Read the book: «Сосновые острова»

 
Хочешь узнать
Сосновые острова —
Ступай к соснам.
 

Мацуо Басё

Издано с разрешения SUHRKAMP VERLAG AG

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Suhrkamp Verlag Berlin 2017

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Автор благодарит Фонд морской торговли Пруссии и Институт имени Гёте в Японии (Вилла Камогава) за поддержку ее работы над этой книгой

Токио

Ему приснилось, будто жена ему изменила. Гильберт Сильвестер проснулся сам не свой. Подле него по подушке расползались пряди черных волос Матильды, словно щупальца злобной медузы, угодившей в смолу. С каждым вздохом толстые пряди едва заметно шевелились, подкрадываясь к нему. Он тихо встал и пошел в ванную, долго тупо пялился на себя в зеркало. Не позавтракав, вышел из дома. Вечером вернулся с работы в том же состоянии: как будто ударили по голове, почти оглушили. За день сон не улетучился, даже не поблек, «пустой сон», какая глупость, разве же он пустой! Совсем наоборот! Этот ночной кошмар все крепчал, становился все убедительнее и правдоподобнее. Совершенно ясное предупреждение, это его подсознание, его бессознательное предостерегает его наивное, ничего не подозревающее Я.

Он зашел в коридор, театрально уронил портфель и призвал жену к ответу. Она все отрицала. От этого он лишь утвердился в своем подозрении. Матильда стала какой-то чужой. Другой. Неестественно резкой. Возбужденной. Пристыженной. Она обвинила его, что он рано утром ускользнул из дома, даже с ней не попрощался. Она. Беспокоилась. Как. Ты. Можешь. Только. Бесконечные упреки. Отвлекающий маневр. Свалит всю вину на него. Это уж слишком. Он такого не позволит.

Впоследствии он не мог вспомнить: наорал ли он на нее (весьма вероятно), ударил (он мог) или плюнул в нее (ну…), может, в гневе он и брызгал слюной, но, как бы то ни было, он схватил что-то из вещей, кредитные карты и заграничный паспорт и ушел из дома, пошел по мостовой вдоль улицы, жена за ним не бросилась, не звала его, он шел дальше, сначала медленно, потом быстрее, пока не нырнул в ближайшую станцию метро. Он исчез под землей, как сомнамбула, так его могли бы описать со стороны, проехал через весь город и вышел только в аэропорту.

Он провел ночь в терминале B, неуютно скорчившись на двух металлических чашеобразных стульях. То и дело заглядывал в смартфон. Ни одного сообщения от Матильды не было. Наутро вылетел самым ранним межконтинентальным рейсом, на какой только сумел купить билет.

В самолете, пока летели в Токио, он пил зеленый чай, посмотрел два фильма о самураях – с экрана в спинке переднего кресла – и все больше убеждался, что поступает совершенно правильно, более того, что по-другому и поступить-то было нельзя, что все к тому шло и что и дальше оно неизбежно именно так и должно складываться, так считал он, так считал весь мир.

И не надо. И пожалуйста. Он отказывается от своих прав. На здоровье, путь свободен. Берите, кому что надо. Наверное, этому капризному мачо, ее шефу, директору школы. Или тому смазливому юнцу, молокососу, едва доросшему до совершеннолетия, стажеру, которого Матильда опекала. Или еще кому-нибудь из ее навязчивых неприятных коллег. Если женщина – он бессилен. Если мужчина – время, вероятно, на стороне мужа. Надо выждать, посмотреть, как оно пойдет дальше, а там она, глядишь, и образумится. Запретный плод сладок, но быстро приедается. Но вот если женщина – это всё. Жаль, сон по этому пункту разъяснений не давал. Но в целом он был достаточно четок. Даже очень. Как предчувствие. Да он и догадывался. Давно уже. С чего бы еще Матильда пребывала в последние недели в таком солнечном настроении? Прямо светилась! И так подчеркнуто дружелюбна с мужем? Это чертово дипломатичное дружелюбие! День ото дня оно становится все более невыносимым, давно бы ему знать, что за этим скрывается. Долго же ей удавалось водить его за нос. А он и рад был, вот дурак! Развесил уши, прошляпил жену, привык бесконечно доверять.

