Read the book: «Учись видеть. Уроки творческих взлетов»
Когда на поезде несемся, мы несемся,
Деревья мчатся и дома назад,
Но небо звездное вверху
Парит за нами вслед.
Джеймс Томсон
Оформление обложки Виктории Манацковой
В книге использованы фотографии Валентина Волкова, Ирины Волковой, Юлии Говоровой, Натальи Куликовой, Игоря Макаревича, Марины Москвиной, Игоря Мухина, Валерия Плотникова, Валерия Силаева, Натальи Силаевой, Леонида Тишкова
Рисунок на обложке и иллюстрации Леонида Тишкова
© М. Л. Москвина, 2025
© В. Ф. Плотников, фото, 2025
© Л. А. Тишков, иллюстрации, 2025
© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
* * *
Творчество – это потрясающий способ существования – страстный, глубокий; только любовь может сравниться с творчеством, но ведь одно не исключает другого! Лишь медитация и молитва превосходят его, однако ни в коей мере не упраздняют.
Иногда эти вещи настолько переплетены, что просто душа радуется. Однажды в Москву приехал поющий раввин Шломо Карлебах. Его концерт должен был состояться в московском Дворце молодежи на «Фрунзенской». А я столько слышала о нем, что немедленно позвонила своим лучшим друзьям – Антонову с Седовым – и побежала к началу концерта покупать билеты. Раздобыла три билета, стою, жду этих оболтусов. Народ перед входом толпится, шум, гвалт – и вдруг подъезжает автомобиль, оттуда выходит седобородый невысокий человек в шапочке-кипе, в черном одеянии, он был толстоват, розовощек, глаза веселые, посверкивают! – и поднимается по лестнице. Толпа расступилась, давая ему дорогу. А он всех оглядывает с сияющей улыбкой. Вдруг остановился и протянул руки – сначала никто не понял, к кому. И тут меня осенило: батюшки мои, да это он мне распахнул свои объятия!
Ну, тогда я поступила так, как обычно поступаю в подобных случаях, – вышла из толпы, тоже обняла его, расцеловала.
Он меня спрашивает по-английски:
– Как тебя зовут? Кто ты? Писатель???
Стоим обнявшись, разговариваем о том о сем.
Слышу:
– Маринка! – Седов с Антоновым явились и застают вышеописанную картину.
Я говорю:
– Это мой друг Шломо Карлебах. А это Серега с Андрюхой.
Короче, мы провели счастливейший вечер – с огромным залом распевая псалмы и молитвы вместе с этим ликующим, празднующим жизнь раввином.
Истинно творческого человека всегда видно невооруженным глазом – по тому, как он идет, как сидит, как пьет чай, с каким вниманием смотрит на тебя, как молчит, что говорит. Если он коснется тебя – пожмет руку или погладит по голове, – ты это запомнишь на всю жизнь. Потому что, взглянув или прикоснувшись, он одарит тебя. Он только вошел, а все вокруг наполнилось смыслом. Им хочется все время любоваться. В него невозможно не влюбиться, вы понимаете, какая штука? Он творит какой-то особый мир вокруг себя, ужасно притягательный.
Много лет назад я посмотрела фильм «Не горюй!», снятый по сценарию Резо Габриадзе. А потом смотрела и смотрела «Не горюй!» – раз шесть или восемь. «Кувшин», «Необыкновенная выставка», «Бабочка», «Мимино» – больше тридцати фильмов у Резо Габриадзе, я видела почти что все. И так честно плакала там и смеялась каждый раз. Если б мне сказал кто-нибудь тогда: эх, придет время – Резо Габриадзе, останавливаясь в Москве проездом из Лозанны в Тбилиси, своей рукой наберет твой номер телефона, и ты услышишь в трубке:
– Алло? Марина? С днем рождения! Желаю вам сохранить красоту еще хотя бы на год!
– На год не получится! Это слишком много!
– Тогда на девять месяцев.
– Как вы?
– Хорошо, – ответит он мне. – Я в хороших брюках, в рубашке, носках. На мне хорошая голова, и уши не отходят далеко, но жмутся к голове боязливо. Я читаю вашу книжку, но не залпом, по слогу в неделю! Растягиваю удовольствие.
…Я не поверила бы! Просто не поверила.
На протяжении нескольких лет я никак не могла взять у него интервью для моей радиопередачи. Он постоянно был занят, причем абсолютно разными вещами, но в каждое свое дело он вкладывал всего себя без остатка. То он пек хлеб – хлеб у него кончился: женщина, у которой он жил в Москве, куда-то уехала, продукты он все съел и решил печь хлеб.
– Какое это, – говорит, – занятие прекрасное – печь хлеб.
Когда он его ел, то мука летела у него изо рта.
В другой раз прихожу – он сидит на коврике, мешок с тряпицами перебирает. К тому времени Резо Габриадзе уже стал знаменитым на весь мир режиссером кукольного театра. Маска с черной вуалью, жемчугами и златом, расшитые воротники, серебряные нити, пурпурные ленты – этакий тюк волшебника.
Вы когда-нибудь держали птичку в руках? Мне кажется, у них в одном ритме бьется сердце – у птички Бори Гадая из кукольного спектакля Резо Габриадзе «Осень нашей весны» и у Резо.
Я Борю не держала в руках. А старика Янкеля из этого спектакля держала. Теплый, мягкий, улыбчивый, он прожил у меня три дня и три ночи. А к концу третьего дня позвонил один художник. Он сказал, что хочет «повторить» Янкеля.
– Ну нет, – ответила я, держа старика на руках, а он отечески обнял меня за шею, прикрыл глаза; мне слышно было, как Янкель дышит. – За день не получится.
– Вся кукла из цельного куска? – деловито спросил художник. – Нет? Ах механика?! – воскликнул он.
– Органика, – сказала я.
Однажды Резо Габриадзе предложили как художнику принять участие в эротической выставке. Резо нарисовал на холсте каменную стену и написал с поистине эпическим размахом: «Если долго смотреть на стену женской бани, она становится прозрачной. У автора не было времени, поэтому он нарисовал, что он увидел, а вы смотрите и увидите, что вы хотите».
Я говорю:
– А если дальше смотреть и смотреть, то станут прозрачными обитатели бани и противоположная стенка тоже станет прозрачной, тогда взору наблюдателя откроются такие дали, о каких он даже и не подозревал!
– Но это уже работа не на эротическую выставку, – сказал Резо, – а туда, где будут пейзажи – Шишкин, Репин – вот эта компания.
Еще у него есть великий афоризм: «Если долго смотреть на табуретку – становится страшно».
Я приравниваю это высказывание к открытию неведомых, не нанесенных на карту земель. Потому что привычные вещи, на которые мы смотрим как на вполне заурядные предметы, непременно имеют свой скрытый смысл. И человек, проникший в суть предмета, раскрывший этот смысл, достоин нашей памяти и благодарности.
Знаете, чем прославился на все века американский художник Йозеф Кошут? Он выставил в музее стул, Стул Обыкновенный, что дало начало целому направлению в искусстве – концептуализму. Ведь искусство и есть необыкновенный взгляд на окружающий мир.
Резо Габриадзе страшно смотреть на табуретку – и мы переживаем с ним этот страх. Стул Кошута превратился в произведение искусства лишь оттого, что художник сменил угол зрения. Главное, все люди нашей земли под этим самым углом взглянули на стул и остолбенели: он оказался совсем не той вещью, за которую выдавал себя на протяжении тысячелетий. Необыкновенный взгляд на окружающий мир – отличительная черта творческого человека. А может быть, наоборот, – именно его взгляд самый правильный, нормальный и обыкновенный. Как говорят мудрецы: то, что считается чудом на одном уровне бытия, – насквозь обычное дело на другом уровне, более высоком и духовном.
Поэтому Величайшими Творцами есть смысл называть людей, которые прозрели до такой степени, что видят мир, не искаженный гудением собственных мыслей, желаний, страхов и наваждений, а в чистом виде во всем великолепии – каким его произвел на свет Создатель.
Есть такая притча. Учитель смотрел в окно. К нему подошел ученик. Они долго стояли молча, и вдруг ученик запел и затанцевал. Все спрашивают:
– Что? Что случилось?
А он отвечает в экстазе:
– Велик свет, что показал мне Учитель. Но сколько времени пройдет, прежде чем я увижу его своими глазами?
Фотография из архива автора
Художник, режиссер, сценарист, поэт, абсолютно цветущая лич ность – Резо Габриадзе. Актер Зиновий Гердт однажды сказал про него:
– Красота Резо Габриадзе спасет мир.
От самых мудрых людей планеты я получила радостную весть: каждому человеку суждено увидеть ЭТО своими глазами. Узнать, воспринять, прочувствовать, укорениться в ЭТОМ и расцвести. Прорыв реален прямо сейчас, но мы почему-то медлим и откладываем. Шекспир говорил: «Мы знаем, кто мы. Но мы не знаем, кем мы можем быть!»
Каждое человеческое существо – прирожденный творец. Для этого необязательно стремиться стать профессиональным поэтом, живописцем, композитором или актером. Не стоит проводить жизнь в ожидании Нобелевской премии. Я слышала, один американский искусствовед-миллионер говорил начинающему художнику:
– Молодой человек, послушайте мой совет. Не надо так неудержимо желать известности. Если б вы знали, сколько забот и хлопот обрушится на вашу голову разом! Телефон будет разрываться на части, начнутся неразрешимые проблемы с женщинами, бессмысленные интервью, оголтелые папарацци – ни секунды покоя. Вам придется решать, кто будет вас играть в Голливуде!..
Творчество – это состояние души, плодородная жизнь, разумная, щедрая, избыточная. Способность испытывать радость от самых обыкновенных вещей, например, что ты дышишь или идешь, увидел возлюбленного или обнимаешь дерево.
У меня много знакомых деревьев. Близких друзей-деревьев у меня, наверное, столько же, сколько друзей среди людей. Зимой я часто катаюсь на лыжах в лесу в Переделкине. И там есть один мой любимый дуб, который я всегда обнимаю, когда еду мимо. Однажды я с ним познакомила моего мужа Лёню. Лёня остался отдыхать в Переделкине, а я поехала домой. Потом я опять вернулась, а Лёня отправился в Москву сидеть с детьми и собакой.
