Read the book: «Контракт на любовь»

Глава 1. Сделка с дьяволом

Дождь. Он стучал по оконному стеклу двадцать второго этажа навязчиво, без перерыва, в такт яростному стуку ее сердца. Лиза стояла у панорамного окна, взирая на раскинувшийся внизу мокрый асфальт, разрисованный огнями вечерних фар, и пыталась дышать. Просто дышать. Глубже. Считала до пяти на вдохе, до семи на выдохе. Как учило бесплатное приложение для медитации, которое она скачала в порыве отчаяния полгода назад.

Не помогало. Совсем.

Пальцы, сжимавшие дорогую фарфоровую чашку с остывшим эспрессо, все равно предательски дрожали. Она злилась на эту дрожь. На себя. На эту дурацкую, вымученную позу «уверенной в себе бизнес-леди». На весь этот день, который должен был стать триумфом, а ощущался как прогулка к палачу.

«Вице-президент по маркетингу. Елизавета Соколова».

Она мысленно примеряла к себе эти слова из вакансии, перебирала их как четки. Они звучали солидно. Веско. Как удар молотка аукциониста, который ставит жирную, окончательную точку в долгой и изматывающей борьбе. Вся ее жизнь — учеба на износ, ночные бдения над проектами, бесконечные курсы английского, отказ от личной жизни, от глупых романов с коллегами, от посиделок с подругами — все это вело к этому часу. К этому кабинету.

И вот она здесь. В святая святых «Демидов Холдинг». Кабинет был таким же, каким и должен быть кабинет человека, который если не правит миром, то точно ощутимо его трясет. Минимализм, дорогой камень на столе, денег от продажи которого хватило бы на безбедную жизнь лет на десять, панорамное окно во всю стену. Сейчас за ним клубилась свинцовая мгла ноябрьского вечера, и огни города расплывались в ней, как акварельные кляксы. Воздух пах кожей, дорогим деревом и… властью. Неприступной, абсолютной и безразличной.

Лиза с силой отставила чашку и снова выпрямила спину. Черный костюм — ее броня, выстраданная и выкупленная в рассрочку. Лаконичный, безупречный крой, идеально сидящий по фигуре, которую она поддерживала пятикилометровыми пробежками в любую погоду. Туфли-лодочки на смертоносном каблуке. Каждая деталь, от дорогих сережек-гвоздиков (подарок самой себе на прошлый день рождения) до французского маникюра, была продумана, как ход в шахматах. Она была готова. Готова к разговору с Артемом Демидовым о своем повышении. К своему «наконец-то».

Так почему же внутри все сжималось в ледяной, неумолимый ком, а в ушах стоял нарастающий звон?

Внезапно дверь открылась без стука. И он вошел.

Не так, как входят обычные люди — переступая порог. Он появлялся, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух. Артем Демидов. В живую он был… больше. Выше. Массивнее. Харизма исходила от него почти физически, как волна жара от раскаленной печи. Он был без пиджака, в безупречно белой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, закатав рукава. Обнажились сильные, жилистые предплечья с проступающими венами — руки не офисного работника, а человека, который, возможно, не брезговал и реальным трудом. Деловой неформал. Признак того, что он здесь хозяин и может себе позволить то, что другим не дозволено.

— Соколова, — его голос был низким, бархатным, но с отчетливыми металлическими нотками. Он не улыбался. Его взгляд, серый и пронзительный, как ледяная игла, скользнул по ней с головы до ног, оценивая, взвешивая, впитывая каждую деталь. Лиза почувствовала себя образцом товара на премиум аукционе. И от этого захотелось либо дернуться, либо ударить его своей фарфоровой чашкой по голове.

Она встала. Мышцы спины заныли от напряжения.

— Добрый вечер.

— Прошу, садитесь, — он махнул рукой по направлению к креслу, сам направляясь к своему массивному дубовому столу. Он опустился в кресло, не сводя с нее глаз. Она последовала его примеру, стараясь, чтобы движения были плавными, уверенными, королевскими. Как учила на курсах по самопрезентации. «Контролируйте каждую мышцу. Они все считывают. Каждое движение — сообщение».

— Ваше резюме впечатляет, — начал он, откинувшись на спинку. Его пальцы принялись барабанить по столешнице. Нервный, энергичный ритм, выдававший колоссальную внутреннюю энергию, сдерживаемую лишь титанической силой воли. — Ваш проект. Увеличение доли рынка на восемнадцать процентов за квартал. Блестяще. Я читал отчеты.

Лиза кивнула, внутри что-то теплое и гордое попыталось растопить лед. Ее проект. Ее детище.

— Спасибо. Над этим работала вся команда. Мы действительно выложились по полной.

— Команду ведет лидер, — отрезал он, мгновенно прекращая барабанную дробь. — Не скромничайте. Это раздражает. В бизнесе скромность — синоним слабости.

У нее перехватило дыхание. Хорошо. Без нежностей. Без светских любезностей.

— Я не скромничаю. Я констатирую факт. Без команды я бы не справилась.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее тень интереса, как у кошки, увидевшей новую игрушку.

— Мне нравятся факты. И мне нравится ваш профессионализм. Целеустремленность. Умение подать себя и проект. Вы — идеальный кандидат.

Вот оно. Сейчас. Сердце рванулось вверх, к самому горлу, готовое выпрыгнуть. Она неотрывно смотрела на него, ждала заветных слов.

— Поэтому я предлагаю вам должность, — он сделал паузу, нарочитую, театральную, и эта пауза показалась Лизе вечностью. Он смотрел на нее, впитывая каждую мельчайшую реакцию, игру света в глазах, легкий румянец надежды на щеках. — Моей жены.

Воздух в легких застыл. Комната поплыла, поплыл его стол, портрет какого-то сурового старика на стене. Лиза моргнула. Раз. Два. Она ждала, что он рассмеется. Скажет: «шучу, проверяю вашу реакцию на стресс». Но его лицо оставалось абсолютно серьезным. Высеченным из гранита. В его глазах не было ни капли иронии.

— Я… простите? — ее собственный голос прозвучал глухо, как из соседней комнаты, сквозь вату.

— Вы не ослышались, Соколова. Жены. На год.

Он говорил спокойно, деловым тоном, будто обсуждал условия контракта на поставку канцелярии или аренду офиса. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Это шутка? — выдавила она, и пальцы сами собой впились в кожу на коленях, оставляя красные отметины. Боль была реальной, острой. Значит, это не сон. Она не спит.

— Я никогда не шучу на работе. А сейчас мы с вами на работе. — Он поднялся и начал медленно обходить кабинет, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города, как тень гиганта. — Моему деду, основателю этого холдинга, семьдесят восемь. Состояние его здоровья… оставляет желать лучшего. Он старомоден. Считает, что мужчина в мои годы должен быть женат, обзавестись семьей, чтобы передать дело. Показать, что он зрелый, ответственный человек. Иначе все его наследие, все, что он строил, уйдет в фонд, которым заправят мои… скажем так, не в меру алчные и недальновидные родственники. Что будет с компанией, с тысячами рабочих мест, предсказать нетрудно.

Он остановился напротив нее, заслонив собой весь город. Он смотрел сверху вниз, и она чувствовала себя мухой, пришпиленной к булавке.

— Мне нужна жена. Умная, красивая, презентабельная. Способная играть свою роль безупречно и не питать иллюзий. Которая не влюбится, не станет требовать внимания и не устроит истерику, когда все закончится. Которая понимает цену деньгам и возможностям. Я наблюдал за вами последние три месяца. Вы — идеальны.

Каждое его слово било по ней, как молоток по наковальне. Холодно, отточенно, безжалостно.

Идеальна.

Не «подходите». Не «ваш профиль релевантен». Идеальна. Как новый гаджет с удачно подобранными характеристиками. Как породистое животное на выставке.