Японская стюардесса с длинными черными волосами и причудливой прической, как у гейши, чарующе улыбаясь, наливала ему чай. Улыбка, разумеется, предназначалась не ему лично, но подействовала на него как бальзам на рану. Он потягивал чай и любовался этой улыбкой, которая, как будто приклеенная, неизменная, словно маска, не сходила с лица стюардессы, пока та проходила мимо рядов кресел. Она дарила эту улыбку каждому из пассажиров, настойчиво и постоянно, с одним и тем же блистательным результатом.

Он всегда боялся, что станет для Матильды скучен. Внешне их отношения не изменились, но он давно уже не мог предложить жене ничего интересного – ни увлекательного общения, ни гениального приключения, ни глубины характера.

Он – невзрачный кабинетный ученый, приват-доцент. В профессора не вышел, семья подкачала, нужных связей не приобрел, угодливости не научился, прислуживать не умеет. Слишком поздно обнаружил, что в университетской системе наука даже не на втором месте, а вовсе на третьем, на первом же – власть и иерархия. Он ошибся. Он бесконечно ошибался. Критиковал своего научного руководителя. Вечно лез со своим мнением. А когда надо было заявить о себе и чем-нибудь похвастаться, он, зашуганный, наоборот, сидел тихо и не высовывался.

Пока под ним небо затягивалось густыми облаками, он перебирал в памяти прошлые годы, серую череду унижений и неудач. В юности он верил, будто он умнее других и выделяется из толпы, презирал приспособленцев с их грошовым уютом и разгадывал тайны бытия острым умом философа. С годами же он оказался не у дел, цеплялся то за один проект, то за другой, и обнаружил, что его бывшие друзья, некогда двоечники безо всякого собственного мнения, в профессии давно его обскакали. А ведь они, если уж честно, и в деле-то разбираются гораздо хуже него. Но они умеют приспосабливаться к обстоятельствам и у них есть эта смекалка, сообразительность – вещь, незаменимая в карьере.

Другие обзаводились семьей, уютно устраивались в собственных домах, обрастали обычной буржуазной рутиной, он же вынужден был перебиваться убогими заработками, выполнять идиотскую работу, которую ему навязывали те, кого он в глубине души презирал. Годами он жил в страхе: вдруг он утонет в этой мути, и ни одна светлая мысль больше никогда не придет ему в голову. Потом страх сменился равнодушием ко всему. Гильберт просто делал, что от него требовалось, тратил свое остроумие на самые бездарные тупые занятия и с годами, даже с десятилетиями просто «сменил окраску»: со всем согласился, свое вечное против поменял на постоянное за.

Японская стюардесса принесла дымящийся короб и длинными металлическими щипцами протянула ему свернутое горячее махровое полотенце. Он механически протер руки, обмотал полотенце вокруг запястья, так что обжигающий жар запульсировал под кожей. Этот обычай всегда идет на пользу, подумал он, странный полет, здесь все продумано, чтоб его успокоить. Он провел салфеткой по лбу, материнская рука, когда температуришь, удивительно приятна, но салфетка уже начинает остывать. Он положил ее на лицо, всего на пару секунд, пока она не превратилась в обычную холодную, мокрую тряпку.

Сейчас он работал над новым проектом – на этот раз как эксперт по фасонам и прическам для бород. Более чем сомнительная тема, конечно, однако она обеспечила его на годы стабильным доходом. Со временем эта нелепая история даже стала ему нравиться, как-то ему удалось влиться, впрочем, так оно обычно и бывает: процесс затягивает, становятся интересны детали и мелочи, выстраивается определенная система, чем глубже в тему – тем интереснее. У него вообще по жизни всегда всё так: в автошколе его восхищали правила дорожного движения, в танцевальной школе – последовательность движений, он умел безо всякого волшебства срастаться с любой темой.

