомби и другие жуткие существа, которые хотели захватить его и держать там вечно.

Несмотря на то что весь ад пытался его остановить, Идзанаги двинулся дальше и нашел свою жену. Но он был в ужасе, увидев, что она испытала влияние ада – тело Идзанами частично разложилось, и выглядела она как демон. Он понял, что будет следующим, кто попадет в скверну подземного мира, если быстро не сбежит.

Идзанаги совершил фантастический прорыв через пещеры ада. Демоны и монстры вцепились в него, пытаясь утащить вниз. Неудача казалась неизбежной. Он почти сдался. Но он вырывался, умом и телом, и в конце концов выбрался из пещеры.

Затем Идзанаги нырнул в ближайшую ледяную реку, чтобы очиститься от пребывания в аду. Подобный опыт привел его в состояние сумикири – состояние прозрачной ясности ума и тела – и удалил все его пороки, слабости и прошлые ограничения. Это сделало Идзанаги более крепким умом, телом и духом.

Состояние сумикири, обеспечиваемое мисоги, – причина, по которой древние ученики айкидо погружались в естественные водоемы с холодной водой. Водопады, ручьи или океан должны были смыть с них грязь и воссоединить со вселенной. Совсем недавно идея мисоги начала применяться к другим формам использования экстремальных испытаний на природе для очищения от загрязнений современного мира. Мисоги как ритуал уже наших дней предлагает жесткую перезагрузку мозга, тела и духа. Тем, кто его практикует, он помогает преодолеть прежние ограничения и обеспечивает осознанную, сконцентрированную уверенность и новые способности, к которым стремились еще последователи японского айкидо. Пионером нового движения мисоги стал доктор Маркус Эллиот; он убежден, что мисоги работает.

Когда я связался с Эллиотом, чтобы обсудить мисоги, он сразу заявил мне, что устал говорить о цифрах, параметрах и достижениях игроков Национальной баскетбольной ассоциации и биомеханике скрученных лодыжек, сжимающих нагрузках при вертикальном прыжке и эксцентрических силах, приложенных во время трехочкового броска.

«Я подумал, что вы ищете информацию о спортсменах», – сказал Эллиот. Он был врачом, получившим образование в Гарварде, и владел спортивным научным центром P3, который использовал биометрические данные для улучшения результатов профессиональных спортсменов. «Мне нравится моя работа, но я действительно не хочу о ней говорить», – добавил Эллиот.

Газета Wall Street Journal недавно посетила расположенное в Санта-Барбаре заведение Эллиота – складской зал без опознавательных знаков, но с тренажерами, компьютерами и всякими научными штуковинами. Газета рассказывала об Эллиоте и его работе с Лукой Дончичем, новичком года в НБА 2018 года, звездой первой величины.

Впервые в 15 лет Дончич преодолел 10 тысяч километров от своего дома в Словении до центра Эллиота P3. Там и был открыт секретный ингредиент игры Луки. Эллиот и его команда ученых прикрепили светоотражающие маркеры по всему телу подростка: на туловище, спину, колени, лодыжки, ступни. Затем Дончич начал двигаться, как во время игры в баскетбол. На съемочной площадке было установлено множество 3D-камер, которые фиксировали более 5000 точек данных. Обладая этой информацией, Эллиот видел, например, асимметрию движений, способную привести Дончича к травме, и то, в каких физических навыках юный спортсмен был хорош или плох.

Данные показали, что Дончич не мог прыгнуть до небес, однако был невероятно одарен в применении эксцентрической силы. По сути это означает, что Лука быстро замедляется. Совет Эллиота: Луке следует делать упор на моменты, в которых он мчится вперед, резко останавливается и делает бросок, в то время как защитник продолжает нестись вперед, когда мяч по дуге уже направляется к кольцу.

Лука так и сделал. Теперь этот парень – будущее НБА. Примерно 60 % игроков НБА прошли через P3, чтобы раскрыть опасности и возможности, скрытые в их моделях передвижения.

Увлекательное дело! Но это не то, о чем я хотел поговорить. У меня на уме был ритуал мисоги, и Эллиоту такая идея пришлась по душе.

«Если мы действительно сможем разобраться в мисоги, – сказал он, – я буду рад встретиться».

И вот, несколько месяцев спустя, мы с Эллиотом поднялись по тропе на скалу над Санта-Барбарой. Мы прошли через ручьи и валуны, через сады камней и густые зеленые леса, пахнувшие свежим эвкалиптом. Взобравшись на мучительно крутой участок с видом на океан, мы оба согнулись пополам, упершись руками в колени, чтобы глотнуть воздуха.

«На протяжении сотен тысяч лет эволюции нашего вида, – сказал Эллиот, – для выживания было важно постоянно заниматься тяжелым трудом. Отвечать на брошенные вызовы. Причем без всякой страховки. Неважно, шла ли речь об охоте и добыче ресурсов для племени или о переходе с летней стоянки на зимовку и тому подобное. Каждый раз, когда люди решали одну из этих задач, они узнавали, каков их потенциал».

У Эллиота телосложение триатлониста, рост 185 сантиметров и вес 86 килограммов. Представьте себе молодого загорелого южнокалифорнийского мужчину, похожего одновременно на Денниса Куэйда и Брюса Спрингстина. Ему 54 года, но я бы поверил, если бы он сказал, что ему 40.

«Однако в современном обществе, – продолжал Эллиот, – появилась возможность выжить, не подвергаясь испытаниям. Вот представьте: у вас много еды, уютный дом, хорошая работа и несколько людей, которые вас любят. И это кажется нормальной жизнью, верно? Допустим, ваш потенциал – вот этот большой круг», – Эллиот взмахнул рукой, чтобы нарисовать воображаемый круг, охватывающий тропу и листву, ее обрамлявшую.

Затем он прижал руки к груди и нарисовал круг размером с обеденную тарелку точно посередине большого круга. Указав на центр, сказал: «Большинство из нас живут в этом маленьком пространстве. Мы понятия не имеем, что находится на краю нашего потенциала. И не имеем ни малейшего представления о том, каково это – быть на краю… Мы действительно упускаем что-то жизненно важное».

Соленый ветер дул над океаном и пробирался к холмам. Он скользнул по моей потной футболке, когда Эллиот продолжил. «Я верю, что у людей есть врожденный эволюционный механизм, который срабатывает, когда они выходят на природу и делают действительно чертовски трудные вещи. Когда они исследуют границы своей зоны комфорта».

Попробуйте совершить мисоги – кругосветное путешествие по краю человеческого потенциала.

Каждый год в течение последней четверти века Эллиот брался за одну из таких грандиозных, далеко идущих задач. «Подумайте об этом так, – сказал он. – В тренажерном зале я выявляю у спортсмена проблему, которая подвергает его риску. Затем я использую искусственную конструкцию среды тренажерного зала, чтобы улучшить результаты этого спортсмена, когда он попадет на непредсказуемый, бессистемный Дикий Запад игры».

По тропинке вниз мимо нас прошла туристка с черным лабрадором. Мы с Эллиотом погладили собаку.

«У мисоги та же концепция, только в современных условиях. В мисоги мы придумываем выход на природу вместе с необходимостью выполнить сложную задачу и таким образом имитируем сложности, с которыми люди ранее постоянно сталкивались. Эти проблемы, которые регулярно встречались в окружающей среде, естественным образом показывают нам, как сейчас мы от них далеки, – сказал он. – Когда мы возвращаемся на Дикий Запад нашей повседневной жизни, нам становится лучше. У нас появляются подходящие инструменты для работы».