— Вы сошли с ума, — прошептала она. Голос снова подвел, сорвавшись на хрип, на грани срыва. — Это абсурд.

— Возможно, — он пожал плечами, демонстрируя полное безразличие к ее оценке его психического здоровья. — Но это единственный выход. Вам это тоже выгодно. Гонорар — пять миллионов долларов. На ваш личный, анонимный счет в Швейцарии. После подписания брачного контракта и исполнения всех условий — еще пять. И должность вице-президента, разумеется. Гарантированно. Пропишем в отдельном, юридически безупречном приложении к нашему с вами… трудовому соглашению.

Десять миллионов. Десять. Цифры звенели в воздухе, как осколки разбитого стекла, ослепляя, режа сознание. Она представила лицо матери. Усталое, измученное постоянной болью. Долги. Врачи. Ипотека на ту самую однушку в спальном районе, которая съедала половину ее зарплаты. Возможность никогда больше не считать копейки в конце месяца, не ловить осуждающие взгляды кассирши в супермаркете, когда она пересчитывала сдачу. И должность вице-президента. Вершина. То, ради чего она жила все эти годы, ради чего отказывала себе во всем.

И ценой была она сама. Ее самоуважение. Ее тело, ее год жизни, ее право на нормальные отношения.

— Нет, — сказала она, поднимаясь. Ноги ватными не были. Они горели. Горели яростью, унижением. — Нет. Я не продаюсь. Даже за такие деньги. Ищите себе другую… идеальную куклу. Наверняка у вас есть очередь из моделей и светских львиц.

Она развернулась и сделала шаг к двери. Рука потянулась к блестящей ручке.

— А операция вашей матери в Израиле? — его голос прозвучал прямо за спиной. Тихо. Смертельно. Как выстрел с глушителем.

Лиза замерла. Рука, протянутая к ручке, повисла в воздухе. Вся кровь отхлынула от лица, сердце замерло.

Как он…? Откуда он знает?

— Артроз тазобедренного сустава, четвертая стадия, — продолжал он, не спеша, с ледяной, хирургической точностью. — Требуется срочная замена. Очередь в России по квоте — два года, если повезет. Частная клиника здесь, с лучшим хирургом — сто тысяч евро. Плюс реабилитация, еще минимум сорок. Вы копите. Но с вашей даже будущей зарплатой вице-президента… это займет лет пять. Если не случится чего-то непредвиденного. Ваша мать, если я не ошибаюсь, с трудом передвигается даже по квартире. Обезболивающие уже не помогают, не так ли?

Она медленно, очень медленно обернулась. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. Смотрел на нее с каким-то… хищным сожалением. Как на раненого зверька, который еще пытается уползти.

— Вы… вы следили за мной? — она слышала, как у нее предательски дрожит голос, как слезы подступают к горлу. Унижение было оголенным проводом, било по нервам.

— Я изучал кандидата. Это бизнес, Соколова. Всегда знай слабые места своего контрагента. А у вас… — его взгляд скользнул по ее побледневшему лицу, — их предостаточно.

В глазах потемнело. Ее слабое место. Ее самая больная, самая незащищенная точка. Он нашел ее так легко, будто она сама ему ее вручила. Мама. Ее лицо, искаженное гримасой боли, после очередного укола. Ее слова: «Не трать на меня деньги, дочка, купи себе что-нибудь красивое, сходи куда-нибудь. Ты вся в работе». Ее молчаливые слезы, которые она прятала, когда думала, что дочь не видит.

Он сделал последний шаг. Теперь они стояли совсем близко. От него пахло дорогим парфюмом — древесным, с горьковатой ноткой табака и чего-то еще… опасного, мужского.

— Год, Лиза. Можно я буду звать тебя Лиза? В конце концов, мы скоро станем мужем и женой, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание, теплое, коснулось ее щеки. — Всего один год. Вы получаете все, о чем мечтали. А ваша мать — возможность снова ходить без боли. Жить полноценно. Я получаю свой холдинг. Все в выигрыше. Это просто сделка. Самая важная сделка в вашей жизни.

Она смотрела на него. В эти серые, бездонные глаза. В них не было ни капли тепла, ни искорки человеческого участия. Только чистый, отточенный расчет. Сталь и расчет.

И она поняла, что проиграла. Еще до начала игры. Ее принципы, ее гордость, ее уверенность в том, что всего можно добиться своим трудом… они оказались роскошью, которую она не могла себе позволить. Не одна она.

Ком в горле был таким огромным, что, казалось, перекрывал кислород. Она отвела взгляд, к окну, где по-прежнему хлестал дождь. Стиравший все очертания, все краски. Символично.

— Условия? — выдавила она, ненавидя себя за этот слабый, сломленный вопрос. Ненавидя его за то, что он довел ее до этого.

Он отступил, и на его лице впервые появилось что-то похожее на удовлетворение. Хищник, почуявший, что добыча сдалась.

— Подробно все изложено здесь, — он протянул ей стопку бумаг. Брачный контракт. Толстый, увесистый. — Фиктивный брак. Никаких реальных супружеских обязанностей, это оговаривается отдельным пунктом. Проживание в моем пентхаусе — для видимости. Совместное посещение светских мероприятий, семейных ужинов, корпоративов. В присутствии посторонних — образ идеальной, счастливой, влюбленной пары. Наедине — строго деловые партнеры. Через год — цивилизованный, безболезненный развод. Вы получаете свои деньги и должность. Я — свои акции и контроль над компанией.

Она медленно, почти машинально, взяла документы. Бумага была холодной и гладкой, как лезвие гильотины. Как приговор.

— Мне нужно подумать.

— Конечно, — он кивнул и вернулся к своему столу, снова становясь недосягаемым боссом, дистанция между ними мгновенно выросла до размеров Вселенной. — У вас есть время до завтра. До девяти утра. Мой помощник ждет вашего звонка.

Он сел и включил монитор, погрузившись в изучение каких-то графиков. Словно ее уже не существовало. Словно только что не перевернул всю ее жизнь с ног на голову. Диалог был окончен.

Лиза, не помня как, вышла из кабинета. Прошла по длинному, безмолвному коридору с мягким ковром, который начисто заглушал ее шаги. Зашла в лифт. Спуск с двадцать второго этажа занял вечность. Она смотрела на свое отражение в зеркальных стенах. Бледное, почти прозрачное лицо. Широко раскрытые, испуганные глаза. Идеально уложенные волосы. Идеальная кукла. Готовый продукт.

Лифт издал тихий звон, доехав до первого этажа. Она надела висевшее на руке пальто и вышла в пустой, сияющий хромом и полированным мрамором холл, где ее каблуки отстучали громко и одиноко, и почти бегом выскочила на улицу, под ледяной, пронизывающий ноябрьский дождь.

Капли тут же залили лицо, смешались с предательскими, жгучими слезами, которые она больше не могла сдерживать. Она шла по мокрому, скользкому тротуару, не разбирая дороги, сжимая в онемевших пальцах тот дурацкий, многостраничный контракт. Ветер рвал его страницы, пытаясь вырвать и унести прочь.

Пять миллионов. Десять. Вице-президент.

Мама. Боль. Хромота. Безысходность.

«Идеальна».

Она остановилась посреди тротуара, запрокинула голову и дала дождю хлестать ее по лицу, по ее идеальному, выстроенному по кирпичику, такому хрупкому миру. Миру, в котором не было места для слабости, для болезней, для бедности. Миру, который только что был взорван изнутри.

И тихо, почти беззвучно, застонала от бессилия, стыда и осознания полнейшей, абсолютной ловушки.

Потому что она уже знала ответ. Он был в ее горле, в ее слезах, в ее сжатых кулаках.

Она согласится. Она продаст свой год. Она станет куклой.

А где-то вдали, в тепле и уюте своего кабинета, Артем Демидов, наверное, уже ставил галочку напротив следующего пункта в своем грандиозном плане.