Вот еду я по лесу, все белым-бело, встречаю мое дерево и думаю: интересно, Лёня узнавал его без меня? Приветствовал ли?
Подъехала, обхватила руками, вдруг вижу: в том самом месте, где я обычно лбом прижимаюсь к стволу, за отступающей корой белеет маленькая, почти незаметная бумажка. Я вытащила ее, не без труда развернула – там было написано детским почерком, немного корявым, который вполне мог принадлежать и Лёне, и дереву:
«Здравствуй, Марина!»
Я чуть не растаяла там на снегу. И подумала: может, ради этого момента мы и встретились в этом лучшем из миров?
Экзюпери говорил, что дворник подметает кусочек земного шара, а фонарщик освещает темноту Вселенной. Творческому человеку нужны пространство и свобода, не важно, рисуешь ли ты, тачаешь ли башмаки, плотник ты или садовник в красных кедах, окучивающий пионы. Поэтому в старину Мастер Жизни обучал своего ученика какому-нибудь обычному человеческому ремеслу, а его подмастерье, погружаясь в это дело, обретал глубокое просветление.
Один дьявольски талантливый пианист рассказывал, что, когда своих учеников он ведет за пределы привычного мира, ни слова не говорит им ни об истине, ни о любви, речь идет только о семи нотах. И запел:
– Ми до, ми до, фа ми ре, соль-соль-соль, ля си до-до-до!
Сама не знаю, как так оказалось, что я, профессиональный ученик, стала вести творческую мастерскую и на примере писательского ремесла взяла на себя смелость призвать вас ни при каких обстоятельствах не забывать любоваться мирозданием.
Как в последнем стихотворении, который сочинил перед смертью китайский Мастер Хосин:
Из сиянья пришел я,
Возвращаюсь в сиянье.
Что ж это?
P. S. Наш разговор о взгляде на этот мир настойчиво потребовал изобразительного ряда. Я вспомнила притягательность, которой обладают для меня некоторые фотографии. Специально, чтобы углубиться в предмет, прочла умную, добрую, полную любви и печали книгу французского философа Ролана Барта «Camera lucida» и выстроила из фотографий, принадлежащих известным фотографам, а также любительских снимков некую картину, которая, как говорил Барт, сводится к простой мистерии существования.
Фотография Леонида Тишкова
Будучи в Москве, Резо Габриадзе часто наведывался в мастерскую Леонида Тишкова в Фурманном переулке. Огромные комнаты опустевше го старинного дома были наполнены до самой крыши творчеством – в нем нашли себе приют десятки художников, без спроса въехавшие туда со своими кисточками и холстами. Леонид увлекался созданием книг, и Резо на нескольких листах картона за вечер сочинил-нарисовал книгу под названием «Цибайш», посвятив ее китайскому художнику Ци Байши. Где обитает эта книга, теперь никто сказать не может, но осталась фотография, которую сделал Лёня Тишков фотоаппаратом «Практи ка», купленным в Германской Демократической Республике на гонорар за свои карикатуры в журнале «Freie Welt». Все исчезает со временем, но иногда фотографии делают нашу память зримой.
Глава 1
Может, вас поразило… ухо?
Если б вы только знали, в каком ужасе каждый сентябрь я иду на встречу с вами. Незнакомые, разношерстные, ершистые, избалованные родителями, сразу видно, что лентяи, болтуны, вообще ничего не читали, хотя все страшно важные и очень много о себе воображают; короче, полные «валенки».
Каждый сентябрь меня радостно представляют вам:
– А это наша Марина!
Я вас приветствую сдержанно. А вы глядите на меня с любопытством и некоторым подозрением: не псих ли эта Марина, а то очень похоже.
Так мы восходим на первую ступеньку лестницы, по которой я давно уже карабкаюсь и знаю, что она бывает обманчиво прогулочной и пологой, а иногда так круто забирает вверх, что дыхание срывается, коленки дрожат, сердце выскакивает из груди, а в душу закрадывается сомнение: верным путем ли я иду, граждане?
Но обратной дороги нет, и конца этой лестнице тоже нет, просто на каком-то этапе она плавно переходит в Млечный Путь, но я не могу объяснить это с первого раза.
Поэтому я вкрадчиво говорю, как двести раз вам говорили осенью в школе:
– Напишите о том, «что я делал прошедшим летом».
Любым прошедшим летом. Только на этот раз выкладывайте все начистоту. Напишите о миге, когда вы жили полной жизнью. Возможно, это будет что-то совсем простое – например, вы учились делать горячие бутерброды с сыром или просто сидели на теплом камне и смотрели на реку. Может, вас поразили дерево или окно, фраза, голос, походка, лицо, чья-нибудь пятка или ухо… Расскажите об этом в мельчайших подробностях. Напишите о том, что поглощало вас в детстве. Потому что по-настоящему передать вы сумеете только то, в чем присутствует любовь и блаженство. И «для камертона» читаю вам не виданного вами – не слыханного Уильяма Сарояна «Лето белого коня». Читаю вслух удивительные рассказы «Чистый Дор» моего старшего друга и учителя Юрия Коваля. Рассказы австралийца Алана Маршалла. Детские они? Взрослые? Да какая разница! И детям, и взрослым принадлежат эти писатели. И взрослым, и детям они – «на вырост».
И вот вы начинаете.
Юля Панкратьева
БЕЛЫЙ ТУМАН
Курский вокзал. Поезд. Общий вагон. Мужик играет на гитаре. Бегают дети. Две старушки едят вареные яйца. Мужик отложил гитару и в один присест съел целую жареную курицу. Остановка. Дружное забрасывание детей в вагон уже на ходу.
Мальчик Миша из Электростали подошел ко мне и сказал:
– Пойдем поулыбаемся!
Украинская таможня. Ночь без луны.
…Я чувствую запах моря, но еще не в силах открыть глаза. Преодолевая себя, вижу бесконечную воду. Вдоль железной дороги тянется берег моря, вдоль берега стоят люди с удочками, а вокруг всё в каком-то белом тумане.
С моим-то зрением я не сразу поняла что это, а это были бабочки.
Катя Илясова
КОНЮХ
Ему было лет тридцать пять, а мне около одиннадцати. Он так приветливо улыбался своим беззубым ртом, и от него постоянно пахло конюшней.
– Слушай-ка, Людка, а кто он такой?
– Ванька, что ли? Да он конюх. Всю жизнь прожил в этой глуши, никогда не учился, даже читать не умеет. Все время со своими лошадьми. Деревня деревней! Можем попросить у него прокатиться.
Ваня мыл своих любимцев и о чем-то с ними беседовал.
– Вань, а можно мы посидим немножко на лошади? – робко спросила я.
– Да валяй, только не… – дальше все было непереводимо на человеческий язык.
Я попросила Ваню держать лошадь за уздечку, а сама забралась на лошадь. Кроме уздечки, там ничего больше не было – ни седла, ни стремян, ни подпруги. А все равно здорово. Сижу, слушаю, о чем Людка с Ванькой болтают.
И вдруг – собаки, прорва собак, все к нам бегут и лают. Лошадь обалдела и как побежит! А я-то сижу без седла, уздечка внизу болтается, держусь за гриву.
В первый момент, я помню, был страх и восторг. Лошадь несется быстрее, быстрее…
«Вот и смертушка моя подошла!» – подумала я и начала сползать набок, потом, как-то извернувшись, оттолкнулась от лошади и полетела в канаву.
Смотрю, вся деревня бежит – с вилами, топорами, косами, и все орут:
– Москвичка убилась!
Я встала и тоже ору:
– Да вот она я, жива!!!
Ух, что потом было – не опишешь.
А лошадь как все равно взбесилась – бежала и бежала, только к вечеру вернулась вся в мыле.
Денька через два я пошла к Ваньке на конюшню. Захожу, а он сидит на сене, какую-то книжку рассматривает. Увидел меня, смутился, книжку спрятал. Я тоже смутилась.
Потом мы уехали.
А через несколько лет мы с Людкой опять в Старораево встретились, правда уже зимой. Ну как не зайти в гости к старому знакомому!
Ванька нас не узнал, может и к лучшему. Мы долго сидели у него, и я путанно объясняла, что такое метро. А он рассказывал, что сам, собственными руками, построил водокачку. И еще признался в том, что скоро построит такую штуковину, чем-то похожую на приемник, только с обратной связью, в нее можно будет говорить, а Клавка в соседнем доме услышит.
Надя Гайсенок
УЛИТКИ
В пионерлагере у забора в крапиве жили улитки. Все они были разные, как и мы – люди. Мы собирали их со жгучих листьев и приносили в отряд. Я складывала семью улиток в синюю мыльницу с дырочками: большая черная улитка была папой, поменьше – мамой, а самые маленькие – их дети. На ночь я накрывала эту компанию листом крапивы.
Жилища улиток – мыльницы располагались у нас на подоконнике. Красные, зеленые, белые мыльницы всю смену мозолили глаза нянечке, которая убиралась в комнатах.
Приближалась осень, оканчивались каникулы. Каждый вечер мы сидели на кроватях и наблюдали завороженно за жизнью улиток.
А в последнее утро явилась нянечка, собрала наши мыльницы и спустила улиток в унитаз.
Потом она ушла. А мы еще долго сидели и слушали, как шумит вода в туалете.
Фотография Игоря Мухина
В центре пребывающего в движении мира поцелуй остановил Время. Взгляд замер на этом Событии, оно приобрело нереальную отчетливость, а все остальное размыто и мерцает вокруг. В фокусе оказалось то, что действительно важно – здесь и сейчас. Свершается странное и неочевидное открытие: люди в этом городе не только ходят, смотрят, шевелятся, а еще и любят.
Маша Лягина
НОЧЬ В НАРИМАНОВО
– Куда ж ты пойдешь одна ночью?
– Туда! – сказала я и махнула рукой в сторону леса.
Водитель подбросил меня до остановки. На самом деле ее там никогда и не было. А были елочки, оттуда час петляла тропинка до деревни.
«Остановите у елочек», – скажешь. И все знают: наримановская. Только чья? Нет ведь там никого, думают. Потому что деревня Нариманово давно опустела. Стоят шесть пустых и два жилых дома. Бабушка моя Феня да дядя Миша (для своих Мирон) живут на разных ее концах…
Ночью в лесу не так уж и здорово одной. Да еще сумки тяжелые, дождь, под ногами лягушки прыгают, а нельзя на лягушку наступить. Бабушка Феня всегда говорила: «Написает лягушка на ногу – язва будет».