Гильберт Сильвестер был исследователем бород, бородоведом по гранту, который спонсировали кинопромышленность земли Северный Рейн – Вестфалия и отчасти – феминистическая организация Дюссельдорфа и еврейская община Кёльна. Он исследовал, как изображаются бороды в кино и как это воздействует на аудиторию. Речь шла о культурологических аспектах и гендерной теории, о религиозной иконографии и возможности философской экспрессивности посредством изображения.

Как всегда, это был научный проект, результаты которого были заранее определены. Гильберт прилежно трудился, собирал материал, складывал вместе детали, обосновывал значимость материала его же обилием и разнообразием, доказывал применимость всеобщих культурологических выводов и тем самым в конце концов подтверждал влияние на зрителя во всем мире.

По утрам он приходил в библиотеку, выключал телефон и погружался в живопись итальянских мастеров, в мозаики и средневековые книжные иллюстрации. Изображения бород находились везде во все времена, и он только удивлялся, отчего до сих пор никто не занялся изучением такого основополагающего исторического явления. «Мода на бороду и образ Бога» – так звучала его главная тема, которая каждый день электризовала его, казалась неисчерпаемо плодотворной и одновременно вгоняла в депрессию своей полной абсурдностью.

Он ностальгически держался еще за привычки своей школьной поры, как за последний бастион личного сопротивления. Писал от руки перьевой чернильной ручкой в тетради вроде вахтенного журнала, в черной обложке, прошитой нитками. Десятилетиями – кожаный ранец, никаких нейлоновых рюкзаков. Годами – в одной и той же рубашке и пиджаке. В школе ему таким образом удалось приобрести статус возвышенного интеллектуала. Теперь же эти чудачества стали признаком его поражения. Он цеплялся за давно отжившие ценности и атрибуты прошлого, за старье и прошлогодний снег. Он еще пытался носить постмодернистские галстуки и платки неоновых цветов. Всё зря. В университете он прослыл реакционером и декадентом. От сигаретного дыма у него болела голова. Футболом он не интересовался, мяса не ел.

Он еще раз протер ладони, разложил белый махровый квадрат полотенца на своем столике и оставил так.

Внизу среди облаков показалась Сибирь. Мощный поток Оби со множеством притоков змеился по лесам и болотам. На экране макет самолета по пунктиру двигался от Томска к Красноярску и далее к Иркутску.

Европейская часть России, Сибирь, Монголия, Китай, Япония – маршрут проходит исключительно над чайными странами. Гильберт Сильвестер прежде всегда категорически не принимал страны с повышенным потреблением чая. Он путешествовал в страны кофейные – Францию, Италию; после посещения очередного музея баловал себя чашкой кофе с молоком в каком-нибудь парижском кафе или в Цюрихе заказывал себе кофе со взбитыми сливками; он любил венские кофейни и все культурные традиции, с ними связанные. Традиции ясности, четкости, присутствия, различимости. В кофейных странах все ясно и очевидно. А в чайных – сплошь туман и мистика. В кофейных странах так: заплати немного денег – получишь что хотел, даже немного скромной роскоши, если приплатишь сверху; в чайных странах, чтобы получить то же самое, приходится изрядно напрягать воображение. Никогда бы не поехал по своей воле в Россию, в страну, где ты вынужден задействовать фантазию для самых банальных повседневных вещей, даже если речь идет всего лишь о чашке нормального зернового кофе. По счастью, ГДР после объединения из чайной страны превратилась в кофейную.

И вот вам пожалуйста: его, Гильберта Сильвестера, собственная жена гонит в самую что ни на есть чайную страну! Более того, он готов даже рассматривать Японию с этой ее тягомотной, претенциозной, жеманной, неестественно раздутой чайной культурой как высшее воплощение чайной страны, что для него еще мучительнее, а со стороны Матильды очевидный садизм – так его терзать, но теперь уж он не остановится, он в эту Японию прилетит из одного только упрямства, из гордости.