Глава 2. Теплый пол и холодные правила

Дождь не прекращался. Он лил всю ночь, как будто небо решило вывернуться над Москвой, смывая всю грязь, все грехи, все сомнения. Мои сомнения, в том числе. Я не спала. Сидела на полу в своей маленькой, но такой родной однушке, прислонившись спиной к дивану, и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя за собой длинные, кривые следы. Как слезы.

Рядом со мной на полу лежала папка. Толстая, солидная. Брачный контракт. Я пролистала его часа в два ночи, при свете настольной лампы. Юридический язык, сухой и бесстрастный, описывал мою новую жизнь с точностью до миллиметра. Пункт 4.7. «Стороны обязуются не менее трех раз в неделю проводить совместные вечера в резиденции Работодателя для поддержания видимости семейных отношений». Пункт 6.3. «В случае нарушения условия о конфиденциальности и нанесения ущерба репутации Работодателя, Исполнитель лишается всего гонорара».

Исполнитель. Вот кто я теперь. Не Лиза. Не Елизавета Соколова. Исполнитель.

Я закрыла глаза, и передо мной снова встало лицо матери. Ее улыбка, такая редкая в последнее время. Ее руки, исхудавшие, с проступающими венами. Как я ей скажу? «Мама, я выхожу замуж по контракту. За босса.». Она бы не поняла. Она бы испугалась за меня. А я не могла позволить ей бояться. Не сейчас, когда на кону ее возможность просто безболезненно встать с кровати и дойти до кухни.

В половине восьмого я отправила на почту секретарю всего одно слово. “Согласовано”. И поднялась с пола. Ноги затекли, заныла спина. Я дошла до ванной и посмотрела на себя в зеркало. Боже. Под глазами — фиолетовые тени, кожа серая, волосы — птичье гнездо. Идеальная невеста. Черт побери.

Душ. Горячий, почти обжигающий. Я стояла под струями, пытаясь смыть с себя остатки ночи, остатки самой себя. Потом — холодный. Резкий, как удар хлыста. Тело покрылось мурашками, сердце заколотилось, выталкивая апатию. Я снова посмотрела в зеркало. Капли воды на ресницах. И новый, стальной блеск в глазах. Решение было принято. Не с радостью, не с надеждой. С отчаянием, обёрнутым в ледяную решимость.

Я не стала надевать костюм. Надела темные джинсы, простую черную водолазку, косуху. Пусть видит, с кем имеет дело. Не с манекеном. С живым человеком. Пусть и проданным в аренду.

Ровно в девять утра мой телефон издал короткую, отрывистую вибрацию. Не звонок. СМС.

Неизвестный номер: Машина ждет вас внизу. Черный Mercedes, номер А 777 АА. Водитель Александр.

Ни «здравствуйте», ни «будьте добры». Просто констатация факта.

Я вздохнула, взяла ту самую папку, бросила в рюкзак зубную щетку и сменное белье и вышла из квартиры. Не оглядываясь. Иначе можно было сломаться.

Машина и правда ждала. Александр, мужчина лет пятидесяти с невозмутимым лицом монаха, молча открыл передо мной дверь. Сел за руль. Мы поехали. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, на спешащих людей, на их нормальную, настоящую жизнь. Мне казалось, я смотрю на все это из-за толстого стекла аквариума.

Мы ехали молча. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь не думать. Бесполезно.

— Александр, а вы давно работаете у… Демидова? — спросила я, просто, чтобы разорвать эту давящую тишину.

Ольга, моя подруга, вечно говорила, что я не могу молчать в стрессовых ситуациях. Начинаю болтать чепуху.

— Четыре года, — последовал лаконичный ответ. Ни одного лишнего слова.

— И… как он? Как работодатель?

Александр на секунду встретился со мной взглядом в зеркало заднего вида. В его глазах я прочитала что-то вроде… сочувствия? Или это просто показалось.

— Артем Викторович — человек слова. Справедливый. Но не ждите поблажек. Он не прощает ошибок.

— Ничего нового, — пробормотала я себе под нос, глядя в окно.

Через сорок минут мы подъехали к знаменитой башне в Москва-Сити. Александр проводил меня до лифта, вручил ключ-карту.

— Пентхаус A. Лифт приватный. Домофон подключен напрямую к охране. — Он сделал небольшую паузу, прежде чем добавить: — Удачи.

От этих слова у меня по спине пробежали мурашки. Даже его, этого каменного человека, видимо, моя ситуация не оставляла равнодушным. Или он просто видел, как дрожат мои руки.

Лифт поднимался бесшумно и так быстро, что закладывало уши. Двери разъехались прямо в холл. И я застыла на пороге.

Боже.

Это был не просто пентхаус. Это была территория другого измерения. Два уровня, панорамное остекление от пола до потолка, открывающее вид на пол-Москвы, несмотря на хмурое утро. Стиль — холодный минимализм, лофт, много бетона, стекла и старого дерева. Ничего лишнего. Ни одной безделушки, которая говорила бы о том, что здесь живет человек со своими слабостями, воспоминаниями. Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города где-то внизу. Пахло кожей, деревом и… одиночеством. Дорогим, выверенным, но одиночеством.

Я сделала неуверенный шаг внутрь. Мягкий ковер поглотил звук шагов. Я прошла немного вперед, к окну, и положила ладонь на холодное стекло. Где-то там, внизу, кипела жизнь. А здесь, наверху, — ее полная противоположность. Красивая, роскошная и бесшумная тюрьма.

— Вы планируете ночевать в лифте или все-таки войдете?

Я вздрогнула и резко обернулась. Он стоял в проеме гостиной, прислонившись к дверному косяку. В черных тренировочных штанах и простой футболке, насквозь мокрой от пота, обрисовывающей каждый мускул его торса. Видимо, только что закончил заниматься на тренажере. Волосы были взъерошены, на лице — румянец физического напряжения. Он выглядел… моложе. Опаснее. Реальнее. И от этого как-то по-новому притягательно.

— Я… любуюсь, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо. — На вашу… клетку.

Он усмехнулся, один уголок губ пополз вверх. Не улыбка. Скорее — гримаса.

— Клетка неплохо оплачивается. Войди, Елизавета. Осваивайся.

Я переступила порог, поставила свой потрепанный рюкзак на пол рядом с диваном из белой кожи, который стоил, наверное, как годовые взносы по ипотеке на мою квартиру. Чувствовала себя Гадким Утенком, забредшим в лебединое озеро по ошибке.

— Кофе? — спросил он, направляясь к монструозной кофемашине, похожей на артефакт из будущего.

— С пятью ложками сахара, — брякнула я первое, что пришло в голову, просто, чтобы скрыть смущение.

Он остановился и медленно обернулся. Бровь поползла вверх.

— Серьезно?

— У меня сегодня тяжелый день. Продаю себя в рабство, — сказала я с самой ядовитой улыбкой, на которую была способна. Самоирония как последний щит.

Он фыркнул. Не смог сдержаться. Залил в кофемашину воду, не глядя на меня.

— В рабство не продаются. В него берут штурмом. А ты… подписываешься. Добровольно. Так что не надо тут страдать.

Меня будто ошпарило. От этого «ты». От беспощадной правды в его словах.

— У меня не было выбора, — прошептала я, глядя ему в спину, сжимая кулаки. — Когда на одной чаше весов — твое будущее и здоровье матери, а на другой — твоя гордость… это не выбор. Это шантаж.

— Выбор есть всегда, — он закончил с кофемашиной, нажал кнопку, и она загрохотала, нарушая гробовую тишину. — Ты просто выбрала то, что считаешь меньшим из зол. Или большим из благ. Как посмотреть. Я, например, считаю, что ты проявила здравомыслие. Редкое качество.

Он повернулся и протянул мне чашку. Черный эспрессо. Без сахара.

— На, подкрепись. От сахара будешь только нервничать сильнее. А нам сегодня предстоит много работы.

