Read the book: «Неинтересные истории скучного города. Смерть и время»

Корректор Алексей Леснянский

© Марк Русланович Кучинский, 2026

ISBN 978-5-0064-7530-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мсье Коприсс и его верный друг господин Эм

1

В каждом (даже самом маленьком) городе есть такие заведения, где всем жителям предлагаются к оказанию ритуальные услуги. В перечень таких услуг в основном входят весьма обычные для смертного человека действия: приведение тела умершего в приличный вид, упаковка его в красивый гроб, копание удобной могилы и возведение весьма недурного памятника. А вот ритуалов, как их представляют многие люди, знакомые с миром магии и колдовства, совсем нет. Ни приворотов на полное обожание, ни отворотов от понедельников, ни танцев во избежание выздоровления умирающего богатого родственника, одним словом, — ничего. Но что делать, если ритуал нужен, а умирать — нет?

В нашем городе этим заведовало бюро исполнения желаний мсье Коприсса. Называлось оно немного иначе: «Мсье Коприс и господин Эм. Бюро исполнения ваших желаний». Однако вывеска куда-то потерялась или была разрушена, возможно, даже украдена. Много лет назад. Так что запомнилось лишь то, что это «бюро», что «там исполняют желания» и что там есть некто «мсье Коприс». Бюро находилось в здании в два этажа с выходом через большое окно-мансарду на плоскую вальмовую крышу. Архитектура здания граничила на стыке моды века эдак позапрошлого и современного тяп-ляп-авось-сдадим-в-срок дизайна. Фасад был затянут вьющимися растениями, вход был сзади, а само здание находилось спрятанным среди более величественных многоэтажек, банков, магазинов и деловых центров. Такое здание вы пройдете мимо и подумаете, что оно заброшено или готовится к ремонту. В такое здание войдут лишь те, кто точно и совершенно определенно знают, куда и зачем они идут.

В самом же здании царил, как ни странно, величественный уют. На первом этаже располагалась кухня и примыкающий к ней огромный зал, отдельный кабинет, небольшое фойе, выступающее в роли гостиной, и винтовая лестница, ведущая на второй этаж, где были спальни и уборные. Мсье Коприсс жил и работал здесь вместе со своим компаньоном, который отвечал не только за прием гостей и помощь в решении их задач, но и за приготовление еды и содержание дома в приемлемом для жизни виде. Можно сказать, что господин Эм был дворецким, но мсье Коприсс с этим всячески был не согласен и называл его исключительно верным другом и коллегой.

Утро первой среды июня началось для мсье Коприсса с похмелья. Он уже спустился в зал, однако за столом его ждала пустая тарелка вместо привычного легкого супа. Мсье уселся за стол и лишь глазами обвел зал. Господин Эм сидел за тем же столом напротив, и у него-то тарелка с супом была.

— Я, — начал мсье немного хриплым и слабоватым голосом, — могу, конечно, ошибаться, хоть мне это и несвойственно, но я уверен, что у меня тоже должен быть суп. Разве не так?

— Увы, — господин Эм оторвался от своего завтрака, — но на вас не поступило денежных средств, мсье. Как, впрочем, и на меня. Как я уже говорил вам в понедельник, я храню некоторые запасы в наличных средствах и смогу обеспечить нас горячими завтраками и обедами только пару дней. Сегодня среда, и все мои запасы вы надежно пропили еще вчера.

— Хорошо. Я согласен. Но если уж на то пошло, то вы обещались обеспечить нас, а я, как можно заметить, совсем не обеспечен. Так где же мой суп?

— Напомню, что вы попросили приготовить вам его на ужин вместо завтрака, а затем решили вылить суп, потому как, цитирую, «я и так уже напился, это только жир, мой жир». Из окна. Своей спальни.

— Ах да. Маленькие капризы большого пьяного меня. А можно узнать, по какому поводу нас лишили денежных переводов? Разве не могу я позволить себе пару дней своеобразного отдыха?

— Мы уже две недели не выполняли своих обязанностей, мсье. Письмо от Администрации пришло две недели назад. В прошлый понедельник было еще одно уведомление. В этот мы получили рекомендации к незамедлительному поиску человека с желанием, во избежание блокировки наших средств. Мы не нашли никого.

На этих словах господин Эм закончил свою трапезу, встал из-за стола и направился со своей тарелкой на кухню, где сложил ее в раковину и приступил к мытью.

— Рекомендации. Желания. Обязанности. А знаешь — что? Я — устал! Банально устал от этого вечного недовольства нашей работой! Хоть раз бы услышать благодарность и увидеть премию за труды! Только позволишь себе расслабиться, как сразу получаешь записку: «Напоминаем Вам, что мы уже заждались ваших новых подвигов, пожалуйста, примите меры и потрудитесь в поте лица незамедлительно!»

Мсье Коприсс продолжал сидеть за столом, сложа руки на груди, и пристально следил за своим товарищем.

— Я объявляю голодовку! — заявил мсье. — Я продержусь эти несчастные три-четыре дня, умру, спущусь прямо к Администрации и сообщу им, чтобы они смотрели на результаты своей недальновидной политики по работе с персоналом! Очень важным персоналом! Тогда посмотрим, как они запоют.

На этих словах мсье Коприсс свесил руки и запрокинул голову наверх, закрыв глаза.

— Голодовку? — господин Эм всё ещё стоял на кухне и вытирал руки полотенцем.

— Голодовку!

— Не будем работать, будем голодать?

— До самой смерти!

— Жаль. Ведь в кафетерии напротив сегодня свежие шоколадные эклеры… — Эм вернулся за стол.

— Я неискушаем, мой друг! Никаких речей не найти вам, чтобы хоть на децибел поколебать мою решимость…

— И у меня как раз осталось наличных на четыре эклера и два кофе.

Мсье Коприсс открыл глаза и глубоко вздохнул.

— Я знал много смелых мужей и не меньше отважных жен своих народов. Они сражались за свободу, за права и против деспотий. И их решимость, их смелость, их самопожертвования и сейчас вселяют в меня благоговейный трепет, безмерное уважение и гордость за то, что был с ними знаком. Но ни один из них не сражался на голодной желудок, мой друг! Нет. А отчего, скажи мне, я решил, что бороться нужно непременно с голодовки? — Коприсс встал из-за стола. — Какая это глупость — голодать, когда нужны силы для борьбы! Я согласен на ваши эклеры с кофе, ожидайте меня у выхода!

Мсье Коприсс был человеком статным: он имел рост немного выше среднего, плотное телосложение, элегантные усы в виде украшения его круглого лица, всегда уложенные воском волосы небольшой длины на голове и обладал буквально мистическим стилем в одежде, который подчеркивал достоинства его фигуры и скрывал недостатки от посторонних. Так думал только мсье Коприсс. Люди же отмечали его низковатый рост, полное тело, которое лишь при удачном падении света наводило на мысль, что в былые годы его обладатель занимался спортом и даже имел успех, а его стиль в одежде вышел из моды два столетия назад, не успев даже в нее толком войти. Никто точно не знал, сколько лет самому мсье, но вряд ли кто-то мог припомнить, что его, господина Эм и их бюро не было в городе, а сам мсье когда-либо был в ином возрасте. И если ему кто-либо и задавал такой вопрос, то мсье отвечал только одно: «Вполне достаточно».

Господин Эм, наоборот, был человеком стройным, подтянутым, высоким, всегда гладко выбритым, лишенным какой-либо растительности на голове и имеющим привычку одеваться по-деловому: черные брюки, туфли, белая рубашка, черный жилет и легкий пиджак или пальто при непогоде. Контраст, который создавали оба джентльмена, был поводом для сарказма со стороны людей и даже весьма спорных шуток. Но только иногда. Спокойный, но суровый вид господина Эм говорил вам о том, что он отлично знаком с английской школой бокса и готов продемонстрировать свои навыки, даже если вы не готовы к такому, хоть и очень сильно просите.

Сейчас оба друга сидели за столиком в небольшой кофейне-пекарне, ожидая свой свежий кофе и четыре шоколадных эклера. Мсье Коприсс немного нервничал и оттого притоптывал ногами под столом и отбивал легкую чечетку пальцами руки по столу. На пару немых вопросов со стороны господина Эм о причинах нервозности Коприсс слегка улыбался, прекращал свои музыкальные эксперименты, но уже спустя минуту возвращался к ним. И вот к ним подошла официантка с заказом.

Едва мсье взялся за эклер, как официантка заговорила с ним:

— Вы же Каприз, так? — миловидная блондинка не больше двадцати пяти лет буквально вцепилась глазами

— Ко-при-сс. Мсье Коприсс, через «о» и два «с» на конце. Все так. — Мсье даже не посмотрел в сторону неожиданной собеседницы и уже открыл рот, но левой ногой почувствовал легкий толчок. Выражение лица господина Эм, сидевшего напротив и уже отодвинувшего от себя тарелку, говорило о том, что и мсье требуется отложить свой завтрак ради диалога. — Вы что-то хотели?

— Я хочу воспользоваться вашими услугами! — выпалила девушка, пододвинула стул от ближайшего стола и села почти рядом с господином Эм, напротив Коприсса.

— Какими услугами, мадам?

— Вы же исполняете желания. У меня есть желание!

— Ух. — Коприссу все же пришлось отодвинуть свою тарелку и слегка наклониться к официантке. — И какое же желание у вас имеется, что нужно идти напрямую к нам?

— Я хочу получить семь лет жизни! — девушка не шутила. — Я посчитала, что к этому времени я потеряла по разным причинам семь лет своей жизни. Посмотрите на меня! Я молода, красива, но я — официантка! Я так не хочу. Я должна быть, не знаю, — девушка слегка замялась, — может быть, топ-моделью или, может быть, управляющей компанией. Большой. Не так должна была сложиться жизнь, понимаете?

— Не очень, если честно, — мсье Коприсс посмотрел на своего друга, но тот уже съел свой эклер и с довольным лицом попивал горячий кофе, — но больше я не понимаю того, почему бы вам не вернуться сегодня домой и, скажем, не пройти какие-нибудь курсы, прослушивание или что вы там хотели бы. В общем, начать осуществлять ваши планы без нашего с моим коллегой участия.

— Вы не понимаете! Я же не молодею, в конце концов! Сейчас, уйди я даже с головой в новые для себя увлечения, я не смогу ни реализовать свой потенциал, ни сохранить свою молодость. Это неприемлемо! Но если вы мне дадите семь лет, семь лет сохранения красоты и молодости, семь лет моей жизни — это мой шанс! И я его не упущу, даю вам слово!

— Что ж, — мсье Коприсс выпрямился и жадно откусил свой эклер, — мне потребуется время для решения некоторых бюрократических вопросов. После чего я смогу сообщить вам о решении. Это займет, скажем, до трех дней. Через три дня я приду к вам вновь, и мы с вами сможем заключить сделку. Но скажите мне, вы понимаете, о какой цене идет речь?

— Я готова на любые жертвы! — девушка встала из-за стола и протянула свою ручку почти в лицо Коприссу. — Мсье Коприсс, я заключаю с вами сделку на исполнение моего желания!

— Ох, милая моя, вам стоит подождать, — мсье даже немного рассмеялся, — сперва все же нужно подготовить контракт. Впрочем, мне абсолютно благоволит ваша решительность! Позвольте, все же мы закончим наш завтрак, и дождитесь меня через три дня. Хорошо?

На выходе из кафетерия господин Эм остановился, достал сигарету из портсигара и предложил одну своему другу. Оба закурили.

— Так как вы планируете добыть семь лет для этой несчастной? — взял слово господин Эм.

— Несчастной? Почему она несчастная? Она знает, что именно хочет, и она сама предложила мне сделку. Я называю это «уверенной в себе». Однако, мой друг, вы совершенно правы — планировать придется. Сперва, пожалуй, нам стоит вернуться и проверить зачисление средств. Думаю, мы заслужили небольшой аванс, который и пойдет на решение некоторых вопросов.

— Вы хотите выторговать у кого-то лишние семь лет? Или мы вновь сыграем в карты с теми, кто согласится ставить жизнь? Не томите, мсье, я хочу знать, как это будет.

— Нет. Здесь, пожалуй, нужна более тонкая работа. Мы же не можем взять семь лет беспробудного пьянства и азартных игр у какого-то неудачника и отдать их нашей милой новой подруге. Это не то, что она просит. Интересный случай, с ходу так и не решишь, но затеи есть. Тем более, — мсье Коприсс посмотрел на друга с ухмылкой человека, готового предложить весьма деловое предложение, — нам должен был быть выдан аванс, и мы можем позволить себе портвейн, сыры и спать!

Полноватый джентльмен был явно рад своему предложению и не намеревался терпеть отказ.

— Не кажется ли вам, что это серьезно сократит наш с вами рабочий день? — господин Эм даже не надеялся вразумить друга, но не мог просто бездействовать.

— Нет! — и лицо мсье явило гримасу, которую можно увидеть на человеке, который вспомнил что-то не только ужасное, но и плохо пахнущее. — Он мне с утра не нравится! Отвратительный день! Закончим его немедленно!

2

Смерть — событие весьма уникальное в жизни каждого человека. Кого-то она настигает в кровати, у кого-то она наступает за кружечкой любимого кофе, кто-то встречается с ней в результате переполнения организма острыми и чужеродными предметами из различных металлических сплавов. В этом плане смерть вряд ли отличима от жизни: у каждого она, безусловно, своя и уникальная, но в общем и целом — обычное и ничем не примечательное событие. Разовое. Если, конечно, вы не были султаном одной страны, чье наследие уже давно превратилось в песок, а само ее существование вряд ли хоть где-либо было описано. И если, конечно, вы, будучи султаном такой страны, не заключили сделку с малоизвестным колдуном, которая звучала примерно так: «Хочу все время мира». И не приказали казнить «исполнителя желания» сразу же после заключения сделки, нарушив тем самым самый важный договор в жизни. Тогда все совершенно иначе — у вас большие проблемы с тем, что касается Смерти и Жизни. Вы просто невидимы для них. И когда ваше тело истлевает и иссушивается до такой степени, что превращается в песок, ветер переносит ваш прах с места на место, из города в город, из страны в страну и собирает вас снова.