По словам Эллиота, эта практика привела к улучшению его физического, ментального и духовного здоровья, увеличила его потенциал. Такой же эффект от мисоги ощутили другие искатели, которые присоединились к увлечению Эллиота.

Например, Нельсон Пэрриш, 40-летний художник из Санта-Барбары, в чьих работах соединяются живопись и искусство скульптуры из металла и натурального дерева. Как описывает свои работы сам автор, они «контекстуализированы с помощью словесности скорости и языка цвета». Цель – заставить зрителя «отключиться от периферии» и задуматься о «расширении и сжатии времени». Работы Пэрриша публиковались в журнале Vogue, в своих коллекциях их имеют семья Эрме, Роб Лоу, Джон Ледженд и многие другие.

«Мисоги – это не физическое достижение, – сказал Пэрриш. – Это поиск ответа на вопрос: через что вы ментально и духовно готовы пройти, чтобы стать лучше? Ритуал мисоги позволил мне избавиться от страха и беспокойства, и вы можете увидеть это в моей работе».

Есть также Кайл Корвер, звезда НБА и мастер бросков в прыжке, который занимает четвертое место в списке проведенных трехочковых за все время. Корвер приписывает свои самые впечатляющие выступления практике мисоги.

«Однажды мы 5 километров несли под водой 38-килограммовый камень, – рассказывал Эллиот, говоря о ритуале мисоги, в котором участвовал вместе с Пэрришем и Корвером. – Действо происходило всего в нескольких километрах отсюда – вниз по тропе вдоль побережья острова Санта-Барбара. Один из нас нырял на глубину от двух до трех метров. Там поднимал камень и держал его в руках, а затем шел по дну океана так далеко, как только мог (может быть, на один-два метра). Затем нырял другой участник и проделывал то же самое. И так далее, пока через пять часов камень не оказался в точке Б. Через год мы проплыли на веслах 40 километров по каналу Санта-Барбары. До этого мы всего несколько раз плавали на байдарках с веслами. Волны сбивали нас в океан каждые десять минут. Мы и не думали о том, чтобы пересечь весь канал. Вместо этого мы сосредоточились на предстоящем процессе. Сохраняя равновесие и совершая один идеальный мах. Затем еще один идеальный мах. И в конце концов мы посмотрели вперед и оказалось, что мы пересекли канал».

Корвер говорил, что мисоги с плаванием на веслах привел его к тому, что он побил рекорд НБА по количеству результативных игр подряд с трехочковым броском. Когда он приближался к рекорду, товарищи по команде периодически напоминали ему, что до заветной цифры осталось, скажем, еще 12 успешных игр с забитым трехочковым. Корвер отвечал, что он беспокоится лишь о следующем идеальном броске.

Мисоги может раскрыть желанное состояние потока.

Будучи молодым исследователем психологии в 1960-х годах, Михай Чиксентмихайи заметил в художниках нечто завораживающее. Они могли полностью погрузиться в свою работу и даже слиться с нею. В этих случаях их действия и сознание становились единым целым. Случайные мысли, телесные ощущения, такие как боль или голод, и даже их чувство эго и ощущение собственной личности в такие моменты исчезали. Это был своего рода длительный дзен в искусстве… искусства.

Поэтому Михай начал изучать состояние, которое в конечном итоге назвал состоянием потока. За свою карьеру Чиксентмихайи – он руководил кафедрой психологии в Чикагском университете и был президентом Американской психологической ассоциации – взял интервью у тысяч и тысяч профессионалов высокого уровня: от шахматистов, скалолазов и художников до хирургов, писателей и гонщиков «Формулы-1».

Для перехода в состояние потока требуются два условия: задача должна выходить за рамки возможностей человека и иметь четкую цель. Состояние потока, как теперь считают Чиксентмихайи и другие исследователи, является ключевым фактором счастья и роста. Это противоположность апатии. Чиксентмихайи писал, что поток обладает «потенциалом сделать жизнь более насыщенной, интенсивной и значимой; это хорошо, потому что увеличивает силу и сложность личности».

* * *

Эллиот вырос, занимаясь всеми возможными видами спорта – футболом, бейсболом и другими, – и рано развил в себе одержимость физиологией и человеческими способностями. Интерес был настолько велик, что в подростковом возрасте он попросил у родителей на Рождество подписку на академический журнал Medicine & Science in Sports & Exercise («Медицина и наука в спорте и физических упражнениях»).

Эллиот планировал играть в баскетбол в колледже, но в старших классах получил травму. Потом он переходил из одного университета в другой – из Калифорнийского университета в Беркли в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, а затем в Гарвард.

«После того как я оправился от травмы, мне все еще нужно было каким-то способом бросить себе физический вызов. Так что я занялся спортом на выносливость, – сказал он. – В колледже я никогда не веселился. Я только и делал, что тренировался и учился как сумасшедший. Несколько лет я жил в фургоне. Все было очень просто, с минимумом вещей. Если я заканчивал день, став бодрее или умнее, я считал, что это был хороший день».

Эллиот выиграл несколько крупных соревнований, получил спонсорскую поддержку от Nike и вошел в десятку лучших в мировом рейтинге триатлонистов. Он подал заявление в Гарвардскую медицинскую школу и аспирантуру Массачусетского технологического института, избрав предметом биомеханику – изучение биологических систем с помощью механических принципов. Оба университета предложили ему место.

«У меня не было никакого желания быть врачом. Но в итоге я поступил в медицинскую школу, подумав, что это будет интересно, – сказал он. – И там я то кого-нибудь вскрывал, то общался с психически больным человеком».

Он бросил триатлон еще во время учебы в медицинской школе. «Когда я начал участвовать в забегах, то решил, что брошу их, когда мне будет 25, – продолжал рассказывать Эллиот. – Необходимость проводить 100 часов в неделю в классе и на практических занятиях тоже не способствовала увлечению триатлоном».

Но все это молчаливое индивидуальное триединство бега, верховой езды и плавания – упорное привыкание к дискомфорту наперекор биологическим импульсам, говорившим телу замедлиться или отключиться, – изменило психику Эллиота. «Спорт на выносливость дал мне некоторое понимание того, каково это – подниматься на более высокие уровни и находить новые слои внутри себя, – сказал он мне. – Когда я перестал заниматься триатлоном, у меня все еще оставалась жажда приключений – потребность исследовать те грани, за которыми я мог найти новую, лучшую часть себя».

Итак, Эллиот начал делать то, что он изначально назвал «этими странными челленджами». Пару раз в год он брался за бессмысленную сложную задачу. Например: «Как-то после окончания дежурства я всю ночь ехал к Белым горам в Нью-Гэмпшире и, не выспавшись и поев еще на работе в больнице, решил подняться на вершину самого дальнего горного пика за один день, без подготовки. Просто чтобы посмотреть, смогу ли я это сделать. Я добрался до того, что, как мне казалось, было моим потолком, но продолжил идти. Тогда в конце концов я понял, что прошел свой прежний рубеж и продолжаю двигаться вперед. И вот этот рубеж теперь находился в ином месте, чем тогда, когда я начинал. И это было восхитительно».

Однажды Эллиот и его друг по медицинской школе Гарт Меклер прилетели в Ривертон, штат Вайоминг, для очередного «сумасшедшего приключения».

