Read the book: «Колдун для княгини»

Глава 1 Колдун

Глава 1. Колдун

Я мерно покачиваюсь в седле. Перед глазами только его руки: удивительно светлая кожа, сквозь которую просвечивает голубая сеточка вен, и жесткие, огрубевшие от мозолей ладони. Оружие он держал не раз.

Чувствую, как начинаю заваливаться набок — сил в теле не осталось вовсе, — но он ловко перехватывает меня и возвращает на место. В этот момент грубая ткань его рубахи чуть задирается, и я вижу на запястьях уродливые шрамы. Такие я видела лишь у колодников, которых отец велел гнать от нашего порога.

Я резко оборачиваюсь, и мы встречаемся взглядами. У него пугающе красивое лицо с тонкими, правильными чертами, черные как смоль волосы и пронзительные, холодные серые глаза.

Колодник? Меня только что вырвал из лап Змея колодник?

Все это кажется до абсурда неправильным, только я не понимаю, для кого из нас. Меня, княжну Светлояра, не смогли отбить лучшие батюшкины воины, а этот… справился в одиночку.

В памяти всплывают смазанные картины: Змей насылает на меня тягучий морок, но сквозь пелену скользит черный силуэт. Быстрый, бесшумный, невероятно изящный для лихого человека. «Кто же он?» — бьется в голове тревожная мысль.

И тут же по спине пробегает холодок. Не иначе как чародей.

— Спи, — его серые глаза вдруг вспыхивают.

Он легко касается моего виска, и голова тут же бессильно падает на грудь. Колдун. Проклятый колдун, который выглядит как истинный князь.

Я позорно часто вижу его во снах. Его стальные глаза, бледные руки, длинные, черные как смоль волосы, а еще — этот неотвязный запах грозы и крови.

— Спи, — звучит в ушах, и я расправляю плечи, глядя перед собой, между ушей лошади.

Каждый раз, когда мне снится тот, кого отец велел выслать с позором — человек, чье имя в княжеском тереме запретили произносить вслух, — он будто бы приходит на помощь. Я едва помню его лицо наяву, но чувствую: если бы не это странное наваждение, я бы давно поддалась другим снам — тем, где клубится холодная чешуя и чудится липкий ужас змеиного логова.

— Недолго ехать осталось, княжна, держись крепче в седле! — сквозь мерзкий, моросящий весенний дождь кричит мне Ратмир, батюшкин тысяцкий.

Я верчу головой. Глаза нещадно щиплет, ладони ноют от стянутых поводьев. Мы с верными гриднями в пути уже два дня, скачем почти без отдыха.

Наконец Демьян, старший из разъезда, приподнимается на стременах.

— Вижу! — кричит он, и, кажется, мы все разом выдыхаем.

Вот и закончен долгий путь.

Усталость тут же отступает. Я должна найти отца, который пропал в середине зимы: ушел в эти глухие леса разведывать, что за лихо разыгралось на границе, да так и не вернулся. Все, кто были с ним, сгинули бесследно. Я снаряжала отряд за отрядом, надеясь отыскать хоть след.

Теперь и я замечаю сторожевые огни вдалеке. Под плащом становится теплее при мысли о горячей каше и очаге. Мы переглядываемся с Ратмиром. Старый дядька, учивший меня держать меч, скупо улыбается — он делает это так редко, что на сердце сразу становится легче. Появляется та самая опора, с которой я больше не чувствую себя одинокой девчонкой, вынужденной держать в узде упрямых бояр и беспокойных соседей. Только батюшка с ними справлялся и я надеюсь, что он жив потому что владеет непревзойденной чародейской силой, которую не раз и народу и врагам показывал.

Я вскидываю голову и смотрю на заставу. С капюшона срываются ледяные капли, бьют по лицу.

Какой бы жесткой я ни пыталась казаться перед своими людьми, эти голодные волки за стенами чуют любую слабину. Поэтому я согласна с Ратмиром: местная стража порешит изловленного колдуна при первой же напасти. Как уже не одну невинную душу сгубила их паника.