Сперва вы бы проклинали «исполнителя», затем Иблиса или Дьявола, в зависимости от региона пребывания, после и себя, а сейчас вы бы уже просто сидели на ступенях у входа в какой-нибудь храм, молились Господу о помиловании вашей души и просто ждали либо конца света, чтобы прекратились и ваши бесконечные блуждания по миру, либо «исполнителя», чтобы он заключил с вами новую сделку и освободил вас, дав спокойно умереть.

Не стоило султану великих садов Двух Пустынь Ахмади Балисх Эташу убивать «исполнителя». Хотя воистину, султан, ты получил все время мира.

— Добрый день, о султан! — мсье Коприсс присел рядом с высохшим стариком.

Старик сидел, облокотившись на стену у входа в храм. Он уже был похож на мумию: одетый в старые лохмотья, костлявые руки лежали на худющих бедрах, его лодыжки были не толще запястий, а вены и кости отчетливо проступали сквозь кожу, будто натянутую на тело не по размеру. Слепой, глухой старик с грязным лицом никак не производил впечатление султана.

— Сын собаки и Иблиса, — шепотом на глубоком вздохе ответил нищий, — я уже не слышу пения птиц, шум ветра и даже едва различаю голоса прихожан… но твой звучит так явно, будто он внутри меня. Что хочешь ты от старика, о проклятый. Издеваться?

— Ну что вы, о султан Двух Пустынь, — мсье Коприссу явно доставляло какое-то изощренное удовольствие обращаться так к собеседнику, — я никогда бы себе не позволил. Издеваться над людьми мне совсем не свойственно, а уж тем более в таком почтенном возрасте. Я пришел пообщаться с самым мудрым человеком этого мира. Разве я ошибся?

— Взываешь к тщеславию? Моему? О, как же ты глуп. — Ахмади тяжело дышал, и слова ему давались с трудом, что совсем не влияло на его лицо, остававшимся спокойным. — Взгляни на бренность старости. Я лишен пороков души, ибо нет ее у меня. Приведи мне того шайтана, кто проклял мою душу. С ним я буду говорить.

— Я бы с радостью, о султан, да вот, помнится, казнили вы его. Так в аду бедняга и страдает. Вас даже не вспоминает — некогда: с утра в сере искупаться, вечером — на адском пламени сушиться.

— Твоя ирония не ласкает мои уши, но я заслужил твои издевки. Терзай. Я приму это как еще один урок Всевышнего за мою дерзость перед ним.

— Кстати о дерзостях, — мсье Коприсс присел рядом со стариком, — а расскажи мне о сделке, что ты заключил. Я знаю, что тебе дано все время мира, но я не понимаю, как это работает. Не может же твой сосуд жизни стать бесконечным. Как, впрочем, и «исполнитель» не мог забрать его, разбить или упрятать.

— Он просто не приходит за, как вы это называете, выгодой. И я здесь навечно.

— Не надо, о султан. Лгать мне — это пустое. Контракт ясно гласит, что если «исполнитель» выполнил свою часть сделки, то нет ни смерти, ни жизни для «заказчика», пока с него не истребуют выгоду и пока она не будет уплачена. Проще говоря, ты бы, о султан, был бы в Забвении, Пустоши, Чистилище, но никак не возрождался бы на год моложе, чем умер. И не старел бы в этом мире. Ведь ты прожил молодым несколько столетий и тысячу лет был еще моложе. Слышал, что стариком ты стал лишь последнюю декаду лет. Я лишь хочу узнать, о султан, кто из вас заложник контракта по-настоящему: ты или «исполнитель».

— И ты мне лжешь, шайтана сын, — старик ухмыльнулся и обернул лицо к собеседнику. — Тебе это знать необходимо не за этим. Ты сам хочешь кому-то даровать проклятие мое. Я расскажу, но лишь для того, чтобы и ты сам испугался своего намерения, если хоть что-то доброе еще осталось в этом смраде, что ты кличешь душой.

Когда я казнил колдуна, я думал, что обхитрил самих Галла. Я был наивен. Не прошло и трех лет, как царство мое горело у меня на глазах. Все, что я строил, и всех, кого я любил, — все превращалось в песок, прах и золу. Огонь пожрал и меня. Но я не увидел ни света, ни тьмы. Я будто моргнул. Когда я вновь открыл глаза, то был уже далеко от своих прежних пустынь, в месте, где ни я никого не знал, ни меня. Я увидел, что помолодел на год. Прошло еще несколько лет, пока я скитался по незнакомым городам, слушая то торговцев, то воинов, то рабов, то ветра пустынь. Когда в новом городе я захотел остановиться, то меня схватила стража, обвинила меня в родстве со мной же. По их мнению, я был сыном тирана Двух Пустынь, как они назвали меня. Меня казнили. И снова новый город. Я был так глуп, но так обрадован. Я подумал, что это и значит «всё время мира». Я пустил миф, что в царстве Двух Пустынь есть жизнь, что дарует бедняку богатства, а богачу — успокоение. Я пустил миф, что сам являюсь потомком рода мудрейшего царя тех мест. Султана Ахмеди. Я поднимал бунты, я сжигал города, а на месте пепелищ строил новые. А затем приходили новые варвары, и все начиналось вновь. Я сотни лет блуждал между людьми всех континентов, узнавал секреты, познавал мудрости, созерцал рассветы идей и закаты империй. Пока не пришли первые пророки Всевышнего. Тогда я узнал, что был не прав и как сильно я изжег свою душу. Узнал, но не поверил. Лишь последний из пророков даровал мне зрение, и я понял все. Тогда я понял, кто был тем колдуном и какую цену я заплатил за все. Я надеялся, что если я смог познать суть, то смогу познать и смерть, и прощение. Как я ошибался. Моей душе нет места там, где есть Всевышний. Я убивал себя и жил целый год лишь для того, чтобы заслужить прощение в Его глазах. Поклялся сам себе, что не постарею ни на год, пока не услышу, что прощен. Я продолжал нести Его слово, продолжал дело Его пророков, соблюдал все Его заповеди. Но как может человек, отдавший душу Иблису, нести свет в мир? Как может тьма явить добродетель? Тогда я решил убивать себя, пока не приду к самому началу. Я душил себя в утробе женщины, что должна была стать мне матерью, но я так и не познал главного — смерть и упокоение, пусть даже в аду.

Прошло уже тысячелетие и больше. Мир менялся быстрее, чем я успевал его познавать. На Востоке говорили о лечении, а на Западе уже собирали новые механизмы, дарующие лишь смерть. Когда на Севере думали о самопознании и умиротворении, Юг взрывался бунтом и новым хаосом. А затем они менялись. Я создавал свои компании, строил свои машины, писал свои книги и смотрел, как они превращаются в песок. Я любил, воспитывал и шел рядом с теми, кого затем предавал земле, разрывая свое сердце цепями, что приковали меня к жизни здесь. Ты прав. Я устал и смирился с тем, что ветер будет разносить мой прах по миру, пока существует сам мир. Но так я больше времени провожу с Всевышним. Говорю с Ним, хоть Он мне не отвечает. Я верю, что если уж ты ко мне пришел, то и Он обратит свой взгляд.

— Ух, — выдохнул мсье Коприсс, — красиво же вы, о султаны, умеете говорить. Я правда благодарен тебе. Я не понял все же, как это работает, но кажется, что тут загвоздка как раз в смерти и участии «исполнителя» в ней. Возможно, если «заказчик» убивает «исполнителя», то связь меняется. Нужно это проверить. Должно быть описание этого. Ух. Жаль, конечно, потраченного на тебя времени, о султан, но ты уж без обид. А скажи мне, что бы ты хотел сейчас? Сделку не предлагаю!

— Один день, — мрачно прохрипел султан.

— Не понимаю. Один день для чего?

— Один день, когда я точно умру. Я прожил столько, но всегда знал, что я останусь. Я творил, но без интереса. Я познавал, но без цели. Я жил, но без понимания жизни. Дай мне один день, в конце которого я точно умру, — и это знание дарует мне счастье. Тогда я проведу этот день счастливым! Это будет первый день, который я проживу!

— А вот это то, что нужно! — воскликнул Коприсс. — Это же просто гениально! Тебе бы какую-нибудь философскую книгу написать, о султан! Благодарю и смею откланяться.

На этих словах мсье поднялся и принялся отряхивать свой костюм.

— Ты не призовешь моего «исполнителя»? — с жалобой и острой горечью в голосе спросил старик.

— Твое время еще не пришло, о султан. Увы.

И старик поднял голову к небу.

3

Мсье Коприсс вернулся домой уже поздним вечером и, едва разувшись в прихожей, направился к столу, где его уже ждал господин Эм и шоколадный пудинг с бокалом красного вина.

— Как прошел ваш разговор? — У господина Эм была на ужин рыба с отварным картофелем. Он уже был в процессе, но поддержать разговор это ему не помешало.

— Я бы сказал, что странно. — Мсье Коприсс сел напротив друга и с удовольствием принялся восполнять затраченную энергию. — А ты знаешь «исполнителя» султана?

— К чему такой вопрос?

— Никак не могу понять принцип их сделки. — Коприсс закончил с пудингом и теперь откинулся на спинку стула, рассматривая вино в бокале. — «Исполнителя» нельзя убить. Ни «заказчик», ни «исполнитель» не могут быть убиты. Да, «исполнитель» может не истребовать свою выгоду от сделки, но «заказчик» должен быть заточен в Забвении. А султан, получается, жив и здесь. Распоряжается своим временем как хочет. И возвращается из небытия. Он видим для жизни, но невидим для смерти. Что-то не стыкуется. Как будто я упускаю важную деталь.

— Например? — господин Эм принял более строгий вид и смотрел на своего друга уже как строгий учитель, который ожидает услышать что-то очень неприятное от лучшего ученика своего класса.

— Например, — мсье ответил таким же строгим взглядом, — что контракт можно изменить без ведома исполнителя. Или, например, только в теории, «исполнителя» можно закрыть в аду.

— Вы боитесь своего ада?

— Нет. Я давно не боюсь «своего ада», как ты выразился. Я переживаю, что мой контракт может быть пересмотрен.

В обеденном зале наступила тишина.

— Позволю вам напомнить, мсье Коприсс, — голос господина Эм стал глубоким, строгим и будто исходил совсем не от него, а от кого-то более страшного, более могущественного; такой голос мог принадлежать даже администратору Ада, — Администрация всегда соблюдает сделки!

— В таком случае, господин Эм, смею указать на то, что я не ставил это под вопрос! — Мсье Коприсс не выглядел испуганным или озадаченным, будто он был готов к разговору в таких тонах. Но разочарование в его голосе было более чем явным.

— Мсье, — господин Эм сменил тон на привычный, мягкий, снисходительный и дружеский, — контракт султана — это уникальный случай. Я понимаю вашу озадаченность…

— Не понимаешь! — Коприсс смотрел на друга исподлобья, и его слегка трясло от адреналина и смятения, которое он сейчас переживал по своим весьма личным причинам, но он старался не подавать вида.

— Не понимаю, — согласился господин Эм. Он встал из-за стола и начал собирать посуду. — Не понимаю, но уверяю вас, что ваша сделка не подлежит ни пересмотру, ни изменению без вашего ведома и без вашего согласия. Наша с вами работа действительно накладывает свой отпечаток и свои тревоги. Не переживайте. Если хотите, я узнаю у Администрации все условия контракта султана, но это потребует от вас намного больше, чем просто дело официантки из кафетерия. Вы, кстати, уже нашли решение?

— Я могу их увидеть? — мсье Коприсс смотрел вперед, зная, какой ответ он услышит, и зная, что не сможет его изменить.

— Вы не можете их увидеть. Они проживают лучшую жизнь. Как было обговорено с вами в контракте.

Господин Эм уже закончил уборку и собирался подниматься в свою спальню, но вид разбитого, застывшего в своих мыслях и надломленного друга вынудил его задержаться.

— Возможно, — Эм говорил вполголоса, — возможно, во снах можно приоткрыть эту тайну. Во снах, бывает, видим мы то, что скрыто от нас, но что так же реально, как мы с вами. Я не знаю, как это работает, и не смогу помочь. Возможно, нужно просто верить.

— Спасибо. — Коприсс чуть обернулся к другу. — И пудинг был, как всегда, отменным.

— Спасибо, мсье. До завтра?

— До завтра.

4

Пока мсье Коприсс ворочается в своей кровати, вспоминая некоторые события в своей жизни и надеясь встретиться с кем-то очень важным в своих снах, перенесемся во времени примерно на сто пятьдесят лет назад. Не ради праздного любопытства и не ради изумительных видов города тех времен, но чтобы пролить свет на некоторые детали истории двух друзей и чтобы лучше разобраться в особенностях их работы.

Когда мсье Коприсс прибыл в наш город вместе со своей семьей: женой и прекрасной дочкой пяти лет, — он был всего лишь неплохим и даже талантливым торговцем по фамилии Кобри. Иностранец, решивший, что его дела пойдут намного лучше, если он применит все свои знания, удачу и, конечно же, талант в новом, но уже весьма бурно развивающемся городке. И в начале своего пути он, конечно же, был успешен. В его магазинчике, как сейчас бы сказали, продавалось все для вашего досуга: от флакончиков с заморскими духами до пиротехнических игрушек или фейерверков. Со временем Кобри, тяготимый отсутствием звучной рекламы, решил обыграть свою фамилию, используя то, с чем к нему обращались жители — капризами. Лозунг звучал так: «Каприз? Кобри-с!». Буквально месяц, не более, потребовался на то, чтобы жители стали ассоциировать продавца Кобри с тем, кто исполняет любой их каприз, а сам он стал «мсье Коприсс» — через «о» и два «с».

