Read the book: «Под знаком совы»

Copyright © Серова М.С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

– Тань, ну пожалуйста, это очень важно для меня! – Голос в телефонной трубке был радостно-возбужденным, что в одиннадцать утра субботы казалось личным оскорблением.

– Да ну, ты же знаешь, что я бобыль-затворник, – буквально выплюнула я, еще плотнее кутаясь в одеяло. Оно было моей крепостью, цитаделью и единственным значимым социальным контактом на сегодня.

– Мне что, взывать к твоей совести?

Я отчетливо представила, как Семенова на том конце провода сузила глаза и лукаво улыбнулась. Ее тон не сулил ничего хорошего.

– Попробуй, – буркнула я в ответ, уткнувшись носом в подушку.

– Попробую! – парировала она без паузы. – Например, напомню, что ты последнюю неделю в два часа ночи смотришь мои сторис. Хочешь узнать, как дела у старой подруги? Так спроси в лоб!

Я нахмурилась, хотя она этого видеть не могла. Чертова технологическая слежка.

– Ты что, смотришь, кто интересуется твоими сторис?

– Конечно, – прозвучало так же естественно, как «я дышу». – Особенно когда это делают мои друзья. Это же диагностика! По тебе, кстати, все ясно: приступы ночной сентиментальности и социальной тревожности, сведенные воедино. Лечение одно – живое общение.

Я простонала. Она попала в точку. Как всегда.

– Ну так ответь мне, как давно мы не виделись?

– Да что ты говоришь, Семенова. Я вообще-то периодически тебе пишу. Но у тебя там то Мальдивы с Антоном, то какие-то «расширения «Вертикали»… – я запнулась и поморщилась. Звучало это по-дурацки, как будто речь шла не о клинике эстетической медицины, а об освоении космоса.

– Хорошо, тут согласна. А ты не помнишь, как в школе кое-кто… кое-кому… – по тону было слышно, что Аня улыбается уже во весь рот, вспоминая ту самую историю…

– Ла-а-адно, все, сдаюсь. Ты победила.

– Отлично. Сегодня в 16:00. Я тебе адрес сброшу.

Я нажала «отбой» и еще раз взглянула на время. 11:21. Я вроде никогда не была совой, но осень – это точно не мое время. Это время хандры, горячего чая и оправданий, почему ты до сих пор не поменяла летнюю резину на зимнюю.

Я вылезла из кровати. Мир за пределами одеяла оказался холодным и враждебным. Уже несколько недель пейзаж в квадрате окна напротив моей кровати был выкрашен в пятьдесят оттенков серого. Я пошарила ногами по холодному ламинату в поисках тапочек-«медвежат», нашла только одного и, хромая, пошаркала сначала в ванную, а затем на кухню. В эту затяжную серость меня не спасал даже кофе.

Тем не менее, будь то ритуал или химическая зависимость, пропустить процесс кофепития я не могла. Сил на долгую церемонию с джезвой и кардамоном не было, поэтому я просто ткнула пальцем в кнопку на кофемашине – старой, вечно ворчащей, как обиженная пенсионерка в очереди. Она, фыркнув паром, выдала мне порцию черного. Напиток приготовился быстро, а может, мне так показалось, ибо мозг мой все еще находился в состоянии, близком к коматозному, и выпадал из реальности на паузы по десять секунд.

На мне была пижама с едва ли не выцветшими от стирок енотами, которые теперь смотрели на мир с усталым фатализмом, словно предвидя мой день. Я села на стул у подоконника, обхватив большую белую кружку – подарок от Ани с надписью «Лучший детектив» – обеими ладонями, будто это был святой Грааль, дарующий бодрость. Уставилась в окно с твердым намерением проснуться за то время, пока буду пить кофе.

Вид с седьмого этажа в Тарасове всегда был пестрым и честным: влево уходила громада типовых панелек-«свечек», вправо – покосившиеся, но гордые домики старого центра с барскими мезонинами и запущенными садами. Прямо передо мной, как навязчивый рекламный щит, высился новенький спортивный комплекс с зеркальным фасадом. Но сейчас передо мной был черно-белый графический роман под названием «Конец ноября». Небо напоминало грязную вату, приплюснутую низкой крышкой. Деревья стояли голые, мокрые и скрюченные. Вдали тускло блестела свинцовая лента Волги. Хорошо хоть дождя не было и асфальт внизу оказался сухим – на этом, как говорится, спасибо. Внизу копошились люди, укутанные в пуховики и шарфы. Климат у реки – обманщик: сырость пробирает до костей, а когда зима бесснежная, холодный воздух становится влажным и тяжелым, им дышать трудно, словно глотаешь ледяную кашу. Зима официально еще не пришла, но ноябрь, поджав хвост, уже семенил к ее порогу. Я сделала глоток кофе. Он был горьким и беспощадным, как эта погода. Идеальное начало дня для детектива, которому предстоит выслушивать истории «о расширении «Вертикали».

«Вертикалью» звалась клиника эстетической медицины, владельцами которой были Анна и Антон Семеновы. Аня – моя одноклассница. Она была веселой брюнеткой, яркой, и еще в школе я знала, что Семенова добьется успеха в бизнесе. Помню, как она в десятом классе организовала подпольное производство мыла ручной работы прямо на уроках химии. Не просто какие-то кривые брусочки, а целую линейку: с эфирными маслами, лепестками роз, модным тогда «ароматом чистоты». Лаборантка, пожилая Варвара Петровна, ворчала, но закрывала глаза – Аня умела располагать к себе даже самых суровых людей. Она же и продавала это мыло, красиво упакованное в крафтовую бумагу, по цене втрое выше магазинной. Все тогда думали: ну, химия у нее хорошо идет. А я видела другое: безупречное понимание формулы успеха. Смешать нужные ингредиенты (знания), придать привлекательную форму (маркетинг), упаковать в красивую историю (имидж) и продать с улыбкой, создающей ощущение эксклюзива. Прямо по учебнику.

Смотрю на нее теперь – владелицу «Вертикали» – и вижу ту же схему, только в масштабе. Чтобы преуспеть в таком деле, где люди платят за красоту и доверие, нужна была стальная хватка под бархатной перчаткой. Уверенность, граничащая с безрассудством, чтобы вложиться в дорогое оборудование. Педантичная дотошность в вопросах стерильности, составов, технологий – та самая школьная химия, возведенная в абсолют. И главное – умение быть не просто врачом, а психологом, этаким волшебником, который видит твои комплексы и уверенно обещает их исправить. У Анны это получалось органично. Она светилась какой-то внутренней убежденностью, что ее методы – лучшие. Клиенты это чувствовали и верили.

Я снова отхлебнула кофе. Внизу, во дворе, звонко залаяла собака. Вдалеке кто-то гудел клаксоном, вгоняя в тоску, – судя по звуку, это был отечественный автопром в предсмертной агонии.

Сегодня Семеновых ждала очередная победа. Я имела неосторожность просмотреть вчера вечером сторис об этом в ее аккаунте. Сегодня их ждал розыгрыш тендера на реконструкцию исторической аптеки в центре города, и Аня ни минуты не сомневалась в победе. Я, впрочем, тоже. Имела она все-таки нюх, превращавший ее в ходячий локатор удачи. Такие люди как будто заранее читают сценарий своей жизни, а все остальные – лишь статисты на заднем плане.

Черт, я реально даже не догадывалась, что эту опцию соцсетей – просмотр тех, кто тебя смотрит, – можно использовать как полноценный детективный профайлинг. Даже стыдно как-то. Но мы же всегда учимся, правда? Особенно легко учиться, когда тебя ловят с поличным в два часа ночи, и не на месте преступления, а на чужой виртуальной кухне.

Я снова сделала глоток. Кофе уже остыл, но почему-то стал казаться вкуснее – наверное, потому, что наконец-то начал работать. Я извлекла из кармана пижамы смартфон, потяжелевший, казалось, от осознания собственной вины. Открыла соцсеть. Вчерашняя сторис еще не исчезла, а за ней уже появилась новая. Со старой переснятой фотографии смотрели я и Аня, лет по шестнадцать, с дурацкими челками и в школьной форме. Надпись гласила: «Эксперты по тендерам и подсказкам с третьей парты. Скоро новое достижение!»

Я улыбнулась. Знает, красотка, что я посмотрю. И это не демонстрация, а такой изящный айфонный ультиматум.

В этот же момент пришло уведомление о сообщении. Клиент всегда прав, особенно если он твой друг детства.

«16:00. Презентация проекта в лофте «Арка» на Фабричной, 15. Потом отмечаем в ресторане «ГастроЛик». Не опаздывай, а то шеф-повар лично съест все устрицы».

«ГастроЛик»… Звучало дорого, претенциозно и не по-тарасовски, наверняка означало помещение с бетонными стенами, черными бархатными диванами и одной-единственной ветчиной иберико на огромной тарелке за стоимость моего месячного платежа по ипотеке. Антон, видимо, выбирал. Аня же наверняка предпочла бы что-нибудь вроде «Бочонка» – уютного, душевного, где картошка фри идет ведерками. Но Антон был из той породы мужчин, для которых успех должен быть осязаем на зуб, а устрица – правильным аксессуаром к истории о выигранном тендере. Я вздохнула. Мой выходной плавно трансформировался в рабочий вечер с элементами светской пытки и гастрономической паники. Но отказаться уже не было никакой возможности – меня вычислили по цифровым следам и взяли на слабо, используя в качестве рычага воспоминания о юношеской солидарности перед лицом учительницы по химии. Блестящий ход. Семенова не менялась. Ее муж – менялся, и, кажется, в сторону увеличения чеков.