Я пришпориваю коня. Ближние гридни замечают жест и тоже подгоняют уставших животных.

Тем временем передовой дозор уже ругается со стражниками, в ужасе таращащимися на них со стен.

— Что там? — оборачиваюсь я к Ратмиру.

Тот лишь криво усмехается.

— Да кто ж нас пустит, когда вокруг лихо бушует? Каждого за мертвеца считать будут, прикинувшегося живым.

Тогда я пускаю коня в галоп и последним усилием подскакиваю к запертым воротам. Гридни привычным кольцом окружают меня, но я уже чувствую, как ярость закипает в крови, выжигая остатки той благопристойности, которой меня учили в княжеском тереме.

В конце концов, мы, светлоярцы, привыкли стоять на самом краю — между дикой степью и русской землей. Трусов я, как и батюшка, на дух не выношу.

Откидываю капюшон, подставляя лицо ледяному дождю, и запрокидываю голову к слепому свету факелов на стене.

— Живо открывайте! Я княжна Настасья, а не гостья незваная! Прикажу гридням ворота высадить, а тех, кто меня не пускал, сведу в лес и оставлю с волками жить!

Угроза действует: наверху начинается переполох, скрипят тяжелые засовы.

Я влетаю во двор первой. Внутри — толпа мужиков с рогатинами. Неверные отсветы сторожевых костров пляшут на их лицах, и я не вижу в их глазах ни почтения, ни страха перед княжеской дружиной. Лихо, сгустившееся в лесах, пугает их куда сильнее моего титула.

Я на секунду прикрываю веки. Соберись, Настасья. Ты должна быть достойной своего отца.

Плевать, что никто в меня не верит, считает отмеченной лихом, потому что побывала в лапах Змея.

Пришпориваю коня и бросаюсь прямо к коренастому бородатому мужику в расшитом овчиной тулупе, которого выдает и осанка, и тяжелый серебряный знак старшины на кожаной перевязи.

— Где колдун?! — требую я, окинув мельком заставу: никакого скрученного пленника на дворе не видно.

Убили, — мелькает в голове. — Не дождались.

И тут же сами собой всплывают слова, которые передал гонец. «Земля платы требует» — именно так сказал мой отец, когда меня вернули из лап Змея. То же самое он повторил перед тем, как сгинуть в зимних снегах. Ни в каком другом случае я не бросила бы Красный Яр и не сорвалась бы на заставу по весенней распутице, зная, что того и гляди ударит в спину великий князь Берендей.

— Где он?! — повторяю я уже жестче.

Мужики переглядываются, и вид у них такой, будто они все разом замазаны в чем-то грязном.

— Так сбежал, окаянный! — наконец выдавливает старшина.

И в тот же миг один из моих гридней легко соскакивает с седла, в мгновение ока скручивает мужика и приставляет к его горлу клинок.

Я судорожно вдыхаю.

До сих пор ненавижу этот въедливый запах сырости и железа. Он слишком живо напоминает мне змеиное логово, из которого меня чудом вытащили. Тогда, задыхаясь от ужаса, я дала себе слово стать сильнее, чтобы больше никому и никогда не позволить решать за меня.

Я наклоняюсь из седла, заглядывая старшине прямо в глаза, и шиплю:

— Куда вы его уволокли? Если вы отдали его волколакам до того, как он открыл рот — я эту заставу по брёвнышку разнесу, а вас самих на те же колья посажу! Говори!

Глаза старшины распахиваются от ужаса. Явно не такие речи он ждал от молоденькой княжны, но пограничье не прощает мягкости.

Я выпрямляюсь, и мужик ломается, начиная бормотать:

— На межу… к старому осиннику! Мужики повели… Думали, волки из-за него лютуют…

Я на секунду прикрываю веки, сдерживая злость, и кивком даю знак гридням отпустить дурака. Резко натягиваю поводья, разворачивая коня к выходу, и бросаю отряду:

— За мной!