«Мы добрались на почтовом грузовике из аэропорта до начала тропы. А потом шли 15 часов по дикой местности с 35-килограммовыми рюкзаками за спиной. Мы просто пытались что-то доказать друг другу, – говорил Эллиот. – Гарт был участником соревнований по дзюдо олимпийского уровня. И когда мы шли, он рассказал мне о той штуке, которую концепция додзё позаимствовала у самураев, а они в свою очередь позаимствовали ее у айкидо, а айкидо позаимствовало из древних японских религиозных текстов, – она называлась мисоги. Поэтому я начал называть свои челленджи мисоги как дань уважения Гарту и как признание того, что действительно тяжелое испытание очищает и улучшает жизнь».

Эллиот окончил медицинскую школу с долгом в 330 тысяч долларов. «Мои преподаватели в Гарварде хотели, чтобы я занимался наукой. Но я просто не был создан для того, чтобы сидеть в четырех стенах в лаборатории, больнице или офисе. Я хотел быть на месте событий и действительно на них влиять», – сказал он.

Спортивная подготовка команд в то время не очень далеко ушла от простого повторения упражнений. «Мне казалось очевидным, что применить науку к спорту будет полезно, и я понимал, что если не попробую этого сделать, то всегда буду жалеть, – продолжал Эллиот. – Но мне нужно было найти и решить реальную проблему».

У клуба New England Patriots такая проблема имелась. В то время это была посредственная футбольная команда, и ее годовой показатель случаев травмы подколенного сухожилия составлял 21,5. Эллиот подошел к вопросу как настоящий ученый. Он изучил многолетние данные игроков на предмет причин этой травмы и протестировал команду. Затем применил врачебный подход к решению проблемы и разработал для игроков индивидуальные рекомендации по тренировкам. Эти рекомендации, по его мнению, должны были снизить вероятность получения травмы, хотя преподаватели и говорили ему, что «использование медицины в спорте – пустая трата качественного образования».

В результате частота травм подколенного сухожилия у «Патриотов» снизилась всего до трех за сезон. «Так что я выиграл пару Суперкубков с этой командой», – усмехнулся Эллиот.

Затем он стал первым директором по спортивной науке и производительности в Главной лиге бейсбола, а вот теперь занялся «этими баскетбольными штуками». Его центр P3 открылся в 2006 году. Эллиот считается пионером и одним из ведущих ученых в области спорта в мире. Его бренд официально сотрудничает с НБА, и список его клиентов включает самых главных игроков: Джеймса Хардена, Кави Леонарда, Янниса Антетокоунмпо, Луку Дончича и многих других. Он также продолжает работать с отдельными профессионалами в других видах спорта, начинает консультации в области мирового футбола и пробует быть полезным ассоциации автомобильных гонок NASCAR.

Недавно Гарвардская медицинская школа удостоила Эллиота одной из своих высших наград – премии приглашенного лектора имени Огастеса Торндайка. «Забавно, но те же самые люди, которые говорили мне, что я зря трачу свое время, стали просить, чтобы я вернулся и научил их», – смеялся Эллиот.

Челленджи мисоги продолжались, по одному в год, и этому Эллиот приписывает свою способность влиять на события собственной личной и профессиональной жизни: «Мисоги демонстрирует вам, что вы обладаете скрытым потенциалом, которого не осознавали, и что вы можете пойти дальше, чем могли себе представить. Когда вы оказываетесь в сложной обстановке, где у вас высоки шансы потерпеть неудачу, многие страхи исчезают, и все начинает двигаться».

* * *

Эллиот шагнул вперед, чтобы дать мне пять, затем повернулся и побежал вниз по тропе: его крепкие ноги были парой поршней, поднимавших пыль. В конце концов мы спустились в тенистый лес, где тропа выровнялась.

«В нашей модели мисоги есть только два правила, – сказал Эллиот. – Правило номер один заключается в том, что это должно быть действительно чертовски сложно. Правило номер два – ты не можешь умереть».

Я понял часть про «не умирать», но спросил, как он определяет, достаточно ли что-то сложно.

«Мы обычно руководствуемся идеей, что если все делать правильно, у тебя должен быть 50-процентный шанс на успех, – ответил Эллиот. – Например, если ты решил, что хочешь пробежать 40 километров, а во время подготовки ты пробегаешь 30 километров и вообще бегаешь по 55–65 километров в неделю… это не мисоги. Твои шансы на неудачу слишком малы. Но если ты никогда не пробегал больше 15 километров и думаешь, что, вероятно, мог бы пробежать 25, но сомневаешься, сможешь ли пробежать 30… тогда 40 километров, вероятно, и есть мисоги».

Это правило определяет относительность параметров мисоги и подвижность его цели. 50 % у одного человека часто не совпадают с 50 % у другого. «Если кто-то никогда не пробегал больше пары километров, то и десятка может быть мисоги», – добавил Эллиот. У современных людей имеется неудовлетворенная потребность делать то, что для них действительно сложно. Новое исследование показывает, что депрессия, тревожность и чувство, что вы не принадлежите себе, могут быть связаны с тем, что вы никогда не бросали себе вызов.

– Значит, ты должен терпеть неудачу примерно в половине случаев? – уточнил я.

– На самом деле я провалил свои недавние пару мисоги, – ответил он.

Последний раз Эллиот пробежал Большой каньон от края до края. По физическому снимку с Луны это 74 километра с перепадом высот примерно на 6700 метров.

«Я не бегал уже много лет, – сказал он. – Но я заранее сделал пару пробежек на 30 километров».

Он потерпел неудачу. Тяжелую неудачу. «Я подорвал колени на спуске с Южного края, – констатировал Эллиот. – Как только мы добрались до Северного края, то начали спускаться обратно на дно каньона. Я понял, что у меня ничего не получится. Если бы я продолжил, меня, вероятно, пришлось бы вывозить оттуда на вертолете. Поэтому я вернулся на Северный край и сумел догнать последний четырехчасовой шаттл обратно на Южный край, где припарковался».

Лес переходил в крутой участок. «И я могу сказать, – добавил он, тяжело дыша, когда мы поднимались на холм, – человеческий мозг ненавидит такую ситуацию. Мозг не хочет иметь ничего общего с неудачей. Особенно если ты со своей стороны сделал все возможное».

Это запрограммированный феномен. Ученые из Мичиганского университета исследовали эволюционное происхождение страха. Они говорят, что наши нынешние страхи часто обусловлены нашим прошлым образом жизни. Первобытные люди регулярно сталкивались с потенциально смертельной опасностью со стороны голодных хищников и ядовитых змей, представителей других племен, суровой погоды и коварных ландшафтов, потери социального статуса и так далее¹.

Вот почему сегодня мы все еще можем легко услышать шорох в кустах или заметить змей, скользящих по траве. Вот почему мы с опаской относимся к незнакомцам. Вот почему избегаем непогоды и высоты. Вот почему начинаем беспокоиться, когда нам приходится подставлять себя под удар, например при публичных выступлениях.

«Неудача еще сто лет назад могла означать, что вы умрете, – сказал Эллиот. – Но сегодня люди сильно переоценивают последствия неудачи. Неудача сейчас – налажать в презентации в PowerPoint или словить недобрый взгляд босса».

Человеческий разум запрограммирован на то, чтобы преувеличивать последствия чего-то вроде ошибки в презентации, потому что, согласно мичиганским ученым, прошлые социальные неудачи часто приводили к тому, что человека выгоняли из племени и силы природы убивали его.

«Итак, этот эволюционный механизм, который у нас есть, больше нам не служит, – делал вывод Эллиот. – Я могу сказать: ничто великое в жизни не приходит с полной уверенностью в успехе. Работа в условиях, где высока вероятность неудачи, даже если ты выполняешь ее безукоризненно, имеет огромные последствия для того, чтобы помочь тебе избавиться от страха потерпеть неудачу. Огромные последствия для того, чтобы показать тебе, каков твой потенциал».

