Read the book: «Мы все не из картона»

© Евсеева М., текст, 2024

© Сопова Е., ил., 2024

© ООО «Феникс», 2024

Глава 1

Если и есть на свете зло, то это Белая Скала.

Я вырываюсь из её холодных стен и чувствую неимоверное облегчение!

– Эй, Санта! – машу, заприметив старика издали.

И пускаюсь со всех ног навстречу. Мне хочется поскорее запрыгнуть в наше каноэ и уплыть далеко-далеко, подальше от Белой Скалы. Но я спотыкаюсь о маленький, почти невидимый камешек, и рюкзак спадает с моего плеча. Я подпрыгиваю, чтобы вернуть его обратно, но поскальзываюсь на чернозёмной жиже и плюхаюсь попой в грязь.

От моих неловких движений грязь смешно чавкает, и я в бестолковых попытках подняться хохочу, как сумасшедшая. Волосы лезут в лицо, и я отплёвываюсь от них, потому что не могу убрать, ведь мои пальцы перепачканы. Десять вулканов извергли липкую густую лаву, которая ещё не остыла.

Ловко просунув руку под широкую лямку, я подхватываю рюкзак, встаю и продолжаю свой путь, не сводя глаз с растопыренных пятерней. Я не хочу потревожить задремавшие вулканы. Лава ещё тёплая, хотя почти уже застыла.

– Это огненное кольцо! – сообщаю я Санте, как только оказываюсь у него во дворе. – Помнишь, ты рассказывал про вулканы, которые окружили океан?

И сую свои руки ему чуть ли не в бороду. Старик подслеповат и может не разглядеть моё открытие на большом расстоянии.

– Похоже на то, – соглашается он и кивает мне за спину. – А Боуи извергся где-то позади.

Я вытягиваю шею, чтобы изловчиться и заглянуть себе через плечо, но ничего не выходит.

– А ты не врёшь? – прищуриваюсь я, потому что из рассказов старика помню, что подводный вулкан Боуи особенный.

Санта смеётся. И я смеюсь. Его смех как тысяча встревоженных ворон – кхар-кхар-кхар-кхар! Из раскрытого рта старика даже вылетает одна такая, серая и безобразная, и шмякается ему под ноги. От этого Санта закашливается, сгибается почти пополам, сплёвывает в сторону ворону побольше и сразу серьёзнеет.

– У меня много дел, – бурчит он в бороду и отворачивается. – Уходи.

А мне ну совсем не хочется! Если бы сегодня мне надо было домой, то, конечно, я бы сразу ушла. А так…

– Я тебе помогу, – говорю я, изучая его старый пиджак с дырками на локтях. Так, будто вижу впервые. И прихожу к мысли, что пиджак ещё ничего. – Хочешь, я поставлю тебе заплатки?

– Не хочу, – фыркает Санта, не обращая на меня никакого внимания, в то время как я уже ковыряю палкой кучку картофельных очисток посреди его двора.

– А зря, – говорю я, не прекращая своё увлекательное занятие: в центре кучки я нахожу настоящее сокровище – красную кожурку от помидора. – Ты был бы очень красивым, Санта!

Старик наконец-то оборачивается и пристально смотрит на меня своими мутно-синими глазами – я это макушкой чувствую!

– Скажешь тоже, – хмыкает он и снова смеётся: – Кхар-кхар-кхар-кхар!

И я теперь знаю наверняка, что Санта меня не прогонит.

Отшвырнув палку в сторону, я с восхищением смотрю на наше великолепное сооружение, как бы спрашивая разрешения запрыгнуть туда, и Санта кивает. Он идёт к маленькому кривому кранику, торчащему прямо из земли, и поворачивает заржавелый вентиль. От радости я даже взвизгиваю!

И вот я уже плыву на каноэ…

Каноэ – это такая узкая-преузкая лодка с острым носом, который так и норовит влезть не в свои дела. Например, поцеловать вон тот огромный камень, осевший в воде на повороте. Или просто нырнуть поглубже.

Но в моих руках весло. Оно тяжёлое и выглядит устрашающе. Поэтому каноэ его слушается. А весло слушается меня. Здесь я главная! И если я захочу, то уплыву далеко-далеко – туда, где по зеленеющим полям гуляют лампаки.