Деревню я услышала сразу. Дяди-Мишин дом стоит на краю леса. А его собака Пушок не лает, а орет, когда кто-нибудь приближается.
Пруд, мостик, калитка… Вдруг тихо так, жалобно кто-то простонал: «Пи-и-ить!»
Вот оно, думаю, леший! И побежала к крыльцу.
Вбегаю в дом, бабушку Феню разбудила и спрашиваю:
– Кто это у меня напиться просил? «Пи-и-ить, пить»…
А бабушка Феня:
– Так это птица такая, пищуха. Любит, – говорит, – она пить просить. Да так жалобно, нешто ей вынести впору…
Я вышла из дома и оставила на тропинке блюдце с колодезной водой. Для пищухи. Пускай попьет.
Алина Загайная
ЮРКА
Никто меня не похвалит, конечно никто. Ведь если меня похвалят, Юрику так влетит, что мало не покажется.
Нас с Нинкой мама отпустила на пруд купаться и загорать под присмотром нашей соседки Тани. А Юрик узнал, что мы идем, и тоже пошел, совсем забыв спросить у бабушки разрешения, которое она никогда бы ему не дала.
Я плавать не умею, хотя меня дядя Коля уже четыре лета учит. Нинка, та вообще воды боится. Юрик плавает, конечно, только надевает на себя спасательный круг в виде дельфина.
Залез Юрик в воду со своим кругом, у берега рядышком со мной бултыхается. Неожиданно круг с него соскочил, и он оказался в воде. Мне-то ничего, я выше Юрика, а он тонуть стал.
Простила я ему все на свете – и спасла. Вытащила на берег. А у него еще и нога вся в крови: пока тонул, успел ногу разрезать.
Я подорожником и бантом ему рану перевязала. Бант был синий, мой самый любимый бант, который тетя Рая из Москвы привезла.
Эх Юрка, Юрка… Если бы не я! Из воды вытащила, ногу забинтовала, свое большое яблоко отдала. Только жаль, что о моих подвигах никто не подозревает. Особенно Юркина бабушка, она меня почему-то не любит.
– Ничего из нее нормального не вырастет, только и знает – нашего Юрочку обижать, – говорит она всем соседям.
Сейчас Юрик, хотя младше меня на два года, уже выше на целых две головы.
Однажды я на дискотеке сидела, грустила, ведь мой Вовочка с Наташкой танцевал. Вдруг подходит ко мне Юрик и говорит:
– Мадам, я приглашаю тебя на танец!
А раньше он всегда говорил:
– Я нашу бабушку Катю скоро из дому выгоню. У нее блины не такие вкусные, как у вашей.
Фотография Леонида Тишкова
Случайно найденный виниловый диск в осенней пожухлой листве. На ней написано: «Flowers in the Dirt. Paul McCartney». «Цветы в грязи», на рочно не придумаешь. Как эта пластинка оказалась тут, создав непо вторимое поэтическое настроение, похожее на японское хокку? Смот ришь на эту фотографию, и в ушах звучит печальная песня сэра Пола.
Глава 2
Золотое правило нашего ремесла
Ну, я приврала немного, слегка подтасовала факты. Такие вещи с первого раза не пишутся. Семестр-другой приходится попотеть, чтобы понять, как рождается проза. Как семечко обыкновенного случая превращается в деревце рассказа? На этот вопрос хорошо ответил поэт Геннадий Шпаликов:
Бывают крылья у художников,
Портных и железнодорожников…
Но лишь художники открыли,
Как прорастают эти крылья.
А прорастают они так:
Из ничего, из ниоткуда.
Нет объяснения у чуда.
И я на это не мастак.
Не думайте, что я учу вас быть писателем. Научить этому нельзя. Просто некоторые люди рождаются со своей песенкой в сердце. Она там звучит и рвется наружу. Вот это и есть писатель. Я только могу показать, как ПРИХВАТИТЬ НАТУРУ. Скорее, это относится не к искусству, а к ремеслу художника – пишущего, рассказывающего, показывающего картины Существования.
Тут есть несколько железных правил и одно золотое.
Первое, золотое, провозгласил Сент-Экзюпери: «Учиться нужно не писать, а видеть!»
Для этого в хорошую погоду я вытаскиваю вас из аудитории на улицу, мы идем все вместе – куда глаза глядят, и по дороге я показываю такие вещи, которые вы обязательно прошляпите. Когда-то в середине апреля, ранней весной, в старых арбатских переулках мы заприметили высокое окно. В окно – вы помните? – смотрел стриженый мальчик. А за его спиной стояла елка, наряженная, вся в огнях, со шпилем на верхушке. Еще раз повторяю: была ранняя весна – и вся эта картина походила на сон.
Мы видим на домах фигуры львов или сирен, крылатых сфинксов, которых никогда до этого не замечали. Заглядываем в подъезды, подворотни – бесстрашно («Ведь все мы филологи», – говорила Анна Ахматова), читаем надписи на стенах и заборах. Кстати, попадаются гениальные! В Колпачном переулке мелом на каменной ограде запечатлены великие письмена:
Фотография Игоря Мухина
Кажется, дело происходит на остановке, все чего-то ждут. «Укол», по Ролану Барту, здесь – в разобщенности фигур, отсутствии раскованности, мы видим одиночество каждого в отдельности человека в толпе, наше собственное одиночество, а главное – космическое одиночество этого человека. О нем, стоящем в центре, можно написать целую повесть – посмотрите на черты его лица, на его уши, руки… На его полосатую рубашку и клетчатый пиджак. Здесь каждый пре дельно одинок. Как будто люди выброшены из океана сознания на берег жизни.
Был смешной случай. Лариска Горячева курса два не могла прихватить никакую натуру. О чем бы она ни бралась написать – одни общие места, ни одной интересной детали. Ну, мы с ней вдвоем и отправились «на охоту». Я ей говорю: «Смотри! Смотри! Гляди, какой пес бежит, – этот окрас знаешь, как называется?» Она: «Как?» Я: «Соль с перцем! А эта мороженщица, ты заметила (было лето), в валенках стоит! Теперь отвечай: что смешного в том объявлении на киоске: „Продавец отошла?“ Думай, думай, – кричу я ей. – Наблюдай!»
Пытаюсь расшевелить.
Тем временем мы с ней стоим у проезжей части дороги, и прямо перед нами проезжает асфальтовый каток. Там сидят два чумазых обалдуя, и они нам с Лариской, а может, только ей, оба посылают воздушный поцелуй!
Я мгновенно им шлю ответный. А Лариска застыла как статуя – никакой реакции.
Я – строго:
– Ты видела, что тебе с асфальтового катка был послан поцелуй?
Она – вяло:
– Видела…
– Почему ты на него не ответила – хотя бы взглядом или улыбкой?
Молчит угрюмо.
Я говорю:
– Лариска! Это наш возлюбленный город! И кругом – наши возлюбленные горожане! Ты должна хоть как-то соответствовать этой струящейся отовсюду любви.
А тут навстречу нам идет мой дружок – великий сказочник современности Сергей Седов. Увидев нас, он издалека распахивает объятия и с этими вот распахнутыми объятиями неуклонно надвигается на нас с Лариской. Лариска в ужасе смотрит на меня, а я молчу, не признаюсь, что это мой знакомый. Тогда она – обреченно, как агнец на заклание, – плетется дальше. Седов самым сердечным образом обнимает ее, блаженно прикрыв глаза, а мне говорит:
– …Молоденькая! Не то что ты – старая кошелка!
Вскоре после этой прогулки Лариска написала свой знаменитый рассказ «Канарский воздух». О том, как они, отдыхая с семьей на Канарах, присмотрели там шкаф и привезли его в Москву.
Бабушка чуть в обморок не упала.
– Вы с ума сошли! – говорит. – Зачем вы приперли с Канар этот шкаф?
(Ну, что-то вроде того, я рассказываю, как помню.)
А мама с папой Ларискины отвечают:
– Это мы тебе просто привезли Канарский воздух.
Тут они распахнули двери комода, купленного на Канарах, и оттуда повеяло морем и ветром и послышались крики чаек.
Способность ясно видеть и глубоко проникать в увиденное – магический дар, к таким ясно видящим людям я всегда испытывала благоговейное чувство, старалась изо всех сил научиться у них, если они позволяли, – ходила за ними, пыталась поглядеть вокруг их глазами.
Однажды Юрий Коваль попросил меня написать предисловие к его книге, которая готовилась выйти в «Золотой библиотеке» издательства «Детская литература». Тогда я в свою очередь попросила старшего брата Юрия Иосифовича, профессора Бориса Коваля, рассказать о Юре – мне хотелось больше узнать об их детстве.
И он рассказал, как вечно поражался тому, что они с Юрой гуляли в одном дворе, ходили в одну школу, летом отдыхали на одной даче, практически вид открывался на каждом шагу один и тот же! Но то, что видел Юра, не видел никто. Он был как фокусник, ап! – и появляется дивный рассказ «Картофельная собака».
И все изумлены: ведь этого Тузика видели тысячу раз, хорошо знали дядьку Акима Ильича и его мешки с картошкой, но в общих чертах, на поверхности. А он, Юра, видел и Акима Ильича, и Тузика насквозь, он их жарко любил, он внимал каждому их проявлению, эти проявления накапливал – в голове или в дневнике, строго отбирал. Потом это все соединил, досоздал, дофантазировал, и в итоге:
«Картошка хорошая! – лукаво кричал Аким Ильич. – Яблоки, а не картошка. Антоновка! – Тут Аким Ильич вынул из котелка отваренную картофелину и мигом содрал с нее мундир, сказавши „Пирожное“…
– Дядь! – кричали издали ребятишки, когда я прогуливался с Тузиком. – А почему она картофельная?
В ответ я доставал картофелину и кидал Тузику. Он ловко, как жонглер, ловил ее на лету и мигом разгрызал. Крахмальный сок струился по его кавалерийским усам».
Спелая, сочная проза рождается у человека с объемным ярким видением мира. Как говорил художник Винсент Ван Гог: «Видеть надо все, как при свете молнии!»