Счастье — вопрос личный. Казалось бы, что мсье Коприсс — счастливый человек: у него есть прибыльный бизнес, у него есть семья, а его дом-магазин был почти что архитектурной достопримечательностью, где проводились не только сделки, но и праздные вечера. Двухэтажное здание, выполненное по современной моде; впрочем, дом этот нам с вами уже знаком. За фасадом всего этого счастья Коприсс переживал не лучший период — его жена и дочка заболели. С каждым днем они угасали, а потуги даже самых известных врачей, казалось, лишь оттягивали неизбежное. Несколько лекарственных отваров, кровопускание, ванны с лечебными лосьонами; два-три дня жене и малышке было легче дышать, и они даже будто выздоравливали, но еще один день — и болезнь возвращалась вновь. Через год дочка мсье Коприсса окончательно слегла в своей кроватке, а через неделю и жена. Сам Коприсс был окончательно разбит. Его дела также пошатнулись, и он распродал все, что имел, кроме одного — единственного дома, чтобы пустить весь капитал на лечение и больше проводить времени с семьей.

В один из дней, когда у жены и дочки случилась сильная лихорадка, Коприсс обратился с письмами к пятерым лучшим докторам нашего города, что лечили его семью, и пригласил их к себе домой. В зале состоялся короткий разговор.

— Господа! — Мсье стоял перед своеобразным консилиумом врачей в собственном кабинете; он давно уже заготовил и отрепетировал речь, но голос все равно дрожал, а сам владелец дома сильно волновался, стараясь не допускать мысли о самом страшном. — Я прошу вас об одной лишь услуге — вылечить мою семью. Если вы не в состоянии исправить положение моих любимых, я умоляю вас применить все ваши знания, чтобы я смог их перевезти на родину. Я не уверен, что там, откуда я родом, наши врачи уже научились бороться с недугом, охватившим мою семью. Но прошу вас дать мне возможность перевезти их и быть уверенным, что они смогут показаться докторам.

— Это исключено, — слово взял один из докторов, — как я уже и говорил вам. Мы с коллегами не можем помочь в болезни вашей семьи. Мы вынуждены признать, что они неизлечимы. Просим принять это с должным мужеством, мсье.

— Мужеством?! — вскрикнул хозяин дома. — Мужеством?! Вы убеждали меня, что их состояние — не более чем акклиматизация. Затем вы уверяли меня, что это лишь грипп и вскоре они смогут забыть о кашлях, тяжелом дыхании и температуре! Я платил вам! Платил вам и покупал ваши снадобья! Вы требовали оставить мою семью для наблюдения, и я верил вам! У нас была сделка! Сделка, черт вас всех дери! Где моя часть? Я вас спрашиваю!

— Прошу прощения, мсье, — худощавый врач, сидевший третьим по счету, осторожно продолжил разговор, — мой коллега и правда резок с вами. Он прав лишь в том, что пришло время мужаться. Мы, конечно же, продолжим лечение, и, если позволят наш опыт и Господь Бог, ваши родные смогут не только вернуться на родину, но вернуться туда здоровыми!

— Не смей упоминать своего Бога в этом доме! — Коприсс сел за стол, откинулся на спинку стула, и в глазах его застыли слезы. — Твой Бог не может помочь никому! А мой… мой умрет в тот же час, когда мои любимые перестанут дышать. И уверяю тебя, если Он решит призвать их к себе, я лично заставлю Его страдать так, как страдаю я. Ведь я уйду следом за женой и дочкой незамедлительно. И если мой Бог и твой — един, то не надейся на встречу с ним после смерти, лекарь. — Последнее слово «лекарь» Коприсс сказал настолько злобно, насколько позволяло его воспитание и умение держать себя в руках даже в самых сложных ситуациях. — Пошли вон.

Когда дом опустел, а сам мсье, уронив голову на стол, пытался не стонать от боли, чтобы не потревожить близких, молодой человек в черном модном костюме и странной плотной повязке на глазах открыл парадную дверь.

— Так это и есть знаменитый «Дом желаний мсье Коприсса»? — он бесцеремонно сел за большой стол напротив главы семьи. — Плохой день? Могу чем-нибудь помочь?

— Кто ты? — голос мсье был уставшим, и сам он не хотел быть ни вежливым, ни доброжелательным с тем, кто так нахально потревожил его в страданиях.

— Мое имя вряд ли что-то скажет вам или кому-либо другому в этом городе, — незваный гость ухмыльнулся. — Но мы же с вами знаем, что важнее не то, как зовут человека, а то, чем он владеет. Скажите, хотели бы вы заключить самую важную сделку в вашей жизни?

— Ты зашел в мой дом, ведешь себя, будто для тебя все это часть какого-то странного маскарада, — мсье Коприсс правой рукой обвел свое лицо, намекая на повязку, — не называешь мне своего имени, предлагаешь какие-то сделки. Ты с ума сошел? У меня есть ружье. И я очень хочу выстрелить в тебя. Мне нечего терять. И мне нечего тебе предложить. Убирайся вон.

— Мне от вас пока ничего и не нужно. Я не имею привычки лгать. Я покажу вам свой товар, а вы скажите мне, нужен ли он вам. — Парень подул на ладони, не отводя лица от мсье Коприсса, показывая, что даже сквозь плотную повязку ему все прекрасно видно. — Ступайте к своей семье и не забудьте спуститься, чтобы мы продолжили разговор.

— Ты бредишь?! — Ладони мсье Коприсса превратились в кулаки, и он вскочил со стула.

— Милый? — с верхнего этажа раздался голос жены, который звучал абсолютно здоровым.

— Жаннет? Жаннет?! — мсье уже бежал к лестнице. — Как ты? Как Эмилия?

Перескакивая через ступени лестницы, Коприсс бежал в спальню жены и дочери, чтобы увидеть перед собой истинное чудо — любимые выглядели здоровыми, энергичными, будто не было болезни, а сами они только что проснулись после хорошего и крепкого сна.

Тот, кто пришел в дом, спокойно выжидал очереди на аудиенцию. Спустя десять минут хозяин дома уже спускался. И хоть внутри он был невероятно счастлив, каждый шаг на пути к странному гостю рождал в нем все больший страх и беспокойство. Когда мсье вновь сел за стол, от радости и счастья не осталось и следа.

— Они полностью здоровы, но я попросил оставаться в своей спальне до того, как мы закончим разговор. Нам не помешают, — голос Коприсса слегка дрожал, и им полностью овладела тревога. — Как это возможно?

— Это невозможно. Невозможно для тех, кто видит смерть, как угасание жизни, а жизнь, как победу над смертью. Но если вы увидите, что все это — просто то, что происходит в течение времени, можно удивиться многим вещам в этом мире! — Лицо молодого гостя расплылось в улыбке и слегка раскраснелось, как бывает от волнения в предвкушении важного момента. — У меня буквально все время этого мира! Я лишь поделился им.

Мсье молчал и всматривался в повязку.

— Мсье, я жутко не выношу долгих разговоров. Как только со мной говорят больше пары минут, так сразу думаю, что меня пытаются обмануть. Так вы готовы заключить сделку?

— Что от меня потребуется? Душа? Здоровье? Деньги?

— Душа? Зачем же мне ваша душа?

— Ты же Дьявол, верно? Я отвернулся от Господа своего, и вот он ты в моих дверях и творишь чудеса. Так какова цена?

— Нет, мсье, я не Дьявол, но мне бесконечно лестно услышать такое сравнение в адрес моей скромной персоны! Однако можно сказать, что я лично знаком с ним. Я — «исполнитель». Все, чем я занимаюсь, — решаю весьма сложные и личные задачи моих клиентов теми средствами, что мне доступны и какие я считаю разумным использовать. — Гость улыбался, будто продавец самого лучшего товара в мире, что испытывает гордость и неподдельное удовольствие в его рекламировании. — И я предлагаю вам эту работу. Вот цена нашей сделки! Я даю вашей семье время жизни, вы же забираете у меня обязанности.

— Что значат твои обязанности? Что я должен буду делать и сколько времени ты дашь моей семье?

— Не так все сложно, но есть нюансы. Прежде всего ты станешь бессмертным. Ты перестанешь стареть, так как будешь невидим для Жизни. Если твое тело по каким-либо причинам умрет, то твоя душа, минуя суд Смерти, отправится напрямую к нам, а от нас — обратно в мир. Ибо «исполнители» принадлежат Аду и невидимы для Смерти. Вернешься на год моложе, чем ушел. Но, — юноша немного скривился, — приключение, конечно, так себе: много бюрократии, много очередей, воняет непонятно кем и чем, а по возвращении может даже живот крутить. Так как ты станешь невидимым для Жизни и для Смерти, то они перестанут скрывать себя от тебя: увидишь ангелов-хранителей, ангелов Смерти, еще какую живность не из вашего мира. Болтать с ними не советую, слишком уж они какие-то, ну, знаешь, скучные, что ли…

— Правильные и чопорные?

— «Правильные и чопорные», — повторил юноша, — потрясающие слова! Да! По поводу самой работы — к тебе приставят помощника. Он будет тебе помогать, объяснять нюансы, следить за тем, чтобы ты ни в чем не нуждался и сосредоточился только на работе: ищи людей, ищи их желания, выполняй сделки. Все поймешь в процессе. Я учился без помощника, так что тебе будет во много раз проще. Что касается твоей семьи — сам реши, когда их время выйдет.

— Если я правильно понял, — мсье имел строгий взгляд и непривычную для себя суровость лица, — то моя семья должна покинуть дом, потому как «нестареющий отец и муж» — это что-то неправильное. Если я правильно все понял, то время у них не безгранично и ты просишь у меня самолично их убить, сказав тебе дату. Если я правильно все понял, то если ты им даруешь жизнь, то их души также теперь твои. И ты просишь выбрать между смертью и проклятием. Все так?

— Мсье, вы слишком мрачно все воспринимаете! — молодой человек встал из-за стола и направился к Коприссу. — Во-первых, нет, их души мне никак не принадлежат. Да почему вы все так уверены, что в Аду жить не могут без душ ваших? Лично мне там нравилось, когда их вообще почти не было! Как проживут жизнь, так их и встретит суд после смерти. Ни вы, ни я, ни кто либо еще не может влиять на суд. Во-вторых, да, я прошу вас самостоятельно обозначить время, когда Смерть сможет обратить на них свой взор. Если это сделаю я, то это совсем малость, но противоречит изначальному условию сделки — дать жизнь вашей семье. Когда забрать ее — ваша забота! Но это же не надо делать прямо сейчас! Живите, узнайте этот и наш миры с другой стороны и сможете принять решение. Я могу предложить вам озвучить свои условия сделки. Если вы готовы, конечно.

— Почему ты не принудишь меня силой? Верни болезнь семье — и я протяну тебе руку из-за беспомощности. Но ты объясняешь, не торгуешься, просишь сказать свои условия. В чем подвох?

— Особенность сделок, дорогой мсье Шарль Кобри. У человека есть право выбора, свобода воли, так сказать. Если буду принуждать — это против самой идеи сделок с человеком. Человек должен сделать свой выбор в пользу сделки свободно, осознанно. Я и другие «исполнители» лишь помогаем. На выбор влиять нельзя.

— Могу ли я попросить, чтобы в случае, если суд Смерти решит, что моя семья должна отправиться к вам, я имею в виду, — мсье глотал воздух и запинался, потому как сама идея его предложения была ему страшна, — в Ад, вы бы обеспечили им, как бы это сказать, более… более…

— Если они придут к нам, то я обеспечу им лучшую жизнь! — весьма весело подытожил исполнитель. — Да, это я могу устроить! Но ответные требования от меня: это будет продолжаться, пока вы работаете «исполнителем» здесь. Как только решите уйти «на покой», вы и ваша семья получите то, что назначит суд.

Мсье Коприсс протянул руку.

5

В покои дворца султана Ахмади Балисха Эташа ввели пленника — молодого юношу со странной повязкой на глазах.

Юношу задержали за «колдовство» и «осквернение великих богов пустыни»: он позволял себе заключать сделки с жителями города и исполнять их желания; он рассказывал всем, кто готов был слушать, что ему удалось найти истины, узнать саму суть жизни, что нет никаких «великих богов пустыни» и нет никаких «султанов, что являются их наместниками»; и что пришел к нему тот, кто наградил его настоящей свободой и волей, и теперь он, молодой колдун, может все, что лишь пожелает; взамен лишь обязался нести слово воли тем, кто готов слушать, что он и делает; взамен лишь душа его принадлежит отныне тому, кто был так щедр с ним, и потому в глазах его лишь холодная тьма и боль.

— Так ты тот самый колдун, что исполняет желания жителей моего оазиса? — Султан вкушал виноград, лежа на подушках, пока наложницы обмахивали его тело веерами из хвостов павлинов.

— О султан, — начал путник, — я лишь заключил несколько сделок с теми, кто просил об услуге. Я не колдун, я — честный человек, о султан.

— Честного человека не приводят ко мне в кандалах. Ты мне лжешь, колдун. Сними свою повязку и взгляни в мои глаза, раз ты честен.

— О султан, я не могу. В глазах моих, что скрываю я от людей, виден лишь ужас содеянного мною. Я не хотел бы оскорбить вас такими видениями. Не просите снять повязку. Но словам моим вы можете верить, как самому себе. Я никогда не вру.

— Оставьте нас! — Султан встал с подушек и величественным шагом направился к узнику.

— Так ты не говоришь своего имени, не показываешь свои глаза, но просишь верить тебе. Мои люди три дня пытались узнать твое имя, и все, что у меня есть, — лишь избитый юноша не больше двадцати лет отроду. Твоей воле и силе духа завидуют все мои воины, а они — почти идеальны. Что тобой движет?