Отец за такое велел бы высечь всю заставу кнутами. Я никогда не стремилась к жестокости. Может, в том моя ошибка? В детстве мне казалось, что я буду сидеть в светлом тереме и вышивать узоры, пока в десять лет этот мир не показал мне свою звериную пасть. Спустя два года я впервые подняла с земли отцовский меч, а Ратмир показал мне первые приемы.

Один из гридней подхватывает старшину, перекидывает поперёк седла и рычит:

— Путь укажешь!

Мужики шарахаются от противоположных ворот, когда через них пролетает наш отряд. За спиной слышатся испуганные молитвы.

Я проверяю меч в ножнах. Только бы не пришлось его обнажать!

А следом приходит новая мысль: только бы он был жив! И всё равно, что колдун! Он знает хоть что-нибудь про моего отца.

Весь Светлояр уверен, что только князь Микула сумеет изгнать лихо из нашей земли. Сама я хоть и чувствую в крови отзвук колдовской силы, но с отцовским даром она и рядом не стояла — потому мне и не верят, потому и не слушаются до конца.

Я сильнее бью пятками коня. И пусть людям кажется, что я бросилась в этот безумный поход лишь за тем, чтобы укрепить власть, на самом деле я отчаянно мечтаю снова увидеть родное лицо, положить голову отцу на кони и почувствовать, как его тяжелая рука гладит меня по волосам, успокаивая. Так же, как в те дни, когда я только вернулась из Змеева плена, а он бережно отпаивал меня травяными отварами.

Конь срывается в галоп, меня резко подбрасывает в седле. Ледяные капли нещадно хлещут в лицо, капюшон срывает с головы. Порывом ветра уносит ленту, и пшеничные пряди мгновенно прилипают к мокрым плечам.

Но я не обращаю внимания. Успеть. Только бы успеть!

Мои гридни вырываются вперед — негоже княжне скакать в самом авангарде, подвергая себя лишней опасности. Но я чувствую, как чужая, темная сила бурлит за стволами деревьев, отзываясь на нашу тревогу. Там, в темном мареве леса, отчетливо мелькают хищные искры — готова поклясться, что это глаза волколаков, хотя сама никогда их не видела.

Лихо, насланное неизвестным чародеем, с каждым днем становится всё гуще, подбираясь к деревням и городам.

Позади надрывается старшина — он молит богов о спасении, и я понимаю, что мы близко.

Наконец из сумерек выныривает отесанный деревянный столб, вбитый на самой меже, у кромки черного леса.

— Оставьте его там! — вопит старшина. — Не тронут звери колдуна! Он так их скорее угомонит!

— Заткните его! — бросаю спутникам, не оборачиваясь.

Я снова бью коня. Этот человек знает про отца. Кем бы он ни был, а понадобится — я встану между ним и этой лесной гнилью. Хоть так, может, в Светлояре поверят, что княжна — достойная дочь Микулы. Ведь сыновей боги князю не послали, а я… после того страшного лета долго хворала до самой весны, а потом почти два года не произнесла ни единого слова, запершись в своей горнице.

Конь делает последнее отчаянное усилие, преодолевая остаток пути до осинового залома.

Староста с завязанным ртом заходится глухим криком.

— Заткнись! — рычу я. — А то самого здесь оставлю!

На самом деле внутри меня все сжимается от страха. Но я знаю: лучший способ скрыть собственный ужас перед темной ворожбой — выглядеть так свирепо, чтобы никому и в голову не пришло перечить моим приказам. Если бы они только знали, как я панически боюсь любого черного колдовства после встречи со Змеем! Мамки да няньки годами обкладывали меня оберегами, лишь бы отогнать дурной глаз. Но теперь защищать меня некому, кроме меня самой.

Я объезжаю столб, затаив дыхание, боясь увидеть в грязи окровавленные останки или растерзанное тело. Гридни замыкают кольцо, плотной стеной отсекая нас от гибельного леса.

И тут я замираю.

Вдруг наваждение последних лет рассеивается. Я узнаю его лицо — того самого человека, который вытащил меня из логова чудовища.

