Read the book: «Маша и Медведь»
Сычева Марина Максимовна
г. Кемерово
MarMax.S@yandex.ru
Маша и медведь
Маша сожительствовала с медведем. Огромный, он недовольно ворчал, заглядывая в кастрюлю с рубиновым борщом – навара мало, мяса любимому пожалела что ли, одна трава. Маша сжималась, надеясь, что ворчание не перерастёт в рык, и лезла в холодильник за салом. Резала покрупнее. Руки тряслись, лезвие соскальзывало с мерзлого куска, обжигало палец болью. Кровь марала белую плоть сала, марала деревянную доску, и Маша, глотая слезы, спешила к раковине. Шум воды хоть немного заглушал несущиеся в спину дуреха, неумеха и остолопка.
Ночью, когда насытившийся ужином и Машиным телом медведь впадал в кратковременную, до утреннего будильника, спячку, она съеживалась у его горячего бока так, чтобы не потревожить саднящее и припухшее плечо, вслушивалась в раскатистый храп и вспоминала Игоря.
Высокий и широкоплечий, иначе как «девочка моя» он хрупкую Машу не называл. В его объятиях она девочкой себя и ощущала, словно под защитой пухового одеяла, жаркого и надёжного, – ни один подкроватый монстр не достанет.
Подруги завидовали: рыжая Алиса призывно стреляла зелеными глазами, длинноногая Наташа в обтягивающих всё, что нужно, джинсах, намекала, что не прочь потанцевать и не только, а самый завидный красавец на вечеринке выбрал скромную Машу. Игорь, узнав, сколько стрел в тот вечер было нацелено в его сердце, только посмеялся: вы, девушки, обворожительны, но Маша… Русая коса до пояса, румянец на щеках, – как она зарделась, когда он подошёл – и трогательно-тонкие руки под кружевными рукавчиками белой футболки. Игорь ценил простоту, а не блёстки и призывно-алые губы. Маша не боялась быть собой. Так видел её Игорь.
И Маша поверила. Как тут не поверить, когда на комоде перед зеркалом не переводились цветы. Красота в глазах смотрящего – правду говорят. Маша дольше обычного задерживалась перед зеркалом, и старомодная коса, которую она носила, чтобы не расстроить пожилую маму, начинала казаться ей богатством.
Мама одобрила Игоря: держись за него, дочка, парень ладный, работы не боится. Вон, с огородом помог, и полку мне поправил на кухне. Где ты еще такого найдешь? Вдвоём устроитесь, я-то, сама знаешь, одна всю жизнь билась.
Поля за огородом благоухали сладким ароматом жёлтых цветов, особенно к вечеру, когда они, уставшие от дневных забот, шли к реке. Солнце до красноты целовало загоревшие Машины плечи. Игорь смеялся над детской панамкой в горошек, под которой она прятала шелушащийся нос, смеялся, лихо вбегая в реку и брызгая водой в нерешительную, робко отдающуюся воде Машу. Она смотрела на его бронзовый живот, на широкие плечи, и ей казалось, что она поймала счастье за хвост.
Куда всё это делось? Счастье, зыбкая вера в собственную красоту – всё растоптано тяжёлыми лапами медведя. Даже богатая коса, память об ушедшей матери, и та уничтожена. Добрая половина утекла сквозь пальцы – остатки её Маша каждое утро достаёт из забиваюшегося водостока ванной. Влажный волос, запутавшийся в сетке слива, склизкий и неприятный. Маша торопится его выбросить: заметит медведь – жди оплеухи. Грязи он не терпит.
Маша и сама себя ощущает грязной. Все тело в отметинах, уродливых и синих. Медведь называет это наукой и громким заявлением миру: ты, Маша, моя. И больше никому ты, неряха такая, не нужна. А я из тебя человека сделаю, хозяюшку.
И заботливо покупает ей водолазки, чтобы в редкие выходы в люди позорной синевы никто не заметил. Мы же не хотим, чтобы друзья узнали, какая ты неумеха.
Маша кивает, хотя узкий ворот душит, а руки чешутся от плотно обхватывающей ткани.
В темном углу шкафа, куда Маша заглядывает лишь украдкой, прячутся платья – нежно-голубое хлопковое и молочное в цветочек. В них, простых и воздушных, она так нравилась Игорю. Но Игоря больше нет, медведь слопал. Только косточки и остались. Маша даже оплакать любимого не успела.