Я еще раз взглянула на часы. 12:37. Весь утренний ритуал с кофе и созерцанием тоски за окном занял у меня больше часа. Учитывая, что добираться до места встречи было около полутора часов, мне стоило уже шевелиться. Конечно, сегодня суббота, и вряд ли в нашем городе будут пробки в классическом понимании. Максимум – трактор на выезде из деревни или похоронная процессия, но и то маловероятно. Тем не менее я предпочитала всегда прибывать заранее. Опаздывать – это как добровольно отдавать контроль над ситуацией, а я этого не любила.

Перед тем как приступить к сборам, решила пообедать. Так уж вышло, что последнюю неделю я взяла себе отпуск после очередного дела. К отдыху я подошла с максимальной, почти бюрократической ответственностью. Впервые за долгое время я отказалась от доставок и готовила сама. Не потому, что была стеснена в финансах – хотя экономия никогда не бывает лишней, – а в первую очередь потому, что некоторые простые и вкусные вещи заказать никак не получится. Их можно только приготовить. Терпеть не могу пиццу, которая за полчаса доставки превращается в кожаную подушку, или суши, пахнущие автомобильным кондиционером.

Ассортимент холодильника, впрочем, был красноречив и скуден. Пара бутылок воды, одна бутылка сухого красного вина. Я не уверена, что правильно хранить ее в холодильнике, но у меня такая привычка – холодное кажется менее греховным, что ли.

Я вынула из холодильника кастрюльку со вчерашним супом и поставила на плиту. Через несколько секунд холодильник противно запищал, возмущаясь открытой дверцей. Я зажгла конфорку и вернулась, чтобы заткнуть его назойливый рот.

На его дверце творился творческий хаос, моя личная доска почета и памяти. Под магнитами всех мастей – от дешевеньких фруктов до привезенных из-за границы видов столиц – ютились билеты, открытки и фотографии. Под одним, с изображением лазурного берега и надписью «Мальдивы», висела фотография, подаренная Аней не больше полугода назад. А на ней – мы сами, лет на пять старше школьных, но еще не обремененные всем тем, что принесло взросление.

Студентки. Уже разные города, разные жизни. Отучившись в каком-то провинциальном техникуме, она грызла гранит медицинской науки в престижном столичном вузе, а я осваивала азы права в скромной Тарасовской академии. Дистанция была не только километровая, но и какая-то смысловая. Но в тот день мы нашли точку пересечения – Москву, и вот стоим на фоне Красной площади, улыбаясь в объектив случайного прохожего.

Поздняя весна, почти лето. Воздух дрожит от предвкушения тепла. Я, в потертых джинсах и простой черной футболке, чувствую себя немного угловатой и слишком высокой на ее фоне – как неуклюжий журавль рядом с породистой миниатюрной лошадкой.

Аня была маленьким шедевром даже тогда. Невысокая, с фигуркой, которую недоброжелательные одноклассницы звали «пышкой», а доброжелательные – «аппетитной». Она никогда не комплексовала, и эта уверенность была ее главным украшением. На фото – в лаконичном, но безупречно сидящем платье песочного цвета, с тонким ремешком на талии. Жгучая брюнетка – темные, почти синие волосы были собраны в небрежный, но наверняка полчаса создававшийся узел, от которого мягко отходили несколько упрямых прядей. Лицо с красивыми выразительными скулами и темными глазами, которые даже на старом снимке смеялись. Маленькое сияющее солнышко, которое грело не температурой, а заразительной энергией. На запястье браслет – недорогой, но яркий, запомнившийся мне. Она всегда умела добавить одну такую деталь, которая превращала образ в историю.

От женихов у Ани отбоя не было, поэтому, когда ее выбор пал на Антона, я немного удивилась. Наверное, в этом была своя логика. Их роднила одна общая черта – внутренний лоск, совершенно чужеродный для нашего городка с его советской неуклюжей основательностью. Но лоск Ани был теплым и живым сиянием, созданным добротой, умом и врожденным вкусом. А то, что излучал Антон, всегда настораживало мое детективное чутье. Его блеск был холодным, как отполированная сталь, и таким же целенаправленным – всегда для выполнения задачи, всегда для создания нужного впечатления.

Аня и Антон были вместе уже около пяти лет. И те, кто знает ее лишь по соцсетям, по яркому лакированному блогу, абсолютно уверены: «Вертикаль» они построили вместе, как идеальный тандем. В ленте Аня предстает образцовой, хоть и немного шаблонной, женой и бизнесвумен: бесконечные путешествия, ужины в ресторанах с непроизносимыми названиями, благодарности и публичные признания в любви Антону.

Однако я, хоть наше общение в последние годы и стало редким, позволю себе предположить, что салон эстетической медицины в самом центре Тарасова – в большей степени ее детище. За глянцевым фасадом семейного предприятия я вижу именно ее предпринимательскую хватку.

Во-первых, Аня всегда обладала почти животным чутьем на выгодные сделки. Она умела уловить момент, когда нужно надавить, а когда – отступить с улыбкой, оставив оппоненту приятную иллюзию его победы. Во-вторых, она говорила на языке и чиновников, и поставщиков, и снобов-клиентов. Ее обаяние было не фальшивой уловкой, а искренним интересом, который растворял предубеждение. Аня не просто продавала процедуру – она продавала доверие. В-третьих, и это главное, – химия. В прямом смысле. Многие авторские методики и составы кремов в «Вертикали» были построены на ее формулах и глубоком понимании процессов. Антон мог вести переговоры с арендодателями и считать прибыль, но технологическое сердце клиники билось благодаря знаниям Ани. Она была не просто лицом бренда, а его инженером.

Закончив свой домашний, хоть и спартанский, обед, я решила, что пора собираться. Я, конечно, не планировала посещение салона красоты, но понимала: приложить хотя бы минимум усилий для создания приличного вида будет нелишним. Поэтому приняла душ, высушила волосы феном и встала перед зеркалом.

На улице стоял мерзкий, пробирающий до костей холод. Выбор пал на высокие шерстяные брюки карго темно-зеленого, почти хаки, цвета и объемный свитер из тонкой мериносовой пряжи сливочного оттенка. Это был мой компромисс между теплом и попыткой выглядеть «по-светски». Свитер с высоким воротником скроет отсутствие украшений, а практичные карго не дадут замерзнуть, но благодаря крою и ткани не будут выглядеть слишком уж по-походному. Сверху я набросила на спинку стула длинное шерстяное пальто-кокон цвета мокрого асфальта – универсальное оружие против любой непогоды и необходимое прикрытие для всего, что надето под ним.

Расстелив выбранный ансамбль на кровати в слабой надежде, что он волшебным образом сам разгладится, я направилась к кофемашине. Но остановила руку на полпути. В этот час я могла позволить себе ритуал. Взяла с полки маленькую медную джезву, уже почерневшую от времени. Этот медитативный и неспешный процесс всегда меня завораживал. Насыпала мелко помолотого кофе, добавила кардамон, раздавленный плоской стороной ножа, чтобы зерна раскрыли аромат. Залила холодной водой и поставила минимальный нагрев. Ждать. Следить. Вот по краям начинают появляться первые пузырьки, и кофейная гуща поднимается, образуя плотную бархатистую пенку. Я аккуратно сняла джезву с огня, дала пенке осесть. Вернула обратно. Второй подъем. Снова сняла. Третий. Моя магия, неизменный ритуал трех подъемов – гарантия того, что напиток получится крепким, но без горечи. После третьего раза я окончательно сняла джезву с плиты и дала ей постоять минуту, чтобы гуща ушла на дно. Затем наполнила ароматным дымящимся эликсиром маленькую фарфоровую чашку – не утреннюю кружку-«лопату», а изящную, с тонким ободком. Отодвинув с подоконника свидетельство утренней апатии, я снова уселась на стул, обхватила чашку двумя ладонями и уставилась в окно.

Вид за окном не изменился. Именно за это я и ненавижу этот переходный период – позднюю осень, раннюю бесснежную зиму. Солнце прячется за плотным ватным слоем облаков, и его невидимое движение никак не отражается на пейзаже. Город оставался плоским, двумерным, лишенным теней и объема – точь-в-точь старая выцветшая фотография. Единственное, что меняло облик города, – это сумерки. Они наступали теперь гораздо раньше, подкрадываясь почти сразу после полудня, и эта преждевременная тягучая темнота лишь добавляла отвратительных баллов в моем личном рейтинге самых тоскливых времен года.

Допив вкуснейший кофе, цель которого была не разбудить затуманенный разум, а доставить удовольствие, я вернулась в спальню – она же единственная комната в моей квартире, она же склад для хранения вещей, она же кабинет. Я еще раз взглянула на свой наряд, расстеленный на кровати. К моему глубочайшему сожалению, он за время моего отсутствия не разгладился. Тем не менее, одевшись и оценив в зеркале получившийся образ, я решила, что выгляжу вполне сносно – строго, нейтрально и, главное, мне тепло.

Я вызвала такси, не дав себе передумать, борясь с искушением скинуть с себя зимние доспехи и снова закутаться в одеяло. Накинула плотное, проверенное годами пальто, надела шапку – она, конечно, безжалостно примнет мою и без того неидеальную прическу, но что поделаешь, здоровье все-таки дороже. Влезла в тяжелые ненавистные зимние сапоги, которые каждый год клялась заменить, но так и не находила времени, и вышла в подъезд, хлопнув дверью квартиры.

Оказавшись на улице, я ощутила влажный плотный холодок, однако он оказался не таким пронизывающим и злым, как я опасалась, глядя из окна на серое небо и голые деревья. Воздух был неподвижным и сырым, но не ледяным. Тем более долго находиться на улице мне не предстояло. Я села в подъехавшую машину и под расслабляющую нейтральную музыку, льющуюся из радио, через полчаса без особых происшествий добралась до нужной точки. Дорога была спокойной и унылой, как и погода за окном.

