Read the book: «Кельты. Мифология, сформировавшая наше сознание»

Глава 1. Сияющее чело: Талиесин – величайший из поэтов

Представьте себе человека, который путешествует сквозь пространство и время. Почти всеведущий, он из первых рук узнает о ходе истории, общается с легендарными личностями разных эпох и обладает поистине выдающимися знаниями и опытом, накопленными за долгую жизнь. Он много раз менял обличье и постиг тайны вселенной изнутри. И это не тот, кто первым приходит на ум современному зрителю, не Повелитель Времени и главный герой популярного сериала Би-би-си «Доктор Кто». Нет, я имею в виду легендарного поэта валлийской традиции Талиесина. Он находился на небесах рядом с Богом в момент низвержения Люцифера, видел Александра Македонского, сопровождал в иной мир короля Артура, общался с волшебниками Матом и Гвидионом. Он побывал мудрецом и косулей, свиньей и плугом. В нашей многообразной вселенной нет такого предмета или существа, которые остались бы ему неведомы. Он не просто поэт, а Поэт, архетипический мыслитель, почерпнувший мудрость из котла таинственной женщины по имени Керидвен.

Талиесин – сложная фигура. Но прежде чем перейти непосредственно к нему, предлагаю оглянуться на конец XIX и начало ХХ века, когда среди романтиков Великобритании и Ирландии расцвела мода на кельтскую мифологию. Интересовались ею и литераторы с громкими именами, как, например, ирландский поэт У. Б. Йейтс (1865–1939), который не только собирал ирландский фольклор, но и вплетал мифические мотивы и образы в красочное полотно собственных сочинений. Приверженцы романтизма выражали в своих произведениях единый взгляд на мифологию, который господствовал в обществе в позднюю Викторианскую и Эдвардианскую эпоху и который разделяли ученые-антропологи. Во-первых, считалось, что сущность мифа – в его языческой природе. Христианские элементы в средневековых источниках рассматривались как прискорбные наслоения, от которых необходимо избавляться. Во-вторых, сложилось представление, что фольклор – это искаженная мифология, он основан на подлинно древнем материале, неверно истолкованном в народе, и теперь задача исследователей – раскрыть его истинное значение.

Портрет молодого Уильяма Батлера Йейтса. Library of Congress, Prints and Photographs Division, The George Grantham Bain Collection, Washington, D.C.

Такой подход преобладал, но поклонники кельтской мифологии, подпитываемые чистым кислородом романтических фантазий, шли в своих домыслах еще дальше. Они считали, что языческая мифология скрывает в себе тайны великой духовной мудрости, исконной для британцев и ирландцев, а оттого во всех отношениях более правильной и значительной по сравнению с христианской. Эти знания можно и нужно было возрождать. А когда речь заходила об Уэльсе, к подобным убеждениям примешивалось увлечение друидами – загадочным жреческим сословием, которое упоминали античные авторы. Судя по всему, они были главными знатоками магии и ритуалов в ряде древних кельтских сообществ, но подробностей о том, чем они занимались и во что веровали, мало, а сохранившиеся свидетельства ненадежны и вызывают сомнения. Тоска по утраченной древней мудрости воплотилась в образах друидов и породила феномен, который называют друидоманией.

Классическим примером человека, посвятившего себя этой традиции, был шотландский журналист, фольклорист и поэт Льюис Спенс (1874–1955), неустанно писавший о предполагаемых утраченных знаниях древней кельтской Британии. Я выбрал именно его, потому что в 1990-х годах труды Спенса были переизданы в виде недорогих тиражных книг, которые до сих пор широко доступны для читателей. Среди них «Магические искусства в кельтской Британии» и «История и происхождение друидизма» (эту книгу я читал, будучи доверчивым подростком). Обе книги были опубликованы в 1949 году. Но первым его произведением такого рода стали «Тайны древних бриттов: возрожденные тайные обряды и традиции древней Британии», изданные в 1905 году. В этой книге Спенс утверждал, что кельтская Британия стала местом появления секретного культа, возглавляемого бардами и друидами, одним из объектов поклонения которого была валлийская богиня Керидвен. Сложная мистическая философия этой традиции опиралась на идею, что человеческая душа претерпевает череду последовательных перевоплощений: в процессе духовного очищения и обновления она перемещается по различным планам бытия и из тела в тело. Спенс подчеркивал, что друидизм не исчез ни после римского завоевания, ни даже с приходом христианства. Напротив, средневековые валлийские барды сохранили древние верования и ритуалы и донесли их до наших дней как живую традицию в виде текста «Бартас» (то есть «Поэтическое искусство»), опубликованного в двух томах в 1862 и 1874 годах. «Бартас» – это изданная посмертно рукопись Эдварда Уильямса, каменщика из Гламоргана (1747–1826), гораздо более известного под бардовским псевдонимом Йоло Моргануг. Спенс в «Тайнах древних бриттов» утверждал, что сочинение Йоло опирается на подлинный исторический материал, и снабдил его откровения красноречивыми иллюстрациями; по его словам, в бардовских мистериях заключается мистическая сущность валлийской мифологии. Вот пример возвышенного текста из книги Спенса:

Тайна кельтской философии приводила в отчаяние поколения философов и культурологов… Для человека, в крови которого нет магического состава, кельтские глубины остаются навсегда запечатанными. Я думаю, что тот, кто приближается к ним, должен не только принадлежать к древней расе первых носителей культуры на этом острове, но он должен также с детства слышать настойчивый зов голосов рода, которые бы побуждали его к решению задачи исследования тайн своей страны¹.

Фронтиспис книги Л. Спенса «Тайны древних бриттов» (1905). Published by Rider & Co., London, 1905

К несчастью для Спенса и ему подобных, ни одно из утверждений, высказанных в его книге, не соответствует действительности. Для специалиста по кельтской культуре этот текст выглядит как галлюциногенный бред: одна глава стремительно сменяет другую, и нигде не найти достоверных фактов или обоснованных суждений. Одной из проблем Спенса было доверие к словам Йоло и к его фальшивой бардовской метафизике. Современные исследователи считают, что Йоло Моргануга следует рассматривать как оригинального и яркого автора, который внес серьезный вклад в валлийскую литературу и был в своем роде прозорливым гением, подобным Уильяму Блейку, но тем не менее выдавал собственные сочинения за фрагменты древних текстов и не стеснялся откровенных подделок. Спенс попался на его удочку, что любопытно, ведь ненадежность Йоло была доказана уже в конце XIX века.

Неизвестный художник, портрет Йоло Моргануга (ок. 1800). By permission of Llyfrgell Genedlaethol Cymru / The National Library of Wales

В книге Спенса нет признаков того, что автор разбирается в творчестве настоящих поэтов и писателей Уэльса, давних и современных, или хотя бы искренне интересуется ими. Он практически не обращается к сложной литературной традиции Уэльса, насчитывавшей к тому времени уже тринадцать столетий. Если Спенс и цитирует средневековое стихотворение, то обычно дает настолько неточный перевод и / или толкование, что с трудом можно догадаться, о каком тексте идет речь. Учитывая крайне пренебрежительное отношение Спенса и подобных ему к истинному наследию валлийской литературы, их работы не следует воспринимать всерьез. Сегодня его могли бы обвинить в эксплуатации чужой культуры – культурной апроприации. Но проблема в том, что сфабрикованные фольклорно-мифологические тексты – антропологи используют для их описания термин «фейклор» – иногда становятся частью культуры. Бардовские фантазии Йоло являются одним из классических примеров такого феномена, потому что за полтора столетия на их основе сформировалась традиция празднования Национального эйстедвода, ежегодного фестиваля валлийской музыки и поэзии. Ведущие деятели валлийской культуры надевают синие бардовские одеяния и под руководством архидруида проводят церемонии, придуманные Йоло. Все наблюдатели и участники действа знают, что происходящее не имеет отношения к реальным древним ритуалам, но считают это выражением национальной идентичности валлийцев и приятным развлечением.

Таким образом, на протяжении двух последних столетий романтики видели в валлийской бардовской традиции, словно в пятнах Роршаха, отражение собственных навязчивых идей и представлений и не углублялись в реальную историю поэзии. Я так подробно останавливаюсь на этом, потому что восприятие кельтского наследия через призму романтического друидизма, духовного роста и поэтического вдохновения по сей день сохраняется в определенных кругах, что возвращает нас к главному персонажу главы – Талиесину.

Процессия бардов и друидов, Национальный эйстедвод (1951). Photo ANL / Shutterstock

Со времен Йоло Моргануга ключевой фигурой романтического движения был бард Талиесин, «величайший из поэтов». (Йоло даже назвал его именем своего сына.) Некоторые средневековые источники, имеющие отношение к Талиесину, рассказывают о его способности изменять облик, присутствовать повсюду и видеть все, так что, возможно, его считали кем-то вроде друида. В наши дни в моду вошел шаманизм, а потому популярная книга 1991 года, написанная Джоном и Кэтлин Мэтьюз, двумя исключительно плодовитыми авторами, специализирующимися на кельтской духовности, названа соответственно: «Талиесин: последний кельтский шаман». Так или иначе, я начал книгу с истории легендарного валлийского поэта, который, скорее всего, известен многим как шаман или друид, чтобы продемонстрировать на ярком примере одно распространенное явление. Речь о том, что современные изложения кельтских мифов воспроизводят сами себя: вторичная литература порождает еще более вторичную, особенно в интернете, и до читателей доходят крайне сомнительные тексты. Идеи любого энтузиаста или чудака могут легко превратиться в очередные расхожие теории, так что путаница и ошибки подстерегают повсюду. На мой взгляд, из-за этого не стоит слишком сильно переживать, ведь нет ничего плохого в том, чтобы черпать вдохновение из средневековой литературы. Кроме того, это помогает сохранять интерес к кельтской мифологии. Однако важно различать настоящие средневековые источники и творческие интерпретации, созданные в гораздо более поздние времена.