Я взяла чашку. Пальцы снова предательски дрогнули, и я едва не уронила ее. Сделала глоток. Горько. Очень. Прямо как вся эта ситуация.

— Какая работа? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я думала, я просто буду тут жить, изображая мебель.

— О, нет, — он отхлебнул из своей чашки, его взгляд скользнул по мне с головы до ног, оценивающий, безжалостный. — Мебель должна соответствовать интерьеру. А ты… — он сделал паузу, давая мне прочувствовать весь стыд, — выглядишь так, будто пришла на митинг против буржуазии.

Я ощутила, как по щекам разливается жар. Моя водолазка и джинсы внезапно показались мне потертыми и убогими.

— Первое, с чего начнем, — твой гардероб. Мой дед ждет нас на ужин послезавтра. И ты не можешь явиться к нему в том, в чем обычно ходишь на свои воскресные кинопоказы в одиночестве.

У меня перехватило дыхание. От его наглости. От точности попадания. От того, что он знал и это.

— А ты откуда знаешь, как я… что я…

— Я знаю о тебе все, Лиза, — он перебил меня, и в его глазах не было ни капли тепла. Снова тот самый Демидов. Холодный босс. — Твои предпочтения в кино, твоя аллергия на кошек, твоя привычка покупать круассаны по субботам в той булочной у метро. Все. Так что давай не будем тратить время на ложный стыд. Твой гардероб — это часть моего имиджа. И он требует немедленного вмешательства.

Он подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах пота, дорогого мыла и той самой опасной горьковатой туалетной воды. Он протянул руку и взял прядь моих волос, все еще влажных, небрежно выбивающуюся из хвоста.

— И с этим тоже что-то нужно делать. У тебя три часа. В одиннадцать за тобой заедет стилист. Покажу тебе твою комнату.

Его прикосновение обожгло. Не как удар. Как ток. Короткий, мощный разряд, от которого по телу пробежали мурашки, а в животе зародилось противное, предательское тепло. Я резко отшатнулась, расплескав кофе на идеально чистый пол.

— Руками не трогать! — выпалила я, и голос прозвучал резко, почти истерично. — Или это в нашем контракте тоже прописано? Что вы можете меня трогать без моего разрешения?

Он замер. Его глаза сузились до щелочек. В них вспыхнула опасная, холодная искра. Он медленно, не спеша, убрал руку, как будто отодвигая что-то грязное.

— Ты права. Моя ошибка. — Его голос стал тихим и шелковым. Таким же опасным, как лезвие бритвы. — Я забыл, что ты не просто исполнитель. Ты — исполнитель с претензиями.

Он сделал шаг вперед. Я отступила, наткнувшись спиной на холодное стекло панорамного окна. Уйти было некуда. Позади — только пустота и город где-то далеко внизу.

— Но позволь мне кое-что прояснить, — он уперся руками в стекло по обе стороны от моей головы, заточив меня в пространстве между своим телом и бездной. Он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха, а дыхание обжигало кожу. Я замерла, не в силах пошевелиться. — На людях, — он прошептал, и от этого шепота по спине пробежал ледяной озноб, смешанный с адским жаром, — я буду трогать тебя так часто, как посчитаю нужным. Я буду держать тебя за руку. Обнимать за талию. Целовать. И ты будешь улыбаться. Ты будешь смотреть на меня влюбленными глазами. Ты будешь краснеть и смущенно опускать взгляд, когда я буду говорить тебе комплименты. Потому что такова наша работа. Поняла?

Я не дышала. Сердце колотилось где-то в горле, требуя кислорода. Во рту пересохло. Я могла только кивнуть, чувствуя, как дрожит подбородок.

— Прекрасно, — он отстранился, и маска безразличия снова легла на его лицо. Словно только что он не сводил меня с ума одним лишь шепотом. Словно между нами ничего не произошло. — Тогда начнем нашу работу. Правило первое и самое главное: никаких реальных чувств. Никаких глупостей. Это — бизнес. Нарушишь — контракт расторгнут, и твоя мать так и не сделает свою операцию. Ясно?

— Ясно, — прошептала я.

Он развернулся и пошел прочь, оставив меня одну у огромного окна. Сжавшей в руке чашку с холодным кофе. С трясущимися коленями. С диким, яростным, неконтролируемым желанием запустить эту чашку ему вслед.

И с одним ужасающим осознанием, пробившимся сквозь весь гнев и унижение.

Мое тело среагировало на него.

Не как на босса.

Не как на работодателя.

А как на мужчину.

И это было в миллион раз опаснее, чем любой пункт в его дурацком контракте.

Он провел меня по пентхаусу коротким, деловым туром. Его комната — на втором уровне. Моя — на первом, в противоположном конце коридора. «Чтобы не мешать друг другу», — как он выразился. В моем распоряжении была собственная ванная с джакузи и гардеробная, размером с мою прошлую гостиную, пока еще пустая.

Ровно в одиннадцать раздался звонок домофона. Стилист. Не один, а целая команда из трех человек — сам стилист Жан-Пьер (или просто Женя из Мытищ, но с парижским акцентом), визажист и парикмахер. Они вкатили в гостиную несколько стоек с одеждой и чемоданы с косметикой.

Артем исчез в своем кабинете, бросив на прощание: «Превратите ее в ту, кого не стыдно показать в обществе».

И началось. Три часа ада. Примерки. Постоянная болтовня Жени. «О, дорогая, эта ткань — на тебе поет!», «Нет-нет, этот крой тебя старит, мы не деревня!». Меня крутили, вертели, закалывали булавками. Потом — волосы. Парикмахер часами выпрямлял мои непокорные пряди, пока они не стали идеально гладкими. Визажист накладывал макияж с точностью ювелира.

Я сидела, как кукла, и смотрела в зеркало,наблюдала, как постепенно исчезаю. Стирается Елизавета Соколова, а на ее месте возникает незнакомая, холодная и идеальная женщина. Та самая, что нужна Артему.

Когда все наконец закончилось, и команда с шумом удалилась, я осталась одна перед зеркалом в полный рост. На мне было строгое платье-футляр цвета бордо, туфли-лодочки на шпильке. Волосы лежали идеальным каскадом. Лицо — безупречный макияж, подчеркивающий скулы и губы. Я была красива. Неприступно, дорого, чуждо.

Из кабинета вышел Артем. Он остановился в нескольких шагах и… замер. Его взгляд скользнул по мне, медленный, изучающий. В его глазах что-то мелькнуло. Не то чтобы восхищение. Скорее… удовлетворение. Как у коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.

— Да, — произнес он наконец. — Так значительно лучше. Теперь ты выглядишь как моя будущая жена.

— Я рада, что не разочаровала, — сказала я ледяным тоном, поворачиваясь к нему. — А где мой рюкзак?

— Какой рюкзак? — он нахмурился.

— Тот, что я принесла. С моими вещами.

— А, это. — Он махнул рукой. — Александр уже отнес его в подсобку. Он тебе больше не понадобится.

Это была последняя капля. Последняя частичка моего старого «я», которую у меня отнимали.

— Вы не имеете права! — голос мой сорвался. — Это мои вещи!

— Теперь твои вещи — вот эти, — он указал на стойки с одеждой. — Все остальное — мусор. Мы избавляемся от мусора, Елизавета. В том числе и от эмоционального. Усвой это побыстрее.

Он подошел к столу, взял какой-то конверт и протянул мне.

— Держи. Твой новый паспорт. И виза. Послезавтра летим в Милан. У деда там вилла, он предпочитает климат помягче.

Я машинально взяла конверт. Внутри лежал мой паспорт. С моей фотографией. Но фамилия была теперь… Демидова. Елизавета Демидова.

У меня подкосились ноги. Это было реально. Официально. Необратимо.

— Я… мне нужно… мне нужно позвонить маме, — прошептала я, чувствуя, как по лицу катятся слезы, грозя испортить безупречный макияж.