Он поднимает голову, изможденно глядя на меня тяжелым взглядом, и я с леденящим душу осознанием понимаю: его черты ничуть не изменились за те годы, что прошли с нашей первой встречи.

Он ни капли не постарел. И это значит, что передо мной вовсе не простой человек.

Я останавливаюсь перед ним, и пленник замирает. В его стальных глазах плещется узнавание. А я… я даже не знаю, что чувствую. Так странно смотреть на человека, который преследовал меня во снах, которого я пыталась вытравить из памяти так же, как и проклятого Змея, и к которому меня всё равно необъяснимо тянуло.

— Княжна, — срывается с его разбитых губ.

И тут меня окончательно пробирает — словно ударом грома, молнией. Он узнал меня, хотя я изменилась. Сделала всё, чтобы не быть больше той испуганной, глуповатой девчонкой. Кажется, он видит меня насквозь — слабой, замерзшей, беспомощной.

А потом колдун прикрывает веки, опуская взгляд ниже. И я замечаю, как он цепляется глазами за массивную золотую застежку моего плаща и тяжелую гривну на шее, безошибочно выдающие моё происхождение. Сердце тут же пропускает удар: никакого колдовства — просто наблюдательность.

— Берегись, княжна! — звучит уже жестче, и в тот же миг Ставра, гигантского дружинника позади меня, сшибает с ног нечто тяжелое.

Мой конь шарахается в сторону, вздымаясь на дыбы, а гридни с криками пытаются заслонить меня щитами. Ратмир бросается в самую гущу схватки, оттесняя к кромке леса огромного зверя, сотканного будто из самой ночной тени.

В бледных лучах едва вынырнувшей из-за туч луны блещет сталь и горят хищным, зеленым огнем глаза чудовищ.

Доносящийся из чащи протяжный вой пробирает до костей. Конь храпит, осаживается назад и пытается сбросить меня. Я закусываю губу до крови, вцепляясь в поводья. Я не имею права выглядеть слабой — иначе Светлояр рухнет окончательно.

— Прикажи твоим людям освободить меня! — неожиданно громко выкрикивает колдун из-за моей спины.

Я бросаю на него мимолетный, яростный взгляд. Весь избит, правый глаз заплыл кровью. Да как он вообще собрался сражаться в таком виде?!

— Еще чего!

Я прекрасно помню суровые законы: чародеев цепями держат не ради прихоти. Пока он скован железом, он безопасен. Сердце предательски екает, стоит вспомнить тот давний день, когда этот же человек вынес меня из логова Змея: какими надежными были его руки, как тепло ощущалось его дыхание на моем лице…

— Не сдюжите вы без меня! — упрямо выплевывает он в лицо надвигающейся стае.

И откуда в нем столько наглости? Перед глазами на миг промелькает воспоминание о его прежней силе.

Я передергиваю плечами, отгоняя морок. Я бы отдала всё, чтобы навсегда выжечь из головы воспоминания о том дне! Убедить себя, что я самая обычная девчонка, что Змей не оставил во мне своего клейма, не нашептывал тогда в бреду: «Придет день, и ты всё равно отдашься мне…» Конь подо мной вдруг дико взбрыкивает, выбивая меня из стремян. Ноги и руки на секунду подкашиваются, предательски ослабев от липкого страха.

— Как неуклюже, — ехидно комментирует пленник.

Я вскакиваю на ноги мгновенно, не чувствуя ни ушибов, ни боли в спине.

Да как он посмел?! В ярости я резко оборачиваюсь к нему. Черные, спутавшиеся волосы треплет ледяной ветер, влажные пряди липнут к щекам и ко лбу. Сейчас, бледный и перемазанный землей, он до странности напоминает утопленника или лесного упыря — пусть и с по-прежнему красивым, резким лицом.

Но в следующий миг меня сносит с ног мощным толчком в спину — это Ратмир закрывает меня от бросившегося из темноты волколака.