Архидруид из Билт-Уэллза, историческое празднование на территории Лланелвед-Холла, 11 августа 1909 года. By permission of Llyfrgell Genedlaethol Cymru / The National Library of Wales

В оставшейся части главы мы познакомимся с достоверной информацией о Талиесине из надежных источников и уточним их хронологию. Всего таких источников пять, и в трех из них поэту посвящено лишь несколько строк.

Первое упоминание имени «Талиесин» встречается в тексте, известном как «История бриттов» (Historia Brittonum), примерно в 830 году н. э. К этому труду мы еще неоднократно вернемся в следующих главах. «История бриттов» была написана на латыни неизвестным валлийским священником. В одном из ее разделов перечислены имена пятерых знаменитых поэтов древности, включая Талиесина, живших на два с половиной столетия раньше, чем автор. Все они «преуспели в британской поэзии» во времена правления Иды, короля Нортумбрии, в конце VI века н. э.

Здесь следует пояснить, что в данном контексте «британский» означает «написанный на кельтском языке, происходившем напрямую от языка древних бриттов». Важно отличать историческое значение слова «британский» (а также «Британия», «британцы» и т. д.) от современного, имеющего отношение ко всему острову, в том числе и к Англии.

Если время жизни Талиесина, указанное в «Истории бриттов», верно, значит, речь и вправду идет о довольно древней поэзии. Язык, на котором он писал, был формой британского, происходящего от языка древних бриттов, но уже с сильным влиянием латинского, принятого официально в Римской Британии. Специалисты используют для него определение «общий необриттский»², так как термин «древневаллийский» считается устаревшим и менее точным: на том этапе язык еще не разделился на валлийский и родственные ему корнский и бретонский языки. Валлийский, корнский и бретонский языки произошли от общего необриттского, так же как испанский, итальянский и французский – от латинского.

Позднее слава Талиесина возросла, но в «Истории бриттов» его имя упоминается вскользь и стоит не на первом месте в списке поэтов. Не удостоился он и красивого прозвания, в то время как, например, Киана называют «пшеницей песни», а Талхайарна – «отцом музы». (Какими бы звучными ни были их прозвища, ни строки из сочинений этих поэтов не сохранилось.) В целом можно предположить, что автор «Истории бриттов» не считал Талиесина выдающимся поэтом конца VI века.

Два следующих упоминания о Талиесине относятся к середине и концу XI века, оба они очень краткие. В легенде из артуровского цикла «Килхух и Олвен», впервые записанной около 1050 года, – речь о ней пойдет в следующей главе – Талиесин назван «величайшим поэтом» и придворным короля Артура. Примерно в 1100 году он появляется в трагической повести «Бранвен, дочь Ллира» как один из семи выживших после неудачного похода бриттов в Ирландию под командованием короля-великана. (К истории Бранвен мы вернемся в пятой главе.) Очевидно, что восприятие Талиесина сильно изменилось после IX века: он стал персонажем валлийских сказаний наряду со множеством откровенно вымышленных героев, обладающих нечеловеческими силами.

Следующий источник, в отличие от предыдущих, солиден и даже монументален. Это валлийская рукопись, созданная около 1325 года, вероятно, в Гламоргане. В ней собрано большое количество поэтических текстов, пророчеств и религиозных стихотворений, связанных с личностью Талиесина. С XVII века она известна как «Книга Талиесина» (валл. Llyfr Taliesin). Всего в ней содержится около шестидесяти двух стихотворений. Текст записан уверенной рукой: он понятен и легко читается после небольшой тренировки, это далеко не ветхий том с плохо различимыми загадочными знаками. Важно подчеркнуть, что сама рукопись создана в первой четверти XIV века, но некоторые материалы в ней намного старше, что типично для большинства валлийских и ирландских манускриптов. Сырой островной климат не лучшие условия для хранения книг из пергамента, поэтому у нас так мало ранних произведений на кельтских языках. К счастью, значительная часть материалов была воспроизведена в позднем Средневековье и в таком виде дошла до наших дней.

Страница из «Книги Талиесина» (XIV век). By permission of Llyfrgell Genedlaethol Cymru / The National Library of Wales

Последний источник, скорее всего, знаком поклонникам кельтской мифологии. Это «Легенда о Талиесине», самая ранняя версия которой датируется примерно 1550 годом. Она входит в состав обширных хроник – истории мира, начиная от Адама и Евы, – собранных Элисом Грифидом (1490–1552), военным, чиновником и литератором из Кале. Я подчеркиваю это, поскольку существует вполне понятное заблуждение, что кельтские мифы неподвластны времени и дошли до нас прямиком из туманного прошлого. Именно поэтому важно указать, что в каждом случае имеется самая ранняя сохранившаяся версия, созданная в определенном историческом и литературном контексте, который тоже нужно учитывать.

«Легенда о Талиесине» – это скорее народная сказка, чем миф, и вот о чем она повествует. У колдуньи Керидвен (Керридвен) был безобразный сын по имени Морвран (валл. «баклан») или Авагдду (валл. «беспросветная тьма»). Чтобы компенсировать его уродство, она решает сварить в котле магическое зелье, которое даровало бы ему мудрость. Но для этого следует выпить только первые три капли напитка, остальное – смертельный яд. Рецепт зелья она находит в «книгах Верилта», то есть в неких алхимических трактатах, хотя на самом деле название представляет собой искаженное имя римского поэта Вергилия, который, согласно средневековым легендам, был волшебником. Зелье нужно варить на медленном огне в течение целого года.

Керидвен поручает слепому слуге по имени Морда мешать варево, в то время как мальчик Гвион Бах (валл. «маленький Гвион») должен поддерживать под котлом огонь. Керидвен отправляется собирать травы, наказав Гвиону ни в коем случае не пробовать зелье. После всех трудов она садится отдохнуть и засыпает. В этот момент из котла вытекают три заветные капли, и Гвион, оттолкнув Морврана, ловит и глотает их. И сразу перед ним открывается вся мудрость мира. Благодаря обретенным знаниям Гвион понимает, что Керидвен разгневается, когда обо всем узнает, и сбегает.

Однако вскоре он слышит громовые раскаты ее ярости и понимает, что она уже пустилась в погоню. Он принимает обличье зайца, но колдунья превращается в гончую собаку. Тогда он оборачивается рыбой и прыгает в реку, но она становится выдрой и преследует его в воде. Он оборачивается птицей и взлетает, но она превращается в ястреба.

Кристофер Уильямс, «Керидвен» (1910). Glynn Vivian Art Gallery, Swansea. Photo Bridgeman Images

В конце концов Керидвен загоняет его в амбар, где он превращается в пшеничное зерно, а она становится рыжей курицей и проглатывает его. Девять месяцев спустя уже в человеческом обличье она рожает сына, новое воплощение Гвиона. Ребенок этот так прекрасен, что Керидвен не может убить его и пускает в лодке по морским волнам. Вскоре человек по имени Элфин находит его у рыбной запруды. Лицо младенца столь прекрасно, что Элфин усыновляет его и нарекает Талиесином – «сияющим (или прекрасным) челом».

Как же разобраться в столь разных источниках и в столь разных образах Талиесина, которые в них представлены? Для начала важно отметить одну особенность: самый мифологически богатый материал – тот, что постоянно упоминается в книгах по кельтской мифологии и в котором романтики-энтузиасты с XIX века до наших дней ищут доказательства друидической или шаманской мудрости, – хронологически самый поздний. Если мы рассматриваем «Легенду о Талиесине» не как кельтский миф, а как народную сказку эпохи Тюдоров, приходится признать, что интерпретировать материал следует совершенно иначе.

Важнейшее исследование сложных и противоречивых источников о Талиесине провел выдающийся кельтолог сэр Айвор Уильямс (1881–1965). Анализ и толкование древнейшей валлийской поэзии стало делом всей его жизни. Уильямс утверждал, что следует разделять образ Талиесина на исторический и легендарный. Он предполагал, что прототипом героя был реальный исторический персонаж, а именно поэт Талиесин, живший в конце VI века и упомянутый в IX веке в «Истории бриттов». Уильямс считал, что некоторые стихотворения из «Книги Талиесина» начала XIV века в действительности принадлежали перу этого раннесредневекового барда. С момента зарождения валлийской поэтической традиции на протяжении семи веков они передавались от поколения к поколению.

На основании этих стихотворений, которые он считал подлинными, Уильямс выяснил, что Талиесин был придворным бардом и писал хвалебные песни королю Уриену Регедскому. Регед – ныне исчезнувшее королевство бриттов, которое располагалось на юге современной Шотландии и северо-западе Англии; несколько столетий его народ противостоял натиску англосаксов. Точные границы Регеда определить сложно, тем более они наверняка менялись с течением времени, но сегодня считается, что королевство занимало территорию современного шотландского округа Дамфрис и Галлоуэй и простиралось до Ланкашира и Камбрии.

Сэр Айвор попытался выделить из примерно шестидесяти поэтических произведений «Книги Талиесина» двенадцать подлинных стихотворений VI века. В 1960 году он издал их с комментариями, и этой публикацией по сей день пользуются специалисты по ранней кельтской литературе. Однако тот факт, что между временем их появления и датой создания единственной известной нам рукописи XIV века прошло семь столетий, вызывает серьезные опасения исследователей. Уильямс считал, что стихотворения, написанные в VI веке, дошли до нас не в устной форме – судя по особенностям языка, переписчик «Книги Талиесина» копировал тексты из более старого источника. Но за столь долгий срок текст может исказиться по очень многим причинам. С каждым переписыванием становится больше ошибок, пропадают страницы, очередные писцы стирают и правят слова и фразы. Более поздние исследователи, обращавшиеся к работам сэра Айвора, сократили число аутентичных стихотворений VI века с двенадцати до примерно десяти. Тем не менее идеи Уильямса в целом признаны в научной среде, и именно эта поэтическая подборка считается самым ранним сохранившимся литературным произведением на валлийском языке.