— Звони, — он пожал плечами, глядя на мои слезы с холодным любопытством. — Но помни правило номер два: никто и никогда не должен узнать правду. Ни твоя мать, ни твои подруги. Никто. Придумай красивую сказку. О любви с первого взгляда. О страсти. О том, как ты с ума сходишь по мне. В это должны поверить все.

Я смотрела на него, на этого красивого, безупречного монстра, и понимала, что попала в ловушку, из которой не было выхода. Ловушку из денег, лжи и его ледяного спокойствия.

— Я ненавижу вас, — прошептала я, и это была единственная правда в этом море лжи.

Он усмехнулся. Шелково и ядовито.

— Это допустимо. Главное, чтобы на людях ты делала вид, что любишь. А в остальном… ненависть — тоже неплохая эмоция. Она греет.

Он развернулся и ушел, оставив меня одну в центре роскошной гостиной. С паспортом на новое имя в руках. В платье, которое было мне не по душе. С сердцем, разорванным на части. И с горьким осознанием, что самый страшный выбор — это не тот, в который мне предстояло убедить весь мир.

Самый страшный выбор — это тот, в который я, возможно, уже начинала верить сама.

Глава 3. Первый поцелуй по контракту

Следующие два дня пролетели в каком-то сюрреалистичном тумане. Я жила в золотой клетке, где каждый мой шаг, каждый вздох был регламентирован невидимыми правилами. Я просыпалась в своей огромной, стерильно чистой комнате, выходила к завтраку — Артем был уже там, с ноутбуком и очередной чашкой черного кофе. Он бросал на меня короткий, деловой взгляд, кивал и погружался обратно в работу. Ни лишнего слова. Ни единой эмоции.

Мы репетировали. Боже, как мы репетировали. Это было похоже на подготовку шпионов к внедрению, а не на подготовку к встрече с семьей.

— Расскажи мне, как мы познакомились, — говорил он, откидываясь на спинку стула и скрестив руки на груди. Судья и обвинитель в одном лице.

Я вздыхала, откладывая вилку. — Мы познакомились на работе. Вы… ты нанял меня три года назад.

— Неправильно. Слишком скучно, слишком официально. Дед не поверит в любовь с первого взгляда, случившуюся в офисе. Переделывай.

— Хорошо. Мы познакомились… в лифте. Он застрял. И мы застряли вместе. Заговорили…

— Уже лучше. Но недостаточно романтично. Скажи, что ты пролила на меня кофе. В офисе. В первый же день работы. И я был очарован твоей… неуклюжестью.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. — Вы хотите, чтобы я представилась вашему деду как неуклюжая дура?

— Я хочу, чтобы он увидел историю. Живую, эмоциональную. Не расчет. Неуклюжесть — это мило. Это по-человечески. А ты должна быть для него человеком, а не сотрудницей. Запомни.

И я запоминала. Мы оттачивали каждую деталь. Где было наше первое свидание (дорогой ресторан на крыше, он заказал все десерты в меню, потому что я не могла выбрать). Кто сделал первый шаг (он, конечно же, он, прижав меня к стене в том самом лифте после рабочего дня). Как он делал предложение (во время приватного ужина на яхте, под огни ночного города). Целая жизнь, любовь, страсть — упакованная в аккуратный, красивый конверт лжи. Я должна была не просто выучить эту историю. Я должна была в нее поверить. И заставить поверить других.

Самым трудным был звонок маме. Я откладывала его до последнего, до самого вечера перед вылетом. Сидела на полу своей новой гардеробной, прислонившись к стойке с платьями, которые ненавидела, и смотрела на знакомый номер на экране телефона. Палец дрожал.

— Мам, привет, — голос мой прозвучал неестественно бодро.

— Лизок! Наконец-то! Я уже начала волноваться. Все хорошо?

«Нет, мама. Все ужасно. Я продалась. Я теперь живу с мужчиной, который смотрит на меня как на вещь. И мне так страшно». Эти слова жгли мне язык.

— Все замечательно! — выдавила я, и в горле встал ком. — У меня… мам, ты не поверишь. У меня роман.

На той стороне повисла тишина. — Роман? С кем? Ты же на работе только и живешь.

— С… с боссом. С Артемом Демидовым.

Тишина стала еще громче. — Демидов? Тот самый… Ты же говорила, что он… Лизок, он же тебя старше, и он твой начальник! Что случилось?

И я начала рассказывать. Красивую сказку, сочиненную Артемом. Про пролитый кофе, про застрявший лифт, про ужины и цветы, про его настойчивость и мою смущенную увлеченность. Голос у меня дрожал, и я пыталась выдать это за волнение влюбленной девушки.

— И… он сделал предложение, — закончила я, зажмурившись. — Мы летим в Милан. К его деду. Познакомиться.

— Предложение?! — мама ахнула. — Лиза, так быстро? Ты уверена? Это же… Я не понимаю. Ты всегда была такой осторожной.

«Потому что это ложь, мама. Вся это ложь».

— Я знаю, что делаю, — сказала я, пытаясь убедить в этом в первую очередь себя. — Он… он замечательный. О тебе заботится. Уже нашел лучших врачей, договорился о консультации. Скоро все подробности узнаем.

Это был низкий удар. Я знала это. Но это сработало. Мама замолчала. Когда она заговорила снова, в ее голосе были слезы. Но уже другого рода.

— Лизуня… Если ты счастлива… Я только за. Главное, чтобы он тебя любил. Ценил. Ты этого заслуживаешь.

От этих слов во мне все оборвалось. Любил. Ценил.

— Любит и ценит, очень, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Очень. Не волнуйся.

Мы поговорили еще несколько минут, и я положила трубку. А потом просто сидела на полу, обхватив колени, и тихо плакала. Я солгала самому близкому человеку. И от этой лжи было больнее, чем от всех унижений Артема.

Самолет был приватным. Маленький, роскошный джет с кожаными креслами, в которых можно было утонуть. Я смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака, пытаясь отвлечься от ноющей боли в сердце. Артем сидел напротив, уткнувшись в планшет, полностью погруженный в работу. Мы не разговаривали.

Только когда самолет пошел на посадку, он отложил гаджет в сторону и посмотрел на меня. Взгляд его был тяжелым и оценивающим.

— Готова?

— Нет, — честно ответила я, глядя на него.

— Твое желание или нежелание не имеет значения. Игра началась. — Он указал подбородком на иллюминатор. — Запомни пейзаж. Дед любит, когда гости восхищаются его виллой с первого взгляда.

Я посмотрела вниз. Среди изумрудных холмов лепилась огромная, цвета старого пергамента вилла. Терракотовые черепичные крыши, стройные кипарисы, обрамляющие длинную подъездную аллею, бирюзовое пятно бассейна. Это было потрясающе. И так же недостижимо, как и все в жизни Артема.

Нас встретили у парадного входа. Несколько человек прислуги, и пожилой, сухопарый мужчина в безупречном костюме-тройке — дворецкий, как я позже узнала. Воздух был густым и сладким от запаха цветущих олеандров и нагретого камня.

— Господин Демидов ждет вас в зимнем саду, — произнес дворецкий с итальянским акцентом. — Пожалуйста, пройдете.

Мы вошли внутрь. Прохлада и запах старых книг, воска для мебели и… яблок. Странно. Я шла за Артемом по длинному коридору, увешанному темными картинами, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Вот он. Момент истины.

Артем остановился перед высокой двустворчатой дверью из темного дерева, положил руку мне на поясницу. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по всему моему телу пробежали мурашки. Предупреждение. Игра началась.

— Улыбайся, — тихо прошептал он, и его губы изогнулись в ту самую дьявольскую, обезоруживающую улыбку, которую я ненавидела и которая, черт побери, заставляла мое сердце биться чаще.

Двери открылись.