У лампак смешные мохнатые мордочки и длинные шеи. Их хочется обнять или хотя бы просто потрогать. Мягонькие, тёпленькие, милые лампаки! Я представляю, как глажу их по шёрстке и по мокрому носу, кормлю с руки морковкой и, кажется, улыбаюсь.

– Ну всё, хватит, – смеётся Санта. – Сейшелы затопит.

Тогда я впиваюсь пальцами в весло ещё крепче и начинаю усиленно грести назад. Брызги летят во все стороны.

– Хватит, хватит, хватит! – заходится в хриплом смехе старик и машет перед лицом желтовато-серой ладонью.

Я смотрю на Санту и понимаю, что забрызгала грязью его пиджак.

– Ой, – виновато опускаю голову и оставляю каноэ. – Давай я возьму его с собой? Постираю под краном и в свободный час зашью твои дырки.

– Всё нормально, Лисичка, – улыбается Санта. – Это же каноэ.

Когда Санта называет меня так, я чувствую, как внутри подпрыгивают разноцветные мячики.

Тогда я забираюсь на кучу трухлявых досок, сложенных друг на друга у стенки его жилища, удобно устраиваюсь на ней и не без интереса спрашиваю:

– Ну как ты?

Потому что вдруг вспоминаю, что Санта живёт один, и ему, должно быть, очень одиноко. Это у меня есть: Пашка, Алёна, Наталья Сергеевна, Стася, Канюша, Мика, Сонечка. И мама, конечно. А он?

Я не сдерживаюсь и спрашиваю вот ещё что:

– Санта, а где твоя мама? Почему я её никогда не видела?

Старик странно морщится, но не смеётся и даже не фыркает. Он садится на табуретку, и его седая борода теперь достаёт до верхнего кармана пиджака, малю-юсенького, как спичечный коробок. И я думаю: а что, если борода дорастёт до нижнего, большого кармана? Её можно будет туда положить?

– Ты лучше мне расскажи, где твоя мама, – ни с того ни с сего произносит он. Тихо так, будто бы сам себе.

Но я почему-то вздрагиваю. И вскакиваю.

– Всё-мне-пора-я-и-так-уже-засиделась! – скороговоркой произношу я, машу ему и стремглав вылетаю со двора.

А потом вспоминаю про свой рюкзак.

Приходится притормозить прямо в грязи, изловчиться, чтобы не упасть, развернуться и ещё раз изловчиться – забрать рюкзак, не взглянув и краешком глаза на Санту.

Провернув всё это, я устремляюсь снова вперёд – мне давно пора быть в Центре! А оборачиваюсь я только тогда, когда двор Санты становится крошечным, как кусочек чёрного хлебушка, который припасён у меня в рюкзаке на всякий случай.

Глава 2

Стасе сегодня девять, но она совсем не радуется – возит по тарелке жидкое-прежидкое картофельное пюре и глядит перед собой. Я знаю, она это всё из-за брата. Стася ждёт его звонка, а он почему-то не звонит.

Брат Стаси – военный. Он командует подводной лодкой, служит в секретных войсках, когда-то горел в танке и один раз сам, в одиночку, обезвредил целую банду террористов! Но это не у нас. Где-то там, в Москве.

Или где он у неё живёт? Я толком не знаю.

Вероятно, он просто колесит с места на место, как и положено всем военным разведчикам: сегодня здесь, завтра – в Москве, послезавтра – в Альпах, во вторник – в Париже, а к концу месяца – вообще где-нибудь… в Сык-втык… Стык… Да неважно где! Главное, что можно посмотреть весь мир. А мир наш такой прекрасный! Наверно, даже лучше, чем в телевизоре!

А ещё Стасиного брата зовут очень красиво – Арчибальд. Как ав-то-мат.

Стася говорит, что и автомат у него есть. И пистолет есть. И ружьё. И граната. И пулемёт. И ещё что-то такое… А ещё она говорит, что, если бы Арчибальд не был её старшим братом, она бы за него замуж вышла. Ведь с таким мужем ничего не страшно. Не то что с её папой, который всё время ходит с синяками и с забинтованной рукой. То одной, то другой. То вообще не ходит, а лежит.

Если у Арчибальда есть автомат, пистолет, ружьё или хотя бы граната, то он не даст в обиду свою семью. А даст Стасе пулемёт.