Это ни в коем случае не мистические или друидические сочинения, а панегирики, хвалебные стихотворения в честь правителя. Они появились в культуре, пронизанной духом героизма, в которой воины соревнуются за боевую славу и признание, а господин вознаграждает их за доблесть.

В такой культуре хвалебная речь из уст того, кто сам достоин похвалы, обеспечивает человеку репутацию. Воспевания живых и мертвых занимают центральное место во всей валлийской поэзии. Несколько стихотворений, которые сэр Айвор приписывал «историческому» Талиесину, завершаются возвышенной хвалебной кодой (в оригинале строки рифмуются):

 
И пока не сокрушит меня в старости
суровая верная смерть,
не будет мне большего счастья,
чем восхвалять Уриена.
 

Ранее я упоминал, что Айвор Уильямс предложил отделять реально существовавшего Талиесина от Талиесина – персонажа легенд. Второго Уильямс назвал «легендарным» или «мистическим», именно его следует отождествлять с героем поздней «Легенды о Талиесине». Многие поэмы в «Книге Талиесина» повествуют с пафосом о том, как он принимал облик различных предметов и существ, встречался с историческими, мифологическими и библейскими персонажами. Короткие вопросы и хвастливое перечисление того, где побывал и что повидал бард, создают прерывистый ритм. В качестве иллюстрации приведу отрывок из особенно сложного для понимания стихотворения «Враждебный союз» (Angar Kyfundawt) из «Книги Талиесина»:

 
Мира устройство знаю
Между Землей и Раем,
Что эхом пещера звенит,
Что всем погибель грозит,
Зачем серебру блистать,
А в речке дна не видать,
То, что черно дыханье³,
Что печень кровава в ране,
То, что олени рогаты,
А жены любовью богаты,
А молоко белеет,
А остролист зеленеет.
 

Очевидно, что эти рассуждения принадлежат персонажу народных сказок – Талиесину-оборотню, всеведущему и уверенному в себе знаменитому поэту. Из этого можно сделать вывод, что основная идея этих сказаний была хорошо известна в средневековом Уэльсе задолго до появления в середине XVI века самой ранней из дошедших до нас версий «Повести о Талиесине»; однако это не означает, что легенда пришла к нам из древности, и еще менее вероятно, что она связана с друидами или язычниками.

Итак, у нас, как уже говорилось ранее, есть очень удобное разделение на двух Талиесинов. Первый – реальный поэт, автор хвалебных стихотворений, живший в конце VI века, наследник древней традиции панегириков, которая восходит к ранней кельтской культуре и продолжает развиваться в период позднего ирландского и валлийского Средневековья. Этот реальный, «исторический» Талиесин был одним из типичных придворных певцов, которые, по словам античных авторов, сопровождали галльских вождей. Краткое описание британской хвалебной поэзии – пусть и весьма неприязненное – оставил латинский писатель VI века Гильда Премудрый, автор мрачной, яростной проповеди под названием «О погибели Британии» (De excidio Britanniae). В своем знаменитом риторическом обращении к королю Майлгуну, повелителю Гвинеда, Гильда презрительно описывает придворных поэтов-воспевателей:

И [ты], напрягая слух, навострив уши, слышишь не сладкозвучные хвалы Богу гласом сладко поющих новобранцев Христовых, и распевы церковной мелодии, – но хвалы самому себе, которые суть ничто, наполненными ложью устами колодников, обрызгивающих при этом тех, кто стоит рядом, пенящейся жидкостью, и «зычных глашатаев», визжащих вакхантским обычаем…⁴

Это самое раннее из известных нам описаний светской хвалебной поэзии в Британии, и очевидно, что Гильда не интересовался ее социальной функцией или героическим духом, он видел в панегириках лишь мирскую гордость и тщеславие. Роль «исторического» Талиесина, вероятно, заключалась в том, чтобы восхвалять Уриена Регедского, подобно бардам из послания Гильды. И здесь следует сказать несколько слов о характере такой поэзии.

Стихи эти шаблонны, полны возвышенных описаний безграничной щедрости и боевого мастерства Уриена, большое внимание уделяется чувствам самого поэта. Аутентичные стихотворения обычно состоят из свободных восьми- или девятисложных строк, украшенных рифмами и аллитерациями. Это воспевания, элегии, мольбы о примирении – в них нет сюжета. В средневековой кельтской литературе поэзия используется для выражения сильных чувств, повествование же ведется в прозе. Любая история в стихотворной форме сводится к аллюзии, что делает кельтскую поэзию довольно трудной для понимания. Язык ее удивительно сложен. Можно предположить, что многое в древних текстах было исправлено и переписано, ведь речь идет о произведениях, дошедших до нас сквозь столетия.

Однако порой в этих стихотворениях присутствуют прямота и ясность. Одно из лучших сочинений Талиесина – трогательная элегия на смерть Овейна, сына короля Уриена. Здесь поэт также прославляет великодушие и воинскую доблесть как высшие добродетели. Звучит это следующим образом:

 
Душу, Оуэн ап Ириен,
Господу в беде призреть!
Рхегеда зеленый дерн
Властителю в славу впредь.
В земле герой песнословий,
в лучах зари копий твердь.
Властителю Ллуивенид
Ровню где найти суметь?
В жатве брани и ловитв –
в отца род, и рода ветвь.
Пал от Оуэна Фламдвин,
Как во сне, обрел он смерть.
Ллоегра рать уложил –
в их глазах огню гореть.
С поля мало кто бежит, –
Бахвалятся одолеть –
На расправу Оэун крут,
Волчьей стаей к овцам в клеть.
Ярый муж под жаром лат!
Скакунов копил – велеть
Мог их в дар. Дают их ныне
души ради, порадеть
душе, Оуэн ап Ириен…⁵
 

Ллуивенид (Llwyfenydd) – название одного из регионов Регеда; Фламдвин (Fflamddwyn), то есть «Пламяноситель», – по-видимому, прозвище саксонского вражеского вождя, которое дали ему жители Регеда. Фраза про лежащую с горящими глазами рать Ллоегра означает, что все воины пали на поле боя и глаза их навеки открыты.

Очевидно, что подобные стихотворения не связаны с мистикой или тем более с друидами. Читатель, должно быть, заметил в элегии религиозный мотив: автор напрямую обращается к христианскому Богу, когда просит его позаботиться о душе павшего героя. Важно помнить, что христианство было частью идентичности бриттов как цивилизованных жителей бывшей римской провинции, оно отличало их от язычников-саксов, угрожавших с востока. (Во время предполагаемой жизни Талиесина некоторые англосаксонские королевства приняли христианство; в 597 году началась знаменитая миссия святого Августина в Кент.) Это полностью противоречит популярным историям о Талиесине: самые ранние его стихотворения, созданные всего лишь через два столетия после всеобщего обращения бриттов в христианство, не содержат языческих, друидических или магических мотивов.

Оставим ранние произведения и обратимся к содержанию других частей «Книги Талиесина», написанных от лица «легендарного» Талиесина. Это более поздние сочинения, которые, судя по языку, были созданы в период между 900 и 1220 годом. У отдельных произведений дату можно определить точно: например, блестящее длинное стихотворение «Великое пророчество о Британии» (Armes Prydein Uawr) датируется 920–930-ми годами. Это политическое пророчество, предвещающее день, когда британцы – валлийцы, корнуольцы и бретонцы – вернут себе законные земли, захваченные англичанами, и обретут власть на всем острове.

Гравюра Симона Франсуа Равенне по картине Фрэнсиса Хеймана «Друиды, или Обращение бриттов в христианство» (1752). Wellcome Collection, London

Возникает резонный вопрос – почему невозможно определить время создания других стихотворений? Причин три. Во-первых, при датировке специалисты часто опираются на политические и общественные события, современные для автора произведения; таким образом, например, и выяснили предположительную дату создания «Великого пророчества о Британии». Но «мифологическая» поэзия по своей природе изобилует туманными аллюзиями на магию и оборотничество, она обращена внутрь себя и практически не ссылается на внешние события.

Во-вторых, стихотворения с короткими строками и нарочито путаным стилем довольно сильно отличаются от стихотворений, созданных в 900–1220-х годах, то есть от основного массива религиозной и возвышенной хвалебной поэзии бардов, называемого «гогинвейрд» (gogynfeirdd), что означает «не самые ранние поэты». В итоге сравнение между собой произведений того периода для датировки тоже не подходит.

В-третьих, чтобы определить время создания стихотворений, нужно обладать особыми знаниями и разбираться в валлийской литературе, лингвистике, истории и особенностях поэзии. К счастью, в 2007 году эксперт с такой квалификацией Марджед Хейкок выпустила монографию «Легендарные стихи из “Книги Талиесина”» с комментариями и введением, за которой вскоре последовал второй том «Пророческие стихи из “Книги Талиесина”». Я упоминаю творчество Хейкок, потому что каждый, кто всерьез интересуется Талиесином и связанными с ним преданиями, не может обойти вниманием ее работы – в первую очередь потому, что другие английские переводы, встречающиеся в книгах и особенно в интернете, нередко пестрят неточностями. К счастью для обычных англоязычных читателей, появился еще один блестящий перевод, выполненный с опорой на исследования Марджед Хейкок, – «Книга Талиесина: военные и хвалебные стихотворения в колдовской Британии». Авторы – валлийская поэтесса Гвинет Льюис и бывший архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс. В книге, опубликованной в 2019 году, содержатся точные переводы всех стихотворений как «исторического», так и «легендарного» Талиесина, а также введение с комментариями. Впервые поклонники знаменитого барда, не владеющие валлийским языком, получили возможность близко познакомиться с его творчеством.