— О султан, нет той силы, что сдвинет горы, кроме веры. Я — верю. Я верю в то, что люди свободны в выборе того, кто даст им то, что просят они днем и вымаливают ночами. Я лишь исполнитель самых тайных желаний человека. Взамен не прошу ничего, лишь забираю то, что мое по праву сделки.

— Скажи мне, колдун. Что можешь предложить ты мне, правителю такого оазиса? Неужто ты продаешь милость богов?

— Вы известны своим умом и, если я правильно понял разговоры среди жителей, боитесь вы только одного — не успеть. Вы хотите стать достойным тех, кого вы зовете богами. Я же все верно понял?

— Все вокруг только и болтают, что о времени. А у наших богов все время этого мира. Но ты не можешь дать мне этого. Ведь так?

— Я лишь попрошу взамен одно, о султан: отпусти меня и не держи как узника. Я покину город твой и не вернусь. Взамен — наша сделка. Я дам тебе все время этого мира. — Молодой колдун хоть и смотрел исподлобья, но улыбался, будто султан здесь — он.

— По рукам! Дай мне все время этого мира! — Султан подал знак стражникам, что все это время были у входа, но не слышали, о чем шла речь. Они подошли к колдуну, подняли его на ноги, сняв с него кандалы, и отошли в сторону.

Сделка была заключена.

— А теперь, колдун, скажи мне, — султан смотрел на пленника, что расправил плечи, — с чего это мне отпускать тебя живым?

— Потому что такова моя выгода в нашей с тобой сделке. Я ее истребовал и ожидаю получить то, что запросил, в обмен на то, что дал.

— Нет, колдун. Ты обманываешь меня. Ты пустишь слух, что султан связался с колдунами, что султан отвернулся от богов, что султан проклят. Ты пустишь слух, что султан слаб. Ты вернешься и потребуешь больше, чем свою жизнь. Ты потребуешь мою жизнь! Скажи мне, что я не прав.

— Сделка обговорена, я не смею ни нарушать ее, ни трактовать иначе, ни менять ее. Отпусти меня, и больше мы не встретимся, о султан. Ты же мудрый правитель.

— Да. И я не верю тебе. Ты обманщик. Нет никакого всего времени мира. Я все еще смертен, я все еще не уподобился богам. — Султан отвернулся и направился к своим подушкам. — Казните его немедленно, а голову выставьте на всеобщее обозрение. В городе султана Ахмади Балисха Эташа не будет колдунов, что порочат наших богов!

Встретить смерть в своей постели султану не представилось возможности. Спустя три года после казни колдуна на его оазис напали варвары, сжигая все, что строил Ахмади. Самого султана сожгли вместе с его дворцом, оставив от его города лишь песок, прах и пепел.

Едва ветер пустыни утих, султан вновь открыл глаза, находясь в песках. Не зная, что произошло и почему он вновь дышит, все, что ему оставалось, — искать путь до ближайшего города. Так началась история бессмертного султана, обреченного умирать и возрождаться вновь и вновь.

Когда сделка заключена, важно, чтобы каждый получил то, что упросил. Если «заказчик» не получит то, что попросил, — он вправе истребовать от «исполнителя» то, что получил он. И наоборот: если «заказчик» отказывается от уплаты выгоды, то «исполнитель» может «запереть» его в небытие — месте, где блуждают души тех, кто не виден ни жизни, ни смерти; души тех, кто связан обязательствами; обязательствами сильнее, чем все в этом и другом мире, — либо получить то, что он сам дал «заказчику» и отдать то, что приобрёл.

Мефистофель знал, что султаны в этих землях не только властолюбивы и горды, но поражены одним из самых первых грехов этого мира — страхом. Мефистофель знал, что султан не даст ему жизнь. И когда юноша был казнен, он получил все время этого столь удивительного мира людей, что свободны в своем выборе и бесконечно желают лишь одного — заключить сделку. И нет ничего приятнее для Мефистофеля, чем заключить сделку и истребовать свою выгоду. Эта игра доставляет ему куда большее удовольствие, чем что-либо еще.

Что же касается султана, то он получил то, что дал — едва настанет его смерть и тело его обратится в прах, то будет возвращен он в мир без суда Смерти и на год моложе, чем ушел. Он видим для жизни как султан и невидим для смерти как «исполнитель». Он все еще надеется, что Всевышний обратит на него свой взор, но сделка есть сделка.

6

— Моя дорогая! — Мсье Коприсс и господин Эм встречали официантку в гостиной своего дома. — Я безумно рад тому, что вы посетили нас, хотя, признаться, мы и сами собирались к вам идти, тем более что сегодня в меню пирожки с абрикосами!

— Мсье Коприсс. — Господин Эм учтиво помог девушке снять легкую летнюю накидку, повесил ее в прихожей и пригласил проследовать за двумя мужчинами в кабинет. — Скажите, а как это будет?

— Сперва, мадам, позвольте, я узнаю ваше имя, ведь мы так и не представились друг другу. — Они вошли в кабинет Коприсса, и он вежливо пригласил ее за кресло, а сам сел за стол напротив.

— Марина, — девушка замялась, — а фамилию или отчество нужно?

— Ни в коем случае, мадам. Это — условности, но имя очень важно при составлении сделки. «Исполнитель», то есть, я, — и мсье отвесил легкий поклон головой, продолжая что-то записывать в своих бумагах за столом, — должен знать имя «заказчика»… — Мсье отвлекся на секунду от бумаг и продолжил: — В нашем случае, конечно, очаровательной «заказчицы». Итак, вы готовы?

— Мне нужно что-то сделать или сказать? — Марина испытывала легкое волнение, но вместе с тем безумное желание наконец-то заполучить то, что так просила и желала все это время.

— Марина, — мсье начал по-деловому и даже встал из-за стола, направляясь к клиентке, — я предлагаю вам сделку на тех же условиях, что вы озвучивали мне двумя днями ранее. Вы хотели получить семь лет жизни на то, чтобы реализовать себя в тех сферах жизни, что интересны вам. Отмечу, что вы сетовали на то, что раньше вы утеряли эти года жизни по личным причинам, однако так как года прожиты, то нужны не старые семь лет, а совершенно новые и наполненные смыслом. Вы также указали, что необходимо семь лет вашей жизни, а значит, что вам не подходят жизни иных людей. В связи с этим я предлагаю вам сделку — вы получаете ровно семь лет жизни, вы сохраняете тот облик и те свойства тела, коими обладаете на момент заключения сделки, и обязуетесь оплатить сделку той выгодой, что я истребую во время действия контракта, так как моя выгода в этом деле пока не определена кем-либо из нас. Все ли условия вам понятны и со всеми ли условиями вы согласны? Вы готовы заключить со мной сделку?

— Да, мсье Коприсс! Я согласна! Мне все понятно! Я готова заключать сделку! — и Марина буквально вцепилась двумя руками в протянутую ладонь мсье Коприсса.

Как только рукопожатие произошло, Марина почувствовала странный жар внутри ее ладоней, так что она рефлекторно выдернула руки, чтобы рассмотреть их. На ладонях будто выплавлялся знак, который сложно описать, если только не представить себе семь равносторонних треугольников, хаотично сбитых в кучу. Жар кончился сразу же, как только странный рисунок был завершен.

— Что это? — на глазах официантки уже выступали слезы.

— О, не беспокойтесь, дорогая! Это лишь знак того, что мы с вами теперь связаны, а за вами есть долг. Этот знак не виден никому, уверяю вас. Более того, вам он также не принесет хлопот, но будет служить напоминанием.

— О сделке?

— О семи годах жизни. Лучше вам относиться к этому так.

— А как я пойму, что начались те самые семь лет?

— О… — Мсье уже проводил девушку к двери и держал ее летнюю накидку в руках. — Все очень просто. У вас ровно семь лет жизни, как мы и говорили.

— Простите — что? — и в глазах девушки мгновенно пронеслись страх, паника, оцепенение и ужас от услышанного.

— Все так. Ровно через семь лет вы умрете. Я не знаю как, не знаю от чего, но это произойдет — и ни секунды задержки, — Коприсс говорил это совершенно спокойно, как будто речь шла о какой-то простуде или легком недомогании на один день, но никак не о смерти.

— Это шутка, так? — голос девушки перешел на едва слышимый шепот.

— Нет-нет, мадам. Сделка — это не шутки. Я дал вам то, что вы просили. Семь лет настоящей и, самое главное, только вашей жизни! Оглянитесь вокруг, когда будете идти домой. Вокруг вас толпы людей, снующих туда-сюда, с дома на работу и домой. У них есть планы, есть мечты, есть стремления, но нет самого главного — осознания собственной смертности и неизбежности конца времени. Они не думают о времени, что у них осталось, но планируют так, будто управляют им. Они смешны! И как они несчастны по сравнению с вами! Они думают, что проживают свою жизнь, хотя неизбежно все больше умирают с каждым днем. Но вы теперь точно знаете, сколько у вас осталось времени! Вплоть до минуты! Вы воистину управляете своим временем. И самое главное — вы будете жить каждый день! Теперь же, прошу вас, сделайте свою жизнь такой, какой всегда хотели, и не теряйте ни минуты!

Марина ушла не заплаканной, но испуганной и в полном замешательстве. В ее представлении все должно было произойти не так, но, как именно, она не могла объяснить и сама себе. Но с каждым шагом, каждым вдохом, каждым тиком секундной стрелки в ее мыслях менялось восприятия как всего этого мира, так и самой себя. Семь лет — это так мало, чтобы начать дышать полной грудью… Мало ли? А может, много? Каждая минута, потерянная на сожаление или страх, — это много. Каждая минута, проведенная за пустыми грезами о прошлом, — это много. Каждая минута, не направленная на себя и свои достижения, — это слишком много потерянного времени. А семь лет — это целая новая жизнь!

Пока Марина перестраивала себя на такое странное осознание собственной жизни, в доме мсье Коприсса играла легкая музыка. Владелец дома находился в приподнятом настроении и пританцовывал на крыше под солнцем, распорядившись принести ему пряный коктейль.

— И вам и вправду не жаль бедняжку? — Господин Эм стоял с двумя коктейлями в руках у мансарды, не решаясь выходить в своем костюме на дворик под жаркое солнце.

— Нет-нет, мой друг! Во-первых, я дал то, что от меня просили, в точности. Впрочем, ты и сам это слышал. Разве это не так? — Мсье продолжал пританцовывать, но теперь уже с бокалом пряного клубничного коктейля с водкой. — Во-вторых, это же действительно настоящий подарок — знать дату своей смерти! Сколько страхов, переживаний и ненужных планов можно откинуть и не делать, зная, что это твоя последняя пара лет! Твори, живи, диктуй времени свою волю! И в-третьих, мой дорогой Эм, за семь лет все может измениться! И я еще не истребовал своей выгоды! Посмотрим!

Мсье развернулся и ушел с коктейлем в сторону шезлонга. Отличный день, чтобы побаловать себя загаром на крыше собственного дома!

Магазинчик времени

На задворках города, ближе к так называемой промзоне, один пожилой человек, назовем его Марселем Иаковичем, открыл магазинчик времени. Почему же именно на задворках? У него не было времени на то, чтобы копошиться в бюрократии, выбивать себе место в центре, выяснять отношения с пожарной службой, а товар был готов и портился.

Чем же торговали в этом магазинчике? О, товар был воистину уникальным — будущее. Да-да, именно так. Каждое утро Марсель, это который владелец магазина, выставлял свой товар на витрину: завтрашний день, будущее на неделю, следующий месяц, будущий год. Были и комбинации. Так, покупая два месяца будущего сразу, вы получали третий за половину стоимости, а если приобретали сразу несколько месяцев, то можно было рассчитывать на весомую скидку при покупке года.

Товар был весьма скоропортящимся. Ведь если сегодня «завтра» — это будущее, то завтра — это уже простое «сегодня», а послезавтра — неликвидное «вчера».

Цены на товар были не для простых смертных. В магазин слетались исключительно богачи. Они платили любые деньги, лишь бы увидеть, что их ждет завтра, через месяц, через год. О, как же они были зависимы от прогнозов! Впрочем, какая разница, сколько ты потратишь, если ты сможешь пусть даже на пару часов переместиться туда, где все прекрасно?! Ведь будущее всегда изумительно! А какие же сплетники эти богачи! Каждый раз они обменивались удивительными прогнозами насчет своего будущего и обязательно делились им со всеми, кому не удалось заглянуть в завтрашний день уже сегодня. Одни изведывали тайны космоса уже в следующем месяце, другие же пожинали плоды своих инвестиций и краха мирового рынка и иностранных валют, наслаждаясь заслуженным отдыхом в тропическом крае в конце года. Завтра вокруг все процветало, а через год было совершенно идеально. И даже если прогнозы не сбывались, то богачи этого не замечали. Они уже не жили в скверном «сегодня». Они навсегда поселились в будущем.

Что же касается бедняков, то не стоит думать, что старый добрый Марсель не позаботился обо всех. Для бедняков было «вчера». Все неликвидное (а проще — не раскупленное) будущее хозяин магазинчика сбывал предприимчивым беднякам. Они выпаривали вчерашний день, оставляя в сухом остатке лишь приятные воспоминания, добавляли немного табака, чуть сухого молока, вырезки из газет (можно было разводить весь этот порошок и простым цинком, но так было практичнее и более эстетично), вымачивали все это дело на простой воде и продавали в ампулах для внутривенного введения. Называли они сей товар просто — ностальгин.

Ностальгин действовал безотказно. Едва препарат попадал внутрь, как по всему телу растекалось приятное тепло воспоминаний. Отступали тревоги, печали, разглаживались морщины, а на лице выступала молодая улыбка. И пока богатые вовсю купались в будущем, бедняки вновь чувствовали себя молодыми и покоряли океаны прошлого. У каждого был свой аргумент: богатые слепо верили в прекрасное далеко, которое вот-вот наступит, а бедняки руками и ногами протестовали, требуя вернуть беспечное и навсегда спокойное прошлое.