Он вынул из нагрудного кармана смартфон и проверил, нет ли сообщений. Ну да, ведь он же переключил телефон в режим полета, какие же теперь сообщения. Тем не менее он открыл электронную почту и все-таки расстроился, не обнаружив в ней ничего нового. Ему было нехорошо. Немного тошнило из-за полета, да еще чай на голодный желудок. Если точно, то он уже часов тридцать ничего не ел. Было бы неплохо получить от Матильды хоть намек на сожаление. Вежливый вопрос, хоть минимальный контакт. Но ничего не было. Она что, спятила? С чего это ей вдруг стали неведомы фундаментальные основы человеческих отношений? Как это она допустила, чтобы мужа теперь несло на другой конец света где-то над Сибирью? Зеленый чай грузом лежал в желудке и плескался при каждом движении самолета.

О Японии он знал мало, она никогда не была страной его мечты. Во времена самураев всех неугодных интеллектуалов ссылали на самые дальние острова или вынуждали совершить сэппуку – кровавую форму самоубийства. Судя по нынешним обстоятельствам его биографии, он летел куда следует, как раз по адресу.

Они включил еще один фильм о самураях, но смотреть не стал. Дальнейший полет прошел в напряженном сумеречном состоянии. Он больше не видел никого вокруг, не различал других пассажиров, все стало неясным, как в густом тумане, и туман этот укутывал в первую очередь его, и он изо всех сил должен был этому мороку сопротивляться, чтобы не задохнуться. Он расправил плечи, размял затылок и онемевшую шею. Поспать не удалось ни минуты.

После приземления проверил почтовый ящик. Ничего. Никто его не искал. Хотя сейчас ведь каникулы между семестрами, ничего важного он и не пропускает, в университете его и не хватятся. Лекции начнутся только в конце октября. До тех пор только один доклад на конгрессе в Мюнхене. Пока ждал багаж, написал, что участвовать не будет.

Он обменял деньги и в киоске купил себе путеводитель и пару японских классиков в английском переводе.

Стихи Басё¹, «Гэндзи-моногатари», «Дневник у изголовья»². Ему казалось, будто он знает японских классиков наизусть, но у полки с карманными томиками пришлось признаться, что он в жизни посмотрел всего несколько японских фильмов и не может процитировать ни одного хайку.

Он запихнул книги в кожаный портфель и на экспрессе «Нарита» отправился в центр Токио. На центральном вокзале взял такси и поехал в гостиницу. Как все просто. Проехал полмира, никаких препятствий, никаких проволочек, никаких проблем. Таксист был в белых перчатках и в униформе со светлыми пуговицами, в фуражке. По-английски не говорил, но, когда Гильберт показал ему записку с адресом, понимающе кивнул. Ехали в молчании, Гильберта это устраивало. Сиденья были обтянуты кружевной тканью, вязанной крючком, автомобиль тонул в этих кружевах, как свадебный торт или карета Барби. Никаких пробок, никаких светофоров, вообще никакого движения, ничего снаружи. Когда прибыли, таксист с многочисленными поклонами передал ему багаж. Стеклянная дверь беззвучно отъехала в сторону.

Комната – белый куб – казалась совершенно пустой. Стояла белая кровать с белым одеялом, были еще два белых куба – вроде как мебель. Очень современно, ничего лишнего. Он стоял посреди комнаты и абсолютно не мог понять, зачем сюда попал. Потом улегся в кровать и тут же уснул.

Дневные сны. Чайные страны, самураи. Вечером, перед решающей битвой на мечах, воин одевается в шелковые одежды и отправляется к мастеру чайной церемонии. Шагает по отполированным камням мостовой в чайный домик, что скрывается в крошечном садике в зарослях бамбука, склоняется, чтобы пройти через низенькую дверь, подходит к мастеру едва ли не на коленях. Мастер немногословен, заваривает чай, протягивает чашку гостю, и гость имеет возможность накануне своей весьма вероятной смерти еще раз полюбоваться икебаной, разглядеть свиток с ценнейшей каллиграфией, еще раз может потеряться в пространстве, где блуждают тени деревьев, где царит фантастический покой.

Гильберт где-то читал, что самоубийц надо отвлекать разговором. Особенно это справедливо в Японии, где по причине изящных манер просто невозможно, чтобы молодой человек не ответил на вопрос старшего по возрасту, даже если ни слова не понимает из этого вопроса.