Водитель высадил меня в отдаленной, но активно развивающейся бизнес-части Тарасова, которая была мне хорошо знакома. По роду деятельности мне частенько приходилось решать вопросы, связанные с местным предпринимательством, – от банальных консультаций по безопасности до куда более деликатных расследований, связанных с нечестной конкуренцией или хищениями. Здесь, среди этих стеклянных фасадов и рекламных вывесок, я допрашивала свидетелей в кафе, проводила встречи с клиентами в таких же строгих офисах и даже один раз участвовала в задержании не слишком умного, но весьма наглого мошенника прямо в его же собственном кабинете.

Я быстро нашла нужное здание – современную трехэтажную коробку из темного стекла и грубого серого бетона, стилизованную под модный лофт. Здание выделялось своей холодной геометрией среди более старых построек. Сверилась с часами на телефоне: без пятнадцати четыре. Точность – вежливость королей и надежный залог моего собственного душевного спокойствия. Толкнула тяжелую матовую стеклянную дверь и вошла внутрь, оставляя промозглый ноябрьский день за спиной.

Пространство встретило меня простором и нарочитой индустриальной эстетикой. Высокие потолки с открытыми вентиляционными коробами и системой черных воздуховодов, бетонные стены, кое-где оживленные деревянными панелями. Под ногами – полированная мраморная плитка, холодная и безразличная. Вдоль одной из стен тянулась массивная деревянная стойка ресепшена, за которой никого не было – видимо, все уже собрались в основном зале. Приглушенные голоса доносились откуда-то справа. Воздух пах кофе, дорогим парфюмом и легкой нотой новой, еще не обжившейся мебели – запах амбиций и свежеотпечатанных визиток.

Я направилась к гардеробу. Внутри среди черных и серых пальто ярким пятном висело красное велюровое. Значит, Аня уже здесь. Я не видела это пальто «вживую», но раза три мельком в ее сторис, поэтому узнала сразу.

– Скажите, пожалуйста, где здесь проходит розыгрыш тендера? – спросила я у скучающей гардеробщицы.

– Налево лестница на второй этаж. Или лифт справа. Конференц-зал «Панорама», – монотонно ответила она, даже не подняв глаз от телефона.

Здание в субботний день было пустынным, будто вымершим. По пути мне не встретилось ни души. Как только я вышла с лестничного пролета на второй этаж, в коридоре сразу увидела Аню.

– Привет! – воскликнула она и буквально подлетела ко мне, раскинув руки для объятий.

– Привет, – выдохнула я, обнимая ее в ответ. И была искренне рада видеть подругу.

Она выглядела по-прежнему безупречно. Алые, будто нарисованные губы. Волосы цвета воронова крыла, собранные в низкий, но идеальный пучок. Большие карие глаза под густыми выразительными бровями. На ней было элегантное платье-футляр глубокого изумрудного цвета и туфли-лодочки на невысоком каблуке. Я с легкой грустью взглянула на свои тяжелые зимние сапоги и мысленно посетовала, что не догадалась захватить сменную обувь. Аня, однако, не высказала ни единого замечания по поводу моего вида.

– Слушай, я вообще-то даже не знала, что тендеры разыгрывают при зрителях, – заметила я.

– Ну вообще-то так не принято, – ответила Аня, слегка понизив голос. – Но можно пригласить небольшой круг близких. Так что для тебя у меня эксклюзивное предложение.

– Большая честь, – улыбнулась я.

– Пойдем, нас уже ждут. – Аня обняла меня за плечи и повлекла за собой в конференц-зал.

Зал был невелик и напоминал скорее студию для приватных показов, чем официальное помещение. Высокий потолок с точечными светильниками, стены из неоштукатуренного кирпича, на одной из которых во всю ширину висело полотно проекционного экрана. В центре стояла небольшая сцена с трибуной. Места было мало, не более пятидесяти кресел, расставленных полукругом, и они не были заполнены. В первых рядах сидело человек десять – солидные мужчины и женщины с бесстрастными внимательными лицами. Это были те, кто принимал решение. На сцене в этот момент выступал представитель какой-то строительной компании, показывая на экране графики. Его голос был ровным и немного монотонным.

Мы с Аней тихонько прошли к свободным местам в задних рядах. Она мягко подтолкнула меня к креслу, сама же скользнула вперед, к сцене, оставив легкий шлейф тонкого цветочного аромата. Я оглядела зал. Знакомых лиц не было. Потом мой взгляд выхватил Антона. Он сидел в первом ряду, чуть левее центра. Выглядел, как всегда, безупречно и несколько отстраненно. Холодные голубые глаза были прикованы к ноутбуку, который он держал на коленях. Его профиль казался высеченным из мрамора – волевой, с резкой линией подбородка, длинным, почти аристократическим носом и высоким лбом. Он кивнул в ответ на что-то своему соседу, и в этом движении чувствовалась привычная властность.

В зале сменился спикер. Голос ведущего, чистый и звонкий, разнесся под сводами:

– Для представления концепции приглашается Анна Семенова, салон эстетической медицины «Вертикаль».

Аня поднялась на сцену уверенным легким шагом. Платье-футляр не сковывало движений, а каблуки лишь отчеканивали ритм. За ее спиной на большом экране вспыхнула первая слайд-презентация – лаконичный логотип и название проекта.

Аня взяла микрофон, и ее теплый и заряженный уверенностью голос заполнил пространство:

– Уважаемые члены комиссии, коллеги. Мы с вами сегодня говорим не о реконструкции здания. Мы говорим о восстановлении памяти. Историческая аптека на улице Дзержинского – это не просто объект культурного наследия. Это место, где на протяжении ста лет люди получали не просто лекарства, а заботу, доверие и надежду. Наша задача – вернуть зданию душу, но наполнить ее совершенно новым, современным смыслом.

Она сделала паузу, давая залу впитать сказанное, и на экране сменилось изображение. Теперь там были архивные фотографии фасада с замысловатой лепниной и старыми витринами.

– Мы предлагаем не музей. Мы предлагаем пространство, где история встречается с будущим. На первом этаже будет работать авторская кофейня и небольшая, но технологичная лаборатория, где мы будем создавать и продавать уникальные уходовые средства на основе натуральных компонентов – по сути, продолжая традицию той самой аптеки, но на абсолютно новом уровне. Мы используем только местное сырье: травы, собранные на волжских склонах, эфирные масла из садов области.

Следующий слайд показал график с цифрами – емкий, без лишних деталей. Аня говорила о рентабельности, об экологичности материалов для реставрации, о создании новых рабочих мест. Ее речь была лишена сухости отчета, она звучала как увлекательный рассказ.

– Но главное – это второй этаж. Пространство для мастер-классов, лекций о здоровом образе жизни, правильном уходе. Мы хотим, чтобы это место снова стало точкой притяжения, где люди будут получать знания и эмоции. Мы восстанавливаем не стены, а социальные связи. Мы возвращаем городу его историю, но в формате, который будет актуален для следующих поколений.

Она закончила, чуть склонив голову. В зале на мгновение повисла тишина, а затем раздались сдержанные, но одобрительные аплодисменты. Аня стояла под софитами, улыбаясь, и в ее сияющих глазах читалась абсолютная уверенность в том, что ее замысел – единственно верный. Она не просто представила проект. Она подарила залу его законченный, прекрасный образ.

Аня улыбнулась, кивнула залу и покинула трибуну, легко спустившись по ступенькам. Она направилась к первому ряду, к Антону. Он встал ей навстречу и обнял за плечи, притянув к себе в деловом объятии. Она же запрокинула голову, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми сияющими глазами, в которых читался безудержный восторг. В зале нарастал одобрительный шепот, слышался шелест переворачиваемых страниц в папках, сухой стук откидывающегося кресла.

Следующий выступающий, мужчина в строгом костюме, представлял крупную сетевую компанию. Его речь была сухой, перегруженной цифрами и юридическими формулировками. Он говорил о стандартизации, оптимизации и рентабельности. Зал слушал в почтительной, но ледяной тишине. Когда он закончил, прозвучали такие же сдержанные аплодисменты. Он был последним.

После небольшой паузы председатель тендерной комиссии, строгий мужчина с седыми висками, объявил, что коллегия удаляется для принятия решения. В зале раздались приглушенные разговоры. Я не знала, сколько это может занять – пять минут или полчаса. Уже собиралась встать и пройти к Ане, чтобы поздравить ее с блестящим выступлением, как дверь в боковой стене снова открылась, и члены комиссии вернулись на свои места. Их лица ничего не выражали.

На трибуну снова поднялся председатель комиссии. Он поправил очки и, не глядя в бумаги, четко и громко произнес:

– На основании рассмотрения представленных проектов тендер на реконструкцию объекта культурного наследия – здания исторической аптеки на улице Дзержинского – признан выигранным. Победителем объявляется проект, представленный салоном эстетической медицины «Вертикаль».

Аня ахнула, сжала кулаки в немой радостной гримасе и тут же снова вцепилась в рукав Антона, словно ища опоры. Она вся засветилась изнутри, как будто кто-то щелкнул выключателем. Антон же лишь кивнул, сохраняя идеальную холодную сдержанность. Он пожал руку соседу, что-то коротко сказал, и только легкая, едва уловимая победоносная складка в уголке его рта выдавала истинные чувства.

* * *

– А кто будет на празднике-то? – спросила я, когда такси бизнес-класса плавно подъезжало к ресторану «ГастроЛик».

– Только свои, – ответила Аня, проверяя что-то в телефоне. – Галя, моя подруга, сестра Антона Света, наш главный администратор Сергей, ну и Элла, конечно.

– Элла? – переспросила я. Остальных я знала, хоть и поверхностно. Но это имя слышала впервые.

– Ну да, Элла Овчинникова. Наша новая звезда, – с теплотой в голосе сказала Аня, поправляя прядь волос. – Правая рука, просто находка. Антон от нее в восторге.