И было во всем этом что-то неправильное, что-то больное, что-то лживое. Но Марсель Иакович никогда не задавался вопросами морали, когда дело касалось времени и денег.

Бездонный карман фокусника Сальверби

Ах, вы никогда не бывали на представлениях величайшего из величайших? Ни разу не видели безумных шоу самого Сальверби? Ох, как же вам не повезло. Как же не повезло! О да, конечно же, я был! Не пропустил ни единого представления! Во всяком случае, мне неизвестно о тех выступлениях, на которых мне побывать не довелось. Позвольте мне рассказать вам о величайшем фокуснике Сальверби!

Что? Нет, он не пилил миловидных дам на различные части, не доставал заранее известную всем карту из тысяч колод, не угадывал день рождения вашей покойной бабули и даже не мог обнулить ваш кредит. Но какие же чудеса он творил! Все, кто приходил в цирк, были очарованы только им. Он волновал, он будоражил, он овладевал вашим вниманием и заставлял поверить, что если магии в этом мире ранее не было, то вы являетесь прямым свидетелем ее сотворения! Это было настоящим искусством!

Вы знаете, я вижу сейчас молодых франтов, которые считают, что деревянные поддоны в лужах — это сцена, тусклые фонари — освещение, а пара, может, даже три человека вокруг — публика. Но кто они по сравнению с маэстро? Ей-богу, они даже не представляют себе величия, какого он достиг.

Его коронным номером был «бездонный карман». В кармане его брюк было абсолютно все! Да-да, вы мне не верите, но я вас не виню. Это было, наверное, его четвертое выступление, а может, и пятое. Он тогда только начинал вводить номер в свою программу, поэтому никто из зрителей не мог и предположить, что произойдет. Он так и сказал: «Попросите у меня что угодно, и я попробую это достать прямо из этого кармана!» И давай показывать свой пустой карман брюк! Помню, что кто-то крикнул: «Карандаш!» и наш Сальверби сует руку в карман, секунда, еще одна — вуаля! Карандаш! Настоящий! Ох, умора! Ручки? Блокнот? Фотографию с маэстро на память? Все было в этом кармане! Крик из зала, секунды слышны шебуршания в кармане, опа — вот вам и подарок!

А на следующее представление он пришел с еще более серьезным номером. Из кармана он достал, вот вам зуб, улыбки всем в зале! Говорю вам, встал в центре зала, достает из кармана улыбку и кидает ее словно карту игральную в человека. Бац — а у него уже улыбка на лице! Помню, что одной девчушке не досталось… Все сидели улыбались, а она — ни в какую. Это заметил и маэстро. И давай искать последнюю улыбку для нее. Я клянусь, ей-богу, я видел, как рука фокусника на долю доли секунды появилась из его другого кармана, — и я уж подумал, что это был великий конец, — но нет! Он снял улыбку со своего лица и отдал ей! Это было так искусно, что я могу с уверенностью сказать, что горжусь тем, что был свидетелем этого шоу!

И каждое его выступление с бездонным карманом граничило не то с магией, не то с безумием. Это было лет пять, наверное, назад, а может, и все семь; я сейчас уже не возьмусь вспомнить точный год, увы. Но Сальверби выступал в жутком цирке. Холодное было место. Уж не знаю, чем его купило то место, но выступил он там, как и полагается настоящей суперзвезде шоу, — безукоризненно. Мы смеялись и удивлялись; он, как и всегда, поглощал в себя все пространство и все, что было в этом пространстве, а затем творил с этим всем свою магию, но уже в своем мире, внутри себя. И вот он говорит: «Я знаю, что вам всем нужно, но вы все не хотите этого просить! Что ж, попрошу за вас. Дайте огня, простофиля Сальверби!» Он постоянно себя называл простофилей, говорю вам. И достает из кармана настоящий огонь! И горит! И всем вокруг стало тепло, но никто даже не испугался за фокусника. Он сгорел, и на месте его остался прах. Ведь ты сгоришь, даже если горишь для других. Это выше магии, уверяю вас. Намного выше. И лишь я смотрел на эту золу и думал: «Почему же все ушли, ведь он и смешил, и грел?! И где же фокусник сейчас?!» Молчал, думал, а когда и сам уже вышел из цирка, увидел его, показывающего самые простецкие иллюзии в каком-то кабаке. «Ну и пройдоха же!» — подумал тогда я и рассмеялся. И мне кажется, он тоже так подумал и тоже рассмеялся. Даже огонь не брал его!

Что? Что же случилось с блистательным Сальверби? Ох. Грустная история, скажу вам. Очень грустная. Это было, может, год назад. Или два. Не помню, честно. Я слаб на все эти даты, это да. Но не суть. Это был пик его карьеры. А может, он только подходил к нему. Его уже знали по обе стороны нашего города, и всюду его выступления были желанными. Но вот в одно из представлений, когда наш восхитительный Сальверби вновь достает из кармана все, что хочет он и зрители, к нему вышел мальчонка. И говорит мальчонка: «Эй, простофиля Сальверби!» Да, наш Сальверби любил называть себя простофилей и всячески обожал, когда его так называли его зрители. «Эй, простофиля Сальверби! — говорит мальчонка. — А достань-ка мне время для себя!»

И это был крах великого из великих. Я увидел в его глазах ужас, а улыбка на его лице была не добродушной и веселой, а пораженной нервозностью и скованной болью. Вы видели, как руки пианиста бегают по клавишам, и слышите вы мажорную, развеселую музыку? Вот так же Сальверби бегал руками по всем своим карманам, а я слышал реквием по нему самому. И свет в зале уже потух, и люди разошлись, а наш Сальверби все еще искал время для себя. Один в темном цирке. Без зрителей.

И знаете, я хоть и не видел больше безумных и мистических шоу Сальверби, но слыхал, что он все еще показывает пару-тройку фокусов в простецких кабаках. Для своих верных почитателей, для случайных прохожих, для самого себя. И может, он потому и закончил выступать, что нашел все же время для себя в своем бездонном кармане. Я хотел бы в это верить.

Самоубийца сидит на краю Вселенной

Самоубийца сидит на краю Вселенной и задумчиво смотрит внутрь бесконечного космоса, непознаваемой сути вещей, болтает ногами и обдумывает свое дальнейшее бытие. Подразумевается, что никакого дальнейшего бытия у него уже нет в обозримом будущем, но так ли это?

В самом деле, если вы сидите на краю, то, вероятно, впереди вас ждет обрыв. А значит, что самоубийца может прыгнуть и это какое-никакое, но действие, а значит, хоть какая-то перспектива на дальнейшее развитие ситуации. Тем более если учесть, что Вселенная настолько огромна, что почти безгранична, то, прыгнув вниз с края ее, самоубийцу ждёт условно бесконечное падение.

Условно бесконечное падение предполагает конечную точку — точку условного падения, но это не значит, что на пути падающего тела не встретится выступ, за который можно будет ухватиться. И с учетом Вселенной у вас будет условно бесконечно времени на то, чтобы зацепиться за него. Это если вам надоест падать, конечно.

С другой стороны, если впереди вас обрыв, то за спиной, скорее всего, его нет. Таким образом, самоубийца может откинуться назад. Что, если край Вселенной — это некая граница между Вселенной и Вселенной наоборот? Тогда получается, что самоубийца окажется во Вселенной наоборот и вместо падения будет взлетать. Лететь — не так уж и плохо при отсутствии иных вариантов. Во время полета можно насладиться видами, удивиться собственной легкости и придумать несколько афоризмов о человеке и его фантазии.

Тем более что даже Вселенная наоборот имеет условно бесконечное пространство, так что, вполне вероятно, рядом с вами будет не один такой же, как и вы, летающий объект. Вы сможете спросить у него направление полета, рассказать о случившемся с вами, поделиться историями из жизни, получить совет или, на худой конец, пожелание хорошего дня. Все может случиться, когда вы летите.

Самоубийца может встать и идти по краю. Идти — еще один выход из сложившейся ситуации. Определенный плюс этого поступка в том, что у вас изначально сразу два направления: по часовой стрелке и против. Конечно, это опционально, в зависимости от вашей Вселенной. Вселенная, на краю которой сидит самоубийца, — сфера. Поэтому у него такой выбор. Если ваша Вселенная отличается, то с большой долей вероятности вы сможете пройтись по краю вперед или назад. Или на север, или на юг, или налево, или направо. С учетом Вселенной самоубийца не вернется в начальную точку при любом своем выборе. С учетом теории и философии, даже если он и вернется к начальной точке, это будет уже другой человек. Таким образом, новый человек сможет начать движение в противоположную сторону от того движения, в котором двигался человек прежний. И так по кругу. Бесконечность движения — чем не выход?

Еще можно ползти, висеть, танцевать и сочинить оперу спорного качества. В конце концов, можно прыгать по звездам. Но самоубийца продолжает сидеть на краю Вселенной. Потому что сидеть и ничего не делать — это и есть самоубийство.

Целый час

Виталику, студенту последнего курса престижного университета, остался один час до защиты диплома и сдачи экзаменов. Через час он зайдет в аудиторию, вытащит билет, получит время на подготовку, ответит на вопросы и приступит к презентации работы. Час на то, чтобы повторить формулы, прогнать в голове еще раз выступление и защиту, настроиться морально. Формулы. Презентация. Эля. Эля? А точно ли ее звали Эля? Может, все же Алла? Или Эвелина? Или? Вчера в парке Виталик познакомился с приятной девушкой. Формулы, надо сконцентрироваться. Как записана Эля-Алла-Эвелина в его телефоне? И записана ли вообще? Такая милая особа, такая долгая беседа, такое с ним впервые. Но надо еще раз прогнать вопросы билетов. Такая красивая. Такая сложная формула. Виталик очень надеется, что вытащит третий билет. Потому что тогда он сможет очень быстро ответить и на вопросы, и защитить диплом, и наконец-то разобраться, как записана она в его телефоне, и позвонить ей. Назначить свидание. А вдруг не захочет? Он же не сделал вчера что-то странное? Не сказал лишнего? Может, сводить ее в кафе на той улице? Там мило и интересно. А вдруг она не любит кафе? Что она вообще любит? Формулы. Билеты. Эля. Нет, точно Эля. А есть такое имя?

Исаак Валерьевич пишет завещание. Через час придет нотариус, заверит его, и Исаак сможет спокойно умереть. Но надо упомнить все свое имущество и всех, кому оно должно отойти. Жизнь можно купить на распродаже, но не смерть, смерть — это лотерейный билет; вы активно зачеркиваете дни, но приз вас разочарует. Забавно, что Исаак вспоминает не столько вещи, сколько истории, связанные с ними. Золотая брошь. Он бы и не вспомнил о ней, если бы в какой-то момент не забрел в своих воспоминаниях в те дни, когда он, будучи несмышленым молодым человеком, увязался за одной девушкой. Она вскружила ему голову, и, возможно, он впервые был счастлив. Купил ей брошь, но, не успев подарить, оказался в списке ее «бывших ухажеров». А брошь сохранил. Кто ж знал, что она так и пролежит в коробке до сего дня? Красивая. Отдаст внучке. Ей понравится. Она любит все эти побрякушки. Не то что внук — слишком серьезен для своего возраста. Кстати, у Исаака же есть целая маленькая библиотека по его интересам: автомобилестроение, история технического прогресса, энциклопедии, справочники, учебники. Ха! А ведь он собирал эти книги в надежде построить свою машину. Не прочитал и главы, но сколько было планов, сколько было мечт…

Остался ровно час до возможной атаки врага. Разведка доложила, что готовится нападение на блокпост, и весь состав был поднят по тревоге. Сержант Кунницких смотрит на лес впереди позиций через мушку своего автомата, и он предельно сосредоточен. Отличие живого солдата от мертвого в том, что мертвый не может выполнить поставленную задачу, а живой может не выполнить. Сержант Кунницких — дисциплинированный и хороший солдат. Дисциплинированный и хороший солдат выполняет задачу и ждет следующего приказания или приказа. Если в ходе выполнения задачи хорошего солдата убили, хороший солдат не умирает, пока не убедится, что задача выполнена и нет новой. У хорошего солдата всегда есть задача, поэтому хороший солдат — бессмертный солдат. Ветер колышет листья, и каждое дуновение будто возвращает сержанта из потустороннего мира, напоминая ему, что в реальном мире нужно дышать и моргать. Он дышит и моргает и продолжает выполнять задачу — следить за обстановкой и не пропустить врага. Ни страха, ни лишних мыслей, ни размышлений о смерти и жизни. Ветер колышет листья.

Виталику незачем серьезно напрягаться на экзамене. Какой смысл повторять, зазубривать, учить за час до экзаменов? Чтобы сдать на отлично? Кому вообще нужна эта оценка его знаний старыми преподавателями? Они ставят оценки не его опыту, не его фактическим знаниям и умениям, а его способности воспроизвести то, что они объясняли в своих душных аудиториях. Тройка — это не хуже и не лучше отлично, а на пересдачу он точно не попадет, он — умный. Он уже позвонил, он уже назначил встречу, он уже переволновался и теперь сидит счастливым. Кому нужно это все, когда в кафе на той улице его будет ждать та, что служит живым доказательством существования идеала в красоте? Час — это ничто. Час — это шестьдесят минут. И ни одна минута сейчас не стоит того, чтобы тратить ее на формулы, отчеты, графики, таблицы. Минуты созданы для грез. Час — это не время. За час ничего не успеешь, но можно уйти с головой в мир своих мечтаний. И именно так Виталик проводит этот час — спокойно, счастливо и так, как хочется ему. В конечном итоге экзамен — это же не вся жизнь. Да и час — лишь малая часть целого дня.