Горе на их с Игорем недолгое счастье тоже выпало. Второй приезд в деревню оказался печальным: ушла мама. Тихо, как и жила. Игорь баюкал горюющую Машу, ограждал от хлопот с похоронами. Твое дело – оплакать и проводить, с поминками соседки помогут. А гроб, кладбище и прочее – дело мужское, требующее трезвого ума. Тогда же, после девяти дней, решили продать старенький домик. Недорого, но на первый ипотечный взнос молодой семье хватит. Маша не вникала: перед глазами стояли простой крест и родное лицо в овале могильной таблички. Сил разбираться с наследством не было.
Через два месяца расписались. Была Маша сначала мамина, потом была ничья, стала – Игорева.
Свадьбу отмечали скромно, дома. Алиса и Наташа желали счастья, смеялись и пили вино. Подмигивали со значением Павлу, коллеге Игоря с новой работы. Маша улыбалась. Лишь вечером, когда гости разошлись, всплакнула: мама не дожила. Игорь спрятал её в одеяло горячих рук: тише, моя девочка, я уверен, мама всё видит и радуется.
Семейная жизнь потекла своим чередом. Игорь работал до вечера, нужно было закрепиться на новом месте. Маша подрабатывала в библиотеке на полставки, между делом писала диплом. Но совмещать оказалось трудно, пришлось взять академ. Игорь её решение поддержал: встанем за год на ноги, а там и доучишься.
Жили мирно, лишь раз поругались, из-за сущего пустяка. У Игоря на работе намечался корпоратив, сотрудников приглашали с жёнами. Семейный бюджет минус ипотека скрипел по швам, но молодые решили, что отказываться негоже. Фирма статусная, коллектив слаженный, нужно держать марку. Маша пораньше ушла с работы, нарядилась, сменила будничную косу на мягкие витые локоны и отправилась в ресторан.
Радостно было выйти в свет, тем более вместе. Игорь знакомил её с коллегами, обнимал нежно и приносил шампанское в красивых бокалах на высоких ножках. Обычно стеснительная, Маша так расцвела в лучах любви, что даже мужчин в стильных костюмах не испугалась. И на танцпол вышла легко, взяв пример с порядком разошедшегося Павла. Вот тут всё и сломалось.
Вернувшись к мужу после пары заводных хитов, Маша наткнулась на тяжёлый взгляд. Пойдём танцевать! Песня классная же. Что случилось? – на всё молчание. Маша не понимала. Устал? День рабочий был. Нужно домой, пойдём?
И только на улице Игоря прорвало, рыкнул сквозь зубы: ты перед кем космы распустила! Надеялась получше найти? Так Павел женат, Оля его на сохранении, вот и пришёл один. А ты вьешься, гривой трясёшь. Подруги, небось, научили?
Толчок оказался внезапным. Маша оступилась, подвернула ногу. Заплакала, больше от обиды, чем от боли. Игорь вдруг переменился, подхватил на руки, стал извиняться: дурак я, какой дурак, ревнивый. Прости, это напряжение на работе и шампанское, прости, девочка моя. Маша всё плакала, но обида понемногу уходила.
Могла ли Маша предположить, что упрёки станут обыденностью, заполнят уши, прирастут к коже. А вместо красавицы из зеркала на неё ежедневно будет смотреть неряха и грязнуля. Всего-то и нужно впустить в свою жизнь медведя.
Его привёл Игорь. Чем чаще Маша думала об этом, тем больше убеждалась.
С утра ей нездоровилось. Тянуло что-то внутри, было мутно и страшно. Маша отпросилась с работы и пролежала до обеда. Поднялась только после звонка: девочка моя, ты как, получше? Приду не один, уж прости – срочный проект. Маша понимала. Игорь метил на повышение, это был шанс немного улучшить хромающее от ипотеки финансовое положение. Маша собрала ноющее тело, разморозила курицу и наготовила побольше. Накрыла на стол, встретила гостей, извинилась и ушла в спальню.