Вот и мы теперь с вами – само внимание. Мы идем и подмечаем: трещины на асфальте, крыши домов и облака, отраженные в лужах, графику облетевших ноябрьских деревьев, броуновское движение случайных прохожих, летящих листьев, падающего снега. Каждое проявление жизни драгоценно для нас: чужое лицо, звук шагов, походка, взгляд, профиль, поднятый воротник, пальто, ботинки…
– Всегда первым делом смотрите на ботинки! – я не устаю повторять. – Они вам все скажут о человеке.
Я с ума схожу, когда смотрю на ботинки людей: особенно в вагоне метро это выглядит колоритно. Чудовищную нежность я испытываю к носителям ботинок.
Наверное, об этой нежности Денис Батяев в своем сочинении написал: «Степанова Ленка считает, что красоты в мире гораздо больше, чем уродства. А Марина Москвина считает, что уродства нет вообще».
Вы, конечно, замечали, что случайные предметы, брошенные людь ми, казалось бы отжившие свой век, начинают жить сами по себе. Осо бенно одежда, покинутая хозяевами. А тут, понимаете, галоши.
Мудрые изречения почерпнула я из размышлений о галошах концеп туалиста Леонида Тишкова:
«Галоши говорят о человеке больше, чем письмо, написанное любимой девушке. В письме он солжет, галоши его выдадут».
Его же стихотворение, будто комментарий к фотографии Натальи Куликовой:
Забытые галоши
человек ушел
покинул этот мир
галоши его остались.
Смотрю на галоши
и слезы текут
из моих глаз.
А скрученный на берегу шланг – словно шланг водолаза, который сбросил башмаки, отрезал шланг и воспарил на небо.
Фотография Леонида Тишкова
Зима в Переделкине, задворки Дома писателей. Возле котельной сто ит стул, запорошенный снегом. Ни следов к нему, никаких признаков жизни. Но мы смотрим на пустой стул и видим за ним человека. Что такое стул, знал писатель Эжен Ионеско, когда сочинял свой шедевр на все времена – пьесу «Стулья», знал художник Йозеф Кошут, когда со творил классическую концептуальную работу «Один и три стула», ко торая состоит из самого стула, его фотографии и словарной статьи. Эту инсталляцию 1965 года можно увидеть в Музее современного искус ства в Нью-Йорке. А наш стул стоял в Переделкине, теперь его там нет. Только осталась фотография, где он увековечен, даже очеловечен: глядя на него, думаешь о том человеке, который выходил покурить из своей кочегарки, садился на стул в раздумье… Что же произошло в тот день, почему его не было тогда, уж не заболел ли? Спрашиваем у стула, а он молчит, занесенный снегом…
Глава 3
Железное правило нашего ремесла
В своей незаконченной рукописи «Цитадель» Сент-Экзюпери рассказывает притчу про двух садовников. Пока их не разлучила судьба, они жили как братья. Часто они молча гуляли по саду, любуясь цветами, небом и деревьями, вместе праздновали одни и те же праздники и поверяли друг другу самое сокровенное. Случилось так, что одного из них нанял на работу какой-то купец, и он ушел с его караваном. На караван напали разбойники, потом превратности судьбы, войны между царствами, бури, кораблекрушения, невзгоды, потери и нужда много лет швыряли его из одного сада в другой, словно бочку в море, и наконец забросили на другой конец света.
И вот, уже состарившись, садовник получает от своего друга письмо. Одному богу известно, сколько лет странствовало оно по морям, какие всадники, какие корабли, какие караваны поочередно несли его, прежде чем оно попало к нему в сад. В письме было всего несколько слов:
«Сегодня утром я подстригал мои розы…»
Отныне садовник потерял покой. Он только и делал, что расспрашивал о географии, о навигации, о почтовых путях, о караванах, о войнах между царствами. А через три года ему разрешили с оказией отправить другу письмо.
Целыми днями садовник только и делал, что выводил свои каракули, зачеркивал и принимался писать заново, ибо он чувствовал, что должен сообщить что-то очень важное, очень сокровенное, может быть все, что он понял и почувствовал за свою долгую жизнь в разлуке, ему надо было выразить любовь.
И вот, краснея от смущения, он послал ответ. Это была жаркая молитва, выраженная простыми, старательно и неумело написанными словами: «Сегодня утром я тоже подстригал мои розы…»
Я плачу, когда читаю эти строки. И понимаю: ужас нашей профессии в том, что главное нельзя выразить словами. А между тем все, что есть у нас в чемоданчике с инструментами, – это слова, слова, слова…
Что ж нам делать? Пустословие – полноправный смертный грех, нам с вами незачем взваливать его на свои плечи. Значит, прежде чем рука потянется к перу, перо – к бумаге, мы должны сами жить, расти, очаровываться, разочаровываться, заблуждаться, искать выход из безвыходных положений, падать, подниматься и начинать все сначала, любой ценой стараться открыть свое сердце, сопереживать всем и каждому, научиться прощать, понимать, обрести спасительное чувство юмора, вселенский, философский подход к событиям и людям, окружить себя книжками древних мудрецов и Учителей (смело за них ручаюсь: не подведут!): Лао-цзы, Чжуан-цзы, Будда, Иисус, Диоген, Сократ, Сенека, Кришнамурти, Ошо, японский поэт Басё… просветленные всех времен и народов должны стать нашими постоянными спутниками и советчиками.
И это в тесном переплетении с золотым правилом – оттачивать ясное, острое видение, наблюдать, накапливать.
Иначе что ты мне хочешь предложить, представ предо мною на экране телевизора, на книжной или газетной полосе? Глупости у меня своей хватает, страха, ненависти, тревоги – этого добра у каждого больше, чем хотелось бы. Что ты мне можешь дать? Чем одарить?
Вы скажете: если так рассуждать, то вообще не вымолвишь и слова, особенно перед микрофоном или камерой, перед чистым листом бумаги. А я вам отвечу: вот и отлично. В мире так мало тишины. А настоящее слово выходит из тишины и в тишину вас уводит. Чтобы услышать такое слово и чтобы его произнести – нужна большая осторожность и большая внимательность. Как говорил Лао-цзы: «Там, где все идут уверенно, я пробираюсь осторожно, как будто в бурю».
У прекрасной песенницы Новеллы Матвеевой есть такие строки:
Он может умереть, пока слова готовит,
Но неготовых слов он не произнесет…
Поэтому меня не огорчает, а радует, что Юля Панкратьева никак не может начать свой дипломный фильм, не знает, с какого бока подступиться.
Как-то раз я принесла на занятие старую черную папку, доставшуюся мне по наследству от сестры моей бабушки, тетки Анны. Муж ее, Гергард Наполеонович Цвирко, был помощником коменданта Кремля. Мальчика своего они тоже не стали называть Ваня или Петя, а назвали Джемсом. В школе его дети дразнили Джем. Он ходил с бабочкой и кружевным воротником. Белые ресницы, белые брови. Во дворе его звали Женька.
Это было счастливое время для их семьи – хорошая квартира в Кремле, кремлевские продуктовые пайки. Анна всем делала подарки, звала в гости, устраивала вечеринки. И вдруг в Кремле начались аресты в связи с подозрением в шпионаже. Одним из первых (с таким-то отчеством!) арестовали нашего Гергарда Наполеоновича. Из отдельной кремлевской квартиры Анну перевели в деревянный стоквартирный барак. Теперь она мыла полы, выполняла всю черную работу. Мужа сослали в Сибирь, больше они никогда не виделись.
В папке хранились пожелтевшие ученические тетрадки их сына, рисунки, школьный дневник, его письма с фронта. Он не вернулся с войны. И три письма Анне от Гергарда.
В первом он пишет, что все еще наладится, выяснится, образуется. Спустя несколько лет пришло второе письмо – он пишет, что никогда ее не любил, давно забыл о ней и не вспоминает. А через много лет еще одно письмо, последнее – о том, что только она всю жизнь была его настоящей любимой, единственной женщиной и женой. Вот такая папка.
Юля Панкратьева взяла ее у меня и совсем пропала. Потому что сделать фильм о сыне тетки Анны – задача на засыпку. А забыть о нем она теперь не может, так бывает.
И вот Юлька пишет сочинение.
Памяти друга Джемса
СКОЛЬКО ВЕСЯТ СНАРЯДЫ?
Тетрадь для арифметики ученика 3 «Б» класса Цвирко Джемса.
Задача № 30, второе действие:
«Сколько весят все снаряды?
6500 умножить на 124 =…»
У тебя, Джемс, почерк художника и всегда аккуратные тетради. А на листах из блокнота – они служили дневником поведения – записи учителей:
10.02.41 – поведение на четвертом уроке посредственное.
12.02.41 – оглядывается во время урока.
28.02.41 – на уроке оглядывается на заднюю парту.
Джемс, это не случайно, правда?! Кто сидел на задней парте? Маша, Вера или… Ведь не зря тебя мучило, что Соня не пишет на фронт. Ты радовался весточкам от Веры и Маши, но ждал – от одной-единственной. Писал ей сам, а в конце письма выводил: «Жму руку!»
На переменах ты, взмыленный, носился по коридору и дергал девчонок за косы. А учителя тебя любили. Но школа далеко позади, и теперь остается только вспоминать о ней, когда на фронт доходят, как отголоски тех счастливых времен, письма школьных друзей.
Однако чаще, Джемс, ты вспоминаешь эпизоды недавно пройденных тобою боев. Пока пишешь бодро и браво: «На память об этих жестоких боях есть у меня трофейные немецкие часы очень хорошие, – пишешь ты маме. – Костюмы, обувь, все первосортной выделки! Есть и другие безделушки. Это мой личный счет убитым фрицам. Пока за эти бои их восемь, да за сорок третий год – три, это уже одиннадцать».
«…Сиводня была граза лил дождь молния свиркала гром гремел».
Помнишь, Джемс, как писал ты эти строчки домой, когда еще «было хорошо и весело» тебе отдыхать в детском летнем лагере. Ты был маленьким и не знал, сколько еще напишешь писем домой!
«День рождения я отметил, зато шинель у меня теперь старая. Мне хотелось хотя бы на минуту забыться. Наполовину это удалось. Настоящее забыл, зато вспомнилось прошлое, веселое, жизнерадостное, и стало еще тоскливей.
Девятнадцать лет! Они проходят, мои золотые, невозвратные годы в нужде, холоде, под открытым небом, в то время как можно было бы жить полной жизнью. И виною всему – фашизм. Разве это забудешь? Ну, в общем, девятнадцать лет отпраздновал».