Козлиная бородка задрожала, юноша взял свою сумку и последовал за Гильбертом к выходу.

Такасимадайра

Йоса Тамагочи собирался броситься под поезд, потому что боялся, что не сдаст экзамены. В сумке лежало прощальное письмо, каллиграфически написанное и датированное. Он изучал нефтехимию, учился хорошо, но, видимо, недостаточно хорошо. Из страха общественного провала он отпустил бороду, чтобы ни одна фирма не приняла его на работу. Тогда в случае неудачи он все свалил бы на бороду, а если бы, наоборот, повезло и его бы приняли на работу, он просто сбрил бы бороду, чего проще. Но теперь экзамен нагнал на него такого ужаса, что его как будто парализовало, он не мог не то что выучить что-нибудь, а вообще думать был не в состоянии. Какой уж тут экзамен. Родители его владели маленьким чайным магазином и трудились день и ночь, чтобы сын мог учиться в университете. И вот теперь он, их единственный ребенок, так разочарует своих родителей.

Йоса осторожно отпил пива. Гильберт отвел его в суши-бар, где сам сегодня обедал, купил несчастному поесть и задал несколько тактичных, не слишком личных вопросов. Йоса отвечал, как отвечает служащий в бюро справок, когда рабочий день уже кончился, а последний посетитель не отстает.

Ему надо назад, объявил юноша наконец, скоро последний поезд.

Ерунда, сымпровизировал Гильберт. Не то место для самоубийства. Освещено не так, сам же сказал. Не поискать ли более достойное место?

Йоса Тамагочи сник. И то правда, согласился он, место неподходящее. Для самоубийства есть места лучше, есть хуже. Вообще-то в Японии эти места выстроены в строгую иерархию. Достойным местом считаются утесы Нишикигаура на тихоокеанском побережье, кратер вулкана Михара тоже котируется, вокзал в Токио – это вульгарно, а вот скалы, утесы, к примеру, и сами величественны, и гибель среди них тоже возвышенна. Он сам, недостойный студент-неудачник, решил, что ему хватит и токийского вокзала, но мечтал, конечно, как и любой в его положении, о тихоокеанских скалах. Об одном утесе, поросшем соснами, несказанной красоты, чтобы свести счеты с жизнью в определенный момент, когда солнце освещает скалы под определенным углом.

Йоса говорил с восторгом. Потом опомнился и вернулся к депрессивному тону, ему, очевидно, свойственному.

Найдем место получше, высокопарно предложил Гильберт, и поскольку это прозвучало как приказ, Йоса смиренно кивнул.

Они допили пиво, и Гильберт поселил японца к себе в номер. Он велел принести футон и развернуть его у противоположной стены, подальше от кровати. Йоса Тамагочи, растерянный, подавленный, какой-то обреченный, смирился сразу со всем, что предложил Гильберт, как с приговором, подчинился безропотно. Весь вечер он дрожал от нервного напряжения, потом настал черед апатии, уныния, и он, измученный, наконец, уснул.

Найдем место лучше, бормотал Гильберт, только не сегодня. Матильде звонить сегодня тоже уже без толку. Да и Йосу разбудит. Но он все равно глядел на экран телефона. Сорок три пропущенных звонка, все вчерашние, все от жены. Она любит вбить себе что-нибудь в голову и давай долбить, без фанатизма никак. Он надел пижаму и взялся за книги, что купил в аэропорту. Лампа в изголовье кровати бросала резкий, четко очерченный круг света, остальная комната тонула в ночи. Гильберт Сильвестер полистал путевые дневники Басё. Потом погасил свет и долго глядел в темноту.

Мацуо Басё, великий новатор хайку, странствовал по дикому, опасному северу Японии. Всего он прошел пешком 2400 километров и назвал свой поход, полный опасностей, тягот и страданий, паломничеством пилигрима. С одной стороны, его путь лежал через самые известные регионы страны, святыни и памятники, с другой – он следовал за почитаемыми предшественниками, ведь он шел по следам поэта Сайгё, который прошел этими же дорогами пятью столетиями ранее, посетил храмы и святилища, восхищался природой и сочинил по дороге немало стихов.