За стеной вилась рабочая беседа: тихое обсуждение порой всплескивалось напряжённым спором, и Маша качалась на волнах чужих голосов, уплывала в дрёму. Боль словно засыпала вместе с ней. Вдруг – громовой хохот, потом снова и снова. И то и дело повторяющееся Бурый. Маша ойкнула: живот свело раз, другой. В голове застучали молоточки. Потом ухнуло сильнее, словно вторя басовитому смеху за стеной. Машу мутило, и почему-то казалось, что именно неведомый Бурый, над шутками которого покатывались на кухне, тому виной.
Она ворочалась, то и дело прижимая руки к животу, морщилась от громких звуков и поглядывала на экран телефона: одиннадцать, полдвенадцатого, полночь…
В начале первого она не выдержала. Сползла с кровати, и как была, в домашнем, двинулась к кухне.
– Игорь, – свет резанул, кухню размыло от выступившей на глазах влаги. Люди за столом показались тенями. – Ребята, вы извините, время позднее, а завтра на работу.
– Да, Бурый, засиделись мы, – по голосу Маша узнала Павла. – Завтра продолжим.
Пропустив гостей в коридор, Маша со вздохом глянула на гору посуды, пустые бутылки под столом и груду костей в тарелке.
В прихожей снова громыхнул смех, потом хлопнула дверь и всё стихло.
– Игорь, поможешь? Или я завтра до работы уберу, нехоро…
– Ты охренела? Тебе кто позволил? – рыкнуло из темноты прихожей. Маша вздрогнула. Голос чужой, слова чужие.
Удар сбил её с ног, сверху навалилось тяжёлое, заворчало гневно: – Тебе. Кто. Разрешил. Лезть. В мужской. Разговор.
На каждое слово – удар. По лицу. По животу. По спине. Тяжелые лапы. И тухлая вонь из оскаленной пасти. Медведь.
И странная мысль сквозь боль и ужас: кости… кости в чашке – не куриные.
Была Маша Игорева, стала – медведева. И оказалось, что так жить тоже можно. Замазывать синяки тоналкой, бороться с желанием закатать рукава водолазки, а потом привыкнуть. По ворчанию и возне в коридоре чуять, в каком он вернулся расположении духа. И становиться всё меньше, даже движения сковывать волей, если в ворчании слышен малейший намёк на рык.
Бывал медведь и ласков. Дарил подарки, следил, чтобы в доме всегда было изобильно: хороший кусок мяса, красная рыба и обязательно сладости. Для того муж-добытчик и нужен, благо, карьера поперла в гору.
Мог быть неуклюже-нежным, особенно после хорошего ужина. Обнимал крепко, гладил по голове, даже настоял, чтобы Маша ушла с работы: главная забота хозяйки – дом. Ты же хочешь быть хорошей хозяйкой? Маша хотела, потому что плохую хозяйку ждала тяжелая лапа науки.
Особенно заботливым медведь сделался, когда выяснилось, что Маша в положении. В доме появились фрукты и маленькая синяя кроватка. А неуклюжесть и нерадивость Маши неожиданно стали оправдываться гормонами и богатырём под сердцем. Тяжёлую лапу над собой она больше не чуяла, но всё равно съеживалась, слыша недовольное пересолила, недосолила или плохо прожарила.
Маша боялась только одного: а вдруг девочка? Медведь, кажется, даже мысли такой не допускал. Но УЗИ показало крепкого мальчика. На радостях медведь пропал на пару дней, но вернулся довольный – с запахом сладких духов и рыжим волоском на одежде и шикарной шубой для жены.
К исходу зимы в квартире зазвучали агуканье и плач. Маша ворковала над сыном и думала, что маленький Ваня похож на Игоря. Только уши медведжьи. И аппетит звериный.
Медведь Ванюшу любил, совал мохнатую морду в кроватку, качал на огромных лапах. Но Маша видела: когда Ваня хныкал, медведь морщился. Смотрел тяжело. Если сын долго не успокаивался, в глотке мужа зрел рык. Маша подхватывала сына и шла убаюкивать на кухню:
Баю-баю-бай, бай,
Милый Ваня, засыпай,
А не то придёт медведь,
Станет топать и реветь.
Страх, почти отпустивший её за время беременности, вернулся. Занятая малышом, вечно недосыпающая, она не справлялась с хозяйством: то жаркое пригорит, то посуду перемыть времени не хватит. В спину снова понеслось неряха, неумеха, другие же справляются.