И пусть они тогда всё равно поженятся – два военных разведчика, Арчибальд и Стася. Чтобы наконец-то быть вместе навсегда, пока смерть не разлучит их. Если уж они как брат и сестра постоянно разъединены.

Я беру серый картон, которого в Центре завались и больше, и начинаю рисовать свадьбу Стаси, чтобы сделать ей чудесный подарок на день рождения. На моём рисунке обязательно будет длинный-предлинный стол со сладостями, трёхъярусным тортом, покрытым розовой глазурью, и много-много гостей, где каждый друг другу родственник.

Ведь так обычно бывает, когда женятся?

Я именно так рисую, потому что после свадьбы Стася должна обзавестись большой и дружной семьёй. И чем больше в ней будет человек, тем лучше. Мне так кажется.

Но сначала на отдельной картонке в уголке я рисую Стасю такой, какая она есть на самом деле: серые глаза, маленький нос, рот с обветренными губами, кривая чёлка, заострённый овал лица, шея, худенькие плечи. Я даже одеваю её в синюю футболку и спортивные штаны с полосками – ту одежду, в которой она сейчас.

Такой мне Стася нравится больше, потому что она почти как настоящая.

И я её вырезаю.

Сегодня воскресенье, и Наталья Сергеевна сидит рядом с нами. Она смотрит в свою книгу и временами улыбается. Я верю, что делает она это не просто так, а потому что приготовила необычный сюрприз для Стаси.

Может, она прячет Арчибальда у нас в раздевалке, а потом под торжественную музыку распахнёт дверцу Стасиного шкафчика, и разведчик выйдет оттуда с шариками и пирожными?

Было бы здорово!

И я снова берусь за карандаш для того, чтобы дорисовать Стасе улыбку.

Ко мне подсаживается Канюша. Он долго смотрит на свадебный стол, трёхъярусный торт и нарисованные конфеты в высокой вазочке, а потом вдруг разжимает ладошку и спрашивает:

– А если я Стасе этот леденец не подарю, как думаешь, она обидится?

Я раскрашиваю военную форму Арчибальда и поэтому не смотрю на Канюшу.

– Я бы не обиделась, – жму плечами.

– Ты не умеешь обижаться, – серьёзно отвечает Канюша. – Я это знаю, поэтому в твой день рождения дарить тебе ничего не собираюсь. А Стася… Стася больно дерётся. Вот, посмотри. – И суёт мне под нос свой ободранный локоть.

– Ты же мужчина. Терпи.

– Я и терплю, – надувает щёки Канюша и становится таким смешным.

Но я не смеюсь.

Я отрезаю от картона небольшой прямоугольник размером с напечатанную фотографию и протягиваю ему:

– На.

– Я не умею, – пыхтит ещё громче Канюша.

Но леденец в карман всё-таки прячет.

А потом, вздохнув, тянется за стаканчиком с карандашами.

Ура! Теперь у Стаси будет целых две именинных открытки!

А вечером мы поздравляем Стасю с днём рождения. Приходят все-все воспитатели.

Наталья Сергеевна больше остальных радуется, когда наконец-то появляется Алёна. Наталья Сергеевна сразу же уходит, даже не съев ни одного кусочка пирога с чёрной смородиной, который Алёна принесла в Центр на огромном круглом подносе.

Наверно, Алёна немного опоздала к своей смене, потому что сама пекла его.

Стася тоже оживляется. Алёна для неё – хорошая примета, ведь Арчибальд приходит к своей сестре только в дежурство Алёны. Так было и в прошлый раз, и в позапрошлый, и позапозапрошлый… Надеюсь, он не влюбился в нашу воспитательницу?

Интересно всё-таки, как он выглядит.

Когда Арчибальд приезжал к Стасе в сентябре, мне не удалось как следует рассмотреть его: я держала Канюшу, чтобы он не успел наябедничать.

Вообще-то военным нельзя называть точное место, где они сейчас находятся, но Арчибальд приехал к Стасе, а Стася по большому секрету рассказала об этом только нам: Пашке, Сонечке, Мике и мне. А Канюше – нет. Потому что Канюша обязательно проговорится воспитателям, а те доложат, куда не надо, и Стасиному брату влетит.

Но Канюша всё подслушал, и по его глазам я вычислила страшное! Поэтому прикрыла ему рот своей ладонью, схватила за руку и держала так долго, сколько могла. А потом ещё полчаса просила прощения и дула на его покрасневшую кожу чуть выше ладони.