— Назад, княжна! — отбиваясь мечом, орет старый воевода. — Не смей ввязываться, иначе…

Я прекрасно знаю, чем это грозит. Стоит волку полоснуть меня когтями, и — я начну терять рассудок, дичать, выть на луну, как уже сходили с ума десятки людей в Светлояре. Сначала волхвы пытались исцелить их, потом начали сжигать, чтобы не плодить стаи, а теперь лихо и вовсе забирает приграничные земли целиком.

— Правильно, — раздается из-за спины его насмешливый голос. — Девица беречься должна. Лучше сними с меня цепи, если сумеешь.

Я резко разворачиваюсь к этому нахалу.

— Только так я смогу усмирить их, — добавляет он уже тише, отрешенно глядя куда-то вглубь черной чащи, будто выискивая там невидимого врага.

Сердце пропускает страшный удар. Он что… правда признается? Он сам наслал на нас эту напасть? Я замираю в шаге от него, вглядываясь в избитое лицо, пытаясь разгадать чужую ложь. Врёт он, чтобы выторговать свободу, или действительно знает то, чего не знаем мы? И то, и другое не делает ему чести.

В этот момент звон стали за нашей спиной начинает стихать. Гридни перекрикиваются, докладывая, что твари отступили обратно в бурелом.

Колдун не сводит с меня тяжелого, пронзительного взгляда.

— Я рад, что ты снова говоришь, Настасья, — тихо произносит он. — Но геройствовать тебе пока рановато.

От этого спокойного тона внутри всё срывается с цепи. С размаху я бью его по щеке — звонко, от всей души, сама не понимая, как рука сорвалась с места.

— Вспомни, с кем разговариваешь! — вырывается у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

Пленник под моим ударом безвольно повисает на железных цепях.

А в тот же миг тяжелая ладонь Ратмира опускается мне на плечо, оставляя на мокрой ткани походного плаща отчетливый, липкий след чужой крови.

Глава 2. Уговор

Вскоре отряд снова собирается у межи. Суровые мужчины окружают меня полукольцом; те, кто жарче всех бился с волколаками, торопливо осматривают себя.

До меня долетает облегченный шепоток:

— Ох, спасибо Марфушке… Вшила медвежий коготь в пододёжницу, как знала.

— А у меня лунница треснула! — хвастается другой, и товарищи шумно хлопают его по плечам.

— Зато живым к зазнобушке вернешься.

Я с облегчением выдыхаю. Обереги, которыми запаслась моя стража еще в Красном Яре, сработали как надо — но лишь потому, что схватка выдалась недолгой.

— Гляди-ка, зверь кожу не прокусил! — радуется Ставр, похлопывая себя по груди. — А я уж думал, поминай как звали.

Я прохожу мимо своего отряда, вглядываясь в изможденные лица верных защитников, и наконец могу честно признаться себе: больше всего я боялась даже не смерти, а того, что мне придется собственными руками исполнить закон, ставший привычным в наших краях.

Укусил волколак — убей несчастного, а тело сожги на костре, чтобы скверна не ползла дальше.

Я бросаю тяжелый взгляд на пленника, пытаясь заплести растрепанные, мокрые волосы в тугую косу, и замечаю, что колдун уже пришел в себя. Он упорно прожигает глазами Ратмира.

Мое сердце в этот миг пропускает удар: рукав на кафтане воеводы моего отца разорван в клочья. Рука висит плетью, и тут не нужно быть лекарем чтобы понять — багровая, рваная рана оставлена зубами чудовища.

Губы колдуна едва заметно дрожат, и в эту секунду я готова возненавидеть его всей душой: за то, что он отделался лишь синяками, а я лишаюсь Ратмира — человека, который учил меня держать меч, моего единственного надежного плеча в этом злом мире.

И по всем безжалостным законам Светлояра я буду вынуждена сама вынести Ратмиру смертный приговор.

Словно издеваясь над моим отчаянием, колдун медленно переводит взгляд на меня.

Я отворачиваюсь, потому что боюсь сорваться — мне совестно от того, что я ударила и без того избитого человека.