Сайгё происходил из старинной зажиточной семьи. Служил при императорском дворе, ему прочили блистательную карьеру. Он слыл превосходным наездником и великолепно владел мечом; говорят, был весьма хорош собой. На одном стихотворном соревновании он сочинил лучшие стихи и был вознагражден драгоценным оружием и благородным шелковым одеянием. Быть бы ему знаменитым, жить бы да радоваться, он был молод, удачлив, вся жизнь впереди, но он вдруг внезапно покинул Киото. Его стала тяготить мирская суета и тщета всего земного, опротивело придворное тщеславие. Он покинул императора, оставил любимую жену и ребенка, даже ничего не объяснив. Он дал торжественный обет, ушел из столицы, где родился, и отправился в долгий одинокий путь. Он жаждал познания, избавления и озарения. Тосковал по луне, по лунному свету на цветках сакуры.

Басё было сорок пять, когда он пустился в путь, и прожил он еще пять лет. К сорока пяти годам он был знаменит, окружен учениками, друзьями, меценатами, обожаем, но слава стала его тяготить. Толпа его отвлекала, отрывала от поэзии. Следуя примеру Сайгё, Басё отправился на север, оставив позади все мирское. Как и Сайгё, он отрекся от общества, следовал своим поэтическим видениям, ему требовался свежий взгляд на мир, радикальное обновление для поэзии.

Басё продал дом и имущество, попрощался с друзьями и отправился вглубь страны. Это было путешествие не только для тела, но и для духа. Басё, как и Сайгё столетиями ранее, следовал за луной, той, что встает над Мацусимой.

Мацусима, прекраснейшее место во всей Японии, бухта Сосновых островов. Гильберту это чрезвычайно импонировало. Его собственное положение, в конце концов, весьма схоже, он тоже все бросил, резко, вдруг, бежал на край света от своего западного существования. Как и Сайгё, Гильберт ничего не стал объяснять жене, даже от участия в конгрессе отказался.

Мацусима притягивала лунатиков, очарованных луной эксцентриков. Эти лунные пилигримы слагали здесь свои собственные священные легенды, и ничто не имело для них значения, кроме поэзии, а поэзия стала для них дорогой духа к небытию. Они были экстремистами, аскетами, помешанными на красоте определенного типа – на мимолетной красоте цветов, на неверной, призрачной красоте лунного света, на хрупкой красоте уединенного, замкнутого ландшафта.

Гильберт представил себе полную луну над черными соснами. Серебристый свет разливается над темными силуэтами, освещает морщинистые лица старых скитальцев. Странствующих монахов. Художников с бородами до колен. Он взволнованно улыбнулся во мрак своей комнаты, в глубину Вселенной, и поправил сбившуюся подушку. Теперь у него есть цель.

Ночью, в полной темноте, он нащупал свой мобильный телефон и посмотрел на светящийся синим дисплей. 25 тысяч звонков, ни одного он не слышал. Наверное, что-то не то со звонком. Автоответчик переполнен, нет смысла все это прослушивать, это займет сутки точно. Кому очень надо, перезвонит еще раз.

25 тысяч звонков, 25 тысяч сосновых иголок мерцают в лунном свете. Сосновые иглы колышутся на ветру, потом отрываются от веток и превращаются в линии и рисунки, как железная стружка, притянутая магнитом. Тончайший рисунок, штриховка, подвижная, текучая. Серый асфальт повсюду, давящая пустота. Платформа, решетка. Бессчетные множества кружащихся сосновых игл. Поезд приближается.