«Оглядываясь назад на пробежку от края до края… – продолжал Эллиот с раздражением. – Я не пробежал и 30 километров. Мои шансы на успех не приближались даже к 50 %. Никак не приближались. Очень далеко от 50 – наверное, 10 или 15. Но, стоя на старте на Южном краю Большого каньона, даже если я не ощущал себя сверхчеловеком, я чувствовал, что у меня есть правильные инструменты, чтобы исследовать эту штуку. Силы, выходящие за рамки того, что было для меня очевидно. В этом было какое-то приключение».

Существует множество вариантов мифа о мисоги. В греческой, месопотамской, буддийской, скандинавской, христианской, индуистской и древнеегипетской мифологии есть та или иная версия того, что Джозеф Кэмпбелл назвал путешествием героя. Герой покидает домашний уют ради приключений. Впереди его ожидает серьезное испытание, которое проверяет физическую, психологическую и духовную стойкость героя. Он борется, и ему удается одержать верх. Он возвращается с улучшенными знаниями, навыками, уверенностью и опытом, а также с более четким пониманием своего места в мире. Исследования, относящиеся еще к концу XIX века, доказали, что простым смертным эпические физические испытания приносят огромную пользу.

* * *

Арнольд ван Геннеп, родившийся в 1873 году, был выдающимся человеком, но с настоящей занозой в заднице. Его учителя во французской начальной школе говорили, что Арнольд – умный, но совершенно несносный ребенок, и поэтому родителям пришлось отправить его в школу-интернат. Там он укрепил свою репутацию несносного: хоть и учился на отлично, но постоянно вызывался на ковер в кабинет директора.

Отчим Арнольда, хирург, хотел, чтобы Арнольд пошел по его стопам и изучал хирургию в Лионе. Но юноша решил, что лучше изучит эту тему в Париже. Отчим не уступал. Тогда Арнольду захотелось разозлить старика еще больше – вместо медицины он начал изучать языки и антропологию. По его собственному признанию, он мог говорить «на 18 языках и изрядном количестве диалектов». Этот талант пробудил в нем интерес к другим культурам.

После колледжа Арнольд ван Геннеп начал переводить антропологические исследования. Вследствие колониальных завоеваний исследования хлынули из многих стран, и все – на разных языках. Ван Геннеп стал фанатично их читать. Он переводил работы о людях, которые жили по всему миру, в разных местах, начиная от равнин Монголии и Северной Америки и заканчивая островами Фиджи и Греции. Он быстро обнаружил уникальное сходство между совершенно далекими группами людей: мужчины и женщины в этих культурах совершали физический, основанный на природных явлениях обряд посвящения.

Например, у аборигенов Австралии, коренного населения, которое прожило на этом континенте около 65 тысяч лет, было принято, что молодые люди отправлялись на «прогулку». Они уходили в одиночку на срок до шести месяцев в австралийскую глубинку – совершенно непригодное для жизни место. Летом температура там может достигать 40 градусов по Цельсию, а ядовитые змеи этого региона считаются одними из самых смертоносных в мире. Человек бы не выжил, если бы не подготовился к заданию соответственно, осваивая такие навыки, как строительство убежища, охота и поиск пищи, изучая, какие растения имеют лечебные свойства, и все остальное, что ему могло бы понадобиться, чтобы не умереть. Или он вернется в лагерь неудачником, если вообще вернется.

Но если человеку удавалось справиться с испытанием, он возвращался в племя физически и умственно более сильным и способным, лучше понимая устройство мира и свое место в этом мире.

Похожая традиция есть у инуитов. Не такая долгая и одинокая, но намного более холодная. Когда дети инуитов кажутся достаточно сильными – обычно в возрасте около 12 лет – старейшины ведут их в Арктику на первую охоту. Они берут с собой палатки, копья и другие предметы первой необходимости и питаются тем, что добудут на охоте. Путешествие длится километры и недели, и молодой человек должен убить нарвала, карибу или бородатого тюленя. Путешествие заставляет справляться с суровой погодой Арктики. Это закаляет детей и обучает их навыкам, необходимым для успеха и выживания.

Затем идет обряд посвящения у масаи – племени, живущего в Кении и Танзании. Молодых мужчин масаи отправляли в саванну в одиночку охотиться на самца льва. Без винтовки, без лука. С копьем.

Охота на льва в одиночку требовала невероятного количества тренировок. Сила, выносливость, неустрашимое мужество и охотничьи навыки в буквальном смысле должны были спасти человеку жизнь. И человек не подкрадывался к спящему льву – он преследовал его, гремя колокольчиками, чтобы заставить сразиться с тощим охотником лицом к лицу.

Если юноша преуспевал, то проходил физическое и умственное испытание и официально превращался в воина. Если же терпел неудачу – становился ужином для львиного прайда. Как вскользь отмечает Ассоциация масаи, сохраняющая и прославляющая наследие этого племени, «многие были убиты львами».

Не-персе, коренные американцы, живущие на северо-западе тихоокеанского побережья, отправлялись на «поиски видений». Они уходили в горы или пустыню без оружия и без еды, чтобы провести около недели в одиночестве. Они постились и пили мало воды, подвергали себя воздействию стихий и оставались без укрытия или огня. Желтый Волк, воин из народа не-персе, сражавшийся в войне не-персе в 1877 году, объяснял, что этот процесс развивает «силу, которая поможет в опасностях и в бою». Такие созерцательные испытания, укреплявшие разум, тело и дух, были распространены среди многих коренных американских племен.

«Идея обряда посвящения заключается в том, что старейшины видят в вас потенциал возвыситься и достичь этой действительно важной, сложной цели, которая принесет пользу вам и всем вокруг вас на многих уровнях, – сказал Эллиот. – Они говорят: “Мы думаем, что ты готов, но тебе действительно придется копнуть глубже и справиться со своими слабостями и страхами”».

В 1909 году ван Геннеп написал основополагающий текст о подобных действиях – The Rites of Passage («Обряды перехода»). Собственно, он этот термин и придумал.

Ученый обнаружил, что все подобные процессы – будь то «прогулка» на природе, охота на льва в Кении, путешествие по Колумбийскому плато или, возможно, даже мисоги – имеют три ключевых элемента.

Первый – разделение: человек покидает общество, в котором живет, и отправляется в дикую природу. Второй – трансформация: человек вступает на сложный путь компромисса, когда сражается с природой и своим разумом, говорящим ему бросить эту затею. Третий – инкорпорация: человек завершает испытание и возвращается к своей обычной жизни лучшей версией себя. Таково исследование и расширение границ зоны комфорта.

«Мисоги – то же самое, – говорил Эллиот. – Это эмоциональный, духовный и психологический вызов, который маскируется под физический».

Пока мы с Эллиотом бежали, мы говорили о том, что обряды посвящения в традиционном смысле по большей части исчезли. «Что мы имеем сейчас?» – спрашивал он.

Обряды посвящения все еще существуют в нескольких культурах. Голландцы продолжают поддерживать скаутскую традицию, называемую «высадкой». Детям завязывают глаза, а затем оставляют их ночью в лесу с ограниченными ресурсами, чтобы посмотреть, смогут ли они найти дорогу домой. Но я не знаю родителей, которые бы бросили ребенка в глуши и сказали: «Увидимся через шесть месяцев». Или вручили ему примитивное оружие и сказали: «Принеси мне труп самого опасного животного, которое только сможешь найти». На самом деле общество придерживается совершенно противоположного подхода.