— Снимите его со столба! — бросаю гридням ледяным, чужим голосом. — Возвращаемся на заставу. Его еще расспросить надо.

Я на миг оглядываюсь назад. Сердце замирает от тревоги: смотрю, не косятся ли гридни на пленника, не пытаются ли шептаться о том, что закон нужно исполнить прямо здесь, у межи. Но мужчины заняты делом — они наконец ослабляют цепи, и колдун в тот же миг едва не валится в грязь.

И как, интересно, он собирался усмирить волколаков? Если только сам не умеет им приказывать…

— Княжна, — раздается за плечом голос моего воеводы.

Я молча смотрю на то, как тяжелые железяки, сковывающие пленника, приторачивают к луке седла. Он что, пойдет пешком? Не слишком ли сурово для того, кто едва держится на ногах?

Колдун меж тем оглядывается через плечо, бросает на меня тяжелый взгляд — и вопреки всему гордо расправляет плечи.

— Княжна, нам объясниться надо, — говорит за моей спиной Ратмир.

Я опускаю голову. Я не хочу произносить те жестокие слова, которых наверняка ждет от меня воевода, — Ратмир потребует прикончить его тут же, сей же час.

Резко оборачиваюсь, так что мокрый плащ очерчивает в воздухе черную дугу, и нападаю первой, указывая на пленника:

— Он пешком не дойдет!

Ратмир опускает взгляд, пряча в седой бороде усмешку — точно так же он делал много раз, когда учил меня держаться в седле и не показывать слабости. Мне становится не по себе от его спокойствия и от гнетущей мысли о том, как скоро мне, возможно, придется проститься с этим человеком.

Ратмир смотрит в сторону колдуна, по-прежнему неловко прижимая к груди раненую руку. Я жду от него упрека: мол, негоже княжне жалеть того, кто черным колдовством промышляет, пускай хоть на локтях ползет. Я сама смотрю на измазанную землей и кровью фигуру в лохмотьях и не понимаю, почему все внутри меня противится этому жестокосердию.

— Дядька… — срывается с губ.

— Три коня у нас на переходе полегли, — тихо говорит Ратмир. — Но хочешь — отдай ему мою кобылу.

Я вновь перевожу взгляд на воеводу и чувствую, как начинают дрожать губы. С усилием проглатываю ком в горле, опускаю подбородок, чтобы Ратмир не заметил моего малодушия — я не позволю сорваться слезам.

— Я не могу ехать в заставу к людям, — примирительно говорит воевода. — Меня укусил зверь.

Я знаю, что это видят все: мои гридни, а главное… человек, которого я безуспешно пыталась вытравить из памяти и который вновь ворвался в мою жизнь с единственной вестью об отце.

Вместо ответа я вздергиваю подбородок и со злости бью воеводу кулаками в грудь.

— Почему не надел оберег?! — мой голос срывается на крик раненой волчицы.

— Так я христианин, княжна.

— Что же твой бог тебя не защитил?!

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти до боли впиваются в ладони.

— У каждого свой бог, Настасья, — примирительно, сквозь стиснутые зубы выдыхает Ратмир. — Он душу мою сохранит.

И тяжело хлопает себя по груди.

А затем крепко прижимает меня к себе. Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть Ратмира — так не подобает вести себя с правительницей! — но медвежья хватка старого воина сильнее в стократ.

— Дай мне уйти с честью, — шепчет он над ухом. — Благодаря моему богу тело пойдет в сырую землю, а с душою ничего не станется. Буду ждать Страшного Суда.

С трудом вырвавшись, я отпихиваю воеводу.

— Мне надо чтобы кто-то расспросил колдуна! — рычу я, судорожно убирая со лба мокрые пряди волос. — Только ты знаешь как сделать так, чтобы он не солгал!

Ратмир тяжело, с надрывом вздыхает.

— Клянись, что сама порешишь меня, княжна, — требует он, глядя мне прямо в глаза. — Как только разум начнет мутиться.

Я отступаю на шаг. Ратмир перехватывает мою руку и сжимает так, что едва не хрустят кости.