Зимний сад был огромным, залитым солнцем пространством под стеклянным куполом. Повсюду — тропические растения, пальмы, орхидеи. И в центре, в глубоком кресле-качалке, сидел старик.

Не просто старик. Патриарх. Основатель империи. Виктор Демидов. Он был худым, но в его осанке чувствовалась стальная сила. Лицо — изрезанное морщинами, но умное, с пронзительными, не по годам живыми глазами того же серого цвета, что и у Артема. В руках он держал резную трость и смотрел на нас. Взгляд его был тяжелым, проницательным, словно рентгеновским.

— Наконец-то, — его голос был низким, с легкой хрипотцой, но властным. — Я уже начал думать, что мой внук выдумал тебя, девочка, чтобы успокоить старика.

Артем мягко подтолкнул меня вперед. Его рука все еще лежала у меня на пояснице, горячая и властная.

— Дедуля, прости за задержку. Разбирался с одним срочным контрактом. Разреши представить… — он сделал театральную паузу, и его взгляд стал таким нежным, таким влюбленным, что у меня перехватило дыхание. Как он это делает? — Елизавету. Мою невесту.

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как подкашиваются ноги. Улыбнись, черт побери. Улыбнись.

— Очень приятно познакомиться, Виктор Петрович, — сказала я, надеясь, что голос не выдаст моего ужаса. — Артем так много рассказывал о вас.

Старик не сводил с меня глаз. Он медленно, не спеша, поднялся с кресла, опираясь на трость, и подошел ко мне. Он был выше, чем я думала. Его взгляд скользнул по моему лицу, платью, волосам. Я чувствовала себя образцом породы на аукционе.

— Елизавета, — произнес он, растягивая имя. — Красивое имя. Старое. Солидное. — Он протянул сухую, прохладную руку. Я подала свою, и он на мгновение задержал ее в своей. — И глаза у тебя честные. Что редкость в наше время. И в нашем кругу.

От этих слов у меня екнуло сердце. Честные. Боже, если бы он знал.

— Спасибо, — прошептала я, опуская взгляд, как и репетировала.

— Ну что стоите? Садитесь, — Виктор Петрович махнул рукой в сторону дивана. — Рассказывайте. Как вы познакомились? Артем же упрямый как осел, подробностей не рассказывает. Только буркнул, что «встретил девушку».

Мы сели рядом. Артем не убрал руку с моей талии. Наоборот, он привлек меня ближе, так что наше бедра соприкоснулись. От этого прикосновения по мне снова пробежали мурашки. Предательское тело.

— Ну, это довольно забавная история, дедуля, — начал Артем, и его голос стал теплым, почти ленивым. Он смотрел на меня с такой нежностью, что я сама могла бы поверить в эту сказку. — В ее первый рабочий день она, такая вся нервная, несла мне кофе и…ты не поверишь… пролила его на мою новую рубашку. Всю кружку. С ног до головы.

Я заставила себя смущенно улыбнуться и потупить взгляд. — Я была в ужасе. Думала, убьет на месте.

— А я посмотрел на нее, — продолжил Артем, и его пальцы слегка сжали мой бок, — на ее огромные испуганные глаза, и… понял, что это она. Та самая.

Он произнес это с такой искренней убежденностью, что у меня внутри все оборвалось. Он был гениальным актером. Или… Нет. Нельзя даже думать об этом.

Виктор Петрович слушал, его внимательный взгляд переходил с Артема на меня и обратно. На его лице не было ни улыбки, ни неодобрения. Просто… изучение.

— Понял с первого взгляда? — наконец произнес он. — По кофейной гуще? Слишком романтично для тебя, внук. Ты всегда был слишком практичен.

В воздухе повисло напряжение. Невидимое, но острое как лезвие.

Артем не смутился. Он рассмеялся, легкий и непринужденный. — Любовь творит чудеса, дедуля. Она заставила меня забыть о стоимости рубашки. А это дорогого стоит.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал таким глубоким, таким… настоящим. — Правда, Лиза?

И тогда он это сделал. Он медленно, не сводя с меня глаз, наклонился и поцеловал меня.

Это был не быстрый, формальный поцелуй в щеку. Его губы коснулись моих. Легко, почти невесомо, но намеренно. Они были теплыми и мягкими. И пахли кофе и чем-то неуловимо мужским.

Мир сузился до точки. До этого прикосновения. Теплота, исходящая от него, его рука на моей талии, его запах… Все смешалось. Гнев, ненависть, страх — и дикое, неконтролируемое, физическое влечение. Мое тело застыло, а потом… ответило. Губы сами приоткрылись в крошечном, едва заметном вздохе. Я не отстранилась. Я позволила этому случиться.

Поцелуй длился всего пару секунд. Он отстранился, его глаза все еще были прикованы к моим. В них я прочитала не только удовлетворение от хорошо разыгранной сцены. В них было что-то еще… Удивление? Осознание? Искра того же замешательства, что бушевало во мне?

Он медленно повернулся к деду. — Вот видишь? Она все еще смущается, когда я ее целую.

Виктор Петрович хмыкнул. Наконец в уголках его глаз обозначились лучики морщин — подобие улыбки. — Ладно, ладно. Хватит интимностей перед стариком. Вижу, что вы счастливы. Это главное.

Он повернулся к столу с серебряным чайным сервизом. — Лиза, налей мне чаю, дорогая.

Это был тест. Простой. И очевидный. Я замерла. Мы не репетировали этого. Артем не сказал мне, как его дед пьет чай.

Я почувствовала, как рука Артема на моей талии на мгновение сжалась, почти болезненно. Предупреждение. Паника, острая и холодная, подступила к горлу. Я видела, как Артем смотрит на меня, пытаясь передать что-то мысленно.

И вдруг я вспомнила. Мельком, в самолете, он просматривал досье. Не на бизнес-партнеров. На своего деда. И там, в графе «привычки», было что-то о чае…

Я поднялась с дивана, ноги были ватными. Подошла к столу, руки чуть дрожали. Я взяла фарфоровый чайник, налила темный ароматный чай в тонкую чашку. Потом повернулась и протянула ее Виктору Петровичу.

— Без сахара, — тихо сказала я. — Но с долькой лимона. Вы ведь всегда так пьете? Артем рассказывал.

В гробовой тишине прозвучали только мои слова. Виктор Петрович взял у меня из рук чашку. Его пронзительный взгляд изучал мое лицо. Казалось, время остановилось.

И тогда он улыбнулся. По-настоящему. Широко и тепло.

— Умная девочка, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало одобрение. — Мой внук выбрал себе не просто красивую женщину. А еще и внимательную.

Я вернулась на место, чувствуя, как дрожу изнутри. Артем снова обнял меня, на этот раз его объятие показалось почти… благодарным. Его пальцы провели по моей талии быстрым, успокаивающим движением. Шепотом, так, чтобы слышала только я, он прошептал:

— Молодец.

От этого слова, от его теплого дыхания у моего уха, по моей спине пробежал странный трепет. Не отвращение. Не ненависть. Нечто гораздо более опасное.

Я рискнула взглянуть на него. Он смотрел на меня, и в его серых глазах, обычно таких холодных, горел странный огонек. Не триумф. Не удовлетворение от удачно пройденного испытания. Что-то глубже. Темнее. Интереснее.

И я с ужасом поняла, что игра только что перешла на совершенно новый уровень. И я не знала, кто из нас был в большей опасности — он от моей внезапной проницательности, или я — от внезапной, непрошенной реакции моего собственного тела на его прикосновения.

Самое страшное было не в том, чтобы обмануть старика. Самое страшное было в том, чтобы не обмануть саму себя.

Глава 4. Игра в семью

Тот поцелуй висел между нами всю неделю. Невидимая, наэлектризованная стена, о которую мы оба спотыкались. Я ловила на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, будто он впервые увидел не просто «исполнителя», а женщину, которая способна его удивить. А я… я старалась не смотреть на него вообще. Потому что стоило мне увидеть его губы, как все внутри сжималось в странный, тугой комок — смесь ярости, стыда и того самого предательского тепла, что разлилось по мне тогда, в зимнем саду.