Гильберт Сильвестер проснулся от звуков в ванной. Японец аккуратно сложил футон и пристроил его за белыми кубами так, что он и места-то не занимал. Дверь в ванную не доставала до пола сантиметров на десять. Из щели клубился белый пар. Спортивная сумка японца стояла у стены с расстегнутой молнией. Гильберт, не прикасаясь, позволил себе заглянуть внутрь. Белье, бумага и письменный прибор. Сверху лежала книга, на обложке – неловкий рисунок гробов, название, как нынче модно, на английском. «Полное руководство по самоубийству». Типичное пособие для типичной аудитории – развитых, но закомплексованных студентов с затянувшимся подростковым поведением и неясным, размытым представлением о себе. Йоса держится скромно, но втайне страдает манией величия. Студенты Гильберта вели себя очень похоже. Сомнительное существование человека, который уже знает заранее, что его существование таковым и останется, оттого-то они, должно быть, и слетаются все на его семинары, ибо он сам, Гильберт, лучший пример подобного человека. Пусть Йоса подольше пробудет в ванной, а пока Гильберт позвонит Матильде.

Она долго не отвечала. Он уже пожалел, что сам первый засуетился. Просто он исходил из того, что жена ждет его звонка. Она ответила сердито.

– Ночь на дворе!

Черт, он не учел разницу во времени, пришлось извиняться.

– Извини, не учел разницу во времени.

– Разумеется. Ты же в Токио.

Тон саркастический.

– Признаться, чудно находиться не в одном часовом поясе с тобой.

Это предложение перемирия, а то и вовсе – признание в любви.

Она секунду колебалась.

– И когда вернешься?

Он испуганно умолк: он сам себя еще об этом не спрашивал.

– Ситуация усложнилась со вчерашнего вечера, – признался он, глядя в сторону ванной, чего Матильда, конечно, видеть не могла.

– Стало быть, нескоро. Позвони, когда ситуация снова станет простой, – резко бросила жена.

Разговор был окончен.

Вода в ванной все шумела. Гильберт тихонько постучал в дверь. С этим молодым человеком придется постоянно быть начеку. Он мог отказаться от их вечернего замысла и утопиться в ванне. Но Йоса тут же ответил, что уже выходит.

Матильде надо написать подробное сообщение. А то ей, чего доброго, придет в голову заявить в полицию о его исчезновении да еще выставить его невменяемым. Они засекут его мобильный, определят, что он действительно в Токио, и Матильда лишний раз убедится, что ее муж не в себе. У нее на удивление негибкое мировосприятие, а еще она склонна к перфекционизму и ограниченности. Многие летают на шопинг в Нью-Йорк или спонтанно отправляются на серфинг в Австралию, с какой стати именно его должны счесть безумным, ну, взял человек и улетел в Токио, что такого? Он взрослый, работающий, платежеспособный, никаких проблем с законом. Пусть жена думает, что у него это исследовательская поездка. Сенсационные новаторские изыскания о ношении бороды у японцев. Матильда так устроена, что для нее безоговорочно ценен любой карьерный рост. В этом духе он и начал свое послание.

Пока он печатал, японец вышел из ванной в белом махровом халате, уселся на один из кубов и стал выводить новое прощальное письмо. Он украсил письмо наброском горы Фудзи, едва различимой среди облаков. Гильберт вздохнул. С одной стороны, японец подчинился его влиянию, велено было написать новое прощальное письмо – он пишет, и мебелью пользоваться умеет как надо, и вообще ведет себя смирно. С другой стороны, Йоса погряз в юношеской театральности. Прощальные письма – одно за другим, гора Фудзи в тумане, как будто размытая слезами, воплощенная скорбь, испытание для самого крепкого терпения, ходячая материнская боль.

Они вместе спустились к завтраку и сели за столик у окна. Йоса съел плошку с чем-то вроде рисовой каши и выпил зеленого чая. Он надел свежую белую рубашку, волосы у него блестели. Гильберт заметил, что юноша очень строен, прям и его жесты и движения отличаются элегантностью. Сам Гильберт выбрал в буфете континентальный завтрак. Кофе, тосты, яичница, апельсиновый сок. На миску с рисовой кашей он старался не глядеть. Серая и склизкая. Просто непостижимо, что Япония считается страной высокой культуры.