— Ты должна научиться принимать такие решения, Настасья, от которых кровь стынет в жилах, — говорит он, пока над нашими головами висит мертвенно-бледная луна, а ледяной ветер треплет разорванную одежду. — Пока ты не сделаешь этого — ты всего лишь дитя.

Я резко вырываю руку, боковым зрением замечая цепкий, внимательный взгляд колдуна.

— Клянусь!

Никто в этом мире больше не посчитает меня слабой…

Мы возвращаемся в глухую ночь. Пленника ведут на цепи, и я периодически смотрю на то, как он шлепает босыми ногами по холодной весенней грязи — снега едва-едва сошли, — и с ужасом думаю о том, что к утру его стопы наверняка покроются болезненными струпьями.

Но никто из моих гридней и не думает смотреть на колдуна с сочувствием. Все дело, видимо, в его странных речах про волков.

Я еду впереди, гордо расправив плечи и запрещая себе поддаваться усталости — и все потому, что не горбится он. Тот самый человек, что вытащил меня из змеевой пасти.

Мне кажется до странного нелепым, что я позабыла его имя — ведь точно слышала его тогда, в лесу. А потом батюшка приказал вытравить любое упоминание о колдуне во всем Светлояре, потому что он дерзнул оскорбить и Мать Сырую Землю, которой служит наш род, и самого князя.

Не знаю точно, что именно он сделал или сказал, но помню: гнали его до самой границы с позором.

Мой взгляд то и дело соскальзывает на скованного пленника. Зачем он вообще вернулся, прекрасно зная, какую память оставил здесь по себе? Ратмир наверняка сказал бы, что ради мести — и был бы прав, это самое разумное, самое простое объяснение.

И тут я снова натыкаюсь на его взгляд. Стальной, холодный, но подернутый мечтательной поволокой — он смотрит на меня, как будто вспоминая что-то.

Я зябко передергиваю плечами под промокшим насквозь походным плащом, понимая, что дело теперь вовсе не в холоде. Этот взгляд достает куда глубже — до самой души. Колдун смотрит на меня уже не как на девчонку, а — кажется, единственный из всех — как на княжну.

На сей раз двери заставы распахиваются куда легче. Мужики, чьи лица непроницаемы, провожают нас тяжелыми взглядами. Мы спешиваемся перед крепким теремом старосты.

— Я… — подает голос Ратмир, глядя в сторону окраины. Его рука уже плотно забинтована, да так неуклюже, что и не поймешь сразу масштаб беды. — Побуду в дальнем срубе.

Я молча киваю, чувствуя, как мороз пробирает до костей, а ноги едва держат после долгой дороги. И в этот момент мимо меня проводят колдуна. Демьян и Ставр заставляют его низко наклонить голову, но пленник упирается, с силой зарываясь ногами в грязь, и на миг сбрасывает с затылка тяжелые руки дружинников.

— Рискуешь, княжна, оставляя в хлеву волка! — выдыхает он в лицо ночи, а я на секунду замираю: неужели он рискует быть избитым лишь для того, чтобы донести мне эту очевидную правду?

Ставр уже заносит над ним тяжелую руку, но я останавливаю гридня резким движением головы: не смей!

Колдун в этот миг вскидывает глаза прямо на меня.

— Я знаю, как помочь, княжна! — хрипит он, и от стального блеска его взгляда у меня подкашиваются ноги. Я слишком отчетливо помню этот взгляд из детства: он преследовал меня по ночам во снах, а видеть его наяву — все равно что испить хмельного меду.

Демьян грубо толкает пленника в спину, заметив мое внезапное оцепенение, и рявкает:

— Вперед! Нечего с княжной до суда говорить!

Тот наконец опускает плечи и подчиняется, тяжело шагая в темноту сеней. Вскоре до меня доносится глухой, скрипучий скрежет массивных засовов на двери, ведущей в подклет.

Я отправляю с Ратмиром сильнейших из оставшихся людей — они устраиваются в дальнем срубе на самом краю двора. Сама же захожу в терем старосты, ничего не объясняя местным.