Алёна достаёт чашки, которые прячет на стеллаже в маленькой комнатке, где спят воспитатели, и мы устраиваем пир.

Вообще-то пить чай в игровой не положено, но Алёна умеет хранить секреты. Она даже сама их частенько придумывает, а потом берёт с нас честное слово, что мы – могила. Как сейчас. А когда я представляю себе могилу, то говорить почему-то совсем не хочется.

Однажды я уже видела могилу, когда увязалась за мамой, направившейся по какому-то важному вопросу к дяде Славику.

Когда мы пришли на работу к дяде Славику, его ещё пришлось поискать. Я шла вслед за мамой, а по пути разглядывала таблички с фотографиями разных людей за оградками. Мне было неудобно, что они приветливо смотрят на меня, а я молчу. Поэтому я тихонько здоровалась с каждым, и когда улыбнулась столетней старушке, то даже не заметила, как оказалась возле неё, могилы.

Она была такая чёрная, вонючая и ужасная, похожая на чей-то гигантский гнилой рот, который дядя Славик с равнодушием ковырял лопатой. Из-под лопаты земля улетала вверх и падала к нашим с мамой ногам. Мама ругнулась на дядю Славика, наверное, потому, что тот засыпал землёй её шлёпанцы. А мне всё казалось, что это не он, а сама могила плюнула.

Бр-р! Не хочу больше об этом.

Мы сдвигаем два письменных стола и ставим вокруг них стулья – получается очень празднично. Правда, без скатерти. Но мы с мамой тоже всегда пируем без скатерти. Хотя белая скатерть с миленькими цветочками – это моя мечта. Когда я вырасту, обязательно куплю себе такую.

Или сошью.

Или свяжу.

Если у меня не будет денег на покупку.

Канюша выбирает себе самый румяный кусок пирога и откусывает загорелый бочок. Потом принимается слизывать смородиновую начинку. А я кусаю как кусаю. Смородина кислит, а коржик под ней очень сладкий.

Когда мы съедаем почти весь пирог, Сонечка спрашивает разрешения отнести в соседнюю группу последний кусочек Маринке, своей младшей сестре. Но Стася хочет вручить ей пирог сама, ведь это она у нас именинница.

Алёна разрешает, и Стася убегает.

А я подхожу к окну и вглядываюсь в сумрак за воротами. Я очень надеюсь, что где-то там, в вечерней тишине, Стасю поджидает её Арчибальд. Странно, что он сегодня так и не поздравил свою сестрёнку. Может, у него были дела?

Вообще-то, он часто звонит Стасе на мобильник, который та никогда никому не показывает и прячет где-то очень хорошо, так что даже у Тамары Васильевны найти не получается.

А может, он звонил, да только Стася не слышала?

Но когда я вдруг замечаю чью-то крохотную фигурку, быстро двигающуюся вдоль ограждения, всё понимаю: он звонил! звонил! звонил! И сейчас ждёт её за воротами. Просто Стася теперь держит язык за зубами.

Вообще-то, мы всегда за неё дружно переживаем: не хочется, чтобы кто-нибудь из взрослых в очередной раз всё испортил. Всё – это секретный план Стаси и её брата. Арчибальд обещает увезти сестру на Байконур и поселить в своём личном космическом штабе, с крыши которого можно наблюдать за взлетающими ракетами.

Ра-ке-та-ми…

Я представляю, как это здорово и прекрасно!

– А где же Настя Перегудова? Наша Стася, именинница? – охает Алёна и выскакивает в коридор. А когда возвращается, мечется от окна к окну и взволнованно спрашивает у меня, кивком указывая на улицу: – Лиза, ты её там не видела?

Я молчу. Я же не знаю, видела я её или мне просто хотелось её там увидеть. С Арчибальдом. Но Алёна ждёт ответа. А я всё молчу.

Тогда Алёна хватается за телефон и звонит кому-то – наверное, Тамаре Васильевне. А если Тамаре Васильевне, то… всё.

Всё.

Спустя полчаса Стася уже в Центре.