Ученые из Нью-Йоркского университета определяют 1990 год как начало эры гиперопеки, называемой также «вертолетным воспитанием». Исследователи говорят, что именно тогда многие родители перестали разрешать своим детям до 16 лет выходить на улицу без присмотра из-за необоснованных, вызванных средствами массовой информации опасений похищения. Сейчас мы перешли от «вертолетного воспитания» детей к воспитанию «снегоочистительному». Такие родители яростно устраняют все препятствия на пути своего ребенка. Считается, что причиной аномально высоких и растущих показателей тревожности и депрессии у молодых людей является то, что в детском возрасте они не могли исследовать свои границы. Было установлено, что уровень тревожности и депрессии у студентов колледжей вырос примерно на 80 % в поколении сразу после начала «вертолетного воспитания». Некоторым штатам даже пришлось принять законы о возможности воспитания детей «в свободном полете» после того, как некоторых родителей, которые позволили своим детям выходить на улицу в одиночку, обвинили в халатности.

Я достаточно взрослый, чтобы бо́льшую часть своей юности провести на улице одному или с друзьями. Но пока мы с Эллиотом бежали, я пытался придумать свой собственный обряд посвящения. Я действительно получил звание орлиного скаута. Однако даже самые сложные приключения скаутов на свежем воздухе были беспроигрышными. Наиболее близким к голландской практике «высадки» в моем отряде был значок «За заслуги в выживании в дикой местности». Но по иронии судьбы это испытание постоянно отменялось из-за плохой погоды.

Психолог Энтони Стивенс, последователь учения Карла Юнга, посвятил свою карьеру изучению архетипов и обрядов посвящения. Он считает, что эти ритуалы являются основой человеческого опыта, своего рода пересечением линии на песке, переход за которую делает людей людьми.

«Хотя наша культура позволила [обрядам посвящения] атрофироваться из-за неиспользования, – писал он, – во всех нас сохраняется архетипическая потребность в инициации».

* * *

Было 19:35, и мы с Эллиотом находились в его доме на холмах Санта-Барбары. После пробежки мы слонялись вокруг объекта P3. Затем вошли в дом и съели ужин – лазанью, приготовленную Надин, женой Эллиота. Надин родилась в маленькой деревушке в Баварии, потом переезжала с места на место в Соединенных Штатах, получая степень за степенью, пока не встретила Эллиота. Она была высокой, светловолосой и полной противоположностью родителям-«вертолетчикам». Надин поощряет своих детей заниматься серфингом и участвовать в мини-мисоги вместе с отцом. Но она также придерживается правила мисоги номер два – «не умирай».

– У всех нас есть семьи, – сказал Эллиот. – И худшим случаем мисоги может быть только потерпеть неудачу. Наверняка тебе будет трудно и останется несколько шрамов, но ты не можешь умереть. И это правило довольно простое.

– Но как, – я искал правильные слова, чтобы использовать их перед Надин, – убедиться, что ты не нарушаешь правило номер два?

– Конечно, во время мисоги ты не чувствуешь, что контролируешь ситуацию, – ответил Эллиот. – Но ты не умрешь. Ты должен быть уверен, что будешь в безопасности. С нами была команда по безопасному погружению, когда мы перемещали камень под водой. А когда пересекали канал, был спасательный катер.

Ближе к концу вечера Эллиот упомянул, что у него есть пара не таких жестких правил для мисоги – он описал их скорее как руководящие принципы. Один из них: мисоги должен быть «изобретательным, креативным, необычным и где-то далеко».

– Вроде перемещения 38-килограммового камня на пять километров под водой? – спросил я.

– Ага, – улыбнулся он. – И причина в том, что чем причудливее мисоги, тем меньше шансов, что ты сможешь сравнить его с чем-то другим. Важно принимать вызовы, которые являются твоими вызовами. Мисоги – это ты против себя. Не так, что: «О, тот чувак сделал то-то и то-то за такое-то количество времени, а я постараюсь сделать это быстрее». Как сравнивать покупки из магазина. И это просто фиговый способ проживать жизнь.

Пэрриш тоже подробно рассказал мне о данном принципе и подытожил: «Когда вы убираете чисто внешние показатели, вы можете добиться гораздо большего».

Все это привело Эллиота к еще одному правилу: не хвастаться мисоги. Это нормально – говорить о мисоги с друзьями и семьей. Но не нужно писать в «Твиттере», «Инстаграме» и «Фейсбуке» или хвалиться мисоги.

«Сегодня многие живут напоказ, – объяснил Эллиот. – Их цель – публикация в соцсетях, чтобы продемонстрировать всему свету, какой крутой поступок они совершили, и получить кучу лайков. Мисоги же обращен внутрь человека. Его основная ценность в том, что приходится делать что-то действительно некомфортное. Например, я захочу бросить задуманное. Не сдаться во время трудного испытания будет сложно, потому что никто ведь не смотрит. Но я не сдамся, потому что я сам смотрю. И потом я буду вспоминать, как я был единственным человеком, наблюдавшим за собой, и все еще был на высоте. Это приносит какое-то глубинное удовлетворение. Вы действительно поступали так, как было правильно, будучи единственным наблюдателем? Или вам нужна аудитория и дружеское похлопывание по спине? Неужели вы недостаточно важны, чтобы сделать это за себя? Данным принципом мы руководствовались еще до эпохи социальных сетей, а сегодня он кажется даже более актуальным».

Эллиот – впечатляющая личность, доктор медицины в Гарварде, много сделавший для повышения эффективности деятельности человека. Но его увлекательные «странные челленджи» могут показаться чем-то менее научным. После того как я вышел из-под влияния его харизмы, я разыскал другого ученого, чтобы узнать, есть ли в мисоги какой-либо научный смысл.

* * *

Марк Сири, доктор философии, всю свою жизнь изучал границы человеческой зоны комфорта. Будучи психологом из Университета в Буффало, Сири всегда восхищался известным выражением: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Обычно в подобных шутках бывает доля правды. Но научный мир не соглашался с этим высказыванием.

«Существующая литература предполагает, что есть четкая прямая связь: когда с вами случается что-то неприятное, стрессовое – это всегда плохо и вы всегда сталкиваетесь с трудностями и негативными последствиями. Подобные события наносят ущерб, от которого вы страдаете долгое время, что подвергает вас большему риску психологических и даже физиологических проблем со здоровьем в будущем, – говорил Сири. – Положение дел выглядело удручающе».

Но однажды Сири наткнулся на исследование концепции, называемой закалкой. Он объяснил: «Это была теоретическая идея о том, что быть полностью подавленным негативными, стрессовыми вещами, конечно, нехорошо. Но это также предполагает, что быть полностью защищенным тоже не лучший вариант. Должен присутствовать определенный стресс, который обеспечит оптимальное психологическое и физиологическое благополучие».

Сири обнаружил, что теория закалки работает в животном мире. Например, было проведено исследование, в котором ученые из Стэнфорда подвергали стрессу детенышей беличьих обезьян. Они забирали их из семей раз в неделю в течение десяти недель. Когда детеныши выросли, они были значительно более выносливыми и приспособленными к реальному миру по сравнению со своими ровесниками. Они были лидерами, они были созидателями.

Сири задался вопросом: распространяется ли эффект закалки на людей?

Ученый и его исследовательская команда приступили к поиску ответа. Они спрашивали людей о серьезных стрессах, с которыми те сталкивались в жизни. Работа шла с совершенно обычной группой людей – в нее входили две с половиной тысячи человек со всей Америки. Некоторым было по 18 лет, а некоторым – и 101 год. Половина мужчин, половина женщин, представители разных рас, кто-то богатый, а кто-то бедный… Это было зеркало Америки.