Мы гуляли по вилле. Вернее мы гуляли с дедом и его гостями. Артем не отпускал мою руку. Его пальцы были теплыми и твердыми, они обхватывали мои с таким естественным видом, будто делали это всю жизнь. А я училась. Училась не отдергиваться. Училась улыбаться, когда он что-то шептал мне на ухо, делая вид, что делится нежностью, а на самом деле комментируя архитектуру или предупреждая о подводных камнях в личности очередного гостя, которого дед приглашал на ужин.

— Держись ближе ко мне, — сказал он как-то вечером, прежде чем мы вышли к гостям. Его руки поправили прядь моих волос, и я невольно вздрогнула. — Тетя Ирина. Сестра деда. Любит поплакаться в жилетку и выудить побольше информации. Будь мила, но не распространяйся о личном.

— А что я могу рассказать? — с вызовом спросила я, глядя на него. — Нашу красивую сказку? Или то, что ты платишь мне за то, чтобы я терпела твои прикосновения?

Его глаза сверкнули опасно. Он наклонился так близко, что его губы снова оказались в сантиметре от моих. — Терпи с улыбкой и пошире, — тихо прошипел он. — Или твоя мать будет терпеть боль еще очень долго.

Это било без промаха. Каждый раз. Я отводила взгляд, чувствуя, как от обиды и бессилия горят щеки. — Ясно.

Тетя Ирина оказалась худой, энергичной женщиной с хитрыми глазами и сладким, как сироп, голосом. Она действительно сразу же прижала меня к своей тощей груди в блузке, усыпанной стразами.

— Лионька, наконец-то! Артемушка совсем от нас отдалился, ничего не рассказывает! А вы как познакомились? Он такой нелюдимый стал после истории с той… а, не буду вспоминать.

Я чувствовала, как рука Артема на моей талии напряглась. История с той… Кто? Но времени на раздумья не было. Я опустила глаза, изображая милую смущенность.

— Он пролил на меня кофе, — выдохнула я, и сама поразилась, как правдоподобно прозвучала эта ложь. — В мой первый рабочий день. Я думала, он меня убьет, а он… пригласил на ужин.

Тетя Ирина ахнула, захлопала ресницами. — Не может быть! Наш Артем? Это же так романтично!

— Да, — вступил Артем, его голос прозвучал прямо над моим ухом, бархатный и насмешливый. — Я увидел ее испуганные глаза и понял — пропал. Не устоял.

Он привлек меня ближе, и его губы коснулись моей щеки. Легко, мимоходом. Но я снова почувствовала тот же электрический разряд. Черт возьми. Я ненавидела свою кожу за ее предательскую память.

Так прошло несколько дней. Дни на вилле были похожи друг на друга, как две капли воды — роскошные, размеренные и невыносимо фальшивые. Завтрак на террасе с видом на холмы. Деловые звонки Артема. Мои одинокие прогулки по саду, где я пыталась поймать хоть крупицу настоящего себя. Обеды и ужины, во время которых я чувствовала на себе проницательный взгляд Виктора Петровича. Он молча наблюдал. Впитывал. И я понимала, что первое испытание мы прошли лишь формально. Он все еще проверял. Все еще сомневался.

Однажды после обеда дед пригласил Артема в кабинет «обсудить дела». Я осталась одна в гостиной, с книгой, которую не могла читать. Солнечный зайчик плясал на полированном полу. За окном щебетали птицы. Идиллия. А мне хотелось кричать.

Из кабинета донеслись приглушенные голоса. Сначала спокойные. Потом голос Виктора Петровича стал громче, резче.

— …не ребенок, чтобы вестись на короткую юбку! Ты думал, я не проверю?

Мое сердце упало куда-то в пятки. Проверит? Что? Меня?

Голос Артема что-то отвечал, спокойно, уверенно. Но старик перебил его.

— Офисный роман? В лифте? Ты мне сказки не рассказывай! Я знаю, как ты относишься к работе! Ты никогда не смешал бы личное с бизнесом!

Тишина. Потом снова голос деда, уже тише, но от этого еще страшнее: — Она что, в долгах? Семья в беде? Ты ее купил, Артем? Ты купил мне невестку, как покупают породистую собаку?

Воздух перестал поступать в легкие. Он знает. Боже, он все знает. Или догадывается. Я сидела, вжавшись в спинку кресла, и чувствовала, как холодеют пальцы. Все. Сейчас все рухнет. Контракт. Деньги. Операция для мамы. Все.

Дверь кабинета распахнулась. Первым вышел Артем. Лицо его было каменной маской, но по напряженной линии плеч я поняла — он на взводе. За ним, опираясь на трость, появился Виктор Петрович. Его взгляд упал на меня. Не сердитый. Разочарованный. Усталый.

— Извини, дедуля, — голос Артема прозвучал резко. — Нам нужно срочно уехать. В Москве непредвиденные обстоятельства.

— Уезжайте, — старик махнул рукой, не глядя на нас. — Дела прежде всего. Я привык.

Он повернулся и медленно пошел вглубь дома, к своим оранжереям. Его спина, обычно такая прямая, вдруг сгорбилась. И в этот момент он выглядел не могущественным патриархом, а просто пожилым человеком, которого снова и снова подводят те, кого он любит.

Мы молча собрали вещи. Молча сели в машину. Молча ехали в аэропорт. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было резать ножом. Он смотрел в окно, его челюсть была сжата так, что я видела, как двигаются мышцы на скулах.

Только когда мы поднялись на борт частного самолета и дверь закрылась, отсекая нас от всего мира, он обернулся ко мне. Его глаза были темными от обуревающей его злости.

— Что он тебе сказал? — выдохнул он. Голос срывался, выдавая напряжение. — Когда я вышел. Что он тебе сказал?

— Ничего, — честно ответила я. — Он просто… выглядел очень расстроенным.

— Расстроенным, — он усмехнулся, беззвучно, горько. — Он думает, я купил тебя. Как вещь.

От этих слов в груди что-то екнуло. Горькая ирония. Правда, сказанная вслух, звучала как приговор.

— А разве не так? — тихо спросила я, глядя на него.

Он резко встал, подошел к мини-бару, налил себе виски. Выпил залпом. — Не в этом дело. Он не должен был так думать. Я все продумал. Все проконтролировал.

— Кроме человеческих чувств, — не удержалась я. — Кроме того, что твой дед не дурак и видит тебя насквозь. Он чувствует фальшь, Артем. Так же, как и я.

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах горел странный огонь. Не злость. Нечто более сложное. Боль? Нет, не могло быть.

— А что ты чувствуешь, Елизавета? — его голос был тихим и опасным. Он сделал шаг ко мне. — Кроме ненависти и отвращения? Когда я касаюсь тебя… что ты чувствуешь на самом деле?

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах виски и его дорогого парфюма. Сердце заколотилось, сдавливая горло. Предательское тело.

— Я чувствую, что это — бизнес, — выдохнула я, отступая, но спинка кресла уперлась мне в спину. — Ты сам сказал.

— Я много чего говорил, — он не отступал. Его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. Легко, едва касаясь. По коже побежали мурашки. — Но в тот момент, в зимнем саду… это не было бизнесом. Не полностью.

Его взгляд упал на мои губы. Та самая память тела вспыхнула с новой силой. Жар. Смущение. Гнев.

— Это была игра, — прошептала я, пытаясь отстраниться, но не находя сил. — И ты ее проигрываешь. Твой дед не верит нам.

— Мой дед… — он наклонился ближе, его дыхание смешалось с моим, — …не единственный, кого мы обманываем, Елизавета.

И прежде чем я успела что-то понять, что-то сказать, его губы снова нашли мои.