Я лишь кивнула, глядя в темное окно. Интерьер «ГастроЛика», куда мы входили через тяжелую дверь с латунной ручкой, я угадала вплоть до местонахождения последней ложки. Бетонные стены, бархатные диваны цвета ночи, приглушенный свет, падающий с черных подвесных ламп. В воздухе витал сложный аромат дорогого кофе, трюфелей и чего-то еще – возможно, денег и тщеславия. Я почувствовала себя еще неуместнее в своих теплых сапогах на фоне сверкающего паркета.

Мы проследовали к столику в дальнем углу. Он был украшен несколькими серебристыми гелиевыми шарами с поздравительными надписями. Первой с места сорвалась единственная незнакомая мне девушка.

Элла оказалась миниатюрной шатенкой, с аккуратной прической, собранной в низкий хвост, и большими, невероятно выразительными голубыми глазами. Она бросилась к Ане с теплыми объятиями, потом с деловитой сдержанностью пожала руку Антону и, встретившись со мной взглядом, просто кивнула с легкой, ничего не значащей улыбкой.

Я села за стол, ощущая себя немного чужеродным элементом в этой тщательно составленной композиции успеха. За столом, помимо нас, уже были Галя – подруга и коллега Ани с открытым, добродушным лицом и смехом, который, казалось, мог разогнать даже тарасовские тучи; сестра Антона, Света, – элегантная, как с глянцевой страницы журнала, и столь же отстраненная, словно ее мысли витали где-то между Миланом и следующим сетевым маркетингом; и Сергей, главный администратор «Вертикали», мужчина лет сорока с усталыми, но невероятно внимательными глазами, которые, казалось, походя оценивали себестоимость всего в радиусе десяти метров.

Но главным действующим лицом был, безусловно, стол. Он кокетливо выставлял напоказ свое благосостояние. На нем, как на подиуме, располагались закуски, каждая из которых была маленьким перформансом. Тартары – не просто сырое мясо, а геометрически безупречные кубики, посыпанные чем-то зеленым и микроскопическим, вероятно, выращенным в единственной на планете лаборатории. Устрицы лежали на идеальной горке колотого льда, словно драгоценные, слегка сомнительные жемчужины, ожидающие своего гастрономического часа. Тарелки с сырами напоминали не столько еду, сколько палитру художника-абстракциониста: здесь был клин с благородной плесенью, похожий на карту неизвестных земель, а там – оранжевая глыба, источающая аромат, от которого слезились глаза от счастья или недоумения. Вяленое мясо было нарезано с такой ювелирной тонкостью, что просвечивало, и казалось, развесь его на окне, оно могло бы служить стильной альтернативой шторам. В центре этого изобилия, словно священные сосуды, возвышались несколько бутылок дорогого итальянского вина с этикетками, на которых был изображен не виноград, а, судя по всему, фамильный герб какого-нибудь графа. Весь этот ансамбль настойчиво нашептывал одно: «Ты не просто ешь. Ты инвестируешь в опыт». Опыт, от которого у меня, честно говоря, уже начинало сосать под ложечкой – от голода или сардонического веселья, я еще не решила.

Сергей, сидевший рядом, сразу обратился ко мне, наливая вино в высокий бокал.

– Рад знакомству, Татьяна. Аня много о вас рассказывала. Ваша профессия всегда меня интриговала, – произнес он нейтрально, но с искренним интересом в голосе.

– Чаще интригует тех, кто с ней не сталкивался близко, – с легкой улыбкой парировала я.

– Возможно. Но наблюдательность – полезный навык в любой сфере, – заметил он, слегка приподняв бокал в немом тосте.

Музыка в заведении была легкой, джазовой. Несмотря на полную посадку в основном зале, наш столик, отгороженный импровизированной ширмой из бамбука, создавал ощущение приватности.

Антон поднял бокал первым.

– За победу. За команду. И за тех, кто в нас верил, – сказал он коротко, но весомо. Его взгляд скользнул по Ане с одобрением.

– За нашу «Вертикаль» и за то, чтобы все проекты были такими же прекрасными, как наша победительница! – звонко добавила Элла, улыбаясь во весь рот и явно имея в виду выигранный тендер.

– Ой, да ладно вам, – засмущалась Аня, но глаза ее сияли. – Спасибо всем, что были рядом. Это наша общая заслуга.

Бокалы тихо звякнули, возвестив начало светской пытки, которую я предчувствовала. Беседа потекла по спокойному, предсказуемо праздничному руслу: детали проекта, сметы, планы на реконструкцию и легкая, ни к чему не обязывающая болтовня о новом ресторане в городе. Я отпивала вино, наблюдала и слушала, будто изучала пьесу, где у каждого персонажа была своя четко прописанная роль.

Антон был режиссером-постановщиком этого вечера. Он изредка вбрасывал в обсуждение точные, выверенные фразы, задавал вектор разговору и мягко, но неуклонно его направлял. Его внимание делилось поровну между Аней как символом успеха и Эллой как ценным активом. С женой он обменивался быстрыми понимающими взглядами – молчаливым языком давних партнеров. С Эллой говорил о работе чуть снисходительно, но с отчетливым одобрением, словно педагог, довольный способной ученицей.

Аня сияла, как и полагается главной героине вечера. Ее энергия была теплой и заразительной, она искренне смеялась шуткам Гали, подробно и увлеченно объясняла сестре мужа детали будущей аптеки-кофейни, отчего Света даже на минуту оторвалась от своего телефона. Но ее сияние, я заметила, было чуть более хрупким, чем раньше. Она порой на мгновение отключалась от разговора, ее взгляд становился отсутствующим, и она машинально поправляла идеальную прядь волос.

Элла казалась образцовым вторым планом, который мастерски не оттягивал на себя внимание, но без которого картина стала бы неполной. Ее внимание к Ане было не просто внимательным – оно оказалось почти тактильным. Она вовремя передавала ей соус, ловила ее взгляд, чтобы вместе посмеяться над какой-нибудь нелепостью, и делала это с такой естественной, ненавязчивой заботой, что это скорее умиляло, чем настораживало. С Антоном она общалась с легкой, даже фамильярной уверенностью коллеги, которая знает себе цену. Мне она скорее понравилась. В ее манерах присутствовала какая-то деловая собранность и в то же время живой, неподдельный интерес.

Галя была громким и душевным хором, поддерживающим общее настроение. Она заразительно хохотала, поднимала тосты «за молодых» и вообще вела себя так, будто празднует не победу в тендере, а день рождения лучшей подруги, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Света исполняла роль статистки с претензией. Она была красива, одета с безупречной, слегка утомительной точностью и, похоже, считала своей главной задачей демонстрацию того, как непринужденно она вписывается в этот блестящий круг. Ее реплики были правильными, улыбка – отрепетированной, а мысли, судя по частым взглядам на телефон, оставались где-то далеко.

Сергей, сидевший рядом со мной, казался типичным «управляющим». Он внимательно слушал, изредка вставлял точные деловые комментарии и следил за наполняемостью бокалов с практичной заботой бармена в шикарном ресторане. Со мной общался вежливо, но без особого любопытства, будто отбывая положенную светскую повинность.

Я откинулась на спинку стула, позволив потоку слов и смеха омывать меня. Все шло своим чередом. Шум голосов, звон бокалов, уносимые официантами тарелки. Я уже внутренне сверялась со временем, думая, как бы тактично завершить вечер.

Вдруг Аня, сделав очередной глоток шампанского, странно поморщилась. Это было мимолетное искажение ее лица, быстрый спазм. Никто за столом не заметил. Антон с жаром что-то рассказывал Элле о тонкостях переговоров. Элла внимала с видом человека, впитывающего важное знание. Галя с Сергеем смеялись, а Света фотографировала десерт.

Я наклонилась через стол.

– Все в порядке? – тихо спросила я.

Аня встрепенулась и натянула улыбку.

– Да, все хорошо. Просто, кажется, немного перегрелась в этом платье, и от шампанского голова закружилась.

Я кивнула, но продолжала наблюдать. Она отпила воды, но ее движения стали более осторожными. Прошло еще минут десять. И снова – та же гримаса, только теперь в ней читалась явная дурнота. Аня резко отставила бокал, лицо ее побледнело.

– Простите, ненадолго, – пробормотала она в пустоту, вставая. Она двигалась медленно и чуть неуверенно, как будто боясь резких движений.

Аня направилась в сторону уборной. Разговоры за столом на секунду смолкли, но тут же возобновились. Антон, прервавшись, бросил вслед жене короткий взгляд, в котором я прочла скорее легкое раздражение, чем беспокойство, и сразу вернулся к беседе.

Мне стало неспокойно. Я отодвинула стул.

– Мне тоже туда надо, – неуклюже бросила и пошла следом.

Дорога до уборной показалась непозволительно длинной. Я шла мимо полупустого бара, где бармен лениво полировал бокал, проскользнула мимо кухни – оттуда доносился навязчивый стук ножей и шипение масла. Наконец передо мной оказалась тяжелая матовая дверь без опознавательных знаков, кроме едва заметной пиктограммы.

Толкнув ее, я попала в гробовую, дорогую тишину. Ее нарушал лишь ровный механический гул вентиляции, словно здание тихо дышало. Кафельный пол, черные смесители и огромные зеркала говорили о стерильном отстраненном совершенстве, где не было места человеческой слабости.

Из-за двери дальней кабинки донесся приглушенный болезненный звук. Потом – сдавленный, надломленный вздох, и сразу за ним – резкий, неприятный звук льющейся воды и сработавшего слива.