Письма к маме были единственной ниточкой, которая тянулась от твоей походной шинели прямо к дому. Часто она обрывалась, письма шли долго. Но в тебе созревали новые письма, они берегли эту зыбкую ниточку, связывали оборванные концы в узелок, она тянулась дальше. Один узелок – Ярославль, другой – Вышний Волочок, третий – Гомель. А между ними рвущиеся снаряды, госпиталь, твоя блистательная игра на бильярде со старшиной, весточка от отца, который называл тебя «мой милый боевой орленок», тоска по дому и праздники… Помнишь, как писал маме, что вам дают часто шнапс и что вернешься домой с «зависимостью», а заодно и с «медалью за оборону Москвы». И вот – Восточная Пруссия!..
«В четыре часа мои ноги впервые ступили на землю Восточной Пруссии – исполнилась моя мечта, желание всего нашего народа. Настроение замечательное. Сейчас будем завтракать. Жарятся гуси, кипятится кофе, и хлеб с маслом стоит уж на столе. Только нет вот нашей русской водочки, а то бы выпил за твое здоровье. Себя береги для меня, а я буду жив для тебя! Очень хочется побывать дома и увидеть тебя. Но путь домой лежит через Берлин, поэтому чем быстрее сейчас буду удаляться от тебя, тем скорее увижусь».
У тебя было странное имя – Джемс. Помнишь, в школе тебя дразнили «Джем»? В детстве ты ходил с «бабочкой» и кружевным воротником. Белые ресницы, белые брови. Во дворе тебя звали Женька.
В сорок пятом году ты погиб, дойдя до Берлина. Твоя мама в церкви заказала поминальную молитву и написала: «Помянуть Евгения». Побоялась, что имя Джемс в одно ухо Богу влетит, в другое вылетит.
Много лет она искала, где ты похоронен. Наконец ей пришло письмо – оно тоже хранится в этой папке: «Нашли имя вашего сына в архивах погибших под Берлином. Высылаем фотографию его могилы».
На фотографии река Шпрее, пологий берег, высокий тополь, обелиск со звездой и надпись: «Денис Георгиевич Цвирко».
…Так она и осталась нерешенной, Джемс, эта задача № 30: «Сколько весят все снаряды?»
Когда выйдет эта книжка, Юлька, ты уже снимешь свой фильм, никуда не денешься. Хотя все опытные люди тебе советуют, чтоб ты на первых порах выбрала другую тему, полегче. Ну где ты возьмешь тут видеоряд? Не хронику ведь военную давать? А от твоего героя остались только письма и парочка фотографий. Где ты отыщешь старую Москву, которая помнит о твоем герое? Как ты уловишь атмосферу того времени, как сможешь вызвать к жизни тени тех людей и оживить их судьбы, их любовь и вечную разлуку?
А ты твердишь: нет, буду только это. Не зря же я потревожила его душу. Поймите – я хожу и все время с ним разговариваю!..
Тогда начинай и ничего не бойся. Напишется сценарий, найдется ускользающий видеоряд. И у тебя получится то, что ты хочешь: на своей далекой войне он услышит твой голос.
Фотография из архива автора
Моя тетка Анна дожила до глубокой старости. Всю жизнь у нее на телевизоре простояла фотография, где они втроем – она, муж и сын запечатлены вместе. Живописный портрет не смог бы подтвердить с такой убедительной неопровержимостью, что это мгновение – не воспоминание, не фантазия, не иллюзия, что мы были на самом деле.
В снимке заключена центростремительная сила, которая показы вает, насколько судьбоносной была их встреча. Но вскоре под давлением обстоятельств они друг от друга откажутся, а мальчик погибнет на войне. При всей видимой идиллии, глядя на эту фотографию, мы ощуща ем тревогу, потому что знаем, что с ними будет. Вот сила фотографии и сила нашего взгляда.
Глава 4
Чукча не читатель
Я никогда не мечтала быть детским писателем. Что это за профессия, думала я, ни то ни се. В детстве я любила читать вполне взрослые книжки вроде Майн Рида или Жюля Верна, Вальтера Скотта или Фенимора Купера. А когда я вырасту, я думала, то буду просто искателем приключений. Стану путешествовать по всей земле, встречать разных людей, пройду огонь, воду и медные трубы, а в глубокой старости я собиралась сесть в кресло у камелька, пропустить стаканчик грога, раскурить свою капитанскую трубку и рассказывать внукам о прожитой жизни, наполненной героическими подвигами.
Правда, я никак не могла дождаться старости и прямо в детстве так и норовила рассесться у камелька, раскурить трубку и уже начать свои рассказы. Ведь каждый день со мной происходили сногсшибательные события, о которых я готова была немедленно поведать миру, безбожно привирая, себя, разумеется, помещая в центр Вселенной, и эта черта – о ужас! – осталась у меня до сих пор.
И вот однажды мне в руки попадает книга рассказов Юрия Сотника: «„Архимед“ Вовки Грушина», «Как я был самостоятельным», «Гадюка»… Я лениво начинаю листать, так, от нечего делать вчитываюсь и постепенно обнаруживаю, что эта книга… о моей жизни!
В точности такие ребята, как я, там дружат, врут, дерутся, сбиваются с ног в поисках какой-то неведомой птицы, строят подводную лодку, чуть ли не тонут в ней, попадают в глупейшие положения, но стараются выйти из них как можно достойнее, различными способами испытывают себя на храбрость – короче, писатель Юрий Сотник мне протянул тогда свою руку, и я ее с благодарностью пожала.
Тогда, я это отлично помню – пришла мне в голову мысль, что, наверное, тоже когда-нибудь стану детским писателем.
Потом я выросла и сто раз могла забыть об этом, правильно? Но нет! В один прекрасный день я забросила все свои серьезные дела и отправилась в литобъединение при Союзе писателей.
И тут выясняется, что ведут эту студию чудесный поэт Яков Аким и… Юрий Сотник!!! Вот это было здорово, когда ты мог не только видеть вблизи любимых писателей своего детства, но и раз в неделю выслушивать их суровые речи.
Они были страшно суровы с нами, на всякий пожарный, чтоб мы не подумали, что, мол, детский писатель – это «сю-сю-сю» или «тяп-ляп».
Помню, одна поэтесса читала свое стихотворение, там у нее какие-то «девчушки» никак не могли изловить «солнечного зайчишку».
Юрий Сотник был к нам более снисходителен, чем Яков Аким.
– Что ж, в этом стихотворении есть «скелет», – сказал Юрий Вячеславович. – И по мысли ничего. Только слишком уж много уменьшительно-ласкательных суффиксов.
А Яков Аким:
– Юрий Вячеславович – рентгенолог, он усмотрел «скелет». Я же, кроме «девчушек» и «зайчишек», не вижу ничего.
– Но я ведь начинающая, – обиженно сказала поэтесса.
– Начинающий, – ответил Яков Аким, – должен начинать не с нуля, а с того хорошего, что было уже написано.
Я всегда вспоминаю его слова, когда обрушиваю на ваши головы целые миры, о существовании которых вы, как правило, ничего не слыхали. Сначала мы в поте лица своего наверстываем упущенное: читаем рассказы Николая Носова «Мишкина каша», «Фантазеры», «Тук-тук-тук», «Живая шляпа», Виктора Драгунского «Он живой и светится», «Где это видано, где это слыхано…», «Англичанин Павля»… Ну как же, как же вы ухитрились вырасти, не читая «Денискины рассказы»? Так и хочется вам сказать: растите обратно! Пока не прочитаете – не становитесь взрослыми! Иначе вы можете стать не такими взрослыми, какими следует, и вся жизнь пойдет наперекосяк.
У нас в университете античную литературу преподавала великая Елизавета Кучборская, маленькая, всегда в черном платье; я помню, как она, вскинув голову, трагически скрестив руки на груди, стояла на сцене огромной «коммунистической» аудитории и говорила такие слова:
– Человек, не читавший Гомера, даже НА ВИД отличается от человека, который Гомера читал.
Так и человек, не читавший «Денискины рассказы» Драгунского! Да у меня сынок Серёня, когда был маленький, как заболеет, ляжет в постель, настроение у нас с ним хуже некуда.
– Доставай «Двадцать лет под кроватью»! – говорит Серёня.
Этот рассказ Виктора Драгунского – жаропонижающий. Я даю вам честное слово: когда мы хохотали над тем, как Дениска засел под кроватью у Ефросиньи Петровны, у моего сына понижалась температура. И это неудивительно: Виктор Драгунский был по профессии клоун.
А Виктор Голявкин?! О боги! Как так получилось, что вы не читали безумно смешные рассказы писателя Голявкина? Кстати, со свойственным ему юмором он рассказывал, как стал писателем: «Убедившись в том, что я ничего не умею, я начал писать рассказы. Я посылал их во все журналы и везде получал отказы. Но это меня не останавливало. Многие писатели начинали таким же образом, можно вспомнить Джека Лондона. Он тоже не сразу пробился, не сразу стал великим писателем. Мысль о том, что я не умею писать рассказы, мне даже в голову не приходила. Невозможно же, в самом деле, даже рассказы не уметь писать!»
И он стал великим писателем, причем и детским, и взрослым. Помню, в одном рассказе девочка постоянно опаздывала на урок. Уже все причины выдвинула, использовала все оправдания: автобус не пришел, будильник не зазвенел… Ну и решила что-то преподнести оригинальное и с препечальным видом сообщила учителю, что у нее брата шкафом задавило. Учитель чуть со стула не упал: «Как так?» – «Мама двигала шкаф и не заметила, как задавила сына…»
Приходит мама в школу, учитель ей с большим сочувствием: «Я знаю, у вас беда…» Она: «Какая беда?» Он: «У вас сына шкафом задавило». Она: «Вы что, с ума сошли?»
Ну и так далее.
Всю «Золотую библиотеку», когда-то выходившую в издательстве «Детская литература», вы обязаны прочитать, если хотите иметь со мной дело. Такие толстые красные книги в твердом переплете, где золотым – по красному: Юрий Сотник «Невиданная птица», Лев Кассиль «Кондуит и Швамбрания», Яков Аким «Девочка и лев», Валерий Медведев «Баранкин, будь человеком!», Юрий Яковлев «Багульник», Борис Житков «Избранное»…
Кстати, когда я училась на факультете журналистики на третьем курсе, мне приятель предложил подзаработать.