Исаак Валерьевич не хочет уходить, пока не опишет все имущество, но, кажется, завещание полностью готово. Ему не нужны ни медсестры, ни родственники, ни пастыри, ни кто-либо еще. Ему нужен сейчас тот, кто скажет: «А помнишь?..» Еще немного историй перед тем, как и сам он станет частью рассказа кого-то из своих друзей или знакомых. Память подводит. Всю жизнь гнался за вещами, а находил истории, приключения, разговоры, встречи. И как же сейчас приятно их все пересказать — пусть даже самому себе. Час — это так мало, но торговаться не с кем. Исаак уже готов морально, но ему бы упомнить еще пару историй. Рыбалка с сыном, поездки с внуком, даже мелкие и крупные ссоры. Сейчас бы услышать: «А помнишь ту девчонку из параллели?» и вновь вернуться туда, где он молод, красив и полон надежд. Хотя бы на час. Хотя бы на пару минут. Но все, что слышит Исаак, — это стук стрелок на циферблате часов. И час — это слишком мало, чтобы проститься с жизнью, даже если нет никакого смысла в ее продолжении. Всего три тысячи шестьсот стуков отделяют его от смерти. Три тысячи пятьсот девяносто девять. Три тысячи пятьсот девяносто восемь.

Целая вечность. Щека уже слилась с прикладом, рука продолжает цевье. Сержант и его автомат — это единый винтик в механизме. Нет ничего и нет никого, кто выбьет эту деталь из огромной машины. У детали есть задача, и деталь задачу выполнит. Целая вечность. Лес уже изучен. У тишины есть свой звук. И этот звук теперь отлично известен сержанту Кунницких. Он лишь на секунду позволил себе прервать его, разбавив собственным детским смехом из воспоминаний, басом деда, что воспитывал его, усталым голосом командира, что учил его, и тут же настроился обратно. Сейчас нет времени на это. Ни на что нет времени. Времени нет в принципе. Есть вечность ожидания атаки. Есть причины ее ждать, и есть задача ее отразить. Больше — ничего. Ни времени, ни пространства. Задача. Деталь. Механизм. Листья колышутся вновь, но ветра нет. И тишины больше тоже нет.

Кофе, смерть и шоколадные эклеры

Я сижу в кафе за свободным столиком и наблюдаю за парой молодых людей. Они расположились в весьма уютном месте: столик на двоих около окна с видом на парк, не слишком далеко от центра заведения, чтобы официанты всегда их видели, но и не слишком близко, чтобы посетители не докучали их романтике своими разговорами о повседневности. В кафе нельзя курить, но я курю и восхищаюсь ими. Меня все равно никто не видит, а я люблю скоротать ожидание за сигаретой и чашкой горячего крепкого кофе. Я жду, когда часы начнут отсчитывать последние мгновения; «бом-бом-бом» — будут отстукивать часы. А пока я курю, пью кофе и наблюдаю за ними.

Парень рассказывает что-то. Вероятно, он делится чем-то интересным только ему, потому что его подруга скучает и улыбается невпопад. Она смотрит на шоколадные эклеры, лежащие перед ней на тарелке, переводит взгляд на парня, иногда на улицу, иногда куда-то в центр зала, снова на эклеры. Нет, ей точно неинтересны его россказни.

А он не замолкает — он уже в кураже от своей истории. Забавно. Кстати, об эклерах. Как же я хочу эти шоколадные эклеры. Они просто изумительны! Почему она их не ест? Наверное, заботится о фигуре. А может, она собирается сказать что-то неприятное? Неужели хочет расстаться? Ох, ну тогда понятно, что ее не интересует здесь ничего. Или, может, она больна? Или… впрочем, я уже почувствовал холодный ветер в заведении. Благо его никто не замечает, кроме меня, иначе появление ангела смерти не было бы столь волнительным и непредсказуемым. Стоит докурить, прежде чем мы подсядем к ней. А вот и часы забили. Бом…

Ангел смерти входит в кафе, и время замирает, а люди вокруг будто погружаются в сон. Все, кроме нас троих: меня, ангела и этой приятной девушки. Я медленно встаю и иду к ним. Она в легком недоумении. Нет, теперь она в панике, ведь она даже встать с места не может. «Помогите!» Да нет, поздно. А мы уже, кстати, у ее столика. И пожалуй, я закурю еще одну сигарету.

— Вы будете эклеры? — Они меня так и манят, просто без ума от них.

Я выгляжу не очень и представительно, в отличие от ангела смерти. Сейчас лето, так что на мне легкие кеды, спортивные шорты, футболка и солнечные очки. Вот и все. В этом весь я. Даже на работе позволяю себе быть собой. Ангел Смерти — «мистер всегда серьезен». Строгий костюм черного цвета. Даже рубашка. Идеально начищенные туфли-лодочки. Уложенные волосы. Кстати, он блондин. И строгое безэмоциональное лицо. Думаю, это не одежда, но я уверен, что такое лицо им выдают перед каждой сменой. Никогда не видел этих ребят веселыми. А их же много. Люди ж мрут почти каждую секунду. С такими темпами штат у Смерти — не завидуй. Но в таком виде ангелы приходят, как и я, — лишь в исключительных случаях. И этот как раз исключительный.

— Что? Почему я не могу двигаться? Кто вы? — бедняжка просто сходит с ума. Я думаю, она разрыдается в самое ближайшее время.

Она весьма приятна. В меру полна, но не настолько, чтобы начать думать о проблемах с перееданием или сахаром. Приятных тонов платье, но не модное, не слишком открытое. Босоножки и какие-то браслеты на руках. Она — брюнетка.

— Это мы сейчас обсудим. Но… — я пытаюсь быть вежливым, но шоколадные эклеры, они такие, ну, в общем, я безмолвно тыкаю в них, надеясь, что она догадается, а ее лицо застыло, в глазах немой вопрос и истерика.

— Приношу извинения, Камилла, — наконец-то «наш работник месяца» взял слово и я смог забрать эклер с тарелки, — вы умерли.

Я безумно уважаю этих ребят! Я бы в вечность не додумался именно так преподносить новости о кончине. Очень круто!

— Что? — спрашивает Камилла. А мне показалось, он все доходчиво сообщил, думаю про себя, но ведь каждый раз на их фразу мы слышим: «Что?»

Мы с ангелом садимся за стол. Все равно никто не против. Он — рядом с ней, я — с ее парнем. Неудобно, но зато есть кофе, еще одна сигарета и эклер.

— Я — ангел смерти. Мое дело — проводить души упокоившихся к самой смерти. А дальше она решит, пройдете вы в рай или в ад. Но не в вашем случае. В вашем случае вы ей будто невидны. И мы пришли к вам, чтобы провести первые слушания.

— Ага. — Я уже доел второй эклер. — В общем, признавайся — злодейка или нет?

— Прошу вас. Это же шутка, верно? Это ведь… — Ее слова прервал очень громкий «БОМ!».

Это судные часы. Когда смертный, к которому мы пришли, услышит такой вот «БОМ!» двенадцать раз — прости, прощай. И нам бы выяснить все до этого.

— Камилла, — беру слово я, — юлить не будем — времени нет. Ситуация в следующем: вы как будто ни дня не прожили в этом мире, ни дня не умирали в нем. Ваше время должно уже иссякнуть, но вас не видят, так сказать, мертвой и не могут понять, сколько же вы жили. Нам нужно выяснить этот вопрос. Вот вы сейчас сидели со своим другом. Он же друг? Парень? Муж?

— Парень. — И по ее лицу потекли слезы. Расплакалась. Ну лишь бы не началось. Все эти слезы и «оставьте тут» я ненавижу больше всего.

«БОМ!»

— Ну вот что вы ему собирались сказать?

— Только без вранья, — добавляет ангел Смерти, и тут он безумно прав. Соврешь на слушаниях — попадешь в ад без разговоров.

— Я… — она хлипает и тяжело дышит. Ох, она думает, что ответить — это плохо. Когда люди думают, как отвечать, — они либо врут, либо говорят ерунду. Впрочем, когда они говорят не думая, они либо несут бред, либо врут. — Я не знаю…

А мы уже пропустили целых три «БОМ!». Времени все меньше. Даже если вы мертвы — это не повод тратить свое время впустую.

— В каком плане? — спрашивает ангел, а я закуриваю очередную сигарету, так как диалог предполагает весьма интересное развитие.

— Я хотела расстаться. Но я не знаю, как это сказать. А вдруг это его обидит! А вдруг я не хочу расставаться! Вот я сейчас с ним расстанусь, а он заплачет, а я… я не смогу вот так. Я же говорила ему, что люблю. Получится, что соврала… — и она опять плачет.

Ангел смотрит на меня, так как сейчас вроде как моя часть работы, но я уже набил свой рот половиной предпоследнего эклера. Будет неприлично, ну да ладно. Еще три «БОМ!».

— Послушайте, Камилла, но это же бред! — я чуть не подавился. — В плане — на кой вам жить за других? В чем смысл? Вы живете, думая о других, а что по итогу? А итог такой, что вы — умерли, а они — живы. Получается, что вы вроде и жили, а с другой стороны — не прожили ни единого дня. А все почему? Потому что вокруг столько много людей, что приходится просто из кожи вон лезть, чтобы всем угодить. Чтобы о всех позаботится. Понравилась такая жизнь? Но только честно, а?

— Нет, — она уже сдалась. Мне кажется, что она уже готова к своему аду. — Не понравилось.

— Ну и отлично! — я встаю и потираю руки. На столе остался только эклер и слезы нашей новой подруги. Последний «БОМ!».

Я аккуратно подвигаю тарелку к ней. Нужно правильно рассчитать расстояние. Мягкий сочный шоколадный эклер. Какая жалость!

— Ваш вердикт? — ангел смотрит на меня, Камилла смотрит на нас обоих, а я — на эклер.

— А какой вердикт? Она же только что сказала, что не прожила ни единого дня. Я не могу забрать того, кто не жил. Я не могу держать в аду того, кого не за что наказывать. Так что она должна бы пойти в рай. Но вот какое дело — если ты не жил, то и в рай тебе нельзя. Не заслужил же еще. Так что, — теперь я смотрю на Камиллу, а она ждет от меня что-то, чего пока сама не понимает, — сейчас у вас будет легкий сердечный приступ и второй шанс…

Я не успел договорить, так как время суда вышло и мы вернулись в мир людей. Ее голова полетела на стол, но эклер смягчил удар. Прямо лбом. Как я правильно рассчитал, а! Даже синячка, наверное, не будет. Люди суетятся, кричат, бегают. Да, сердечный приступ от солнца — не каждый день такое бывает, верно? Ее спасут. Надеюсь, следующий отрезок жизни она проведет все же немного лучше. Перестанет думать о том, что ей всегда нужно поступить правильно в отношении других, а не по отношению к себе. Хотя бы иногда.

Что ж, ангел ушел. Скорая забрала Карину. А я опять остался без моих любимых эклеров. А, нет. Ангел вернулся, и я замечаю забавного старичка в другом конце зала. Ох, бедняга испереживался за Камиллу…

Его тоже не видят? Старика?! Это уже не мое дело, но, надеюсь, он не будет эти шоколадные эклеры…

Себе ж дороже!

Лилия Михайловна проснулась оттого, что ее муж всячески шумно расхаживал по комнате, пытаясь что-то найти и полушепотом ругаясь, переживая очередной провал. Едва проснувшимися глазами Лилия Михайловна созерцала Виталия Аврельевича в превосходно белой отглаженной рубашке, парадных черных брюках, начищенных туфлях с острым носом и причесанными волосами, что удивило больше всего.

— Ты куда собрался? — спросила Лилия.

— Помирать, Лилька, — спокойно ответил ей Виталий, взглянул на мгновение в окно, на жену и, будто подытожив, повторил: — Помирать.

— Сдурел? Как помирать?

— Ну как-как? Как люди помирают? Мрут — и все. Вот сегодня пил кофие с утра, жувал круассан из стольного батона, задумывал что-то, а к вечеру — бац! — добро пожаловать на кладбище! Заходите, не оступитесь — свежие могилы.

— Точно сдурел. — Лилия Михайловна села в кровати и как-то грустно взглянула на мужа, размышляя о том, что ни один из ученых мужей не сообщал о целебном действии удара ладонью в затылочную кость черепа при лечении приступов шизофрении. Благо она не муж, а жена и может испробовать такой подход.

— Ты мою бабочку не видела? — обратился к ней супруг.

— А она тебе зачем в могиле? В буфеты ходить? Так их там нет. Ладно. Ты помирать — это я могу понять, а я — что?

— Ты тоже помирай. Но в следующем месяце.

— Как в следующем месяце?

— Ну, у нас накоплений только на одни похороны в месяц. Чтобы с гробом, отпеванием, слезами, покушать, выпить, вот это все. Только один раз в месяц. Я поэтому первый. Ты на мне отрепетируй: посчитай, кто сколько ест, кто во сколько сам придет, а кого привезти надо. Посмотри на сумму и на размах. Может, выйдет так, что ты чуть добавишь и сможешь прямо фешенебельные похороны закатить. А может, и, наоборот, — улыбнулся ехидно Виталий, — сэкономить получится. Ты тогда все не трать, а, не знаю, соседям дай. Может, и они помирать хотят, а денег нет.

— Я не поняла. А если ж я жить хочу?

Виталий серьезно посмотрел на Лилию и произнес так, будто сумасшедшие здесь все, кроме него:

— Лилия, жить — себе ж дороже. Я с настоящими нашими бюджетами себе такую роскошь позволить не могу. Решайся, Лилия. Все умирают. Лучше сейчас, пока дешевле.

На этой ноте Лилия Михайловна встала с кровати. И когда Лилия Михайловна вставала в такой позе, то Виталий Аврельевич хорошо понимал, что ему надо делать: незамедлительно соглашаться с тем, что футбол можно посмотреть и тише, или тихонечко сесть и начать понимать что-то в этой жизни. И футбол сейчас не шел.

— Значит, так, Виталий Аврельевич. Смею напомнить, что вы мне обещали Фриянцию…

— Францию, — очень испуганно перебил ее супруг.