Первой рефлекторной мыслью было: «Перебрала». Такое случалось со всеми, особенно на нервной почве после громкой победы. Но тут же холодный внутренний наблюдатель, вечно сверяющий факты, возразил: «Не сходится». Я мысленно прокрутила вечер. Аня отхлебнула шампанского за тост, потом пару глотков вина. Сергей опустошил свой бокал до дна, Антон наливал себе щедро, а Света вообще, кажется, перешла на коньяк. По всем законам жанра и физиологии Аню должно было тошнить в последнюю очередь.

Легкая тревога, сменив недоумение, мгновенно сгустилась до предела. Я быстро подошла к двери, понизив голос почти до шепота:

– Ань? Ты там? Это я, Таня.

В ответ – пауза, такая длинная, что я уже собралась толкнуть дверь. Но затем ее голос, слабый, вымученный, едва пробивающийся сквозь дерево:

– Да… я здесь. Сейчас… выйду.

Но она не выходила. Вместо этого из-за двери снова донеслись те же сдавленные мучительные звуки. Наконец щелкнул замок и дверь открылась. Аня вышла, опираясь о косяк. Она была очень бледна. Весь ее безупречный образ вдруг показался мне очень хрупким. Волосы прилипли ко лбу, на котором выступила испарина. Она смотрела перед собой уставшим, отсутствующим взглядом.

– Аня, что случилось? – Я шагнула вперед и осторожно подхватила ее под руку, чувствуя, как она слегка дрожит.

– Ничего страшного, – прошептала подруга, пытаясь улыбнуться. – Просто стало резко нехорошо. Наверное, сегодняшнее волнение, усталость и все вместе… не стоило пить шампанское на пустой желудок.

Она сделала неуверенный шаг к раковине, чтобы умыться. И в этот момент ее глаза вдруг потеряли фокус. Колени подкосились, и она начала падать.

– Аня!

Я успела подхватить ее, не дав упасть на холодный кафель, и медленно опустилась вместе с ней на пол. Аня была без сознания, неестественно легкой и безвольной в моих руках. Я прижала пальцы к ее запястью – пульс бился часто и поверхностно, как крылья пойманной птицы.

«Усталость и шампанское», – эхом отозвалось в голове. Но сейчас это не имело значения. Значение имели лишь ее бледное лицо, холодная кожа и тишина, которую не нарушал даже взволнованный муж.

Я одним движением высвободила телефон из кармана, не отпуская Аню. Пальцы сами набрали номер «Скорой», затем я отчеканила адрес «ГастроЛика». Голос диспетчера звучал до абсурда спокойно на фоне моей нарастающей внутренней паники. Положив телефон на пол и установив громкую связь, я попыталась растормошить Аню, говорить с ней, но она не отвечала.

Дверь в уборную была закрыта. Весь этот праздник, победа, блестящее будущее – все осталось там, за этой тяжелой створкой, в мире, где продолжали звенеть бокалы. А здесь, на холодном полу у раковины с золотым смесителем, лежала его причина – маленькая, бледная и бесчувственная. И тишина вокруг была настолько оглушительной, что я впервые за долгое время почувствовала себя не просто наблюдателем, а тем, кто остался один на один с самой сутью происходящего. Все остальное – разговоры, подозрения, аналитика – отступило. Осталась только эта тишина, прерываемая моим собственным дыханием и далеким голосом диспетчера в телефоне, и нестерпимое ожидание сирены, которая должна была вот-вот разрезать ночь.

* * *

«Скорая» приехала быстро, даже оперативно. Но в машину вместе с Аней пустили только Антона. Меня же ждала тревожная, беспокойная ночь. Что-то внутри, какое-то необъяснимое зудящее чувство неправильности не давало покоя. Перед тем как дверь реанимобиля захлопнулась, молодой фельдшер, уже находившийся внутри, крикнул мне через плечо, что состояние пациентки стабильно, просто необходимы анализы и волноваться не о чем. Я кивнула, но тревога не отступила. Я не из мнительных людей – в моей профессии это роскошь. Но тут было иначе. Может, оттого, что мы так давно не виделись, и эта внезапная близость к ее беде обожгла. А может, от леденящей картины, как она, живая и сияющая, буквально на глазах стала прозрачной, невесомой и безвольной, сползшей на кафель. Я ворочалась всю ночь, прокручивая в голове каждую деталь, с нетерпением ожидая утра, чтобы поехать в больницу.

Вспомнилось, как я вызвала «Скорую» и осталась ждать машину, сидя на полу рядом с Аней. Я не смела ее двигать, лишь пыталась растормошить, говорить с ней.

За это время никто из празднующих за тем богато накрытым столом не спохватился и не поинтересовался, что происходит. Ни Антон, ни бдительная Элла, ни веселая Галя, ни отстраненная Света. Они продолжали праздновать. Их погруженность в свой маленький, самодостаточный мирок в тот самый момент, когда основательница этого мира лежала без сознания в десяти шагах от них, сильно меня беспокоила в тот момент. Однако, проснувшись утром, я решила, что не стоит так драматизировать, и первым делом направилась в больницу. Связываться с Антоном не стала, у меня даже не было его контактов. Еще вчера, улучив момент, я выяснила у фельдшера номер больницы и предположительное отделение. Утром позвонила в приемный покой и сухим, официальным тоном, не оставляющим сомнений в моей осведомленности, убедилась, что Анна Семенова была госпитализирована именно туда.

Когда я приехала на место, меня ждало первое препятствие. Пост охраны в больнице с каких-то пор стал напоминать не пункт пропуска, а неприступную пограничную заставу. Благо у меня по крайней мере не потребовали подтверждения степени родства – видимо, моя решительная походка и деловой вид сработали как пропуск. Но главную роль сыграл утренний звонок. Когда я назвала фамилию пациента и отделение, мрачная женщина в форме, носившая ее с таким видом, будто это мундир фельдмаршала, тяжело вздохнула, закатила глаза и буркнула, делая мне невероятное одолжение: «Третий этаж, коридор налево». Массивный турникет с неохотой пропустил меня внутрь, в царство запахов антисептика и приглушенных звуков.

Я быстро нашла нужную палату. Помещение было просторным и даже не угнетало, как это часто бывает в больницах. Возможно, потому, что постель Ани в дальнем углу возле большого окна была окружена яркими букетами в целлофановых ведерках, а к изголовью откуда-то с пола тянулась связка серебристых гелиевых шаров, слегка колышущихся от сквозняка. Но главная причина сияния в палате полусидела, опираясь на гору белоснежных подушек, и весело болтала с соседкой – пожилой женщиной с добродушным лицом. Аня чистила мандарин и делила его на двоих.

В палате был рассеянный ровный свет, хотя настоящего солнца за плотными ноябрьскими тучами не было и в помине. Он лился с потолка, отражаясь от светлых стен, и смягчал все очертания. На тумбочке у кровати Ани лежала аккуратная горка мандариновых корок, источающая терпкий жизнерадостный аромат, который странным образом перебивал больничные запахи.

– Привет, – сказала я, останавливаясь в дверях.

– Таня! – Аня оторвалась от мандарина, и ее лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня екнуло сердце. – За последние два дня мы виделись чаще, чем за последние два года!

Черт. Это должна быть моя реплика! Я расплылась в ответной улыбке, но внутри покраснела от смущения, ведь пришла с пустыми руками.

– Прости, я без апельсинчиков, – пробормотала, присаживаясь на краешек ее постели.

– А мы тут не нуждаемся! – весело встряла в разговор соседка, явно довольная компанией. – У нас тут уже склад цитрусовых образовался. И цветов!

– Да, Антон приходил, и Галка заскакивала, – кивнула Аня, ее глаза сияли. Она протянула мне половинку очищенного мандарина. Я взяла, ощутив пальцами прохладную сочную мякоть.

– У меня новости, – вновь заговорила Аня, проглотив свою дольку и вытирая пальцы о салфетку. В ее голосе появилась торжественная, чуть смущенная нотка. Она посмотрела на меня прямым ясным взглядом.

– Я вся внимание, – ответила я, отправляя в рот дольку. Мандарин и вправду был невероятно вкусным, сладким, как будто вобравшим в себя все недостающее солнце.

Аня сделала маленькую паузу, чтобы усилить эффект, и затем выпалила, уже не сдерживая улыбки:

– Я беременна!

Я застыла на секунду, пока мозг обрабатывал эти два слова. А потом меня накрыла такая волна радости и облегчения, что я не сдержалась. Все тревоги и страхи прошлой ночи в одно мгновение растворились, уступив место чистому, светлому чувству.

– Аня! – вырвалось у меня, и я, не обращая внимания на аккуратную горку подушек и мандариновые корки, наклонилась и крепко обняла ее. Обняла осторожно, но тепло, чувствуя, как смех бьется у нее внутри. – Поздравляю! Это же чудесно! Черт, почему ты вчера сразу не сказала?

– Ты думаешь, я сюрприз готовила? – довольно улыбаясь, ответила Аня. – Я сама не знала! Когда меня сюда привезли, сделали кучу анализов, и вот… сюрприз. Ранний срок, поэтому я ничего не чувствовала. Ну, кроме вчерашнего головокружения, но я-то думала, что просто переволновалась.

Мы обе смеялись, и даже соседка улыбалась, наблюдая за этой сценой. В этот самый момент, когда в палате царила эта теплая, немного дурацкая радость, дверь тихо открылась.

На пороге стояла Элла. Она была воплощением деловой элегантности даже здесь, в больничных стенах: строгие брюки с идеальной стрелкой, тонкий свитер, легкое, но заметное пальто, переброшенное через руку. На ногах – сапоги на каблуках, от которых по кафельному полу раздавался четкий, уверенный цокот. В руках она несла не пышный букет, а практичную, но дорогую сумку-шопер из мягкой кожи. В сумке угадывались очертания бутылки минеральной воды с правильным составом, упаковки влажных салфеток премиум-класса и, возможно, небольшой стильной коробочки – не конфеты, а что-то вроде органического чая или изысканного печенья.