Можно с уверенностью сказать, что «мистические» стихотворения из «Книги Талиесина» создавались на протяжении всего периода с 900 по 1220 год. Одно из самых ранних сочинений, знаменитая и загадочная средневековая поэма «Трофеи Аннувна», или «Добыча из Аннувна» (Preideu Annwfyn), была создана примерно в 900–950 годах (Аннувн – валлийский потусторонний мир, который занимает важное место в валлийской литературе и фольклоре).

В шестидесяти строках рассказана наполовину утраченная легенда из артуровского цикла. Как уже упоминалось, в кельтской традиции для повествования обычно использовали прозу, а в поэтических произведениях лишь давали намеки на уже известные аудитории сюжеты. В данном случае стихотворение – единственное, что осталось от оригинальной легенды, так что детали до конца не известны. Очевидно, что Артур и его люди совершили провальную экспедицию в потусторонний мир, находившийся за морем; они отправились туда на корабле «Придвен», чтобы заполучить украшенный жемчугами котел «Владыки Аннувна» и, возможно, чтобы освободить пленника по имени Гвейр. Котел «согрет дыханием девяти дев», и этот образ кажется одновременно знакомым и загадочным. Посещение иномирных крепостей с таинственными названиями – возможно, речь шла о разных названиях одного и того же места – закончилось для Артура и его людей трагедией. В путешествие отправилось так много воинов, что для них потребовалось три корабля, но «только семеро вернуться смогли». Предположительно, Талиесин был среди выживших, он и поведал в поэме о случившемся. Вот ее начальная строфа:

 
Я восхваляю Владыку, Князя царской земли,
Что простер свою власть по берегам Мира,
Была уготована темница Гвейру в Каэр-Сиди,
Пока (длилась) история Пуилла и Придери.
Никто до него туда не приходил –
Тяжелая серая цепь сторожила верного юношу.
О трофеях Аннувна он пел печально –
И до дня Страшного суда проживет наш стих.
На трех полных (кораблях) «Придвен» отправились мы туда –
Кроме семерых, никто не вернулся из Каэр-Сиди.
 

Мотив Талиесина, выжившего в тяжелых испытаниях, встречается и в легенде «Бранвен, дочь Ллира», датируемой примерно 1100 годом; там он упоминается среди уцелевших в другой неудачной экспедиции, на этот раз в Ирландию, под предводительством короля-великана Брана Благословенного. Хотя связь между путешествиями очевидна – в обеих историях присутствуют волшебные котлы и семеро выживших, – ученые пока не пришли к единому мнению о ее природе.

Это возвращает нас к другим легендам из «Книги Талиесина». Вполне вероятно, что многие стихотворения могли быть созданы только в XII веке или даже позже. Марджед Хейкок выдвинула убедительные аргументы в пользу того, что автором некоторых сочинений мог быть известный придворный поэт по имени Лливарх ап Лливелин (сын Лливелина) по прозвищу Prydydd y Moch, то есть «поэт свиней». В период между 1174 и 1220 годами он служил при дворе короля Лливелина ап Иорверта (1173–1240), или Лливелина Великого, правителя королевства Гвинед, а по сути – и всего Уэльса.

Некоторые стихотворения «легендарного» Талиесина имеют определенное стилистическое сходство со стихотворениями, авторство которых приписывают Лливарху ап Лливелин, и Хейкок убедительно доказывает, что часть якобы мифологических произведений мог написать именно он. С точки зрения хронологии это означает, что многие сочинения, в которых мистики искали древнейшие свидетельства о друидах и шаманах, были созданы спустя век после нормандского завоевания Англии, когда со времени написания трудов Гальфрида Монмутского «История королей Британии» и «Пророчества Мерлина» уже прошло пятьдесят лет, а до появления стихов Джеффри Чосера осталось всего столетие или около того. Иначе говоря, речь идет о произведениях периода валлийского Высокого Средневековья, а не мрачных «Темных веков» с их смешением языческих и христианских традиций.

Представленная здесь картина выглядит довольно сложной и, вероятно, нуждается в некотором резюме. С одной стороны, до нашего времени дошло несколько исторических хвалебных песен реально существовавшего Талиесина, созданных на заре валлийской поэзии, в конце VI века. С другой стороны, у нас есть множество странных и чудесных стихотворений, написанных в период с 900 по 1220 год поэтом-оборотнем, путешественником во времени, всеведущим и почти невыносимым в своем многообразии «легендарным» Талиесином. Вероятно, значительная часть этих «мистических» сочинений была создана в конце указанного периода выдающимся поэтом Лливархом ап Лливелин.

Проблема тех, кто пытается найти в легенде о Талиесине следы древнего кельтского мистицизма, очевидна: если стихотворения из «Книги Талиесина» действительно содержат фрагменты учения друидов, то почему они записаны в столь поздний период? Логично предположить, что наиболее древние и «языческие» сочинения должны были появиться во времена, когда среди романо-бриттов еще сохранялось поклонение нехристианским богам. Однако современные данные свидетельствуют о том, что к 400-м годам н. э. эти культы пришли в упадок. (В качестве примера можно привести впечатляющий храмовый комплекс в честь бога Марса-Ноденса в Лидни-парке в Глостершире, построенный в конце IV века, но заброшенный уже к середине следующего столетия.) Если бы «легендарные» стихотворения Талиесина датировались VI веком, можно было бы допустить, что они содержат некое древнее наследие, потому что в то время в отдаленных районах Британии, где говорили на кельтских языках, еще оставались пережитки культов нехристианских богов, а в Ирландии точно существовали друиды. Но эти произведения отстоят от той эпохи на несколько веков: текст, созданный в начале XIII века, едва ли может содержать точную информацию о верованиях группы людей, которая была уничтожена или загнана в подполье одиннадцатью столетиями ранее.

Маловероятно и то, что легенды на протяжении веков передавались в устной форме, а затем были записаны между 900 и 1220 годами. Против этого свидетельствует наличие рифмы в стихотворениях. С течением времени язык трансформируется, меняются окончания слов, и это нарушает созвучие в стихотворных строках; именно рифма является одним из ценных инструментов датировки средневековых кельтских произведений. Стихотворение, созданное в 575 году на общебриттском языке и ставшее частью устной традиции, утрачивает рифму в своем средневаллийском варианте 1200 года, потому что за минувшие века произношение слов изменилось. Такие же процессы происходят и в английском языке: во времена Джеффри Чосера слова breath («дыхание») и heath («пустошь») рифмовались, а в наше время – нет. Примерно так же развивался и валлийский язык.

А вот в чем действительно интересно разобраться, так это в процессах, которые происходили с образом Талиесина после его смерти (конец VI века) и привели к возникновению фигуры «легендарного» барда (начало XI века). Почему валлийские поэты 1000–1220-х годов были заинтересованы в появлении такого персонажа?

Скорее всего, интерес к личности Талиесина возник во второй половине IX века, поскольку еще в 830-е годы автор «Истории бриттов» писал о нем просто как об одном из поэтов VI века, не самом выдающемся, и уж точно не как о барде-супергерое, способном менять облик. Значит, восхождение «легендарного» Талиесина началось позже, в конце IX или в самом начале Х века.

Имя Талиесина подобно нити, опущенной в сахарный сироп, на которой образуются все новые кристаллы. На основании письменных свидетельств можно заключить, что легенда о нем сложилась примерно к 1000 году. В повести «Килхух и Олвен» и в поэме «Трофеи Аннувна» его имя связывают с королем Артуром, а в сказании «Бранвен, дочь Ллира» мы встречаем его в свите короля-великана Брана Благословенного.

Есть подтверждения, что в течение X и XI веков в ученых кругах средневекового Уэльса возникла своего рода мода на древность – интерес к повелителям, династиям и поэтам утраченных северных королевств бриттов, в том числе и Регеда. Возможно, это стало толчком к мифологизации древних сочинений, записанных якобы от лица Талиесина, придворного барда Уриена Регедского, что, в свою очередь, породило легенды о его исключительном могуществе.

Чуть позже, в XI–XIII веках, валлийские придворные поэты достигли высочайшей техники стихосложения и, судя по всему, отличались немалым тщеславием. Они превозносили свою профессию и стремились произвести эффект на зрителей. Они считали себя знатоками не только местного фольклора, поэтической формы, топографии, генеалогии и истории – всего того, что ирландцы называли одним словом senchus, – но также и церковного образования. Они гордились книжной ученостью, читали Библию, апокрифы, агиографию, школьные тексты вроде трудов Орозия и энциклопедии Исидора Севильского, разговаривали на латыни, до определенной степени разбирались в средневековой науке, и все это естественным образом сочеталось со знанием местных преданий и традиций. В поэзии того времени можно обнаружить хвастливое заигрывание с церковью и соперничество между бардами за место при дворе, покровительство господ и общественное признание.

Марджед Хейкок утверждала, что «легендарный» или «мистический» Талиесин – это не «усталый древний друид в последней попытке отстоять язычество», а тотем, созданный самодовольными придворными поэтами-профессионалами Уэльса в XI–XIII веках. Его бахвальство, красноречие, всеобъемлющие знания и поэтическое мастерство, способное проникать в прошлое и будущее, являются символом их самоуверенности и могущества. В конце концов, придворные поэты были дорогой забавой: их требовалось кормить, содержать и достойно вознаграждать за труды. За свою щедрость правители получали хвалебное стихотворение или элегию, трудные для восприятия. Должно быть, у некоторых представителей знати возникло желание покровительствовать пусть непрофессиональным, но менее возвышенным, дорогим и проблемным бардам. Образ Талиесина был своего рода способом заявить: «Посмотрите, что мы умеем, оцените нашу силу, нашу связь с прошлым и будущим, наш огромный объем знаний». С помощью Талиесина ученые поэты средневекового Уэльса могли придать своему ремеслу мистический ореол.