Участники исследования регулярно проходили онлайн-опросы в обмен на бесплатный доступ в интернет. Их спрашивали, сколько раз они сталкивались с такими стрессами, как тяжелая болезнь или смерть близкого человека, финансовые трудности, насилие, наводнения, землетрясения и тому подобное. Спрашивали об их здоровье и благополучии. Вы подавлены или встревожены? Вы больны или испытываете боль? Как часто вам приходится ходить к врачу и сколько рецептурных лекарств вы принимаете? Вы счастливы?

То, что обнаружил Сири, подорвало устоявшееся в научной литературе мнение и подтвердило его теорию.

По сравнению с теми, кто был защищен от стрессов всю жизнь, «люди, которые столкнулись с некоторыми трудностями, сообщали о лучшем психологическом благополучии в течение нескольких лет исследования, – рассказывал Сири. – У них была более высокая удовлетворенность жизнью и меньше психологических и физиологических симптомов. Они с меньшей вероятностью использовали рецептурные обезболивающие. Они меньше пользовались медицинскими услугами. Они с меньшей вероятностью сталкивались с нетрудоспособностью». Встретившись с некоторыми трудностями (но не с непреодолимыми), эти люди развили внутренний потенциал, который сделал их более сильными и устойчивыми. По словам Сири, они лучше справлялись с новыми стрессами, с которыми раньше не имели дела.

Сири знал, что напал на след чего-то значительного, и задался вопросом: увидит ли он аналогичные результаты в контролируемой среде? Он привел группу людей в лабораторию и спросил, сколько тяжелых событий было у них в жизни. Затем попросил опустить руку в ведро с ледяной водой и держать ее там так долго, как только возможно.

«Получился тот же самый результат, – сказал Сири. – Люди сообщали, что боль ощущается менее интенсивно, если у них в прошлом были какие-то жизненные невзгоды. Не высокий уровень, но, что критически важно, не нулевой. Их разум оставался более стабильным во время опыта. У них также было меньше негативных мыслей во время и после опыта».

С тех пор он проделывал это со всевозможными задачами, вызывающими стресс. Он заставлял людей сдавать экзамены, выступать с речью перед большой аудиторией и так далее. И всегда приходил к одному и тому же выводу: «Люди, пережившие какие-то невзгоды, проявляли более позитивную реакцию. Они воспринимали задачу как увлекательную возможность, а не как повод для непреодолимого страха».

Есть небольшой, но растущий объем исследований, которые приходят к тем же выводам, что и исследования Сири: люди ощущают подобный эффект и когда решают намного более серьезные задачи. Эти новые исследования рассматривают выполнение физически сложных заданий на свежем воздухе в качестве способа найти «физические, психологические, эмоциональные и духовные» инструменты.

Возьмем то, что обнаружили группы ученых из Новой Зеландии и Великобритании. Они проанализировали почти 100 исследований, посвященных психологическому воздействию испытаний на природе. Вывод ученых таков: покидая современный стерильный мир и подвергая себя новым стрессам, мы можем развить в себе стойкость, которой так увлечен Сири. «Противостояние риску, страху или опасности создает оптимальный стресс и дискомфорт, что, в свою очередь, ведет к повышению самооценки, формированию твердости характера и психологической устойчивости», – писали они.

По мнению одного исследователя, желание некоторых из нас испытать себя – это характерный «признак времени, когда люди ищут новый способ… убежать от все более регулируемого и упорядоченного образа жизни». И, как предположили ученые, что-то вроде мисоги может разжечь глубоко внутри человека огонь, провоцируя стрессы, подобные тем, с которыми сталкивались мужчины и женщины до того, как на нас обрушился весь этот комфорт.

Вот почему ученые считают, что испытание на природе, такое как охота в дикой местности или восхождение на гору, может быть лучше, чем «изобретенные» испытания, вроде организованных городских марафонов или командных видов спорта.

Я говорил об этом с Дугласом Филдсом, одним из ведущих нейробиологов страны. Он старший исследователь в Национальных институтах здравоохранения, руководит отделом нейроцитологии, которая занимается изучением нейронов.

Дуглас рассказал, что, переживая новый, стрессовый опыт, такой как мисоги, человек переводит кратковременные воспоминания в долгосрочные: то есть он запоминает, что с ним произошло сейчас, к чему это привело и что следует делать в следующий раз, когда он столкнется с подобной ситуацией. «В общем, создается память на будущее, – сказал он. – Мы сохраняем опыт, который может иметь ценность для выживания в другое время».

Я спросил Сири конкретно о мисоги и упомянул отчеты Эллиота, Пэрриша и Корвера после проведения испытаний. «Это очень хорошо согласуется с тем, как, по моему мнению, все работает, – ответил Сири. – Должен быть общий психологический процесс, который приводит к таким преимуществам. Если я буду развивать физическую форму с помощью плавания, я все равно останусь в форме, когда буду бегать. Может быть, я не стану лучшим бегуном, но моя сердечно-сосудистая система будет выносливой. То же самое и с этим процессом закалки. Он должен дать мне такую внутреннюю способность, которая позволит мне лучше справляться со многими вещами».

7
50, 70 или 90

Эллиот подействовал на меня как телевизионный проповедник мисоги. Он пробудил во мне интерес к поиску моей собственной дикой, ужасающей, перспективной задачи. Я захотел свой собственный мисоги. И поэтому, когда Донни позвонил мне с серьезным предложением, я был готов ввязаться в авантюру.

– Я собираюсь на Аляску на месяц или около того, – сказал он. – Это будет грандиозное приключение. Мы отправимся глубоко в Арктику, поохотимся на карибу. Когда мы прилетим туда, ты подумаешь: «Этого не может быть!» Земля там такая дикая и нетронутая, что ты себе не представляешь. Тундра – просто нереально огромная. Мы приурочим поездку к великой миграции карибу. Тысячи оленей карибу двинутся на юг, и это будет одно из самых удивительных зрелищ, которое ты когда-либо видел. Там повсюду гризли. И волки тоже. Мы поднимемся на древние горы и пересечем ледниковые реки. Мы столкнемся с сильными штормами. Арктика – одно из самых экстремальных мест на земле. И мы будем там совершенно одни. Если погода ухудшится, мы можем застрять на несколько дней…

– Дней? – переспросил я.

– Ага, дней… – Донни замолчал на некоторое время, а потом снова заговорил. – Я хочу, чтобы это было настоящее приключение. Каждый Божий день мы будем видеть то, что просто сведет тебя с ума. Но нам придется пойти ва-банк.

– Окей, – ответил я. – Я в деле.

После нашего разговора у меня наступила эйфория. Примерно на две минуты.

Но потом навалилось осознание того, что я опасно неподготовлен. Наша прошлая поездка в Неваду была некомфортной, и во время нее я глубоко тосковал по стерильным удобствам и безопасности моей современной жизни. Но те трудности все еще были в пределах 50/50 от того, что я мог совершить. А эта поездка? Она ведь намного более некомфортная и рискованная.

Я понимал, что, должно быть, чувствовал Эллиот, стоя на вершине южного края Большого Каньона и глядя в пропасть глубиной 2500 метров, отделявшую его от северного края. Восторг от приключения, но и опасение. Потому что другая часть того же разговора с Донни звучала так:

– Ты ведь понимаешь, что это будет намного более экстремально и опасно, чем поездка в Неваду? – спросил Донни.

– Да, я так и думал, – ответил я. – Но насколько более экстремально и опасно?

– Ну, где-то раз в 20.

– О, с этим я смогу справиться. Я боялся, что ты скажешь «в 50».