– Ой, я, кажется, прервала вас! – воскликнула она своим звонким отчетливым голосом, но в ее улыбке не было и тени смущения. Она быстро оценила обстановку, ее взгляд скользнул по моим рукам, все еще обнимающим Аню, и по радостным лицам. – У вас тут, я смотрю, уже праздник! Аня, дорогая, как ты? Я мигом, как только смогла вырваться. Привезла тебе кое-что необходимое.

– Эллочка! – Аня буквально просияла, увидев ее. Она живо подобрала ноги под одеяло, а я подвинулась, освобождая место на краю кровати. В этот самый момент дверь палаты снова открылась.

Вошел врач – мужчина лет пятидесяти с усталым, но проницательным лицом. Он смотрел в бумаги, водя пальцем по строчкам.

– Анна Семенова, – произнес он, не поднимая глаз, а затем, оторвавшись от документов, окинул нас строгим взглядом поверх очков. – Что тут за сборище? Всем, кроме одного сопровождающего, на выход. Пациентке необходим покой, а не светские рауты.

– Пожалуйста, Семен Николаевич, всего пять минуточек! – Аня вспыхнула одной из своих самых обезоруживающих, виновато-лукавых улыбок, от которой, казалось, должен был растаять даже больничный лед. Семен Николаевич закатил глаза с видом человека, который каждый день сталкивается с неповиновением, но все еще пытается сохранить видимость порядка.

– Пять минут. Не больше, – буркнул он и вышел, оставив дверь приоткрытой.

– Я быстро, девчонки, – сказала Аня, уже спуская ноги с кровати.

– Наверное, нам все-таки пора? – смущенно предположила я, вставая.

– Нет-нет, это ненадолго! – Аня уже надела тапочки и выскользнула из палаты с энергией, совершенно не соответствующей вчерашнему обмороку.

В палате повисла неловкая пауза. Чтобы чем-то занять руки, я снова взяла с тумбочки мандарин и принялась его медленно чистить. Элла стояла у окна, ее взгляд был рассеянно устремлен куда-то в серую даль за стеклом. Она не проявляла ни малейшего желания заполнить тишину болтовней, ее спокойствие было почти гипнотическим.

На помощь, как водится, пришла соседка-пенсионерка.

– Ой, я вот помню, когда сама первой беременна была, – начала она, и в ее голосе зазвучали ностальгические нотки, – тоже в обмороки падала, бывало. Стою в очереди за хлебом – раз, и на пол. Мужики ловили!

И дальше она, не спеша и с удовольствием, поведала сначала историю своей первой беременности, потом – трех последующих, постепенно переходя к беременностям дочерей, невесток и даже дальней родственницы по мужу. Она уже стала рассказывать подробности родов племянницы, когда дверь наконец открылась и Аня вернулась, слегка запыхавшись, но с торжествующим видом.

– Меня выписывают! Иначе и быть не могло, завтра же на работу.

– Что сказали? – поинтересовалась я, откладывая мандарин.

– Дефицит железа, банальная анемия. Но мне уже все необходимое прокапали и дали пару препаратов с собой. Главное – больше никаких обмороков, – она произнесла это с такой легкостью, будто речь шла о починке каблука.

Я улыбнулась, почувствовав, как последний камень тревоги падает с души. Элла, кажется, впервые с момента ухода Ани пошевелилась – она мягко отвела взгляд от окна и повернулась к нам. Соседка же разразилась радостными возгласами: «Ну вот и славно! Молодец! Теперь беречь себя надо, курочка!»

– Приходи завтра на чай ко мне на работу, – сказала мне Аня, когда я уже собралась удалиться. – Ты же даже мой новый офис не видела.

В этот момент Элла обезоруживающе улыбнулась, ее лицо снова ожило.

– Устроим маленькое чаепитие с тортиком и все как следует отметим, – защебетала она с милой искренней теплотой.

– Отлично, завтра буду, – пообещала я. – Давай теперь лечись, береги себя и до завтра.

Я вышла из палаты, оставив за спиной светлое, наполненное жизнью помещение, где оставались Аня, сияющая Элла и добродушная соседка, уже начинавшая новый рассказ.

Добравшись домой, скинув с ног ненавистные тяжелые сапоги и пристроив пальто на вешалку, я вдруг осознала, что ни разу за день не выпила кофе. На меня тут же навалилась странная, тягучая усталость – очевидно, психосоматическая расплата за нарушение ритуала. Тем не менее я нашла в себе силы влезть в кигуруми в виде пухлой панды и приказать кофемашине приготовить мне огромную кружку бодрящего напитка. Его горьковатый аромат мгновенно начал рассеивать мрачную дымку в голове.

Устроившись на привычном стуле у окна с горячей кружкой в руках, я почувствовала невероятное, давно забытое умиротворение. Все было на своих местах: мой стул, мой вид на город, мой кофе. Я взяла смартфон и принялась бесцельно листать ленту. Аня уже выложила новую сторис. Она, конечно, еще не посвятила подписчиков в свою главную новость, но фотографию из больницы опубликовала – правда, весьма тонко. На снимке она сияла, обняв Эллу, на фоне тех самых воздушных шаров и цветов. Без контекста совершенно непонятно, где они находятся – можно было подумать, что это кадр с празднования победы в тендере. Умно. Элла на фото улыбалась своей идеальной открытой улыбкой, и выглядели они как настоящие подруги, чуть ли не сестры.

Я вдруг поймала себя на мысли, что Аня в моей жизни сейчас очень нужна. Не как объект наблюдения или клиент, а просто как человек. Мне, к собственному удивлению, ее невероятно не хватало все последние годы, и эта пустота стала очевидной только сейчас, когда она снова появилась. И, что самое странное, – мысль о завтрашнем чаепитии с тортиком не вызывала у меня ни малейшего внутреннего сопротивления. Напротив, я ждала его с тихим детским нетерпением.

Остаток воскресного дня я решила посвятить неспешным домашним делам, вдумчивому кофепитию и созерцанию серого, но теперь уже не казавшегося таким враждебным вида из окна.

На следующий день я позволила себе проснуться без будильника и провести утро в спокойной медитативной неспешности. Прежде чем отправиться на встречу с Аней, я, конечно, не стала пренебрегать главным ритуалом. Но на этот раз обошлась без джезвы – просто нажала кнопку на кофемашине, наблюдая, как струйка черного золота наполняет большую керамическую кружку. Запах свежего кофе смешался с запахом тоста из духовки – я даже позволила себе скромный завтрак.

К выбору одежды подошла спокойнее и куда менее внимательно, чем в день празднования выигрыша тендера. Достала из шкафа темно-синие шерстяные брюки, простую водолазку и длинный кардиган – униформу для тех случаев, когда нужно выглядеть стильно, но не вычурно. Посмотрела в зеркало: «Неплохо, Иванова. Почти как цивильный человек».

«Вертикаль» я до этого видела только со стороны – мельком, проезжая мимо на такси по делам, или когда мои детективные тропинки вели кого-то из клиентов или свидетелей в этот престижный район. Здание всегда казалось мне слегка инопланетным объектом, аккуратно встроенным в старинную ткань города: слишком гладким, слишком безмолвным, слишком дорогим для нашего в целом небогатого Тарасова. Я даже пару раз решала рабочие вопросы в соседних конторах, и оттуда, из окон, «Вертикаль» выглядела еще внушительнее – отдельный самодостаточный мирок под стеклом и камнем. Но зайти внутрь никогда не доводилось. Мои дела обычно крутились вокруг задних дворов, кабинетов с потертыми кожаными креслами и коммунальных кухонь, а не вокруг храмов эстетики. Клиника располагалась в самом сердце города, в паре кварталов от набережной, в престижном историческом районе, где старина соседствовала с островками современного гламура. Рядом, буквально через дорогу, ютилось и то самое здание старой аптеки – двухэтажный, с облупившейся лепниной и заколоченными окнами особнячок. Теперь ему предстояло второе рождение по планам Анны.

«Вертикаль» занимала отдельное стильное трехэтажное здание, явно прошедшее капитальную реконструкцию. Фасад облицован темно-серым камнем и стеклом. Огромные, от пола до потолка, окна-витрины на первом этаже тонированы в легкий бронзовый оттенок, скрывая интерьер от любопытных глаз, но пропуская внутрь свет. По центру фасада, где-то между вторым и третьим этажами, располагалась лаконичная, подсвеченная изнутри вывеска – название клиники, выведенное строгим, но при этом невесомым шрифтом. Все вместе выглядело дорого, сдержанно и внушало невольное доверие, как швейцарские часы.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь и оказалась внутри. Первое, что бросилось в глаза, – пост охраны. Почти такой же строгий, как в больнице, но куда более благодушный. Мужчина в идеально отглаженной форме сидел за стойкой, но вместо каменного лица меня встретила вежливая вопросительная улыбка.

– Здравствуйте, к кому вы? – спросил он, и в его тоне не было ничего, кроме готовности помочь.

Холл клиники дышал тишиной и деньгами. Пол выложен крупной плиткой цвета слоновой кости, на стенах – абстрактные картины в тонких рамках. Воздух был прохладным и ароматизированным едва уловимыми нотами бергамота и сандала – никаких больничных запахов. Слева располагалась стойка администратора – длинная полированная поверхность из темного дерева, за которой сидели две девушки в белоснежных блузках. Справа – зона ожидания: низкие диваны и кресла в серо-бежевой гамме, стеклянные столики с аккуратными стопками глянцевых журналов о стиле и здоровье. В глубине холла виднелась дверь в гардероб, а рядом с ней – прозрачный лифт. Все было стерильно чисто, идеально освещено и абсолютно бесшумно, если не считать тихой фоновой фортепианной музыки. Это было не просто медицинское учреждение. Это был храм красоты и уверенности, где каждую деталь продумали для того, чтобы клиент чувствовал себя избранным еще до начала любой процедуры.