Поиск источников и аналогов «легендарных» стихов из «Книги Талиесина» показывает, что в их основе лежат стандартные средневековые легенды, школьные знания, наука и местный фольклор – то есть именно тот материал, которым должны были владеть образованные слои уэльского общества эпохи Высокого Средневековья. В стихотворениях упоминаются приливы и отливы, планеты, устройство земли, природные элементы, предания о Геракле и Александре Македонском, библейские апокрифы, апокалипсические пророчества, персонажи ирландской литературы, истории о мифологической семье Дон⁶ и легенды артуровского цикла. И конечно, способность менять обличье – один из самых распространенных сюжетных мотивов во всем мире (вспомним «Метаморфозы» Овидия), который часто встречается в средневековой валлийской и ирландской литературе. Нет никаких оснований связывать ее с верованиями друидов в реинкарнацию или с «кельтским шаманизмом».

Возьмем, например, «Великую песню мира», в которой Талиесин описывает, как Бог вылепил его из «семи элементов»:

 
Он сотворил меня
из семи элементов:
из огня и земли,
из воды и воздуха,
из тумана и цветов
и из щедрого ветра.
 

Конечно, мистики разглядели в этих словах отголоски друидических верований в основные элементы мироздания. Во главе списка – четыре основные стихии, часто встречающиеся в традициях древнего и средневекового мира. Однако в ряде текстов, начиная с VIII века, человек представлен как микрокосм, созданный не только из земли, огня, воздуха и воды, но и из цветов, облаков и прочих субстанций, в том числе из соли – от слез и пота. Нет никаких сомнений в том, что автор стихотворения опирался на подобный материал. Как правило, все, что выглядит странным и чудесным в стихах «легендарного» Талиесина, – это сведения, которые в средневековой Европе считались общеизвестными. Иногда это приводит к забавным ситуациям. Например, современные «кельтские шаманы» включили отрывок про семь элементов в свои исцеляющие песнопения. Но стихотворение восходит не к таинственным кельтским верованиям, а к библейскому апокрифу и античным источникам. Еще один прием такого заимствования – форма «вопрос-ответ» во многих стихах Талиесина, например в «Высказываниях Талиесина в юности». Приведу цитату:

 
Отчего тяжелый камень?
Отчего колюч терновник?
Ведаешь ли ты, что лучше:
стебель или острие?
Что согреет человека
в холода и в злую стужу?
И кому погибнуть лучше:
юноше иль старику?
 

Такую форму повествования можно без труда отыскать в популярных средневековых текстах-диалогах, зачастую посвященных тем же темам. На чем держится мир? Из чего сделаны люди? Что такое ветер? На сколько областей разделена земля? Какой человек никогда не умирал и какой человек никогда не рождался? Кажется, что эти загадочные вопросы задает мудрый друид, но на самом деле так ученики церковных школ дразнили друг друга в Средние века.

Однако есть еще один момент, который усложняет картину. Дело в том, что некоторые детали позднего, фольклорного по существу предания о «мистическом» Талиесине действительно содержат в себе архаичные черты. Смена облика, внезапное обретение поэтического дара, связь поэзии и пророчества, противопоставление уродливого ребенка и прекрасного – подобные мотивы встречаются в ирландской средневековой литературе. Общие для Ирландии и Уэльса идеи зачастую восходят к древности, а ирландские и валлийские слова, означающие «поэт» и «поэзия», обнаруживают этимологическую связь со словами «пророчество» и «провидчество». На древнеирландском языке ученого поэта называли fili, что буквально переводится как «провидец», а ирландское слово fáth, «пророчество», родственно валлийскому gwawd, которое сегодня используется как «сатира», но в раннем валлийском языке означало «поэзия». Все это свидетельствует о том, что в древние времена поэзия являлась языком пророчеств и предвидения. Однако следует отметить, что в этом нет ничего специфически кельтского, подобное встречается, например, и в скандинавских текстах.

Очевидно, что образ «легендарного» Талиесина в средневековой «Книге Талиесина» и в более поздних фольклорных преданиях отражает определенные древние представления и концепции. Несложно понять, почему придворные поэты Высокого Средневековья, озабоченные престижем и загадочностью своей профессии, были заинтересованы в создании такого героя. Но поскольку эти мифические элементы пришли из древности, их нельзя привязать к реальной личности Талиесина, жившего в VI веке.

Почему же из всех поэтов, упомянутых в «Истории бриттов», именно Талиесин стал легендарной фигурой, почему именно ему приписали поэтические произведения, содержащие разнообразные общие знания и вопросы-загадки, типичные для ряда стандартных средневековых жанров? Я считаю, что поэты XI, XII и XIII веков выбрали Талиесина своим символическим представителем по одной простой причине. Вероятно, в их распоряжении было не слишком много образцов ранней поэзии, только стихотворения «исторического» Талиесина и сборник героических элегий, известный под общим названием «Гододдин», написанный поэтом по имени Нейрин или Анейрин примерно в 600-е годы н. э. Другими словами, они столкнулись с той же проблемой, что и мы: сохранилось слишком мало поэтических произведений VI–VII веков. Едва ли не самое поразительное качество исторического Талиесина состоит в том, что его поэзия очень эгоцентрична: он присутствует в стихотворениях, говорит о своих чувствах, выдвигает свою личность на передний план. От него, например, можно услышать нечто подобное:

 
Я видел на Пасху горящие свечи и пышную зелень.
Я видел, как распускается молодая листва;
Я видел ветви, что усыпаны цветом весенним.
Я видел величие самого щедрого короля.
 

Здесь поэт рассказывает о праздновании Пасхи при дворе Уриена, но при этом, что поразительно, акцентирует внимание на себе. В конце концов, стихотворение призвано восхвалять короля, и то, что Талиесин вплетает в него свой опыт и эмоции, вероятно, является признаком его творческого новаторства. Повторяющееся «я видел» в сочинениях «исторического» Талиесина перекликается с хвастливым «я был» в «мистических» произведениях, написанных несколькими веками позже, что, судя по всему, является подражанием. В «Гододдине» Анейрина, напротив, отсутствуют впечатления и мысли автора, его личность практически не видна. Так что если придворные поэты Высокого Средневековья искали яркий, эффектный символ своей профессии, восходящий к заре бардовской традиции, то выбор был очевиден. С Талиесином связывали предания о природе поэзии, обретении дара стихосложения, и за два или три столетия он превратился в символичного и многозначного героя, речи которого воспроизводит «мистическая» поэзия.

Персонаж быстро завоевал популярность. В средневековой поэзии большую роль играло эффектное исполнение стихов, и образ хвастливого и напыщенного Талиесина как нельзя лучше подходил для этой цели. Он был поэтом, воином, мудрецом, путешественником во времени и пространстве; он менял облики, общался с библейскими персонажами и героями «Четырех ветвей Мабиноги», величайшего произведения средневековой валлийской прозы. Его вопросы могут показаться странными и эзотерическими современному читателю, но не средневековой аудитории, знакомой с текстами, на которые опирались авторы стихотворений. Возможно, главной задачей такого «Талиесина» было вызывать смех и веселое удивление у искушенной придворной публики Высокого Средневековья. Читая сочинения того времени, мы должны представлять себе не бородатого мудреца из темной валлийской пещеры, хранящего обряды и легенды древних богов, а нарядно одетого придворного поэта, выступающего перед знатными персонами и священнослужителями году этак в 1200-м. Декламация от лица древнего барда могла служить приятным развлечением при дворе, где умели ценить образованность, широту взглядов, живость и изобретательность профессиональных творцов.

Глава 2. Кельтский Артур

Король Артур – единственный всемирно известный персонаж кельтской мифологии, и образ его на протяжении тысячелетия обрастал все новыми легендами и смыслами. Некоторые из них воплотились в фильме «Меч короля Артура» 2017 года, где главный герой указывает на условный романо-британский пейзаж и восклицает: «Это! АНГЛИЯ!»

Кельтолог в этом месте испытывает естественное желание сказать: нет, не Англия, – но ему остается лишь пожать плечами и задуматься о давнем парадоксе. Легендарный кельтский король, впервые упомянутый в древних валлийских хрониках и поэмах, прославился тем, что остановил вторжение явившихся с континента завоевателей-саксов, которых позднее стали называть англичанами. Однако с течением времени он стал национальным героем не только для потомков бриттов, но и для англичан и занял центральное место в том, что, пожалуй, можно назвать мифологией Соединенного Королевства. Окончательно его образ сформировался в эпоху Высокого Средневековья. С конца XII века король Артур известен как основной персонаж так называемого бретонского, или артуровского, цикла, состоящего из легенд и рыцарских романов Великобритании и континентальной Бретани. Этот корпус произведений развивался параллельно античному циклу, включающему в себя истории из классической мифологии, в том числе романы об Энее, Трое, Александре Македонском, Юлии Цезаре, и каролингскому циклу, посвященному биографии Карла Великого и его рыцарей. Знаменитый Артур английской литературы получает власть, вытащив меч из камня, вторгается в Европу, женится на Гвиневере, переживает ее измену с Ланселотом, терпит поражение и получает ранение от своего племянника Мордреда в битве на реке Камлан, а затем уплывает на загадочный остров Авалон, чтобы однажды вернуться. Этот персонаж обязан своим существованием прежде всего сэру Томасу Мэлори, автору «Смерти Артура», написанной в XV веке (мы еще вернемся к роману в этой главе); мы знаем его по викторианской живописи, мы читали о нем в тетралогии Т. Х. Уайта «Король былого и грядущего» (1958). В реальности же единственная заслуга Артура, упомянутая в древних кельтских источниках, – вновь вспомним фильм 2017 года – это оборона Британии от вторжения саксов.