Инспектор Прибытко, по обыкновению, находит её на рынке, возле киоска с сухофруктами. Стася всегда там отсиживается, в укрытии: заметает следы, свои и военных. Она очень смелая и отчаянная девочка, сильно любит своего брата, поэтому Арчибальда никогда не находят. Ни-ког-да! Как и Стасин мобильный телефон, с помощью которого она через недельку-другую снова свяжется со своим спасителем, и он обязательно за ней приедет. Я-то точно знаю.

А утром… утром у всех неважное настроение.

У Стаси – потому что она сейчас не на Байконуре с Арчибальдом, а здесь.

У Алёны – потому что её ждёт выговор от Тамары Васильевны.

У Канюши – потому что он ненавидит утро.

У Мики – потому что ей приходится расчёсывать свои кудри тугой щёткой.

У Сонечки – потому что у неё по утрам болит лоб.

А у меня – потому что рядом со мной нет Пашки.

Глава 3

Пашка не такой как все. Пашка особенный. Когда ко мне подсаживается Пашка, у меня сразу улучшается настроение, даже если оно до этого было в сто тысяч раз плохим.

Сначала он спрашивает про всякую ерунду, до которой ни мне, ни ему нет дела. Потом рассказывает какие-нибудь глупые истории, помогая рассказу пальцами, и смеётся громким шёпотом, проверяя мою реакцию. И реакцию воспитателя тоже. А когда запас новостей кончается, мы просто сидим, как и сидели, и молчим – делаем вид, что читаем заданные темы по окружающему миру. Но на самом деле это не так. На самом деле с молчания всё только начинается.

Мы не телепаты, нет. Но, по-моему, между нами какая-то магия. Ведь время от времени, когда я касаюсь Пашкиного локтя своим локтем, вижу, как он улыбается. И тогда я тоже улыбаюсь. Улыбаюсь по-настоящему.

Жаль, что Пашкина мама работает не чаще, чем сутки через трое…

Стыдно. Я не должна так думать. Я не должна, но не могу! А ещё мне грустно оттого, что Пашка учится в другой школе.

В моём классе тоже нормальные ребята: Марк Ревда – спортсмен, Марина Стольникова – отличница, у Ксюши Головиной всегда оригинальные причёски и прикольные заколочки, Рома Мухин – внук нашего директора, Женя Будейко классно рисует. Но молчать и улыбаться почему-то получается только с Пашкой.

Поэтому сейчас у меня неважное настроение.

Но неважное оно ровно до того момента, пока я не замечаю кусочек чёрного хлебушка вдалеке – двор Санты. И самого Санту – он возится во дворе с чем-то большим. И кажется, это…

Я взвизгиваю от увиденного и несусь к Санте на всех парусах.

– Он пришёл! Он пришёл! Наш Джульбабос! – кричу я издалека.

Не думая ни о чём на свете, я плюхаюсь на коленки и еду на них по влажной траве к Джульбабосу, который, виляя своим огроменным мохнатым хвостом, мчит мне навстречу. Я растопыриваю руки настолько широко, насколько могу, и пёс прыгает в мои объятия. Здоровенные лапы Джульбабоса впечатывают меня затылком в грязь, и я хохочу, как сумасшедшая, когда пёс принимается вылизывать мне лицо.

– Эй, эй! – стаскивает с меня пса Санта. – Придушишь, лошадь!

И, смеясь, треплет его по чёрному загривку, пока я встаю.

А я снимаю с головы свою грязную шапку и натягиваю её на уши Джульбабоса. Тот доверительно смотрит мне прямо в глаза, отчего я не сдерживаюсь и целую его в нос. А потом вспоминаю про кусочек хлебушка.

Я лезу в рюкзак.

– Хороший мальчик! – протягиваю ему свою заначку.

Пёс одним махом хватает с моей ладони хлеб и принимается вкусно чавкать. С его стариканских усов, которые и не усы вовсе, а длинная косматая шерсть, оттопыренная вокруг носа, стекает прозрачная слюна. Я вытираю её рукавом куртки и обнимаю Джульбабоса так крепко, как могу.

– Тебе пора, Лисичка, – напоминает Санта и указывает на Белую Скалу. Её окна все до единого светятся в сумраке. – Иначе она тебя поглотит.

– Да, – соглашаюсь я и на прощание чешу за ухом Джульбабоса особенно усердно. – Увидимся после обеда! – выкрикиваю я Санте уже на бегу.

И мне почему-то кажется, что у Белой Скалы нет ни единого шанса поглотить меня.