— И Францию. И пока я не увижу своими глазами Фриянцию (здесь стоит сказать, что Виталий очень хотел поправить супругу и очень хотел сегодня умереть спокойно, но быть забитым до смерти за свою грамотность в его планы не входило, так что он промолчал), ты не увидишь кладбища. Бабочку еще искать?

— Не надо, Лилия. Я как-нибудь потом. Сам найду. После Фриянции.

Сигарета и целые жизни

Иван выходит на перекур в 21:00. Он выходит из квартиры, спускается на крыльцо подъезда, переходит на другую сторону дороги, чтобы во время курения смотреть на окна дома.

Иван закуривает, и в это же время в квартире №8 начинается скандал. Молодые люди, видимо, недавно переехали и снимают эту квартиру. Нельзя назвать перепалку ссорой, скорее — выброс накопившейся энергии. Но как известно из курса начальной физики, выброс энергии в замкнутом пространстве — это взрыв. Поэтому их скандал такой оживленный и громкий. Она упрекает его в том, что он игнорирует ее упреки, а он, игнорируя ее упреки, упрекает ее в том, что она слишком много упрекает. Они помирятся, как это всегда бывает с молодыми.

А в квартире №24 как раз включили телевизор громче. Хозяева включают одну и ту же программу в одно и то же время и сразу делают громче. Скорее всего, они выходят на кухню, где продолжают заниматься своими делами, а телевизор примеряет на себя роль радио. Если сосредоточиться, можно расслышать слова диктора. Однако сложно понять, о чем именно эта передача. Как и все остальные, она ни о чем, но обо всем.

Иван так сосредоточен на голосе диктора, что не услышит крики в продуктовом магазине на соседней улице. Грабеж средь ночи. Продавщица успеет нажать на кнопку, поэтому преступника ждет еще и нервная погоня. В одном из дворов, что находится в другом квартале, он поскользнется и упадет на арматуру, разорвав себе левую икроножную мышцу.

Его крик разбудит младенца 2—3 месяцев от роду, который заснул буквально пять минут назад. Печально, ведь родители надеялись на отдых в этот сложный вечер.

Как и несколько других пар. Но женщины были на последнем месяце беременности, и так случилось, что именно в этот вечер малыши решили все же появиться на свет. В разных роддомах города, если считать в общем, появилось около десяти новых людей.

И в двадцати совершенно разных квартирах раздались звонки. Грубый, хриплый и басовитый голос в трубке попросил подошедших к телефону проследовать в морг на опознание тел.

В отличие от Ивана, Томас Уолк Младший уже закончил курить. В его городе забрезжил рассвет. Томас Уолк Младший работает почтальоном, поэтому встает раньше солнца, чтобы выпить кофе и выкурить сигарету перед сложным рабочим днем. Ему необходимо забрать письма из домов своей улицы и отнести их в штаб, откуда они уже отправятся по адресам.

А в другом городе, где, кстати, уже день, под дождем бежит Джули, ожидающая письма от своей подруги Кристи. К сожалению Джули, письмо еще не пришло, поэтому, докуривая сигарету на крыльце офиса почты города, Джули старается не нервничать и отгонять от себя плохие мысли. Завтра она обязательно получит письмо и с облегчением выдохнет, осознавая, что с ее подругой все отлично и это была всего лишь заминка в работе почты или отдельного почтальона.

Иван докурил и поднялся в свою квартиру. Сегодня он уснет с мыслью, что его жизнь скучна и однообразна, даже не понимая, что за все время его нахождения на улице он пережил больше людей, чем когда-либо знал, и поучаствовал в миллиардах изумительных приключений, оставаясь на месте.

Как Денис Ильич умирать забывал

Знакомо ли вам такое состояние увлеченности важными делами, при котором вы напрочь забываете о совершенно простых и повседневных вещах, как, например, поесть или принять ванну?

И кажется вам, что до завершения важного дела осталось совсем чуть-чуть: еще буквально немного времени — и можно будет отвлечься на роскошный обед или принять горячий душ, расслабившись и успокоившись; но жизнь вносит свои корректировки, и вы, голодный и грязный, продолжаете заниматься важным делом, возможно, всей своей жизни.

Вот и Денис Ильич так был погружен в свою работу, что постоянно забывал умереть. Денис Ильич был настолько ответственным, что даже спал с легкой неохотой. Вечно в звонках, вечно в переговорах, вечно в работе. Когда ж тут умирать? Так и жил наш герой более ста двадцати трех лет, двух месяцев и уже двенадцати дней. Однако если в вашем мире есть смерть, то, сколько бы вы от нее ни скрывались, она все равно придет за вами. Таков негласный закон всех смертей.

За всеми людьми Смерть отправляла своих работников — гончих Смерти, или, как она называла их, «менеджерами по прекращению сроков жизни». В редких случаях, когда у Смерти были сомнения по поводу жизни человека, вместо гончих отправлялся ангел, а вместе с ним юрист из ада, чтобы провести слушания по месту. Но это максимум, на что мог рассчитывать умирающий. А как быть с тем, кто не только не хочет умирать, но и не умирает?! Это был единственный раз, когда Смерть сама спустилась за человеком.

Денис Ильич находился в своем кабинете, перебирал документы с различными договорами, искал неточности, сводил бухгалтерские отчеты и всячески иными способами действовал смерти на нервы. Смерть находилась с ним в кабинете последние три часа и ожидала аудиенции.

— Вы закончили? — голос Смерти был нервным, и уже сказывался гнев.

Денис Ильич внимательно посмотрел на Смерть и ответил коротко: «Нет», вернувшись к своим делам.

— Послушайте, — начала Смерть, — это уже ни в какие ворота, честное слово. Вы уже пережили даже то, что отведено на переживание, понимаете? Вы должны были умереть в шестьдесят. Инфаркт.

— Какой инфаркт? Когда? — Денис Ильич отвлекся от бумаг, но не отложил их из рук.

— Так! — Смерть встала из кресла. — А теперь чтобы все внимание на меня! В шестьдесят лет. Шестой день от празднования дня рождения. Должен был быть инфаркт. Где инфаркт?

— Хм, — Денис Ильич наморщил лоб и уставился в окно. — Шесть дней. Шестьдесят лет. Хм. В тот день необходимо было сдать бухгалтерский отчет за квартал, спрятать часть прибыли в черную бухгалтерию, заехать за сыном подруги в школу иностранных языков, приобрести шесть ящиков коньяка для корпоратива… Точно! — Денис Ильич немного улыбнулся. — Я когда последний ящик заносил — боль в груди почувствовал. Так что все нормально — инфаркт был. Это вы мне не пришьете.

— Боль? В груди? — теперь голос Смерть был больше полон досады, нежели гнева. — Вы вообще понимаете, о чем мы с вами говорим? Вы должны были умереть. Упасть, я не знаю, кряхтеть, задыхаться. Людочка бы закричала, заохала. Людочка помните? Которая секретаршей тогда третий день только была. Вы бы кряхтели. Она бы суетилась. Не успела бы скорая. И все. И вы у меня. Вот так должно было быть.

— Вот тут вы не правы. Во-первых, на следующий день мне необходимо было выступать перед членами профсоюза и объяснять им причины задержки зарплаты. Обещать им надбавку и провести последние платежи через черную бухгалтерию. Если бы я в тот день доверил свое здоровье Людочке, не я бы один, как вы говорите, «все — и у вас». Поэтому я взял себя в руки, дошел до дома, принял снотворное и уснул. А утром все было хорошо. — Денис Ильич уставился на Смерть, ожидая очередного обвинения в безответственности.

— Конечно хорошо! — закричала Смерть. — У меня график! Мой менеджер пришел на место — вас нет. Ему куда идти? Ему кого забирать? Пришлось ждать другой подходящий случай.

— Ха! Подходящий случай ждет! Если бы я ждал подходящий случай — мы бы с вами встретились сразу после моего двадцатилетия!

— Это почему?

— Потому что устал бы этот случай ждать и застрелился бы! Нет подходящих случаев, милочка. Не бы-ва-ет! Нужно самому вертеться, самому всюду лезть. Нет в офисе — пошел домой. Нет дома — по друзьям да кабакам бы прошвырнулся. Голосовое сообщение на автоответчик и письмо на электронный адрес, в конце-то концов! А то график у них. У меня вот тоже график! А вы отвлекаете! Придумайте мне инфаркт в следующий четверг — мне подходит. — На этом Денис Ильич опять вернулся к бумагам.

— Вы с ума сошли? Сегодня же! Вы сегодня должны умереть! Миллионы людей по всей Земле хотят умереть. Ежедневно! Почему вы отказываетесь?

— Вот не надо! — Денис Ильич не отрывался от бумаг, но продолжал вести беседу. — Я тоже хочу! Я, может, так хочу, что этот ваш миллион не хочет, а так — лишь планирует захотеть. Но времени-то нет! Я целыми днями за бумагами, понимаешь? Эту — подпиши, эту — уничтожь, эту — подшей, эту — подсунь. А мне еще, вообще-то, жить тоже надо. Поэтому приходится держать себя в руках и не умирать. Потому что если умрешь, то ни работать не получится, ни жить. И получается, напрасно умер. Вот я на этой неделе наконец-то уволюсь. — На этих словах он посмотрел на Смерть. — Уволюсь, поживу недельку для себя — и забирай. Хочешь, договор подпишем?

— Денис Ильич, договоры — это не про меня. Я больше по обстоятельствам. Вы живете уже больше ста лет. Вы не успели поработать? Не успели пожить?

— Важно же не просто работать и жить. Важно — как. Вот кто-то пашет и пашет, пашет и пашет, а в результате — инфаркт в шестьдесят лет и скромные похороны. А я считаюсь незаменимым профессионалом. Я изучал, практиковал и внедрял. И этим я жил. Каждый день я работал, но в то же время я работал и над собой, и над своей жизнью. И каждый день я жил. Я ж не сразу таким стал. Я мотался, скитался, искал, чем бы позаниматься. И умереть хотелось, помню. Очень хотелось. А потом решил, что хватит. Нашел наконец-то дело по душе и стал этим делом жить. И хорошо так стало. Потому времени умирать у меня и не было. Так что все я успел, милочка. Но вот только до конца все доведу — и все. Следующий четверг — я как штык. То есть в гроб и в белых тапках.

— Следующий четверг. Во сне. Я приду.

— Буду ждать.

На этом Денис Ильич вернулся к работе, а Смерть покинула его кабинет.

В следующий четверг Денис Ильич снова не умер. Оказалось, что он никогда не умел клеить модели фрегатов. И так его это затянуло (затянула работа над собой: надо учиться клеить, разобраться в вопросах построения фрегатов и кораблестроения в общем, исторической правдоподобности, важности материалов и способов склейки), что никак Смерть его утянуть за собой не могла.

У Смерти времени много, а у Дениса Ильича его совсем нет.

Отвратительная привычка

Нет ничего более обыденного и простого в исполнении, чем просыпаться.

Иван Максимович был одним из тех людей, кто имел такую дурацкую привычку и никак не мог от нее избавиться.

По словам самого Ивана Максимовича, просыпаться он начал еще в младенчестве. Сам того не понимая, он мог среди ночи хорошенько проснуться и сообщить об этом всем домочадцам. В неспокойные ночи он мог проделывать это по несколько раз! Чем старше становился Иван, тем стабильнее становилась его беда: все реже он просыпался среди ночи и все чаще только утром, пока в один прекрасный день он окончательно не вошел в «систему».

Что ни утро, так Иван Максимович обязательно проснется и снова попробует обмануть свой организм, укрывшись одеялом. Если быстро-быстро заснуть, то организм подумает, что уже ночь, заснет и можно будет спать вечно! Увы и ах, как ни старался Иван, заснуть повторно ему не удавалось, что вынуждало его бодрствовать весь оставшийся день, совершая абсолютно безумные поступки: идти до работы, работать, возвращаться с работы, проводить свободное время за хобби.

«Не так все должно было быть!» — рассуждал шепотом Иван Максимович, собирая поздно вечером очередного игрушечного солдатика (собирать игрушечных солдатиков и раскрашивать — было одно из хобби Ивана. Второе хобби — покупать наборы для сборки игрушечных солдатиков и краски).

«Почему мне никто не сказал, что если один раз проснулся, то придется просыпаться постоянно? Я этого не хотел! Я, может, попробовал-то из-за интереса и по глупости. Хотел узнать новые эмоции, всего-то. А теперь вишь, как оно вот так. Ведь есть же центры для помощи наркоманам? А почему нет таких же для помощи тем, кто проснулся? «Приходите в наш новый уютный центр для законченных проснувшихся, и мы позаботимся о вас! У нас для вас есть постелька, перинка, подушечка и сломанный будильник, чтобы вы не беспокоились о вашей проблеме!»

Я бы пошел. Сразу же бы! Мне бы хоть раз не проснуться — вот тогда бы жизнь началась, а!»

Так Иван Максимович рассуждал, пока глаза не стали слипаться. Отложив свои модельки, он принял ванну и забрался в кровать, обдумывая, как завтра еще раз попробует не проснуться. Захрапел. А чуть позже проснулся, но уже утром, так и не обманув организм.

Можно подумать, что мир, где люди тратят свое время на такое извращение, отвратителен. Но это совсем не так. Все люди просыпались зачем-то: чтобы встретиться с новыми людьми или старыми знакомыми, закончить вчерашние дела, выпить кружечку кофе, посвятить новый день новому увлечению и так далее, и тому неинтересное. И только Иван Максимович просыпался по привычке.

Сегодня — ее день!

Сегодня был «ее днем» во всех смыслах!

Она предстала перед многочисленными гостями в ослепительно-белоснежном платье. Это платье она хранила с самого выпускного класса. Мягкое, красивое, вызывающее неподдельное желание любоваться владелицей этой роскоши, не прибегая к пошлости и откровениям. И кто бы мог подумать, что оно будет впору и теперь? Она точно была бы королевой бала, если бы он проводился.