Иллюстрация к «Роману о Бруте» Васа (XIV век). Король Артур встречает великана, который жарит свинью. British Library, London

В этой главе мы сконцентрируемся не на известном всем короле Артуре позднего Средневековья, а на древнем и во многих отношениях более занимательном герое, стоящем за ним. Мы обратимся к ранней валлийской поэзии, посвященной Артуру и его свите, а затем перейдем к блистательному сказанию XI века «Килхух и Олвен», старейшему прозаическому произведению из артуровского цикла.

Важный вопрос, который следует решить с самого начала, – существовал ли исторический прототип короля Артура. Из-за отсутствия бесспорных доказательств дать однозначный ответ невозможно. Те свидетельства, которые у нас есть, кажутся многообещающими, но сложно поддаются интерпретации.

Если исторический Артур и существовал, то жить он должен был между 450 и 550 годами н. э., то есть в самые темные времена «Темных веков» (специалисты по Средневековью избегают этого термина). В тот период территорию Восточной Британии активно заселяли племена англов, саксов и ютов, что привело к появлению первых англосаксонских королевств. Так что, по сути, исторический король Артур был христианским вождем бриттов, сражавшимся с язычниками-саксами во времена политического хаоса, который последовал за уходом римских легионов из провинции Британия в первом десятилетии V века. Вот почему восприятие его как английского героя является столь парадоксальным.

Круг источников, которые могли бы доказать существование Артура, не менялся уже больше века, ничего нового, способного пролить свет на эту историю, найти не удалось. Имя Артура упоминается в трех произведениях: двух – на латинском языке и одном – на древневаллийском.

Первое из них – это выдающийся текст «История бриттов», о котором уже шла речь в предыдущей главе. Сохранилось около тридцати пяти рукописей этого сочинения. В пяти из них автор «Истории бриттов» именуется «Неннием»: видимо, это просто догадка эпохи Высокого Средневековья, и специалисты уже не считают, что это так. Мы не знаем настоящего имени автора, но можем с уверенностью сказать, что текст был составлен валлийским священнослужителем в 829 или 830 году на территории Северного Уэльса, в королевстве Гвинед. Главной задачей текста было рассказать, каким образом англосаксы вытеснили коренных бриттов с принадлежащей им части острова на территории Уэльса, Шотландии и Корнуолла. В тексте бритты и их наследники представлены богоизбранным народом с богатой героической традицией, а их поражение объясняется предательствами и превосходящими силами противника. По мнению автора, однажды они вернут свои утраченные земли.

В коротком разделе «Истории бриттов», посвященном Артуру, перечислены его двенадцать боевых побед, две из которых выделены особо. В битве при Каэр-Гвиннион он нес на плечах или на щите (в валлийском языке слова схожи) образ Девы Марии, а на Бадонском холме в одиночку уничтожил не менее девятисот шестидесяти врагов. В начале главы автор говорит об Артуре как о dux bellorum, что означает «военачальник, военный вождь», даже если по рождению он и не принадлежал к высшей знати. На этом сведения заканчиваются, словно составитель «Истории бриттов» не располагал более никакой информацией.

Однако помимо основного текста есть приложение, известное как Mirabilia («Чудеса»), – своего рода каталог необычных достопримечательностей и мест Британии. Два из них связаны с Артуром. Так, в Брекнокшире, на юго-востоке Уэльса, якобы находилась груда камней, на вершине которой лежал камень с отпечатком лапы пса Артура по имени Кавал. Однако, скорее всего, мы имеем дело с путаницей из-за схожести слов, поскольку «пирамида Кавала» названа carn cabal, что на древневаллийском означает «отпечаток конского копыта». Второе упоминание Артура – рассказ о могиле его сына Амра у истока реки Гамбер (Амр – персонаж, полностью исчезнувший из дальнейшего артуровского цикла). Длина погребального кургана постоянно менялась, то увеличиваясь, то уменьшаясь, и составляла от шести до пятнадцати футов (примерно 1,8–4,6 м). Насколько мне известно, на сегодня там не сохранилось ни одного кургана, но место вполне реальное: Гамбер – это небольшой приток реки Уай, который начинается возле современной деревни Пенкойд, примерно в восьми милях (13 км) к югу от Херефорда.

Свидетельства из «Истории бриттов» позволяют сделать два вывода о том, что было известно об Артуре в начале IX века: во-первых, он одержал победу в двенадцати сражениях (хотя мы не знаем наверняка, имеют ли они исторические аналоги); во-вторых, он уже стал легендарной фигурой в фольклоре бриттов. Но надо учитывать, что этот текст был написан примерно через четыре столетия после предположительного времени жизни Артура.

Второй латинский источник сведений об Артуре – «Анналы Камбрии» (или «Анналы Уэльса»), составленные в монастыре Сент-Дэвидс, на юго-западе Уэльса в середине Х века. Описания событий до 613 года опираются в основном на ирландские исторические хроники, но иногда среди них встречаются материалы неизвестного происхождения. Одна из таких вставок выглядит следующим образом (точность датировки, что характерно для всех записей «Анналов Камбрии», является спорной):

516/18. Битва при Бадоне, в которой Артур носил Крест Господа нашего Иисуса Христа три дня и три ночи на своих плечах и бритты были победителями.

537/39. Битва при Камлане, в которой пали Артур и Медрауд: и была моровая язва в Британии и Ирландии⁷.

Это тоже мало что нам дает, так как ссылка на битву при Бадоне могла быть заимствована из «Истории бриттов». Однако примечательно, что здесь мы встречаем самое раннее в артуровской традиции упоминание битвы при Камлане (валл. Камланн) – финальной схватки, в которой Артур потерпел поражение и, согласно более поздней версии легенды, был вынужден вернуть меч Экскалибур Владычице Озера и отправиться на Авалон, чтобы исцелиться от ранений. В тексте «Анналов Камбрии» об этом нет ни слова. Зато впервые упоминается Мордред (валл. Медрауд), племянник Артура и предатель, а в более поздних средневековых текстах его сын, родившийся в результате инцеста. Однако в этой записи ничто не указывает на то, что Артур и Медрауд сражались по разные стороны, не исключено, что эта версия появилась намного позже.

И у нас остается последний источник – единственная фраза в древнем валлийском стихотворении «Гододдин», элегии на смерть воинов, павших при Катраэте в Йоркшире во время защиты бриттского королевства Гододдин, центр которого находился на территории современного Эдинбурга. Восхваляя воина по имени Гваврдур (Gwawrddur), автор говорит:

 
Накормил черных воронов на крепостном валу,
Хоть был он и не Артур.
 

«Накормить воронов» означает убивать – или самому быть убитым и стать пищей для воронов. Это вполне ясное указание на Артура как на образец воинской доблести, но проблема в том, что невозможно точно датировать эти строки. К сожалению, «Гододдин» содержит в себе как ранние поэтические произведения конца VI века, так и более поздние материалы – и все это сохранилось в единственной рукописи XIII века. Таким образом, строка про Артура могла быть написана в период, близкий ко времени его жизни, а могла появиться значительно позже, чем оба источника на латинском языке.

Это все документальные свидетельства об историческом Артуре. Нетрудно понять, почему медиевисты скептически относятся к идее о его реальном существовании. Однако есть еще один по-своему примечательный источник, загадка, с которой сталкивается каждый, кто считает, что у Артура был исторический прототип. В единственном сохранившемся бриттском тексте VI века, то есть очень близком ко времени предполагаемой жизни Артура, нет упоминаний о нем. Это сочинение британского священнослужителя по имени Гильда, написанное около 540 года и озаглавленное «О погибели Британии» (De excidio Britanniae; о нем шла речь в предыдущей главе). Одной из задач книги было обличение пяти бриттских королей, современников Гильды; кроме того, в ней приводился краткий обзор истории предыдущего века. Подражая ветхозаветным пророкам, автор называл саксов Божьей карой, ниспосланной бриттам за грехи.

Гильда упоминает битву у холма Бадон (он называет его горой – Mons Badonicus). По его словам, в этом бою бритты остановили продвижение саксов и смогли установить мир, который на момент написания книги был под угрозой. Он не называет предводителя войск, хотя в другом месте он пишет, что сопротивление бриттов возглавлял доблестный военачальник по имени Амвросий Аврелиан. Но Гильда нигде не говорит про Артура, а поскольку он единственный известный нам бриттский автор, которого хотя бы условно можно назвать его современником, это становится проблемой для любого приверженца версии о реальном существовании героя. Можно, конечно, предположить, что Амвросий – еще одно имя Артура или что слава Артура-победителя при Бадоне была столь велика, что читателям не было нужды напоминать о нем, но все это, на мой взгляд, довольно слабые аргументы.

Совокупность этих скудных свидетельств позволяет предположить, что за литературным Артуром могла стоять некая историческая личность – у бриттов наверняка были и другие предводители, помимо упомянутого Гильдой Амвросия, – но не более того. Одно мы знаем точно: к IX веку – а вероятно, и ранее – среди бриттов сложилась легенда о подвигах военачальника, которому приписывали ряд конкретных побед над саксами. В этот же период возникли предания, подчеркивающие исключительный, почти сверхъестественный статус Артура: могила его сына обладала магической силой, пес был способен оставить отпечаток на твердом камне. Такие истории встречались не только в Уэльсе, но и везде, где говорили на бриттских языках, в том числе в Бретани, Корнуолле и на землях, относящихся сегодня к Южной Шотландии.

Этот фольклорный Артур, несомненно, похож на Артура из древней валлийской литературы. Речь идет о повести «Килхух и Олвен», созданной, вероятно, в 1050–1100 годах, и о двух поэтических произведениях, которые были написаны в 950–1150 годах (я склоняюсь к более раннему времени).