– Напиши, – он говорит, – моей подружке диплом. Она заканчивает филологический факультет МГУ, и ей надо быстро написать о детском писателе Борисе Житкове.
Этой девушке несказанно повезло, вскоре она с отличием защитила мой диплом, потому что я как открыла «Морские рассказы» Бориса Житкова, так и влюбилась в него и позабыла обо всем на свете. Это был потрясающий человек! Чем только он не занимался с дикой страстью: музыкой, ботаникой, астрономией, учился играть на скрипке, ставил балеты в знаменитых русских операх, изучал звездное небо. Учился на математическом, потом на естественном отделении университета, закончил и начал учиться снова – на кораблестроителя. Участвовал в гонках яхт, пешком обошел юг России, стал штурманом дальнего плавания. Отправился в экспедицию на Енисей, обследовал его до самого устья, до Ледовитого океана, изучил енисейских рыб. Что интересно, судно для этой экспедиции ему прислали в разобранном виде – доски, части корпуса, куски надстроек… Борису Житкову пришлось собирать судно самому вместе с ярославскими плотниками, которые и лодки-то простой ни разу не строили.
Борис Житков объехал всю планету, побывал в кругосветном плавании, на корабле прошел путь от юнги до помощника капитана. Ему доверили в Англии, как абсолютному эксперту в этом деле, принимать или не принимать от английских заводов моторы для самолетов и подводных лодок!
В конце концов этот человек становится писателем. Можете представить, какая получилась проза – а он был талантливейшим прозаиком, это сразу понял Самуил Маршак. Именно Маршак потребовал от Бориса Житкова, чтобы тот рассказал, что пережил в своих странствиях по жизни.
Я умоляю вас прочитать «Три толстяка» Юрия Олеши. Не посмотреть по телевизору, хотя фильм получился замечательный: Тибул – Алексей Баталов, доктор Гаспар Арнери – Валентин Никулин, его экономка – Рина Зеленая… Но почитайте, вы увидите своими глазами, как пишутся такие удивительные, культовые, легендарные вещи. Юрий Олеша – особый случай в русской литературе. У него была такая ответственность перед словом, будто бы от этого зависела жизнь людей, как у Бориса Житкова, когда он принимал моторы для самолетов и подлодок.
Однажды в буфете Центрального дома литераторов к Олеше подошел знакомый писатель и спросил:
– Юрий Карлович! Вы почему так мало написали? Все, что вы написали, я могу прочитать за одну ночь…
– А я, – мгновенно ответил остроумный Олеша, – могу за одну ночь написать все, что вы написали.
Потом мы прочитаем с вами «Зависть» Олеши, «Ни дня без строчки» – все это учебная для нас с вами литература, нельзя стать полноценным пишущим человеком, не встретившись с ней в жизни, будет всегда чего-то не хватать, как иногда не хватает организму белков или витамина С.
Мы прочитаем Юрия Казакова – сначала его пронзительного «Арктура – гончего пса», дивную акварельную вещь «Голубое и зеленое», чуть позже – «Во сне ты горько плакал». Нет у этого писателя многотомного собрания сочинений. Но все, что он написал, – на вес золота.
«Волчик, волчинька» Вадима Чернышева – обязательно! «Белый Бим Черное Ухо» Гавриила Троепольского – плачьте, а читайте. Единственный случай, когда Государственная премия по детской литературе была присуждена писателю, пишущему о природе, произошел давным-давно. Это был достойнейший Николай Сладков.
Я хорошо была знакома с Николаем Ивановичем Сладковым – таким великим знатоком птиц, зверей, деревьев и трав, что, когда мы однажды сидели с ним в кино, шел какой-то американский детектив – погоня, убийство, расследование, еще минута, и выяснится наконец, кто убийца, Николай Иванович вдруг наклонился ко мне и шепотом сказал:
– Слышишь? Слышишь? Во дворе у шерифа поет певчий дрозд…
Глубоким знатоком нашей планеты во всех ее подробностях и деталях был Юрий Коваль. Мы постоянно будем возвращаться к его прозе – читать и перечитывать рассказы «Алый», «Листобой», «Кепка с карасями», повести «Недопесок», «Пять похищенных монахов», «Самая легкая лодка в мире»…
Много больших и маленьких радостей на каждом шагу подстерегает нас в книжках Коваля. Они написаны по тем законам и заповедям блаженства, о которых говорил писатель Виктор Шкловский в своей «Теории прозы». (Почитайте книжку Виктора Шкловского – пригодится!)
Проза, говорил он, родилась около костров – остановок в пустыне. Разговоры на палубе, разговоры в ожидании, когда же наконец придет корабль, разговоры о самом замечательном и страшном в жизни человека. Прозой разговаривали усталые люди, и надо было сохранить внимание слушателя.
Мы будем вслух произносить вслед за Юрием Ковалем: «БИДОН ПАДАЛ В ПРОПАСТЬ, СЛОВНО ОГРОМНЫЙ СИЯЮЩИЙ СВИСТОК…», «Я ПЛЫЛ ПО ЯЛМЕ…», «КУМ ОКУЧИВАЛ КАРТОШКУ…», «ТОЛЬКО ОГНЕННЫЙ КАПИТАН КЛЮКВИН ВЕСЕЛИЛ ГЛАЗ»…
Вы чувствуете? Будто камешки перекатываются во рту, когда мы произносим эти фразы. Как слово «Клюквин» подлетает к нёбу, до чего оно славное на вид и заслуживающее внимания уха.
Нет, ни за что мы с вами не возьмем пример с печально известного чукчи из старого доброго анекдота. Если кто не в курсе – чукча сдает вступительный экзамен в Литературный институт. Его спрашивают: «Льва Толстого „Войну и мир“ читал?» Он: «Нет». – «А „Преступление и наказание“ Достоевского?» – «Нет». – «А „Мертвые души“ Гоголя?» Тогда он отвечает им гордо:
– Чукча не читатель, чукча – писатель!..
Мы будем с вами принципиально иными чукчами.
Фотография Натальи Силаевой
У каждого писателя есть свой любимый герой, как человечек Никодим, сшитый мною по образу и подобию художника Леонида Тишкова. Его можно помещать в реальный и вымышленный мир. А главное, полностью с ним отождествиться, раздвинув до бесконечности собственные границы.
Горы вдали как рисунок тушью
Человечек на журавле верхом
Летит над синими горами
Кто-то внизу поднимает голову
Кто – не вижу, не успеваю увидеть
Фотография Марины Москвиной
Образ и прообраз. Художник Леонид Тишков с куклой Лёшей на коленях. Кто реальнее – его тряпичный прообраз или он сам? Много лет Лёша играет главную роль в пьесе «Вязаник», плывет в лодке с луной, летит в космос на вязаной ракете навещать своих предков на Юпитере.
Глава 5
Барабаны и мандарины
В чем радость творчества? Во внутренней свободе! Поэтому, когда вы решили что-то написать, садитесь и пишите без оглядки. Не останавливайтесь. Один мой приятель рассказывал, как его отец, известный таджикский писатель, сидел за столом и что-то сочинял, когда в Душанбе началось землетрясение. Все выбежали из дома – есть такое правило в районах с повышенной сейсмической опасностью. Но он не двинулся с места. Над ним раскачивалась люстра, пол, стены ходили ходуном, а он спокойно сидел за письменным столом и занимался своим делом. Когда опасность миновала, он, радостный, вышел семье навстречу и очень удивился, почему все такие встревоженные, а на полу валяются упавшие со стен картины.
Ныряйте глубже в самого себя, ищите в себе Творца и любыми возможными способами увиливайте от террора внутреннего редактора и контролера.
На первых порах внутренний редактор – это наш страх быть искренним. Что-то клокочет и хочет вырваться из самого сердца, но контролер не позволяет. «Ну и что в этом хорошего? – он спрашивает с упреком. – Зачем об этом кричать на целый мир? Что о тебе после этого подумают?»
Внутренний контролер сглаживает острые углы, полирует рельеф события и ощущения, гасит ослепительную яркость красок и всему норовит придать благопристойный вид.
Смело говорите, что вы хотите сказать. Не беспокойтесь, правильно это или нет, вежливо ли, уместно ли. Пусть это выплеснется наружу. Пишите о близком, о пережитом, о том, что накипело. Поймайте интонацию, которой вы разговариваете с самим собой, и шпарьте!
Я бы даже вот так сказала: не думайте.
У меня Артем Опарин третью работу на вольную тему пишет про «мандарину». Он так и называет почему-то этот фрукт – «мандарина». А чтобы не показаться однообразным, он эту «мандарину» разбавляет барабанами.
И вот он опять встает и торжественно читает заглавие своей новой вещи:
БАРАБАНЫ И МАНДАРИНЫ
«Я, наверное, уже всех задолбал, – читает Артем, – но я очень люблю две вещи: Барабаны и Мандарины. И ничего тут не поделаешь. Ну что же тут можно поделать? Можно только наслаждаться этим.
И все».
Молодец, Артем! Кайф в нашем деле – главное. Как говорят мудрецы, вообще надо поближе держаться к людям, которые находятся в любовных отношениях с Жизнью.
А пишущий человек в этом смысле просто совесть должен иметь: в мире и без него так много уныния и печали. Вы оглянитесь вокруг: мало кто не погружен в тоску и меланхолию. А между прочим, уныние – точно такой же смертный грех, как и пустословие.
Корней Чуковский говорил, что сочинял стихи только в те редкие моменты, когда бывал по-настоящему счастлив.
Сказочник Сергей Седов ему вторит: «Праздником нужно делиться! Одним только праздником, и больше ничем».
А если ты берешь трагическую тему, она должна быть так исполнена, чтоб очищала душу, а не погружала в беспросветное уныние. Это великое искусство. Им в совершенстве владели древние греки.
Мы же с вами покуда просто попробуем расслабиться перед пугающим своей белизной листом бумаги. Мы отпускаем себя и пишем все, что нам в голову взбредет, не выбирая выражений.
Лена Птицына
ПУСЯ
Однажды летом, когда мы поехали на дачу, папа попросил своего друга дядю Пашу перевезти нас на машине. У дяди Паши на стекле машины была приклеена бумажка с надписью: «В ремонт!» Никто этому не придал значения, мы загрузились и поехали.