Следуя указаниям вежливого охранника и вооружившись аккуратной коробкой с тортом из ближайшей, но от этого не менее пафосной кондитерской, я поднялась на прозрачном лифте на третий, административный этаж.

Когда двери лифта бесшумно разъехались, я на секунду задержалась, впечатленная открывшимся пространством. Это была абсолютная противоположность уютному тихому холлу внизу. Третий этаж представлял собой огромный open-space, залитый холодным, идеально ровным светом, который лился с потолка и отражался от глянцевых поверхностей. Вместо привычных коридоров и стен здесь царили воздух и стекло. Пространство было зонировано не капитальными перегородками, а легкими прозрачными конструкциями из матового и прозрачного стекла, ажурными металлическими перегородками и высокими живыми растениями в строгих бетонных кашпо. Создавалось ощущение легкости и полной открытости, но при этом каждая зона – рабочий стол, небольшой переговорный «аквариум», место для неформальных встреч с низкими креслами – имела свои четкие границы.

Я двинулась по широкому проходу, ощущая, как темный ковролин беззвучно поглощает мои шаги. Сквозь прозрачные стены кабинетов мелькали сосредоточенные силуэты, склоненные над мониторами. Мне почти сразу удалось найти нужный кабинет. За одной из самых больших стеклянных стен Аня сидела за широким минималистичным столом цвета беленого дуба, уставившись в экран ноутбука. Рядом с ней вполоборота стояла Элла, что-то показывая пальцем на распечатке. На лице Ани была не та лучезарная улыбка, к которой я привыкла, а сосредоточенная хмурость.

Я тихонько постучала костяшками пальцев по стеклу. Никто не отреагировал. Пришлось толкнуть тяжелую, но бесшумную дверь.

Кабинет был просторным и светлым, несмотря на пасмурную погоду за окном во всю стену, за которым открывался вид на черепичные крыши старого города и ту самую аптеку. Интерьер был выдержан в той же безупречной стилистике: встроенные шкафы, пара дизайнерских кресел для гостей. Но здесь была и своя профессиональная изюминка. На открытой полке рядом со столом среди деловых наград и книг по менеджменту стояли несколько элегантных стеклянных колб и флаконов с пипетками – словно намек на лабораторное прошлое хозяйки. На самом столе среди бумаг примостился стильный органайзер, где вместо ручек лежали образцы дорогих кремов в баночках из матового стекла и металла.

– Привет, – сказала я, внезапно ощутив свою неуместность в этом царстве деловой безупречности. Они обе, Аня в строгом темно-синем платье с короткими рукавами и Элла в таком же, но чуть более свободном платье-футляре глубокого серого оттенка, выглядели как слаженный дуэт, две стороны одной медали, и снова показались мне похожими на сестер.

Аня оторвала взгляд от монитора, и ее лицо мгновенно просветлело.

– Танька! Привет, проходи, садись! – Она махнула рукой в сторону свободного кресла напротив. – Эль, принеси, пожалуйста, чаю. И чашки.

Элла выпрямилась. На долю секунды ее лицо приняло то же отсутствующее, отстраненное выражение, что было в больничной палате, пока мы ждали Аню. Мне показалось, что простая просьба ее слегка напрягла. Но не успела эта мысль как следует оформиться, как Элла растянула губы в лучистой профессиональной улыбке, кивнула мне и бесшумно вышла из кабинета.

Я села в указанное кресло, бросила пальто на спинку и аккуратно пристроила коробку с тортом на краю стола среди россыпи бумаг, чертежей и списков образцов отделочных материалов для аптеки.

– Ну как успехи? – спросила я, глядя на чертежи, где элегантными линиями были изображены будущие интерьеры. – Уже начали аптеку громить?

Аня тяжело вздохнула, откинулась на спинку кресла и провела рукой по волосам. В этом движении была усталость, которую она не показывала вчера в больнице.

– Успехи… Как сказать. Бумажная волокита, Тань, ее тут на год вперед. Главная головная боль сейчас – отделочные материалы. Нужно специфичное: чтобы и под старину, и по современным нормам пожарной безопасности, и по цвету все совпадало с историческим паспортом здания.

– А поставщики? – поинтересовалась я. – Наверняка же есть специализированные?

– Есть, – кивнула Аня, и ее взгляд стал немного отстраненным. – Мы даже вроде бы нашли подходящего. Тот самый, с которым мы работали, когда… – она замолчала, постучав пальцем по виску, пытаясь вспомнить. – Черт, как его… По нашему коттеджу за городом с ним договаривались. Не могу сейчас вытащить из памяти фамилию. Он с черепицей тогда помог и с деревом.

Она на мгновение задумалась, а я тем временем заметила, что Элла, ушедшая за чаем, задерживается. В кабинете повисла тихая пауза, нарушаемая лишь тиканьем современных часов на стене. Аня с легким раздражением протянула руку к ноутбуку, вероятно, чтобы поискать что-то в электронной переписке, но в этот момент дверь бесшумно открылась.

Элла вошла с подносом, на котором аккуратно стояли три изящные фарфоровые чашки и небольшой фарфоровый же чайник. Она, казалось, уловила обрывок разговора, потому что, ставя поднос на свободный угол стола, тут же четко и уверенно:

– Борис Леонидович, из компании «Архитекторум». Он тогда с керамической черепицей и дубовой вагонкой помог, все было безупречно.

Аня с облегчением кивнула:

– Вот именно, Борис Леонидович. Спасибо, Эль. С ним все было точно и без сюрпризов. Сейчас он предлагает нам партию реставрационной плитки и лепнины. Качество образцов отличное, но…

Она сделала паузу, обменявшись с Эллой коротким взглядом. Элла тут же подхватила, ее голос стал чуть более официальным:

– Но сейчас у него какие-то проблемы с логистикой. Сроки поставки, которые он изначально озвучил, начинают «плыть». А у нас, как ты понимаешь, график жесткий, договор с городом, штрафные санкции за срыв.

– Вот и мучаемся, – обобщила Аня, протягивая мне чашку. – Либо ждать его и надеяться, что уложится, хотя уже доверия меньше. Либо искать нового, а это время, новые переговоры и риск, что материал будет неидеальным. В общем, обычные рабочие будни. Не так романтично, как кажется со стороны.

В ее тоне не было паники, только профессиональная досада и усталость от необходимости принимать сложное решение. В кабинет, не стучась, заглянул Антон. Он стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, и его взгляд скользнул по подносу с чаем и коробке с тортом.

– Чаевничаете? – спросил он со снисходительной усмешкой.

– Присоединишься? – мгновенно откликнулась Элла, повернув к нему голову и тепло улыбаясь.

– Да, почему бы и нет.

Антон вошел и занял свободный стул рядом со столом. Не успел он как следует устроиться, как Элла уже поднялась со своего кресла – легко, без тени недовольства или даже простой паузы на раздумье. Она словно читала его желания в воздухе. Через минуту она вернулась, неся для него такую же фарфоровую чашку, но уже с налитым чаем. Она поставила ее перед ним, слегка наклонившись.

– Спасибо большое, – звучно, с легкой хрипотцой произнес Антон, поднимая на нее взгляд снизу вверх. Его голубые глаза встретились с ее взглядом на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. Элла в ответ лишь чуть шире расплылась в улыбке и, вернувшись к столу, села уже не на прежнее место, а на стул между Антоном и Аней, замкнув таким образом небольшой треугольник.

– Как продвигается? – спросил Антон, делая первый глоток и кивая в сторону чертежей аптеки. – Борис Леонидович уже определился со сроками?

– Пока нет, – вздохнула Аня. – Но надеемся к концу недели получить точный ответ. А у тебя как на фронте? Коттедж?

Антон махнул рукой, но в его жесте читалось скорее удовлетворение, чем раздражение.

– Коробка стоит, крыша есть, коммуникации подведены. Осталась отделка, но ее придется отложить. Сейчас все ресурсы – сюда, – он кивнул в сторону планов аптеки. – Пусть сначала городской проект выстрелит. А там уже и для себя силы найдутся. Главное – крыша над головой уже есть, не на улице же жить будем.

– Уже можно праздновать новоселье, – шутливо заметила Элла. – Пусть даже среди гипсокартонных перегородок.

– Праздновать будем, когда построим террасу с видом на реку, – парировал Антон, и в его голосе снова появились деловые твердые нотки. – Все должно быть на уровне. Как здесь.

Он обвел кабинет взглядом, и это был взгляд хозяина, удовлетворенного своим владением. Беседа потекла дальше, вращаясь вокруг специфики материалов, поставок и графиков. Я слушала, попивая чай, и наблюдала. Элла была идеальным собеседником: она вставляла реплики точно в паузы, подтверждала слова Антона кивком, а когда речь заходила о деталях, которые помнила лучше, мягко и ненавязчиво дополняла. Она сидела в центре этого треугольника, будто естественный мост между основательницей клиники и ее совладельцем. И выглядело это настолько гармонично, что становилось немного тревожно.

В этот момент дверь в кабинет снова распахнулась без стука. На пороге стоял невысокий плотный мужчина с лысиной на затылке и седыми висками, в дорогом, но слегка мятом костюме. Он тяжело дышал, как будто бежал сюда через весь город, а лицо было пунцовым от гнева.

– Что здесь происходит?! – Его голос загрохотал, нарушая стерильную тишину этажа. – Анна Сергеевна! Что это за цирк? Я тратил время, ехал сюда, а вы даже не решаетесь претензии мне в лицо высказать?!

Аня мгновенно встала из-за стола, ее лицо выражало полное недоумение. Элла, как на автомате, бесшумно отъехала назад на своем стуле, отодвинувшись в тень так, что казалось она почти растворилась в интерьере. Антон и я остались сидеть, застигнутые врасплох этой бурей.