Об одной из этих поэм, «Трофеи Аннувна» (или «Добыча Аннувна»), мы говорили в прошлой главе. По сюжету Артур с войском отправляется на корабле в потусторонний мир. По пути они штурмуют несколько крепостей с разными названиями, которые, возможно, являются эпитетами, относящимися к одной-единственной крепости. Воины Артура пытаются разговаривать с обитателями иного мира, в том числе со стражником, который в ответ молчит. Атмосфера стихотворения жуткая и тревожная. Это не фольклорное, а литературное произведение, хотя можно предположить, что корнями оно уходит в старинные предания о легендарном короле Артуре. Мрачный сюжет поэмы напоминает о том, что фольклорный Артур мог быть более драматической фигурой, чем Артур из малочисленных сохранившихся свидетельств; в другом источнике упоминается, что он, как и многие трагические герои, убил собственного сына.

Следующее стихотворение сильно отличается по тональности и имеет много общих мотивов с легендой «Килхух и Олвен», к которой мы вскоре перейдем. Это энергичное и колоритное произведение известно как «Кто привратник» (Pa gur), по первой строке Pa gur yw’r porthawr – «Кто здесь привратник?». Оно начинается с диалога, в котором Артур и его люди спорят с неким Глеулуидом Гаваэльвауром (валл. «храбрый серый мощной хватки»), привратником замка, в который они пытаются войти. Артур восхваляет себя и своих воинов, рассказывая об их грандиозных приключениях. Одна из историй повествует о схватке с боевыми ведьмами, но здесь «ведьмы» не сморщенные старухи (обычная ассоциация с этим словом), а, скорее, кельтские амазонки. Среди других противников Артура и его воинов были так называемые cinbin – «собачьи головы». Возможно, имелись в виду кинокефалы, раса собакоголовых людей, которые встречаются в средневековых преданиях о чудовищах с окраин мира. Судя по всему, псоглавцы обитали в районе нынешнего Эдинбурга.

Как я уже упоминал, популярный образ Артура, знакомый нам по романам и фильмам, сформировался в периоды Высокого и позднего Средневековья. Именно поэтому Артур из ранней валлийской литературы может привести в замешательство. Как следует из стихотворений, этот Артур ничем не напоминает roi fainéant, «короля-бездельника» из более поздних легенд, который отправляет рыцарей на подвиги, а сам остается в замке Камелот. Скорее, он похож на деятельного предводителя героев, многие из которых обладают необычными способностями. Это видно в стихотворении «Кто привратник» и в легенде «Килхух и Олвен», о которой далее пойдет речь.

Лучше всего воспринимать «Килхух и Олвен» как версию распространенного сказочного сюжета «Вшестером целый свет обойдем». Команда непохожих друг на друга героев, наделенных разными силами и способностями, отправляется в путешествие, где им приходится решать всевозможные задачи ради достижения цели. Существует немало примеров подобных историй. Одна из них – античный миф о Ясоне и аргонавтах, которые добывают золотое руно. Среди героев – нечеловечески сильный Геракл, Линкей, обладающий «рентгеновским» зрением, музыкант Орфей, способный укрощать диких зверей; позже к ним присоединяется волшебница Медея, полюбившая Ясона. История кажется знакомой, потому что «Вшестером целый свет обойдем» относится к числу основных архетипических сюжетов и широко используется в современных блокбастерах – например, в фильмах про супергероев вселенной «Марвел», что лишний раз доказывает его популярность.

Этот сюжет настолько привлекателен, потому что сочетает в себе линейное движение к цели и неограниченное число эпизодов-отступлений, которые можно переставлять или заменять. «Килхух и Олвен» – отличный образец такой истории.

По сюжету король Килидд, сын Келиддона, женится на Голеудидд («дневной свет»). Та беременеет, но вскоре сходит с ума и сбегает из дома. Рассудок возвращается к ней лишь перед родами. Она видит стадо свиней и, напуганная ими, прямо в свинарнике рожает сына, которого называет Килхух (или Килух). Автор подчеркивает, что имя связано с местом рождения, ведь hwch («хох») означает «свинья». Я пересказал лишь одиннадцать строк, а в последнем издании их более чем тысяча двести. Это утомительно насыщенная подробностями история с большим количеством эпизодов и персонажей, в которой повествование движется от события к событию, но встречается крайне мало подсказок о том, как следует понимать происходящее.

Голеудидд умирает вскоре после рождения Килхуха. В поисках другой жены Килидд – тот еще бандит – убивает короля Догеда, забирает его вдову, дочь и земли. Новая королева, чье имя мы так и не узнаем, недовольна тем, что у супруга нет сыновей. От колдуньи, которая «была так стара, что во рту ее не осталось ни единого зуба»⁸, она узнает о существовании Килхуха и вызывает его в замок. Она предлагает ему жениться на ее дочери, но тот отказывается, потому что еще не достиг зрелого возраста. В ярости королева произносит слова проклятия: Килхух не женится ни на ком, кроме прекрасной Олвен, дочери вождя великанов Исбададена.

Юноша заливается краской и понимает, что влюбился в загадочную Олвен, хотя никогда ее не видел. По совету отца он отправляется за помощью к двоюродному брату Артуру в Гэлливик в Корнуолле. Эффектное появление юного Килхуха при дворе кузена удостоено в поэме целого фейерверка эпитетов – это своего рода стихотворение в прозе, которое в валлийском языке обозначается термином araith, аналогом латинского oratio (торжественная речь). Сам Килхух, его конь и собаки богато украшены драгоценными металлами, а копьем его можно в кровь поранить даже ветер. Одет он роскошно: по углам пурпурного плаща – яблоки из красного золота, и каждое стоит сотни коров. Четыре копыта его коня выбивают комья земли, которые разлетаются, словно четыре ласточки; вокруг носятся два гончих пса, словно быстрые морские птицы. И весь он олицетворяет собой богатство, энергию и великолепие. Артур принимает Килхуха как двоюродного брата и обещает помочь, а юноша призывает в свидетели всех присутствующих. К этому примечательному отрывку, в котором перечислены сотни имен воинов, дам, собак, лошадей, мы еще вернемся.

Артур ничего не знает про Олвен. Когда спустя год гонцы, отправленные на поиски, возвращаются с пустыми руками, он отбирает шестерых своих лучших рыцарей, чтобы те помогли Килхуху найти возлюбленную; среди них Кай, Бедуир и Гвалхмай. Эти герои важны, поскольку они присутствуют в более поздних произведениях артуровского цикла как сэр Кай, сэр Бедуир и сэр Гавейн. Рыцари Кай и Бедуир были среди вассалов Артура и в стихотворении «Кто привратник» (Pa gur). Кай, по современным представлениям, настоящий супергерой. Он излучает такой жар, что капли дождя испаряются, едва коснувшись его тела, он может задерживать дыхание под водой на девять дней и ночей и при желании вырастает до размеров большого дерева. Бедуир обладает нечеловеческой силой, а Гвалхмай никогда не возвращается домой, не достигнув поставленной цели. Оставшиеся трое наделены не менее волшебными умениями. Киндделиг Следопыт – просто спутниковая навигационная система в человеческом обличье, «такой же хороший проводник в чужой незнакомой стране, как в своей родной». Мену-волшебник может менять облик и делать невидимым себя и тех, кто рядом. Горхир-переводчик говорит на всех языках, в том числе на языках животных.

Путешественники прибывают в дом пастуха по имени Кустеннин, чья жена (выясняется, что она сестра матери Килхуха) пытается отговорить юношу от поисков Олвен. Она рассказывает, что никто из желавших взять ее в жены не вернулся назад, а отец Олвен, великан Исбададен, – настоящее чудовище: он уже убил двадцать трех ее сыновей, а последнего, Гореу, она от него прячет. Не сумев переубедить Килхуха, жена пастуха признается, что каждую субботу Олвен приходит к ней, чтобы помыть голову. Появление девушки являет собой еще один великолепный образец стихотворения в прозе и намеренно повторяет по структуре и стилю описание прибытия Килхуха ко двору Артура. Этот отрывок стоит процитировать:

И она пришла, одетая в платье из огненно-красного сатина, и на шее ее была гривна из красного золота с бесценными жемчугами и рубинами. Волосы ее были желтее цветов ракитника, а кожа – белее морской пены, руки ее – прекраснее лилий, цветущих в лесу над гладью ручья. Hи глаз парящего ястреба, ни глаз завидевшего добычу сокола не блестели ярче, чем ее глаза. Белее была ее грудь, чем грудь белого лебедя, краснее были ее губы, чем алые цветы наперстянки… Там, где ступала она, расцветали маленькие белые цветы…⁹

Белые цветы под ногами девушки перекликаются с комьями земли из-под копыт коня Килхуха, эта параллель подчеркивает, что молодые люди предназначены друг другу. Цветы также объясняют происхождение ее имени: «Олвен» означает «белые следы».

Килхух и его спутники предстают перед Исбададеном, которому, как сообщила Олвен, суждено умереть, когда дочь выйдет замуж. Далее следует юмористический эпизод, в котором рыцари в течение трех дней снова и снова приходят к нему и Килхух просит руки Олвен. Брови великана так тяжелы, что закрывают ему глаза, и слугам приходится поднимать их вилами. Мы видим перед собой грубого, вероломного, но в то же время до комичности сварливого старика, чей персонаж наверняка был самым запоминающимся во время выступления сказителя. Трижды великан метает отравленное копье в отряд Килхуха, и трижды один из рыцарей ловит его и бросает обратно, нанося великану опасные ранения. Забавно то, что Исбададен реагирует на травмы как болтливый пенсионер, жалующийся всем на свои недуги. После того как Килхух угодил копьем прямо в глаз великана и оно пробило ему затылок, Исбададен ворчит, саркастически называя героя зятем:

Проклятый зять!.. Теперь я до конца жизни останусь слепым. И голова моя будет болеть, и лунными ночами меня будут мучить видения¹⁰.