– Ну, может, и в 50. А может, в 70… или в 90, – сказал Донни.

В 90? Боже мой! Конечно, я был обладателем звания орлиного скаута. Но концепции выживания при убийственной погоде и в суровой дикой природе, навыки тушения пожаров, организации навесов, накладывания жгутов и завязывания правильного узла в каждом конкретном случае исчезли из моей памяти где-то еще в колледже, после того как я обнаружил, что Эван Уильямс делает скидку на бурбон. Узлы? Я до сих пор завязываю свои ботинки в стиле кроличьих ушек – это такой запасной метод на случай, если ваш шестилетний ребенок недостаточно развит в когнитивном плане, чтобы сделать нормальную петлю.

* * *

«в идеальном мисоги ты отдаешь ему все, что у тебя есть, и заканчиваешь его. Или, может быть, просто терпишь неудачу, – сказал мне Эллиот. – Закончить мисоги с большим запасом – значит делать его неправильно. Ты должен исследовать свой потенциал на грани».

И вот так получилось, что за шесть месяцев до того, как наш самолет должен был подняться в воздух с этой холодной взлетно-посадочной полосы в Коцебу, я начал пытаться перестроиться. Я подумал, что с некоторой подготовкой я мог бы рассчитывать, что мне удастся продержаться всю поездку.

Я вспомнил наш с Донни разговор в Неваде. «Допустим, завтра ты хочешь пойти на охоту, – говорил он, когда мы поднимались на смотровую площадку высотой примерно 3300 метров над уровнем моря на вершине Клив Крик Болди, откуда планировали наблюдать за оленями. – Все дело в готовности встретить определенное животное в определенном месте в определенное время». Конечно, объяснил он, нужно уметь натягивать лук или стрелять из винтовки. Но необходимо еще и изучить местные правила охоты, погодные условия и особенности местности, а также все, что касается биологии животного: как оно использует свои самые сильные стороны, как передвигается по земле, как ведет себя в стрессовых ситуациях, каковы его циклы сна, питания и перемещения.

«Тебе также нужно будет продумать правильную систему снаряжения и рассчитать свои потребности в еде, – сказал Донни. – Заключительный шаг – это охота, которая не будет приятной прогулкой по лесу. Даже у опытных охотников вероятность успеха составляет около 25 %. Подумай о том, как бы ты двигался по лесу и вел себя, если бы знал, что за тобой охотится человек. Именно так ведет себя большинство крупных животных».

Мне нужно было превратиться из писателя, прикованного к письменному столу, в современного горца. А у меня было всего несколько месяцев, чтобы подготовиться к экзамену.

Я вспомнил второе правило мисоги и решил, что первым принципом все-таки должно быть вернуться домой живым. Вот так я оказался в центре для посетителей близлежащего государственного парка, проходя курс экстренной медицины в условиях дикой природы. Двухдневный семинар обещал «научить меня навыкам медицины в условиях дикой природы, которые мне понадобятся, чтобы уверенно применять их». Семинар позиционировал себя как «идеальный вариант для людей, проживающих в отдаленных районах». Я должен был научиться справляться со многими ужасами, которые могут в конечном итоге меня убить. Сломанный позвоночник или проломленный череп (если случится авиакатастрофа). Сложные переломы и кавернозные колотые раны (если упадешь с водопада). Переохлаждение, удары молнии, отек легких (учитывая погоду и ландшафт Аляски). И так далее.

Курс вели в основном турпроводники, скаут-мастера, вожатые лагерей и биологи, специализировавшиеся на дикой природе. Чтобы купить страховку, нужно было получить сертификат с печатью, подтверждающий, что ты прошел курс. Имелась также пара пенсионеров, которые прибыли одетые так, как будто курс был промежуточной остановкой между сафари в стиле Хемингуэя и покорением вершины Эвереста: высокотехнологичные дорожные брюки, рубашки и шляпы на сумму около 1300 долларов, огромные непромокаемые ботинки и рюкзаки размером с двенадцатилетнего ребенка, полностью загруженные черт знает чем. Я не мог до конца понять, зачем этим ребятам нужен курс экстренной медицины. Они всем своим видом демонстрировали, что о дикой природе и выживании в ней они знают все, что и подтвердили, рассказав о своих прежних приключениях.

Я страдал два дня оттого, что инструкторы и эти пенсионеры готовили меня ко множеству способов, которыми я мог умереть или серьезно пораниться в глухой местности. Но мой самый большой страх все еще не был устранен. После окончания курса я подошел к одному из инструкторов – миниатюрному, ухмыляющемуся типу, похожему на вожатого летнего лагеря в Миннесоте, – и спросил:

– А что делать, если нападет гризли?

Его ответ меня разочаровал.

– Ну, в этом курсе мы не рассматриваем нападения животных. Просто там так много разных животных, которые могут на вас напасть…

Но затем он оживился:

– Зато теперь вы знаете, как перевязывать колотые раны! Так что, если медведь нападет, вы можете использовать то, что узнали здесь, чтобы остановить кровотечение.

Пока он восхищался моим умением перевязывать раны, я вспомнил историю, услышанную от учителя геометрии в средней школе. Летом он работал на рыбацком судне на Аляске и пообещал рассказать нам о медведях, если мы все сдадим домашнее задание. Эта совершенно жуткая история была о молодом матросе на чартерном судне. Он увидел на берегу огромный куст черники и пошел к нему собирать ягоды. Пассажиры судна наблюдали за ним и вдруг заметили какое-то движение с другой стороны куста: полутонный гризли также решил, что черника с этого конкретного куста – потрясающее лакомство.

Эти двое, не обращая внимания друг на друга, ходили вокруг куста. Туристы закричали, но юноша не услышал их крика из-за ветра и шума реки.

Медведь и человек собирали ягоды, невольно сближаясь. Пока не встретились. У матроса глаза стали как тарелки. Гризли встал на задние лапы, отвел назад свою массивную переднюю лапу – и начисто снес ему голову. Как игрок Малой лиги, отбивающий бейсбольный мяч. Он просто отрубил парню голову…

Ну ничего, зато я знал, как перевязать колотую рану.

Я вернулся домой, погуглил «что делать, если нападет гризли» и попал на страницу Службы национальных парков США. Если 450-килограммовый гризли решит затеять драку со мной, имеющим вес 77 килограммов, правительство США предлагает мне бросить рюкзак, упасть лицом вниз на землю, притвориться мертвым и прикрыть шею руками. Я полагаю, что эта техника останавливает неизбежное обезглавливание. И пока я лежу там, на земле, мне, возможно, лучше развести ноги. Из-за этого медведю будет сложнее меня перевернуть, чтобы затем вонзить свои 10-сантиметровые когти прямо в мою душу.

Обычно медведи нападают на людей, когда те случайно подходят слишком близко к их детенышам, еде или территории. В этом случае медведь, как правило, не убивает человека, а просто калечит.

Но все шансы отменяются, если медведь войдет ночью в палатку. Тогда это будет существо, жаждущее человеческой плоти. В таком случае нужно атаковать медвежьего Шугара Рэя Робинсона, нанося шлепки и апперкоты по его морде. Мне оставалось предположить, что эта техника полезна тем, что она травмирует ваши руки. Тогда у полицейских будет достаточно доказательств, чтобы уверенно сказать вашей семье: «Он погиб сражаясь». Ну, в том случае, если ваше тело обнаружат.

Но хватит о медведе и о том, что он ест. Мне там тоже придется что-то есть. Наша команда не выживет на добытом мясе.