Мы мчались по Садовому кольцу, когда нам стали все гудеть и выразительно вертеть пальцем у виска. Они нам вертят, а дядя Паша – им, пока у нас на полном ходу не отвалилось колесо. Машина резко затормозила, а мы все завопили, включая нашего кота Пусю, который до того напугался, что сделал свои дела в сумку.
Вот и вся история. Не знаю – это произведение искусства или нет.
Произведение, Ленка! Голову даю на отсечение – произведение! Все есть: интригующая завязка, леденящая кровь кульминация и запоминающийся финал. Если б ты не была такой лентяйкой, ты бы могла стать писательницей не хуже Надежды Тэффи. Борись с ленью!
Евгений Сабельфельд
ТРУДНЫЙ НЕМЕЦКИЙ
Прошлой осенью мы с другом ездили в Германию по туристической путевке. Там познакомились с хорошими девушками и пригласили их в кафе. Нам принесли кофе, сахарницу, мы спрашиваем у девушек:
– Вам сколько сахара?
Они говорят:
– Найн!
Я понял: «найн» – это девять, мы в школе с другом английский учили. И я им в чашки набухал по девять кусков.
Они надулись, кофе пить не стали, вообще потеряли к нам всякий интерес.
Потом мы узнали, что «найн» по-немецки значит «нет».
Евгений, да! Я просто онемела, когда услышала этот рассказ. Надо же – с самого первого раза – выдать такой короткий и завершенный сюжет! Молодец.
Света Собянина
КАК МЫ БРАЛИ ИНТЕРВЬЮ У КАРИКАТУРИСТОВ
Наша очередная охота за «натурой» началась обычно: Марина объявила, что мы идем на выставку карикатуристов. Каждому из нас предполагалось по карикатуристу. Договорились брать по одному, пока те не выпили.
Зашли на выставку – кругом полно народу. Все карикатуристы, как положено, лысые или бородатые. Стол накрыт, шведский не шведский, но с него-то мы и начали. Наш брат втиснулся между бородатыми и лысыми и, протягивая друзьям то бутерброд с рыбкой, то с колбаской, на картины обращал внимание как бы между прочим, в дополнение к еде.
Явно пришло время кого-то «брать», но художники выпивали, а мы закусывали.
Сквозь клубы сигаретного дыма я вдруг увидела длинного сутулого человека, которого наши вели в другую комнату. Это был знаменитый карикатурист Виталий Песков. Он что-то жевал на ходу и почти упирался, не понимая, чего от него хотят.
Затем он уселся с сигаретой на шаткий стул, положил ногу на ногу и поначалу не хотел говорить о себе ничего интересного. Но потом разговорился так, что, когда его отпустили, еще три раза подходил к нам, просил включить диктофон, брал микрофон и сообщал все новые и новые сведения о своем жизненном и творческом пути. Дело кончилось тем, что он пригласил нас к себе на дачу на шашлыки.
Кстати, во время интервью к нам в подсобную комнату постоянно заглядывали разные люди с недовольными лицами. Видимо, они завидовали Пескову, который с таким важным видом сидел в самом центре подсобки, окруженный нами, и мечтали, чтоб мы у них тоже спросили о жизни и творчестве.
Но им в тот вечер не так повезло, как счастливчику Пескову.
Света Собянина – это моя гордость. «Натура» поначалу ускользала от нее, но вскоре она поняла, что увлекательные сюжеты, разбросанные повсюду, – лишь только нагнись и подними! – плюс юмор – вот два могучих кита, на которых стоит детская литература. Так говорил Юрий Коваль.
«С уважением думаю об этих китах, – писал Юрий Коваль, – кланяюсь им, и особенно „киту“ юмора. Юмор ведь не прием, это начало творческого отношения к жизни. А воспитание чувства юмора в конечном счете воспитание свободы души. От острой фабулы можно порой и отказаться, от юмора – нет».
Фотография Валерия Плотникова
Как-то раз просветленного Учителя Ошо, который был лыс и лю бил носить вязаные шапочки, спросили:
– Правда ли, что все просветленные – лысые?
На что остроумный Ошо ответил:
– Это лысые распространяют такие слухи.
Означает ли фотография мастера фотопортрета Валерия Плотникова, где запечатлены выдающиеся карикатуристы Олег Теслер, Сергей Тюнин и Андрей Бильжо, что все лысые мужчины могут стать непло хими карикатуристами? Нет, не означает.
Фотография Леонида Тишкова
Виталий Песков, блистательный карикатурист, автор многих тысяч веселых философских рисунков: одна из последних фотографий его жизни – на выставке карикатуры. Говорят, он в день рисовал по 15–20 великолепных картинок. Супернаблюдательный человек, один из остроумнейших людей нашего времени, Песков пронизывает нас истинным взглядом карикатуриста, высвечивая сквозь оболочку обыденности скелет реальности. Он конструировал мир абсурдный, смешной, но глубоко правдивый, вот в чем дело. Незадолго до ухода Виталия в «Литературной газете» была напечатана его карикатура. Больной спрашивает у врача:
– Доктор! Я буду жить?
– А смысл? – задумчиво отзывается врач.
Эту главу мы начали с того, что я с чистым сердцем порекомендовала вам взять ручку и писать как бог на душу положит, быстро, без оглядки, чтобы за вами при всем желании не смог угнаться внутренний контролер. Но теперь, когда мы почувствовали, что канал творчества нам удалось в себе отыскать и открыть, когда творческая энергия хлынула и затопила все вокруг, приходит пора включать самоконтроль и начинать серьезнейшим образом работать над слогом.
А то может получиться как у одного моего знакомого: он взял ручку, раскрыл тетрадь, сел, полностью расслабился, даже зажмурил глаза, чтобы не отвлекаться, и начал ждать, какие тексты продиктует ему божественная муза. Он тихо ждал, совершенно неподвижно, пока рука сама начала стремительно что-то записывать в тетрадь.
– В голове не было ни единой мысли, только рука строчила слово за словом. Я весь отдался этому автоматическому письму, – он рассказывал мне, – лишь время от времени вспыхивала надежда: рождается что-то гениальное. Вот так под диктовку свыше писали исключительно великие прославленные поэты вроде автора «Божественной комедии» Данте Алигьери: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»
Когда он открыл глаза в надежде прочесть шедевр, которому суждено покорить мир, то увидел тетрадный лист, сверху до низу исписанный словом «козел».
«Козел, козел, козел, козел, козел, козел…» – он читал, потрясенный, не в силах поверить собственным глазам.
Из этого поучительного случая мы должны сделать вывод: когда ты собираешься что-то написать, не стоит быть ни слишком напряженным, ни слишком расслабленным.
В самом себе надо отыскать такую точку, где ты и напряжен, и расслаблен одновременно. Вы спросите: как так? Это нелогично. Однако творчество – настоящая магия, его природа неподвластна законам логики.
Ты тут и живописец, пишущий красками картину, ты и музыкант, озвучивающий эту картину, все чувства должны быть обострены – теперь в тебе работает какая-то безумно сложная машина, которая все пробует на вкус, на цвет, на запах и на осязание.
А чтоб этот образ стал окончательно ясен, приведу пример самой серьезной работы над текстом, какую я видела в своей писательской жизни. На семинаре у Якова Акима и Юрия Сотника начинающий поэт стал читать свой стих о ручье: мол, бежит ручеек и всем рассказывает, что кончается зима. Последняя фраза такая:
Голосил, звенел, журчал,
Что конец зиме настал!
– Ой, – вздыхал Яков Аким, – финал-то какой нехороший – тяжелый, многословный…
А Юрий Сотник:
– Яш, а может, так?
Рассказал и там и тут,
Что настал зиме «капут»!
Все засмеялись, а Яков Аким – серьезно:
– Вот! Что-то вроде этого!
Монастырь Дайтокудзи в Киото. Марина и Учитель Мацунами-сан («мацу» – «сосна», «нами» – «волна»).
– А если возникли сложные житейские проблемы?.. – я спрашива ла, когда мы пили чай в его саду.
– Надо медитировать, – отвечал мне Учитель.
– Рождение, старость, смерть…
– Только медитация.
– А вдруг…
– Усиленная медитация.
– Но что, если, в конце концов…
– Медитация, медитация и медитация!
– Просветление?
– Это равновесие между просветлением и заблуждением.
– А вы даете своим монахам коаны древних наставников? «Звук хлопка одной ладони»?
– Ваша повседневная жизнь – вот ваш коан. Вы сами – единствен ная проблема, неразрешимый вопрос, над которым надо работать…
Глава 6
Назгулы, скачущие сквозь ночь
Обрушивать, обрушивать на ваши головы миры, о которых вы в своем уже вполне преклонном возрасте почему-то никогда и не подозревали, – вот моя скромная задача! И детские, и взрослые – эти миры я дарю вам без границ: Туве Янссон со всей долиной Муми-троллей! Счастливцы, в ваше время существует многотомник этой гениальной финской писательницы и художницы, награжденной Международной золотой медалью Андерсена. Знай себе бери с книжной полки за томом том: «Муми-тролль и комета», «Шляпа волшебника», «Мемуары Муми-папы», «Последний ноябрь»… и наслаждайся своей сопричастностью к волшебной, полной приключений жизни в сказочном Муми-Доле. Друзья мои! Вот она – настоящая литература без всяких «сю-сю-сю»: о жизни, о любви, об одиночестве, о старости и разлуке, верности и предательстве, о надежде и разочаровании, о бездомности и неприкаянности и о тепле родного дома. Да еще с удивительными рисунками автора!
Вообще, почитайте сказочные повести скандинавских писателей! Есть хорошие вещицы: «Тутта Карлссон Первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и другие» шведа Яна Экхольма, а еще «Люди и разбойники из Кардамона» о незадачливых разбойниках норвежца Турбьёрна Эгнера.