На следующий день великан выдал Килхуху огромный список заданий, которые тот должен был выполнить, чтобы получить Олвен в жены. На валлийском языке они называются anoethau – редкое слово, означающее нечто трудно достижимое или чудо. Здесь ритм произведения меняется, начинается стремительный диалог с короткими вопросами и ответами. Когда великан называет очередную невыполнимую задачу, Килхух, за спиной которого стоят спутники, спокойно отвечает: «Я с легкостью сделаю это, хоть это и кажется трудным»¹¹. Всего великан дает сорок заданий, некоторые из них далее в тексте не упоминаются, зато герои выполняют то, о чем в списке речи не шло. Но, кажется, ни рассказчика, ни его слушателей это не смущало.

Многие из заданий связаны с подготовкой к свадьбе Килхуха и Олвен. Надо вспахать землю, чтобы вырастить угощения для пира, причем сделать это возможно лишь при помощи определенных быков и пахарей, определенными лемехами – что, по мнению великана, является невыполнимыми задачами. Чтобы изготовить свадебную накидку для Олвен, нужно посеять лен, чтобы изготовить застольный напиток – добыть особенно сладкий мед; для вина требуется особый рог и т. д.

Исбададен желает выглядеть на свадьбе дочери хорошо, но для этого ему нужно подстричься и побриться. Это задание разворачивается в несколько важных эпизодов, а по сути – самостоятельных историй. Для того чтобы подстричь Исбададена, понадобятся ножницы, гребень и бритва, которые находятся между ушами чудовищного дикого вепря Турха Труита. Когда-то он был королем, но Бог превратил его вместе с детьми в свиней в наказание за неназванный грех (эта любопытная деталь делает Бога как бы второстепенным персонажем). Чтобы поймать Турха Труита, герои должны справиться с целым рядом дополнительных чрезвычайно сложных заданий. Для охоты нужны определенные собаки: гончий пес Друдвин, для которого следует раздобыть особые ошейник, цепь и поводок, и два щенка от собаки Римни, которых надо привести на поводке, сплетенном из бороды великана по имени Диллус – а тот очень гордился своей бородой.

Справиться с псом Друдвином способен только охотник Мабон, сын Модрона, которого тоже предстоит отыскать. Все это показывает, как одно задание, подобно матрешке, может содержать в себе несколько других вложенных задач. На ярком эпизоде поисков Мабона стоит остановиться особо. Мабон – мифологический персонаж, которого «забрали у матери на третий день после рождения», и с тех пор никто не знает, где он. Современный читатель наверняка догадывается, как будет развиваться дальнейший сказочный сюжет. Кай, Бедуир и Горхир-переводчик отправляются за сведениями к старейшим животным Британии: к Дрозду из Килгори, Оленю из Рединфре, Сове из Кум-Каулойд и Орлу из Гверн-Абуи, – но ни один из них за свою воистину длинную жизнь не слыхал об охотнике.

Например, Сова говорит:

Когда я появилась здесь, поле, что вы видите, было лесистой долиной, и люди пришли и вырубили лес. Потом здесь вырос другой лес и за ним третий; и за это время мои крылья иссохли, и я не могу больше летать. Hи разу с тех пор я не слышала о том, кого вы ищете¹².

Сова направляет их к Орлу, а Орел – к гигантскому Лососю из Ллин-Лливу. Лосось знает, где удерживают Мабона: всего лишь в тюрьме в Глостере, не слишком романтично для современного читателя. Лосось говорит: «И в этом месте я вижу много зла и страданий»¹³. У южноваллийской аудитории, для которой Глостер был ближайшим крупным английским городом, эта фраза могла бы вызвать смех. Кай и Бедуир забираются на спину Лосося, и он доставляет их по реке Северн до стены, из-за которой доносятся стоны пленника. Герои обращаются за помощью к Артуру, его войско атакует Глостер и освобождает Мабона. Кай выносит узника на спине.

Самый подходящий момент, чтобы задуматься, насколько мир повести отличается от привычного нам мира артурианы. Здесь нет благородства, придворных интриг и измен, рыцарей в доспехах. Вместо этого мы оказываемся в жестоком, иногда сюрреалистическом пространстве местных фольклорных преданий, которое с появлением древних животных расширяется в двух направлениях. Во-первых, мы видим, как с древних времен в мире Артура менялся ландшафт. Животные были свидетелями того, как высокие горы превращались в пыль, как леса вырастали, гибли и росли снова – это делает повествование грандиозным и загадочным. Во-вторых, человеческие заботы показаны с нового ракурса, так как древние животные ни в чем не уступают людям и придерживаются собственного сложного кодекса. Например, когда Орел напал на Лосося, они заключили мирный договор – так поступили бы два средневековых короля. Как сказал Орел: «Тогда я со всем своим родом прилетел туда, чтобы отомстить [Лососю], и он пришел ко мне, чтобы заключить мир, и в спине его я насчитал пятьдесят торчащих острог»¹⁴. Та часть легенды о Килхухе, в которой действуют древние животные, помещает историю в контекст дикого, чуждого, первобытного мира, напоминающего по атмосфере «время сновидений» из мифологии австралийских аборигенов. Хотя этот мотив распространен не только в произведениях Уэльса, но и всей средневековой Европы.

Важен и персонаж Мабона, на примере которого можно увидеть проблемы, возникающие при обсуждении «валлийской мифологии» в целом. Есть веские основания полагать, что его прообразом стало древнее божество бриттов. Имя его может происходить только от британского Мапон (Maponos), что означает «божественный сын / юноша»; имя его матери Модрон – производное от Матрона (Matrona), «божественная мать». Оба имени относятся к языческому периоду. Надписи с упоминанием бога Мапона сохранились в Римской Галлии и на севере Римской Британии, где он слился с греко-римским богом Аполлоном. Имя Матрона дало название французской реке Марне – есть много свидетельств того, что древние кельты считали реки воплощением богинь. Проблема в том, что в валлийской литературе Мабон появляется только в легенде «Килхух и Олвен», а также кратко упоминается в поэме «Кто привратник», так что мы почти ничего не знаем о нем, а кроме того, не можем оценить, в какой мере его образ отражает образ бога Мапона. В обоих текстах упоминается и другой Мабон, сын Меллта («молния»), но неясно, идет ли речь об одном и том же герое. Мы вновь встречаем в средневековой литературе отголоски подлинной древней мифологии, которые дразнят, но не позволяют сделать конкретные выводы.

Римско-британская статуя бога Мапона. Cuming Museum, London

И это возвращает нас к легенде. После множества других приключений начинается охота на Турх Труита, в которой ведущую роль играет Артур. Погоня разворачивается вдоль западных берегов архипелага, начиная от Ирландии, пятую часть которой опустошил Турх. Вепрь и его поросята пересекают море и оказываются в Южном Уэльсе. Количество погибших огромно. Артуру удается убить одного поросенка, но его собственный сын Гвидре убит Турхом. (В валлийской традиции у Артура не менее четырех сыновей: Амр, Гвидре, Ллахью и Дюран – в то время как в поздних французских и английских произведениях отсутствие законного сына от Гвиневеры становится важной темой и одной из причин его падения.) Добыть ножницы и бритву удается, когда вепрь бежит через устье Северна в Девон и Корнуолл, где после новой, еще более масштабной битвы у него отбирают и гребень. Но самого Турха убить не получается: он уходит в море, и «с тех пор о нем никто не слышал». Финал охоты неопределенный.

Последнее задание – добыть кровь черной ведьмы, дочери белой ведьмы, что обитает в «адских нагорьях» (ад неожиданно находится где-то на севере). После того как четыре воина входят в ее пещеру и тут же с воплями выбегают оттуда, Артур решает идти сам. Он разрубает ведьму надвое и добывает ее кровь, которую нужно использовать вместо пены для бритья, чтобы смягчить бороду Исбаддадена. Килхух возвращается в крепость Исбададена, а воин Кау из страны пиктов бреет великана чересчур старательно, срезая не только бороду, но и уши, кожу и плоть до кости. В конце легенды мы испытываем сострадание к изувеченному Исбаддадену, в чьи уста автор вкладывает достойные финальные слова:

И спросил Килхух: «Хорошо ли ты выбрит?» – «Хорошо», – ответил тот. «Теперь ты отдашь мне свою дочь?» – «Бери ее, – сказал тот, – и благодари не меня, а Артура, который сделал это для тебя. По своей воле я ни за что бы не отдал ее тебе. Теперь же пришло мне время расстаться с жизнью».

И Гореу, сын Кустеннина, схватил его за волосы, и отрезал голову, и насадил ее на кол от изгороди. И он завладел крепостью и всеми землями, и в ту же ночь Килхух взял Олвен в жены, и она оставалась его единственной женой, пока он был жив¹⁵.

Так заканчивается легенда. Она кажется чрезвычайно сложной, поскольку происходит много событий, но арка сюжета на самом деле проста. Стоит отметить, что некоторые эпизоды лишь загромождают ход повествования. В частности, специалисты давно признали, что среди невыполнимых заданий, которые должен исполнить Килхух, есть несколько очевидных дублей. Например, прежде чем вызволить из плена Мабона, приходится отыскать и освободить другого узника по имени Эйдоэл, сына Аэра; кроме Турха Труита нужно охотиться еще на одного вепря – Исгитривина, «вождя кабанов», – чтобы добыть его клык, который послужит бритвой для Исбададена. Это вдвойне избыточная задача, так как уже сказано, что между ушами Турха есть бритва, а также ножницы и гребень. И Эйдоэл, и Исгитривин могут быть исключены из повествования без малейшего ущерба для развития сюжета, однако их присутствие кое-что говорит нам о том, как работали придворные валлийские поэты в тот период.