Когда у Вани стали резаться зубки, медведь сорвался. Ваня плакал целый вечер и ночь, ничего не помогало. Маша баюкала сына до рассвета, руки онемели от усталости, ноги гудели. Хотелось сесть на холодный кухонный пол и расплакаться вместе с сыном. Под утро Ваня затих. Маша тихонько скользнула в спальню, и замерла: на нее не мигая смотрели красные глаза медведя. Воздух будто кончился. На одеревеневших ногах она доплелась до кроватки, осторожно положила Ваню. И, склонив голову, пошла на кухню. Тяжёлый взгляд ощущала спиной. И знала: она виновата. Не справилась с сыном, нарушила священную спячку.
Медведь нагнал её в коридоре, схватил за растрепанную косу, поволок на кухню. Бил молча, но сильно. По спине, по животу, по лицу. Маша только всхлипывала. А после лежала на холодном полу, рассматривала пятна крови на линолеуме.
– Прибери за собой, – рыкнул медведь из прихожей. И вышел из дома, не позавтракав.
Маша прислушалась: в спальне было тихо. С трудом села, провела пальцами по распухшему лицу и тихо завыла:
А не то придёт медведь,
Станет топать и реветь.
Станет топать и реветь,
Маму Вани бить и рвать.
Побои вернулись в Машину жизнь. Стали обычным делом. Теперь упрёки касались не только хозяйства, но и Машиного тела. Орыхлевшее после родов, оно никак не хотело возвращаться в прежнюю форму.
Жри меньше и займись собой. Полгода прошло, пора бы уже. Всё равно дома сидишь. Пока сын спит, могла бы гимнастикой заняться.
А стряпать когда? Убираться? Сил даже на это у разбитого Машиного тела едва хватало. Красивой быть и не хотелось. Разве можно быть красоткой с синяком на всю скулу?
Маша, кажется, и поднималась-то с кровати только ради Вани. Не будь его – давно бы сдалась, позволила бы медведю себя растоптать. До смерти. Но сын в ней нуждался. Потому Маша после каждого избиения поднимала себя с пола. Ковыляла за тряпкой и протирала пол. Ставила на плиту кастрюлю и варила. Запихивала в себя еду. Ворковала над сыном. И молилась, чтобы вечером медведь вернулся довольным. С флером чужих духов, смутно напоминающих давно пропавшую с горизонта рыжую Алису, – Маша то и дело ловила аромат на рубашках мужа, – но довольным.
Уйти было некуда. Маша об этом даже не думала. Матери давно нет. Кому она с сыном нужна? Ещё и без диплома. Пусть медведь бьёт – главное, чтобы её. Она привыкла.
Сын рос. Лепетал первые слова. Иногда болел. И казалось, медвежья наука обойдёт его стороной. Казалось.
У фирмы медведя начались трудные времена. Маша поняла это по участившимся побоям и резко пошедшему на убыль количеству мяса. Даже закрытая наконец ипотека не помогла. Медведь зверел.
Однажды он вернулся особенно не в духе. Пах потом и алкоголем. Маша сжалась. Хорошо, что сын спит. Попробовала заманить медведя свежим варевом. Он тяжело протопал на кухню, недовольно сморщился, сунув нос под крышку – опять курица. И вдруг схватил Машу и ткнул лицом прямо в горячее нутро сковородки: сама жри это говно, тварь. Маша взвыла, упёрлась руками в столешницу, силясь отпрянуть.
– Мама, – донеслось испуганно от двери. Медведь сильнее нажал на Машину голову, и вдруг отпустил. Маша толкнулась руками и рухнула на пол.
– Иди спать, Ваня, – всхлипнула она. Закрыла голову руками и сжалась. Над ней ворочались огромное и яростное. Маша ждала. Удара не было.
– Куда лезешь, – рыкнул медведь. Ваня завизжал. Что-то глухо ударилось о стену.
Маша взвыла. Ошпаренный глаз слезился, она почти не видела. Но слышала. Надрывный плач сына и тяжёлое пыхтение за спиной. Маша забыла про боль, откинула спутавшиеся волосы:
Баю, баюшки-баю,
Я медведя прогоню,
Чтобы спал Ванюшка,
Мирно на подушке.
Руки сами нашли нужный ящик. Маша с силой потянула на себя и вслепую нашарила широкую рукоять ножа. Цепляясь за всё, что попадалось под руки, она поднялась и рыкнула:
– Не трожь ребёнка, Игорь.