Внутри жарко натоплено, можно наконец сбросить тяжелые, пропитанные сыростью вещи. Остановившись у раскаленной печки, я невольно думаю о том, каково колдуну там сейчас — в подклети ведь наверняка не полы, а ледяная, прелая земля.

Но тут же с гневом гоню от себя эти мысли. Демьян прав: от человека, оскорбившего мой род, отца и весь Светлояр, глупо ждать добра.

Наскоро поев, я устраиваюсь в маленькой, бедно обставленной горнице, но сон не идет. Я сажусь на лавке, растираю кулаками усталые глаза и выхожу к гридням, берегущим мой покой с той стороны двери.

— Проверь, как там воевода, — шепчу я Демьяну тихо, чтобы не разбудить домашних.

Тот тяжело поднимает голову, а потом встает и отправляется в предрассветную тьму. Возвращается дружинник с нехорошими новостями: у Ратмира начался жар, а это значит, что со дня на день мне придется пронзить кованым мечом его сердце, а тело предать огню.

Выслушав ответ, я решительно поднимаюсь с лавки и приказываю:

— Ведите меня к колдуну!

— Княжна… — недоумевает Демьян. — Он же…

— Если он и впрямь знает, как совладать с волколаками, — чеканю я, — то я заставлю его открыть этот секрет.

Демьян кивает, но по всему его виду я понимаю, что гридню эта затея не по нутру. С нами отправляется и гигантский Ставр. Я же плотнее кутаюсь в просохший плащ и уверенно шагаю на улицу.

На самом деле я тешу себя надеждой, что колдун откроет мне, как именно собрался помогать. Змея же он когда-то одолел! Может, и от волчьей скверны средство знает? Без Ратмира мне будет слишком тяжело бороться со столичными интригами и боярами — так я оправдываю перед собой это решение, пока тяжелая дверь, ведущая в подклет, со скрипом ползет на нас.

Ставр выше поднимает лучину, Демьян кладет ладонь на рукоять меча.

— Если он что дурное задумает, княжна… — предупреждает дружинник. Киваю, пряча руки в складках плаща: снизу, из подпола, тянет стылым, почти зимним холодом.

Первое, что выхватывает из темноты неверный свет — бочки да припасы, бревенчатые стены, покрытые изморосью. Следом раздается тяжелый звяканье железных цепей. Мои спутники, словно псы, разом поворачивают головы в сторону звука.

Тусклый свет падает на пленника, отражается от оков и… от нательного креста на его груди. Я замираю: раньше я не замечала на нем этого оберега. Но мои гридни, заталкивая колдуна в подклет, разорвали его нательную рубаху едва ли не до пояса.

Свет лучины выхватывает литые мышцы груди, сплошь покрытой свежими кровоподтеками и синяками. Я медленно опускаю взгляд ниже, на дорожку темных волос, уходящую за пояс портов, и невольно сглатываю.

Не то чтобы я никогда не видела воинов без одежды — летом на реке, купаясь с сенными девками, я часто наблюдала полуобнаженных гридней или работающих на жаре мужиков. Вспоминаются даже шепотки и смешки моих помощниц.

Но сейчас я чувствую не пустое озорство, а мучительное смущение, смешанное с внезапным жаром, прилившим к щекам. Потому что воображение предательски дорисовывают то, что скрыто в полутени, а этот мужчина смотрит на меня совсем не как подданный.

— Боишься меня, Настасья? — колдун с видимым усилием поднимает голову, и я замечаю, как под железным ошейником вздулась и покраснела кожа: значит, в нем и правда течет чародейская сила, противящаяся железу.

Но как же он тогда носит святой крест? Отрицательно качаю головой, выдерживая его тяжелый взгляд.

— Тогда зачем тебе охрана? — хмыкает он. — Думаешь, одна из меня ни слова не вытянешь?

Я оглядываюсь на Демьяна и Ставра. Мужчины напрягаются так, что видно, как бугрятся мышцы под рубахами.