Ее макияж был спокойный, подчеркивающий всю естественную красоту лица. Не броский, не яркий, а такой, какому подобает быть у королевы.

Все вокруг замерли, едва она появилась в комнате. На глазах у ее близких друзей и родственников выступили слезы. Само совершенство, не иначе!

Ах, сколько же приятных слов было произнесено по пути к месту торжества. Друзья сидели рядом с ее родителями. Родители не стеснялись комплиментов, а только удивлялись количеству близких людей, которые, не побоюсь этого слова, на короткий момент стали больше чем друзья — семьей!

Сегодня был ее день! На месте воцарилась тишина, которую прервал отец виновницы торжества. Лестные эпитеты, воспоминания детских лет, смешных историй. Забавные случаи. Благодарности за все, что она сделала.

После отца выступила мама. Она не могла сдерживать слезы, передавая свои эмоции, которые она испытывала, видя ее в таком обличии.

Друзья, родственники, приятели — все подхватили лейтмотив. О, сколько же радости и тепла она подарила людям вокруг! Никто бы и не подумал, что такая скромная, тихая девушка способна вместить в своем сердце столько тепла и любви, которых хватило бы, кажется, всем в мире!

Она помогала сиротским приютам, она вносила денежные сбережения питомникам, занималась волонтерством в различных социальных сферах.

Помогала попавшим в беду и не бросала их после преодоления самых сложных жизненных ситуаций, оставаясь верным товарищем.

Чуткая и скромная. Она заслужила все эти прекрасные слова в этот день!

Когда последний из присутствующих закончил свою речь, рослый мужичок накрыл гроб с ее телом крышкой и методично загнал гвозди, скрыв ее красоту навсегда.

Последняя покупка

В доме Шлёссе Ирвинга раздался телефонный звонок.

Хозяин и единственный жилец, сам Ирвинг, подошел к телефонному аппарату и снял трубку.

— Вас приветствует менеджер по продажам магазина «Все для строительства и садоводства» Дмитрий. — Голос на том конце провода принадлежал энергичному юноше.

— Не интересует, — сухо ответил Ирвинг и уже был готов положить трубку, как юноша перехватил инициативу:

— Что именно?

— Все.

— Все в целом или конкретно ассортимент нашего магазина?

— Все в целом.

— Как-то печально, знаете ли. А что вы делаете вечером?

— Вам не кажется, что такой вопрос весьма странный? — почему-то Ирвинг не мог просто так сбросить вызов.

— Наверное. В других обстоятельствах я бы мог согласиться, что вопрос весьма странный. Но сейчас я говорю с человеком, которого не интересует ничего. Тоже, знаете ли, не каждый день такое.

Довод показался Ирвингу убедительным.

— Вообще-то, собираюсь повеситься. — Хозяин квартиры не лгал.

— Отлично! — юноша перешел почти на крик. — То есть, конечно, трагично, но у нас есть для вас отличное предложение — кронштейны со скидкой 10%. Сколько возьмете?

— В каком смысле? В каком смысле «сколько»? И зачем мне кронштейны?

— Думаю, вам подойдут кронштейны для гимнастических снарядов. Такие выдерживают до 100 килограмм. При заказе двух — металлический трос в подарок. Простите, немного растерялся и забыл озвучить все условия акции. Вы же в новом доме живете?

— Допустим, в новом. И что?

— Так мы с товарищем недавно в таком же люстру вешали. Уморительная же история вышла. Перейду сразу к делу, так как вы человек занятой и серьезный. А дело вот в чем — крепление люстр в новых домах ни к черту. Нам пришлось ее на кронштейны сажать. А вы точно же на люстре собрались, да?

— Нет. — Ирвинг внимательно осмотрел свою квартиру, но, что уж тут врать, кроме люстры, у него идей и не было. — У меня дом загородный. Там дерево есть. Большое. Выдержит.

— Одну минуту, пожалуйста. — Было слышно, как Дмитрий что-то набирает на клавиатуре. — Спасибо вам за ожидание! У нас сейчас есть скидка 20% на бензопилу. Заворачивать? Диктуйте адрес доставки!

— Какого… слушайте, ну зачем мне, мертвому, бензопила?

— А вам и не нужна. Родственникам. Они, конечно, поплачут над вами, порыдают, блины, может, съедят, ну если у вас, конечно, так принято, а потом что делать начнут?

— Что?

— Имущество делить! И кому-то отойдет ваш домик. А там дерево. А на дереве были вы. Неудобно. Надо будет спилить. А у вас в сарае что лежит?

— Ничего… — Ирвинг не успел закончить мысль.

— А будет новенькая бензопила! Вот спасибо, да? Так какой адрес?

— Да что вы ко мне пристали?! Почему вы хотите на моей смерти разжиться, а?

— Минуточку! На вашей смерти заработает куча неизвестных вам людей! Это и похоронное бюро, это и такси-катафалк, это и скорая помощь, и услуги гробовщика, в конце концов! А потом дележка имущества. Это и юристы, и нотариусы, и родственники, которых вы и знать не знаете. Вот вы их имена знаете?

— Нет. Откуда мне их знать?

— А мое знаете! Дмитрий! И неужели это теперь уже ничего не стоит?

— Дмитрий, вы разве никогда не хотели свести счеты с жизнью?

— Хотел. Но потом я вспомнил, что я достаточно беден для этого. Да и характер у меня скверный. Делиться жуть как не люблю. А как представлю, со сколькими людьми нужно будет поделиться своими деньгами только потому, что я преставился, сразу так тоскливо на душе становится. Нещедрый я, вот и жить приходится. А вы щедрый.

— С чего вы решили?

— Ну а разве нет? Если вы готовы загородный домик просто так отдать. Очень щедро!

— Я передумал.

— Насчет бензопилы?

— Насчет сведения счетов.

— Хм. А у вас загородный домик с солнечной стороны?

— Ну да. Есть такое.

— Хотите шезлонг?

— Шезлонг?

— Шезлонг!

— А что? Шезлонг — это хорошо. А гамак есть?

— Есть. При покупке шезлонга и гамака — мангал в подарок!

— Записывайте адрес.

Гончий Смерти, как же так и не совсем понятная концепция времени

Трасса. Вечерело. Машину на повороте заносит, и она врезается в заграждение. Водитель выходит из машины и обнаруживает крайне неприятный факт — его тело все еще находится в машине, а к нему приближается что-то черное и бесформенное, будто туман или дымная тучка. И чем ближе тучка, тем сильнее желание закрыть лицо руками, сжаться или прыгнуть в машину и укатить подальше, но вид безжизненного своего же тела внутри автомобиля немного сбивает с толку. Впрочем, понимание того, что ты сейчас тоже, по сути, нечто бесформенное, туманное и тучкообразное, толкает на мысли, что ни лица, ни рук у тебя нет и желание просто невыполнимо.

— Извините, а вы кто? — как ни удивительно, но тучке-водителю удалось что-то произнести, хотя ни рта, ни голосовых связок он не чувствовал и уже не имел. Звук вышел будто из глубины того, чем он сейчас являлся.

— Менеджер по прекращению сроков жизни. — Слушать без ушей оказалось не так уж и сложно, но услышать такую новость все еще нелегко. — Ты торопишься?

Голос тучки-менеджера звучал мягко, бархатисто и как-то размеренно.

— Я? Куда?

— Не знаю. Люди всегда куда-то торопятся. Может, привычка?

— Я умер?

— Смотря кто спросит. Думаю, для тех, кто увидит тебя сейчас в машине, ты точно умер. Да, без вариантов. Определенно. Но вот для Смерти… пожалуй, для нее ты еще жив. Хоть и не совсем. Чуть-чуть, полагаю. Да. Для Смерти ты всегда чуть-чуть жив.

— Для Смерти? А разве ты не она? Не пойми неправильно, я первый раз умираю. — Водитель-тучка еще раз взглянул на тело. Хоть и глаз у него не было, однако их отсутствие не повлияло на способность видеть, — убедился, что он мертв, и тяжко вздохнул. — Да, точно мертв.

— Нет. Я всего лишь один из гончих Смерти. Пришел за тобой, поведу тебя к ней, а там дальше она уже решает, как и что с тобой будет дальше.

— Смерть решает? Но как же так? Разве не высший суд или кто-то выше? — Водитель хотел было указать пальцем в небо, но без пальца особо такое не провернешь.

— Высший суд? Нет, о таком я не слышал, но, может быть, он будет после Смерти.

— А сейчас что?

Если бы у гончего Смерти было лицо, оно было бы задумчивым еще на вопросе о суде, но сейчас оно бы выражало то, что люди обычно называют «сильный конфуз».

— Сейчас… сейчас пока только я. Так ты не торопишься? — менеджер Смерти попробовал сменить тему разговора, чтобы не выглядеть так, будто он новичок в этом деле. А он, конечно же, не новичок.

— Полагаю, что нет. Не тороплюсь же?

— Тут просто буквально уже через пару километров проедет машина. Водитель уже почти растерял энергию. В общем, в последний момент увидит твою аварию, засмотрится и — БАЦ! — прям вон в то дерево. Как ты почти. И я вас сразу двоих отведу. Чтобы мне не бегать туда-сюда, понимаешь?

— Понимаю. А почему ты говоришь «пару километров»?

— Потому что осталось ему сто семьдесят километров до нас. Уже сто пятьдесят пять.

— А почему бы не сказать «пару минут»? Или «полчаса»?

— Что такое эти твои «пара минут»?

— Время.

— Вы исчисляете время в, как ты это назвал, «минутах»?

На самом деле обе тучки сейчас представляли собой буквальное определение слова «конфуз» (или «недопонимание») и вместе с тем испытывали какое-то непонятное чувство, будто их хотят подловить на ошибке и жестоко обмануть. Или выставить полными дураками, и пойди разберись, что хуже!

— Ну… да. — Водитель первым решил сознаться в своих знаниях о Вселенной. — Минута, секунда, час, день, неделя, месяц, год — вот основные измерения времени. Год — полный оборот Земли вокруг Солнца. День — оборот Земли вокруг своей оси. А час — это…

Тучка-водитель немного запнулся, потому что не был уверен, что оперировать дробями или целыми и нецелыми числами сейчас уместно.

— Хм. Тогда почему бы не измерять время в пройденном расстоянии Земли по своей орбите? Например, осталось две тысячи семьсот километров до конца дня.

— Но ведь тогда не звучит же.

— А время должно звучать? Это же время.

— Ну и непонятно тоже.

— Отчего же непонятно?

И опять совместный конфуз.

— Ну смотри. Я могу сказать, что прожил день. И все поймут, что, например, я прожил со вторника до среды. А если я скажу, что прожил сто километров, то что это вообще значит-то?

— А что значит «прожил»? — Тучка-гончий, казалось, выводит водителя из себя или издевается над ним, но такая неподдельная искренность в вопросе заставляет вас пугаться того, что это вы говорите откровенный бред и все ваши знания были выдуманы и не относятся хоть к чему-нибудь реальному.

— Ну прожил. Про-жил. — Почему-то водителю показалось, что если он произнесет слово по слогам, то тогда его значение станет абсолютно понятным, но тут же немного испугался того, что сейчас придется объяснять, что такое «слоги» и почему он произнес слово по ним.

— Кажется, понимаю. В этом и есть ошибка. Дело в том, что ты не проживаешь день, а умираешь его. Понял?

— Совершенно нет.

— Хм. Видишь ли, когда ты появился на свет — ты не начал жить. Ты начал умирать. Каждый, как ты говоришь, день. Каждый раз, когда Земля делает оборот вокруг своей оси, ты начинаешь умирать все быстрее. По сути, ты умер, когда родился, но просто еще не знал об этом. Поэтому благоразумнее было бы исчислять время в расстоянии или, что совсем правильно, — в энергии. Земля прошла тысячу километров, а что сделал ты за эти километры? Ты прошел всего два. Немного. Ты потратил, к примеру, две тысячи килокалорий и выделил сколько-то джоулей или ватт, кому как удобнее, а что ты сделал за это? Тогда сразу все понятно и предметно. Что значит «написал работу за один день» или «выполнил все задачи на три дня вперед»? Разве это освободило твое время, твои дни? Нет. А вот «выполнил работу за две тысячи килокалорий» говорит о том, что теперь тебе нужно либо восполнить затраченные ресурсы, либо учесть их при решении других задач. Пока ты находишься в утробе, в зачаточном положении, ты ведь не считаешь дни. В этот момент ты как раз и живешь: получаешь энергию просто так и тратишь ее лишь на свое собственное развитие, регенерацию и накопление. И тогда-то и логично отсчитывать время как дни, недели, месяцы. Потому что от тебя не сильно-то и зависит «что ты сделал за это время». Ты делаешь максимум. Всегда. Но с разной скоростью: иногда быстрее потребляешь энергию, иногда медленнее. И вот скорость потребления энергии и скорость твоего развития вполне, думаю, уместно измерять в днях. В среду ты так активно и быстро развивался, что отрастил себе руку, а вот в четверг — притормозил и пока есть только пара пальцев. А как наружу вышел — все. Теперь у тебя есть только своя энергия. Иди трать. Считай, что ты сделал, сколько прошел, сколько потратил, сколько восполнил. Понимаешь?

— Но все же! Как же так? Живешь, считаешь дни, рассчитываешь на следующий год, а оно вот так?

— У тебя совсем не осталось энергии. Лишний раз моргнул. Чуть медленнее. Зазевался. Не хватило сил на поворот. Не рассчитал свои возможности. И вот мы тут. Не совсем понятная концепция времени, полагаю.

— Полагаю.

На этих словах мимо них на большой скорости пронесся автомобиль, не притормозив.

— Это мы его ждали?

— Да.

— Не догонишь?

— Нет. Тебя отведу и на том углу поймаю. Выиграл пару километров, но ради чего? Неправильная концепция времени — в этом проблема. Пойдем.