Ели молча. Йоса, склонив голову, ждал, пока Гильберт отложит в сторону нож и вилку. Потом молодой человек смиренно поблагодарил за помощь, участие и ночлег. Гильберт придал ему мужества. И доверия к себе. Он бесконечно обязан Гильберту, в этой жизни он, увы, никак не сможет отплатить ему добром, поэтому пусть Гильберт обратится к его родителям, они будут рады вознаградить его лучшим товаром из своего чайного магазина. Он обеими руками передал Гильберту записку с адресом, низко поклонился и сообщил, что сегодня поедет искать лучшее место для самоубийства.

Гильберт недоверчиво поднял брови, и Йоса тут же сдался. Малейший знак сомнения со стороны Гильберта, и Йоса помрачнел. Прямой, как палка, руки на коленях, голова опущена; Йоса объяснил, что у него есть книга, где перечислены все возможные места для сведения счетов с жизнью, одни лучше, другие хуже. Йоса свой выбор сделал и отыскал место высшей категории. Гильберт состроил бесстрастное выражение лица.

Хорошо, сказал он. Он тоже едет.

Отправились на вокзал. Йоса нес свою сумку с заветным путеводителем по самоубийствам, Гильберт захватил свой кожаный портфель с путевыми записками Басё. Он успел прочитать пока немного, но его вдохновило уже самое начало. Монашеская аскеза, смирение, медитация, сила духа. Гильберт предпринимал теперь собственный проект – проект предотвращения самоубийства и одновременно создания дистанции, отчуждения. Расстояния между ним и обществом, между ним и социальными условностями, между ним и нелепым принуждением вездесущего турбокапитализма. Путешествие пилигрима – максимально далекое, в поисках автономии и независимости, не имеющей ничего общего с пресловутой свободой, которую респектабельные бюргеры обеспечивают себе с помощью денег. Гильберт сам небогат, но на спонтанное путешествие на другой конец света ему средств хватило. Путешествие, которое, как выясняется, далеко еще не решает всех его проблем. Странствие, в которое даже его жена не поверила.

Взяли билеты на Такасимадайру. Йоса купил билеты на двоих, провел Гильберта через подземные лабиринты, эскалаторы и коридоры с кафельными стенами и раздобыл два сидячих места в поезде. Ехать далеко, объяснил он, почти до конечной. Он взял сумку на колени, вынул книгу и с головой ушел в чтение, не говоря больше ни слова. Гильберт хотел поступить так же, но не мог сосредоточиться. Он прикрыл глаза и прислушался к стуку колес, к шуршанию дверей. Спустя некоторое время Йоса напугал его, потрогав за плечо. Выходим, приехали. Йоса протянул ему книгу, которая, видимо, выскользнула у Гильберта из рук. Мацусима, напомнил японец. Ах да, Мацусима! И козлиная бородка благоговейно задрожала.

Они покинули станцию и оказались в безликом пригороде. Йоса шел, сверяясь со своим путеводителем. Гильберт шагал рядом. Он вдруг почувствовал, что до крайности измучен.

Панельные дома. Одинаковые, в десять этажей. Обшарпанные, ветхие. Район дешевого социального жилья. Как Хеллерсдорф в Берлине. Как окраины Москвы. Как в Сибири. Где в этом убогом квартале найдется более достойное место для суицида, чем на токийском вокзале?

Йоса провел его через торговый центр, где дети катались на скейтбордах. Покупателей не было. Прошли по кварталу, потом Йоса направился в один из подъездов. Открыто. Голый подъезд, ни одной детской коляски, никакого мусора, только свежеокрашенная белая стена, стерильная, как в больнице. Неуютный дом. Лифт не работает, пришлось тащиться пешком на десятый этаж, потом по пожарной лестнице на крышу. Никто не препятствовал. Совершенно банальная процедура.

С крыши видны были такие же дома, все одной высоты. Как будто ты стоишь на серой площади, которую в некоторых местах пересекают глубокие рвы. За площадью, далеко позади, кажется, начинаются горы, что, как на рисунке Йосы, расплываются в тумане и облаках. Одна из них Фудзи? Гильберт не мог разобрать. Он невольно стал искать глазами табличку-указатель, какими снабжены, скажем, панорамные площадки в Швейцарии, специально для туристов. Круговой обзор, тонкий абрис, контуры вершин, их названия и высота.