Дальше. Эстонский писатель Эно Рауд – неужели не читали? «Муфта, Полботинка и Моховая Борода»? О трех маленьких человечках, спасших огромный город от океана кошек и претерпевших на своем жизненном пути множество катастроф и некоторое количество триумфов. Особенно мне дорог Муфта, который до встречи с этими двумя – Моховой Бородой и Полботинком – до того был одинок, что имел обыкновение отовсюду, куда его забрасывала судьба, писать и отправлять самому себе письма. А потом рыдать над ними, потому что там были такие его – самому себе душераздирающие признания типа: «Дорогой Муфта! Мой бедный малыш! Тебе не понять, как несчастен я, адресующий тебе эти строки. Я так одинок, так ужасно одинок на этом огромном земном шаре. Мне некому пожать руку. Ты ведь знаешь, дорогой Муфта, что у меня нет ни единого друга…» – и дальше в таком духе. Смешная, приключенческая, теплая книжка.
И между прочим, тоже занесена в международный Почетный список Ганса Христиана Андерсена.
Из этого же СПИСКА: «Бесконечная книга» немецкого писателя Михаэля Энде в переводе Татьяны Набатниковой. Сказочная повесть, по которой снят фильм «Бесконечная история».
И великая сказочная повесть «Томасина» – ее написал Пол Гэллико.
Боюсь, кое-кто пропустил в своей жизни огромное удовольствие: приключения «Ветер в ивах». Там автор, англичанин Кэннет Грэм, создал целый мир – практически без людей. Но его герои – Крот, Водяная Крыса, дядюшка Барсук, Жаба, достославный мистер Тоуд, дядюшка Выдра – умники, авантюристы, путешественники, философы… Если вы в детстве прочитали «Ветер в ивах» – вы уже не вырастете каким-нибудь обормотом, а если не прочитали и уже выросли – о боже мой, скорее наверстывайте упущенное!
Послушайте, какая чудесная мелодия у этой прозы. Буквально первый попавшийся кусочек: короче, Кроту надоело приводить в порядок свой дом после долгой зимы, он швырнул кисть для побелки на пол и сказал: «„Все! Тьфу ты пропасть! Провались она совсем, эта уборка!“ И кинулся вон из дома, даже не удосужившись надеть пальто. Что-то там наверху звало его и требовало к себе. (Это была весна!) Он рванулся вверх по крутому узкому тоннелю. И устремился через луг.
– Стоп! – крикнул ему немолодой кролик, появляясь в просвете между кустами. – Гони шесть пенсов за право прохода по чужой дороге!
Но Крот даже взглядом его не удостоил и в нетерпении зашагал дальше, мимоходом поддразнивая всяких других кроликов, которые выглядывали из норок.
– Луковый соус! Луковый соус! – бросал им Крот, и это звучало довольно глумливо – кому приятно напоминание, что твою родню подают к столу под луковым соусом.
К тому времени, когда он уже был далеко, кролики придумывали колкость ему в ответ:
– Какой же ты глупый, что ему не сказал… – и так далее, и так далее.
Но было уже, конечно, поздно, как это всегда бывает, когда надо быстро и находчиво ответить на оскорбление».
Все там великолепно: и стремительное действие, и описания Реки, и Дремучего Леса, и Белого Света… Если бы мы с вами научились ТАК писать, ТАК прорабатывать характеры, ТАК виртуозно владеть диалогом, закручивать сюжет, подбрасывать ослепительные коллизии… Словом, имейте в виду, книга Кэннета Грэма «Ветер в ивах» для пишущего человека весьма поучительное чтение.
А что за детская книжка без рисунков? Рисунки там классные – художника Сергея Денисова.
А вот похожий жанр. Тоже звери – герои «Сказок дядюшки Римуса», написанных американцем Джоэлем Харрисом. Писатель прожил свою жизнь среди негров Северной Америки. Ему рассказывал сказки старый негр дядюшка Римус. Харрис вспомнил их потом, когда стал взрослым, и написал эту книжку.
Прадеды американских негров жили в Африке. Они привезли с собой из Африки сказки о Братце Кролике, Братце Лисе, Братце Медведе… Крепкие, остроумные, остросюжетные истории с веселым финалом, они построены по закону анекдота, хотя там все на грани жизни и смерти, постоянные драки, ругань, мошенничество. Одно слово – книга СУПЕР!!! Да еще отличные рисунки художника Геннадия Калиновского.
И раз уж о сказках зашла речь, не забывайте, что есть такая книжка, вот она у меня на столе, 1956 г. издания, вся изрисованная мной, прямо из моего детства – «Сказки» Редьярда Киплинга в переводе Корнея Чуковского. Ее-то вы знаете, хотя бы по мультфильмам: «Откуда у кита такая глотка», «Отчего у верблюда горб», «Откуда у носорога шкура», «Слоненок», «Рикки-Тикки-Тави», «Кошка, гулявшая сама по себе»… Эта песенка как раз оттуда, помните? «На далекой Амазонке не бывал я никогда…»
И вдруг моя подружка – поэт и переводчик с английского Марина Бородицкая с поэтом Григорием Кружковым перевели и издали нечитаную у нас в стране книгу Киплинга «Пак с волшебных холмов»! Причем два тома! Когда-то эта книга имела триумфальный успех во всем мире и была переведена на двадцать семь языков! «Пак с волшебных холмов» – первый русский перевод, замечательный, – это я вам говорю, друг моих друзей! И проза, и песни, и баллады там переведены на славу! Например, вот баллада о герое Паке:
С тех пор как Мерлин-чародей
На свет был ведьмою рожден,
Известен я среди людей
Как весельчак и ветрогон.
Но кончен час
Моих проказ,
И с первым криком петуха
Меня уж нет,
Простыл и след,
Ищите ветра: – Ха-ха-ха!
Теперь известнейшая книжка, чуточку из другой оперы. Джон Рональд Руэл Толкин. Конечно, вы в курсе, что знаменитый английский ученый, профессор литературы из Оксфордского университета, большой знаток средневекового фольклора и мифологии, серьезнейший человек, однажды взял и написал сказочную повесть об удивительном народце хоббитах. А после «Хоббита» его автор Дж. Р. Р., так называют Толкина во всем мире, создал трилогию «Властелин колец» о дальнейшей судьбе Волшебного кольца (его проглотил старый Голлум – большая, скользкая, мерзкая, мокрая, холодная тварь), о хоббите Бильбо, волшебнике Гэндальфе, человеке с Севера – Арагорне, воине с Юга – Боромире и предводителе девяти назгулов, скачущих через ночь…
Тот, кто не читал Толкина, вряд ли поймет толпы тинейджеров, которые, кроме Толкина, вообще ничего не читали. Зато бесподобного Дж. P. P. читали и перечитывали, заканчивали книгу и снова открывали на первой странице. А в свободное от чтения Толкина время наряжались в его героев, брали мечи, набрасывали на плечи плащи и ехали в Царицыно сражаться с другими хоббитами, гоблинами, эльфами и драконами.
А один мой знакомый когда-то читал только знаменитые «Приключения Робинзона Крузо» англичанина Даниеля Дефо. На моих глазах он прочел эту книгу двадцать раз подряд. И наверное, до сих пор читает ее по пять раз в месяц. Хотя прошло очень много лет. Но, действительно, есть такие книги, которые сколько ни читай, всякий раз извлекаешь что-нибудь новое. К тому же все время присутствует радость узнавания.
Раньше мы что читали? (То же я вам советую прочитать и теперь!) У меня дома на полках стоят старые собрания сочинений: толстые оранжевые тома Майн Рида. В один присест я прочитывала взахлеб начисто «сносившего крышу» «Всадника без головы», романы и повести «Оцеола, вождь семинолов», «Квартеронка», «Охотники за растениями», «Ползуны по скалам», «Охота на левиафана», «Смертельный выстрел», «Охотники за скальпами»…
Причем это замечательный писатель, не чета сонмищу современных подражателей приключенческой литературы (простите, немного поворчу), великолепно владевший пером: знаток природы, животного мира, всей нашей планеты. Какие красочные описания, напряженные диалоги, увлекательнейшие сюжеты! Какие заманчивые описания природы Америки, Африки, Гималаев… Накал столкновения добра и зла, справедливости и канальства! А какая невероятная судьба самого писателя! (Не забывайте читать предисловия!..)
Фотография Натальи Силаевой
Многое можно сказать о человеке, взглянув на его книжную полку. Узнать о характере, понять, в чем цимес (это значит «изюминка») его жизни, где залегают проточные воды интересов и увлечений, откуда он черпает вдохновение, как избывает печаль, что, собственно, очерчивает ему новые горизонты, веселит, поддерживает в трудную минуту, осуществляет зов Несбыточного…
Это лишь фрагмент книжной полки художницы Маши Константи новой, украшенный портретом ее старого друга кота Иосифа. Один богатый заморский покупатель умолял бессребреницу Машу продать ему портрет за очень солидное вознаграждение, которое бы обеспечило художнице по меньшей мере год беззаботного существования. Но Маша категорически отказалась, объяснив тем, что подарила его на день рождения самому коту Иосифу.
О горе! Мне пора заканчивать эту главу. Я могла бы рассказывать вам бесконечно о судьбах и книгах гигантов сложнейшего жанра, именуемого Романом Приключений и Путешествий. О Фениморе Купере («Последний из могикан», «Зверобой»…), Жюле Верне – вообще все читайте, что он написал, плюс книгу о его собственной жизни, как он летал на воздушном шаре и этот шар потерпел крушение!
Сэр Вальтер Скотт со своим легендарным героем Робином Гудом, а также рыцарями Круглого стола будет рад вам, юные читатели третьего тысячелетия! Неподражаемые герои Том Сойер и Гекльберри Финн американского писателя Марка Твена безумно будут счастливы с вами познакомиться. Роберт Льюис Стивенсон приглашает совершить вояж на борту «Испаньолы» с капитаном Сильвером, Долговязым Джоном, Черным Псом на остров Скелета, прозванный в народе Островом сокровищ…
И наконец (хотя поверьте, конца моим походным перечислениям шедевров мировой детско-юношеской литературы даже не видно на горизонте! Я просто перебираю свои любимые книжки и произношу с замиранием сердца их названия и дорогие мне имена авторов), рассказы канадского писателя Сетона-Томпсона о животных и повесть «Маленькие дикари» (с его собственными рисунками!) могут принести вам такую радость, такое понимание, как пишутся интересные увлекательные захватывающие вещи – не важно, документальные, художественные – закон один!
Закон этот я сформулирую так: доскональное, детальное, предметное знание каких-то вещей, которые ты глубоко чувствуешь и любишь, своя неповторимая Судьба, воображение, а также страстное желание поведать обо всем, вместе взятом.
The free sample has ended.