– На поиски животного могут уйти недели, если мы вообще его найдем, – объяснил Донни. – Поэтому мы берем еду с собой.

Проблема в том, что каждый грамм еды, одежды и другого снаряжения в моем рюкзаке дает большую нагрузку на спину. Я не хотел ходить по лесу с запасами еды и носить их всю дорогу. Но я также не хотел, чтобы пропитание у меня внезапно закончилось. Все же это была охота, а не голодовка.

По различным подсчетам выходило, что там я буду сжигать примерно от 5000 до 8000 калорий в день – а это слишком много еды, чтобы носить ее с собой. Донни посоветовал просто набрать то количество калорий, которого будет достаточно для жизнедеятельности. Скажем, от 1800 до 2500 на день. Дополнительную энергию можно получить, сжигая лишний вес.

– Ну, мы будем голодны, – сказал мне Донни. – Но выживем. Обычно я теряю около семи килограммов каждый раз, когда отправляюсь на месячную охоту.

На завтрак и обед Донни ест энергетические батончики и высококалорийные продукты, такие как орехи и сухофрукты. Готовить их не нужно. На ужин – сублимированные походные блюда в упаковке. Кипяток наливают прямо в пакет, чтобы «приготовить» еду – получается что-то вроде стаканчиков с лапшой быстрого приготовления. Эти блюда имеют 30-летний срок годности, весят как несколько ватных палочек, да и вкус имеют похожий. Мне не понравилась еда во время нашей последней поездки с Донни, но я понял принцип. Так что тоже решил собрать энергетические батончики и сублимированную еду для походов. Может быть, еще какую-нибудь смесь орехов. И, ладно, несколько шоколадных батончиков. Это будет безвкусный месяц, зато с кучей консервантов и сахара.

Приоритет номер два: не опозориться. Я, конечно, мог бы применить правило: «Притворяйся, пока не сделаешь это правдой».

Я не хотел тянуть группу назад и не хотел, чтобы от меня услышали хоть одну жалобу. Если только моя проблема каким-то образом не подвергнет всех нас опасности и не нарушит правило мисоги номер два. Например, «мне холодно» – нет. Но «мне холодно, ведь я почти уверен, что у меня обморожение левой ноги, и если онемение распространится еще выше по ноге, вам, вероятно, придется вынести меня отсюда» – разумно. «Я устал» – нет. «Я устал, и я думаю, это потому, что я подхватил хантавирус несколько километров назад. Боюсь, что, просто взглянув на меня, вы тоже заразитесь» – подойдет.

Было совершенно ясно, что бо́льшую часть поездки я буду замерзший, мокрый и уставший. С холодом должны справиться движения и многочисленные слои одежды. Я буду много двигаться и согреюсь. И я с радостью надену дополнительные слои, чтобы избежать обморожения и постоянного стука зубов. Но я не мог собрать просто какую-нибудь одежду.

На самом деле Донни говорит, что самый простой способ умереть в дикой природе – это упаковать не то снаряжение. Во-первых, хлопок убьет тебя. Когда хлопок намокает, он становится холодным, и гипотермия наступит прежде, чем ты успеешь сказать: «Мне х-х-холодно… Д-д-думаете, у нас п-п-проблемы?»

– Шерсть и синтетика остаются теплыми, даже когда намокнут, так что тебе определенно нужны эти базовые слои, – сказал Донни. – Тебе нужен шерстяной свитер и носки. Обязательно штаны на пуху и пуховик с капюшоном. А также перчатки и шапка. И водонепроницаемые внешние слои. Мы будем носить одни и те же шмотки каждый день. Возьми с собой дополнительный базовый слой и еще пару носков на случай, если первая промокнет.

Что касается обуви, Донни связал меня с немецким производителем ботинок с вековой историей под названием Hanwag. Я проверил варианты на сайте и нашел предназначенные для зимнего альпинизма. Одна пара была оценена как теплая до –40 градусов по Цельсию. Цена составляла почти 400 долларов. Когда я заговорил об этом со своей женой, она ответила: «Хорошо, сколько бы ты заплатил, чтобы сохранить свои пальцы на ногах?» Конечно, больше чем 400 долларов. Так что ботинки отправились в корзину заказов.

Я купил хорошее снаряжение и легкую еду. Но единственное, в чем не могла помочь кредитная карта, – это физическая подготовка. Я буду неоднократно подниматься и спускаться на тысячи метров в поисках животного, которое потом мне, возможно, придется носить в виде 45-килограммовых кусков. Я скорректировал свои тренировки.

Мои типичные тренировки, как и у большинства современных людей, в основном направлены на то, чтобы не привлекать к себе негативного внимания в бассейне. Форма важнее функции.

Но для этого путешествия мне понадобятся навыки, которые нужны были людям на протяжении миллионов лет, чтобы выжить. Способность карабкаться по крутым склонам гор. Быстро приближаться к животному или убегать от опасности. Перепрыгивать через ручей. Сопротивляться падениям и ходить по неровной земле. Переносить тяжелые грузы на большие расстояния.

Я отправил электронное письмо доктору Дугу Кечиджяну, старому другу, который служил в спецназе парашютно-спасательной службы ВВС США. Когда морские котики или армейские рейнджеры получали ранения в полевых условиях, Дуг прыгал с парашютом, чтобы спасти их. Он выполнял миссии в Ираке, Афганистане и на Африканском Роге, а через год службы получил звание Выдающегося летчика, что фактически означало признание его самым ценным сотрудником ВВС. Когда Дуг не спасал жизни в Фаллудже, он учился в Колумбийском университете на доктора физиотерапии. Представьте себе Капитана Америку. Теперь добавьте еще 40 баллов к его IQ.

Сейчас Дуг помогает американским бойцам спецназа и профессионалам из крупных спортивных лиг найти золотую середину: перейти за черту возможного на задании или в игре и избежать травм. Он любезно согласился поделиться спортивной мудростью со мной, долговязым писателем, который своим величайшим спортивным достижением считал то, что он набирал высокие баллы в аркадном баскетболе в районе Лас-Вегаса.

«Мы должны превратить тебя в физически разностороннего человека», – сказал Дуг.

Я должен был проводить два дня в неделю на силовых тренировках с использованием гирь, штанг и веса тела. Это те модели движений, для которых предназначено тело, – приседания, прыжки, выпады, подтягивания, переноска грузов и так далее. Затем я каждый день бегал спринт, поднимался в гору с 23-килограммовым рюкзаком и проходил пешком от 8 до 24 километров. Я также начинал каждую тренировку с нескольких упражнений, чтобы защитить суставы, которые обычно травмируются в полевых условиях. Лодыжки, колени, плечи и так далее. Подверни там лодыжку – и придется долго ковылять обратно к цивилизации. Если только волки не найдут тебя раньше.

Это приблизило меня к правилу мисоги номер один: шансы справиться – 50/50.

Найти дискомфорт в Лас-Вегасе легко: все, что нужно сделать, – это пойти в пустыню. Пешие прогулки и бег летом походили на упражнения в печи. Но в то же время эти прогулки и пробежки были как оазис вдали от моей повседневной жизни в каменных джунглях. Я надевал свои гигантские ботинки за 400 долларов (в конце концов, их нужно было как-то использовать) и тащился по каньонам Ред-Рок, пустыне Блэк-Рок, лесам Джошуа-Три или сосновым нагорьям в течение нескольких часов каждые выходные. Эти природные условия действовали на мой разум как мойка высокого давления, очищая от недельной грязи. Кому нужно болтать с психотерапевтом за 100 долларов в час, когда есть длинные, тихие, пустые тропы, только и ждущие, чтобы их прошли?