– Борис Леонидович? В чем проблема? Я не понимаю, о чем вы, – голос Ани звучал ровно, но в нем дрожали нотки растерянности.

– Если вас не устраивают мои материалы – ищите другого поставщика! Не нужно за моей спиной интриги плести!

– С чего вы взяли, что не устраивают? Мы только что обсуждали наш проект!

– Мне этот ваш проект, если честно, вообще не нравится! – выпалил мужчина, махнув рукой в сторону чертежей на столе. – В нем больше пафоса, чем здравого смысла! Вертихвостка!

Аня аж задохнулась от возмущения, будто ее ударили.

– Ну знаете что… Убирайтесь вон из моего офиса! Сейчас же.

– С удовольствием, – прошипел Борис Леонидович.

И, развернувшись на пятках, он пулей вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что стеклянная стена задрожала. Почти в тот же миг Элла резко и неожиданно материализовалась из своей тени. Она вскочила и засеменила за ним следом, бормоча на ходу:

– Борис Леонидович, подождите, вы не так поняли Анну Сергеевну. Это недоразумение!

– Да все я правильно понял! – донесся его отдаляющийся гневный голос из коридора.

Их шаги затихли. В кабинете воцарилась тягостная тишина. Аня стояла посреди своего безупречного офиса, бледная как полотно, с широко распахнутыми глазами, и кипела от гнева. Ее грудь тяжело вздымалась.

– Ань, – Антон вопросительно уставился на нее. Его голос стал холодным как лезвие. – Что это было? Ты раньше себя так не вела.

– Раньше мне и поставщики не хамили! – парировала Аня, ее голос дрожал от обиды и ярости. – Ты слышал, что он сказал? Я обязана была это стерпеть?

– И зачем было устраивать сцену? – Антон не повышал тона, но каждое его слово било точно в цель. – Деловые переговоры – это не школьная дискотека. Ты могла просто выйти и поговорить. Это ты из-за беременности так себя повела? Гормоны?

– Антон, беременность тут ни при чем! – выкрикнула Аня. – Он нахамил мне в лицо в моем же кабинете! Я имею право на реакцию!

– А истеричность откуда взялась? – продолжил он с тем же ледяным спокойствием, откинувшись на спинку стула. Он смотрел на нее как на проблему, которую нужно решить. – Ань, может, тебе стоит взять таймаут? Отдохнуть. Элла пока за тебя поработает, все уладит с поставщиком.

– Антон, – голос Ани вдруг стал тихим, но абсолютно твердым, как сталь. Она сделала шаг к столу и уперла ладони в столешницу, глядя ему прямо в глаза. – Это мой проект, – отчеканила она с нажимом на слово «мой». – Моя идея, мои расчеты, моя победа в тендере. И решать, кто и как здесь работает, буду я.

В воздухе повисло напряженное молчание. Даже я, стараясь быть невидимой, застыла, затаив дыхание. Антон выдержал паузу, его лицо было непроницаемой маской. Он лишь медленно кивнул, но в этом кивке не было согласия – только временное перемирие.

Затем он отодвинул от себя чашку, встал и вышел, не сказав больше ни слова.

Аня опустилась в свободное кресло, лицо ее было опустошенным. Я сидела, чувствуя себя так, будто застала ссору родителей – неловко, неуместно и очень хотелось испариться. Сказать что-то утешительное? Но что? Я была детективом, а не психологом, и вся эта буря эмоций казалась мне куда более сложным делом, чем поиск улик. К тому же что-то внутри настойчиво шептало, что мое место здесь – в роли наблюдателя, а не участника. Любое мое слово могло быть истолковано не так.

– Тань, прости за этот цирк, – тихо произнесла Аня, не глядя на меня. Она провела руками по лицу, словно стирая с него следы гнева и унижения. – Идиотская ситуация. Я не думала, что все так обернется.

– Ничего страшного, – нашлась я, вставая. Было ясно, что чаепитие окончательно сорвано. – Тебе нужно прийти в себя. Я, пожалуй, пойду. Позвони, если что.

Она лишь кивнула, уткнувшись взглядом в узоры на столешнице.

Я быстро собралась, взяла свое пальто и выскользнула из кабинета. В open-space царила непривычная напряженная тишина; сотрудники, должно быть, слышали ссору и теперь старательно делали вид, что увлечены работой. Я направилась к лифту, но, увидев, что он только что уехал вниз, решила не ждать. Вместо этого свернула в боковой коридор, где находились туалеты и запасной выход. Я решила спуститься по лестнице, чтобы проветрить голову после этой странной тяжелой сцены.

Лестница была чистой, бетонной, с большими окнами, выходящими в узкий световой колодец между корпусами здания. Я уже спустилась на один пролет, как мое внимание привлекли голоса. Они доносились не снизу и не сверху, а словно из стены. Оказалось, на площадке между вторым и третьим этажами была приоткрыта неприметная дверь в техническое помещение – небольшой балкончик или кладовую для хранения упаковочных материалов. Судя по всему, кто-то зашел туда, чтобы поговорить без свидетелей.

Я не собиралась подслушивать. Я просто замерла на мгновение, узнав голоса. Это были Аня и Элла. Аня, по всей видимости, успела выскользнуть из кабинета, пока я ждала лифт и бродила по лестницам. И теперь я оказалась в неловком положении человека, который случайно очутился не в то время и не в том месте. Сделать шаг – и они меня услышат. Подняться обратно – тоже. Оставаться неподвижной в тени лестничного марша казалось единственным вариантом, пока они не уйдут. Так я и сделала, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, не решаясь пошевелиться. Их голоса доносились так четко, будто они были в метре от меня.

– …просто не понимаю, откуда он это взял. Про «интриги за спиной». Я же ничего такого не говорила и не писала.

И тут ответил другой голос – мягкий, успокаивающий. Элла.

– Анечка, не переживай ты так. Все эти мужчины – они эмоциональные, вспыльчивые. Борис Леонидович известен своим тяжелым характером. Он, наверное, что-то где-то не так услышал, переврал. Ты же знаешь, как это бывает.

– Но ведь это ставит под угрозу весь проект, Эль! Сроки горят! – В голосе Ани снова зазвучала паника.

– Успокойся, пожалуйста. Я с ним поговорю. Объясню, что была ошибка. Мы найдем решение. Главное – ты не нервничай. Тебе сейчас нельзя, ты же помнишь? Дыши глубже.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, не решаясь пошевелиться. Их голоса доносились так четко, будто они были в метре от меня.

– Просто, понимаешь, как-то навалилось все и сразу, – голос Ани звучал сдавленно, будто она вот-вот расплачется. – Проект, беременность, этот поставщик-хам. И Антон… Антон как будто перестал меня понимать. Он сейчас со мной как с проблемой разговаривал, а не как с женой и партнером.

– Все наладится, все образуется, не переживай, – повторила Элла, и ее голос был теплым, как шерстяной плед. – Это просто стресс. Он тоже переживает за проект, вот и сорвался. Вы оба устали.

– Ты только, пожалуйста, никому в офисе о беременности не рассказывай, ладно? Я пока не готова это афишировать. Хочу сама, когда решу.

– Ну конечно, Анечка. Твоя тайна – моя тайна. Ты такая счастливая сейчас, – в голосе Эллы послышалась тихая, почти завистливая нотка, которая тут же сменилась обычной мягкостью. – Любимая работа, любимый мужчина, ребенок на подходе… Ты такая… идеальная.

Она сделала небольшую паузу. В тишине было слышно, как Аня глубоко вздыхает.

– Не то что я, – вдруг совсем тихо добавила Элла.

– А что ты? – тут же участливо отозвалась Аня.

– Да ничего, ерунда, – быстро отмахнулась Элла. – Не обращай внимания. Просто глупые мысли. Пойдем, я тебе чаю приготовлю, травяного, успокаивающего.

Раздался легкий скрип открывающейся и закрывающейся двери, а затем их шаги затихли вдалеке – видимо, они ушли тем же путем, которым и пришли, так и не заметив меня, замершую в тени бетонного пролета.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к наступившей тишине, а затем медленно начала спускаться по лестнице. Эхо их разговора продолжало звучать у меня в голове. Откровенность Ани была понятна – стресс, усталость, гормоны. А вот фраза Эллы – «не то что я» – застряла как заноза. В ней не было ни театральности, ни расчета. Была спонтанная горькая искренность, которая прорвалась сквозь ее идеально гладкий фасад. И тут же была спрятана обратно, как будто она допустила ошибку.

Я вышла на улицу, где меня обдало сырым колким воздухом, но внутренний холод, вызванный услышанным, был куда хуже.

* * *

Пару недель от Ани не было ни слуху ни духу. Ни новых сторис, ни сообщений в мессенджере. Я не хотела навязываться, превращаться в назойливое напоминание о мире за пределами ее, судя по всему, плотного графика и личных обстоятельств. Несколько долгих вечеров и пару десятков кофейных чашек спустя – моя собственная мера времени и беспокойства, – и я решила, что все-таки лезу не в свое дело. Я просто спроецировала свою одинокую, слегка параноидальную от работы наблюдательность на ее жизнь. Ничего экстраординарного там не происходило. Ну поссорилась с поставщиком, поругалась с мужем, переживает из-за беременности – стандартный набор стрессов для человека на ее месте. Обычные, хоть и неприятные, бури в хрустальном бокале дорогого шампанского, которое люди ее круга, кажется, пьют если не ежедневно, то уж точно с регулярностью, достойной лучшего применения. Во всяком случае, ничего такого, чего не случалось бы в жизни тех, кто одновременно пытается удержать на плаву серьезный бизнес и выстроить хрупкую архитектуру личного счастья. Я отнесла свои тревоги на счет осенне-зимней хандры и профессиональной деформации и постаралась выкинуть это из головы.