Но это был не тот, легкий, демонстративный поцелуй. Это было что-то другое. Более настойчивое. Более настоящее. Его рука обвила мою талию, прижимая меня к себе, стирая последние остатки дистанции. В этом поцелуе была злость. Отчаяние. И что-то еще… ненасытная, темная жажда, которая жила где-то глубоко внутри него и которая вдруг вырвалась на свободу.

И самое ужасное… самое непростительное… я ответила.

Не сразу. На секунду я застыла в ступоре, пытаясь сопротивляться. Но мое тело, это предательское, глупое тело, помнило. Помнило тепло. Помнило электричество, что искрило между нами. И оно сдалось. Руки сами поднялись, вцепились в складки его рубашки, чтобы не упасть. Губы разомкнулись в ответ на его натиск. В ушах зазвенело, а мир сузился до этого момента, до этого человека, которого я должна была ненавидеть.

Он оторвался так же внезапно, как и начал. Мы оба тяжело дышали. Его глаза были темными, почти черными, в них бушевала буря. В них читалось то же потрясение, что и во мне.

— Вот видишь, — его голос сорвался на хриплый шепот. — Не все так просто, как в твоем контракте.

Он развернулся и ушел в хвост самолета, оставив меня одну посреди салона. Дрожащую. Спутанную. С губами, которые все еще горели от его поцелуя.

Я медленно опустилась в кресло, обхватив голову руками. Что это было? Новая игра? Манипуляция? Или… срыв? Срыв того железного контроля, за которым он всегда прятался.

И кто теперь проигрывал? Он, потерявший хладнокровие? Или я, ответившая на его поцелуй так, будто ждала его всю жизнь?

Самолет несся в ночи, а я сидела и понимала, что границы между ложью и правдой, между ненавистью и влечением, окончательно стерлись. И я больше не знала, кто я в этой игре — жертва, актриса или невольный соучастник.

А он, стоя где-то там, в одиночестве, наверное, задавал себе тот же вопрос.

Глава 5. Цена одной ночи

Оставшиеся часы полета прошли в гробовом молчании, таком густом, что им можно было подавиться. Я сидела, уткнувшись лбом в холодное стекло иллюминатора, и смотрела на проплывающие внизу облака. Они казались такими чистыми, невесомыми, не от мира сего. Не то, что я. Я чувствовала себя грязной. Распутной. Изменницей самой себе, своим принципам, той Лизе, что еще месяц назад была уверена: всё в жизни достигается трудом, а не продажей души дьяволу в дорогом костюме. Мои губы все еще горели, а в ушах стоял звон — от гула двигателей и от того безумия, что случилось между нами. От того, как мое собственное тело предало меня, ответив ему с такой готовностью, будто ждало этого всю жизнь.

Он не возвращался в салон. Скрылся в спальной кабине, как настоящий трус. Нет, не трус, поправила я себя сама. Стратег. Он дал мне время. Время обдумать, переварить, сломаться. Время понять, что все мои границы, так яро выстроенные, оказались карточным домиком. И один его поцелуй, настоящий, без фальши, разнес их в щепки.

Когда самолет уже заходил на посадку, он вышел. Безупречный, свежий, будто только что отдохнул восемь часов в пятизвездочном отеле, а не провел их в борьбе с собственными демонами. На нем была чистая, идеально отглаженная рубашка, волосы лежали влажными прядями, будто он только что вышел из душа. Он даже пах по-другому — просто мыло, просто вода, свежесть. Без следов виски, без того темного, опасного аромата его парфюма, что витал вокруг него раньше.

Он посмотрел на меня. Взгляд был чистым, пустым, отполированным до зеркального блеска. Как в самый первый день нашего «знакомства» в его кабинете.

— Пристегнись, — сказал он просто, без интонации. Никаких намеков. Никакого подтекста. Будто того поцелуя, что перевернул мой мир с ног на голову, просто не существовало.

И это… это бесило больше всего. Он мог вывернуть меня наизнанку одним прикосновением, заставить забыть о всех правилах и контрактах, а потом — бац! — и снова железный, недосягаемый босс. А я сидела тут, вся измотанная, с разодранными в клочья нервами и смутным, стыдным чувством ожидания, которое никак не хотело уходить.

— Я не ребенок, — буркнула я, щелкая ремень с такой силой, что пряжка могла треснуть.

Он не удостоил меня ответом. Занял свое кресло, достал планшет, погрузился в изучение графиков. Игнор. Холодный, расчетливый, унизительный игнор. Я поняла — это наказание. Наказание за то, что я посмела ответить. За то, что нарушила его священное «правило номер один». За то, что показала, что он может на меня влиять.

Вернувшись в пентхаус, я почувствовала себя еще более чужой, чем до отъезда. Эти стены, эта роскошь, этот вид на Москву — все теперь казалось немым укором, свидетельством моего падения. Я запиралась в своей комнате, выходила только поесть, когда его не было дома или глубокой ночью. Мы превратились в двух призраков, населяющих одно пространство, тщательно избегающих друг друга, как два одноименных полюса магнита.

Прошла неделя. Напряжение достигло такого накала, что, казалось, воздух в квартире вот-вот вспыхнет от одной искры. Мы оба ходили по краю пропасти, боясь сделать лишний шаг, но и не в силах отступить.

И тогда случилось оно. Событие, которое перевернуло все с ног на голову и окончательно смешало все карты.

Мне позвонила Ольга, моя единственная подруга, которая знала обо всем. Вернее, она знала о сделке, но, конечно, не знала о последних душераздирающих событиях в самолете.

— Лизка, ты не поверишь! — ее голос звенел в трубке, словно новогодний колокольчик. — Мне только что позвонили из клиники «Медикал Плаза»! Для твоей мамы! Сказали, что внезапно появилась квота на экстренную операцию у самого профессора Вальтера! Это же тот самый, из Швейцарии, светило! Бесплатно! Вернее, за счет какого-то благотворительного фонда! Говорят, все расходы покрывают!

У меня перехватило дыхание. Я стояла посреди своей огромной, пустынной гардеробной и тупо смотрела на бесконечный ряд идеальных, безжизненных платьев, купленных им.

— Что? — выдавила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Как… Какой фонд? Кто?

— Да какая разница, назвались каким-то «Фондом медицинских решений»! Главное — операция! Через две недели! Собирай вещи, завтра же езжай к маме, нужно кучу документов оформить!

Я опустилась на пуф, ноги вдруг стали ватными и не слушались. Это он. Это мог быть только он. Его почерк — быстрый, решающий все проблемы одним звонком, эффективный и бездушный. Но почему? Зачем сейчас? Чтобы закрепить свой успех? Чтобы привязать меня еще крепче, навечно опутав сетью благодарности? Или это была плата за тот поцелуй? Странная, извращенная, королевская плата.

Я не находила себе места весь день. Топталась по комнате, пыталась читать, смотреть сериал — все было бесполезно. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Он вернулся поздно, уже глубокой ночью. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как зазвучали его уверенные, быстрые шаги по мраморному полу. Я сидела в гостиной, в полной темноте, прижавшись к углу дивана, как пойманный зверек. И ждала. Ждала развязки.

Он прошел мимо, даже не взглянув в мою сторону, и направился к своему кабинету. И это стало последней каплей. Трусость закончилась.

— Артем.

Он остановился. Медленно, нехотя обернулся. В сизом свете луны, падающем из панорамного окна, его лицо казалось высеченным из холодного мрамора — прекрасным и абсолютно бесчувственным.

— Что? — его голос был ровным, без единой нотки усталости или интереса.

— Операция для мамы, — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Это ты?

Он помолчал, изучая мое лицо, мое напряжение, мои сжатые в кулаки руки.

— Это был самый эффективный способ ускорить процесс, — наконец произнес он, и его слова были такими же гладкими и холодными, как столешница его дурацкого стола. — Твоя мать получит лучшее лечение в мире. Ты получишь спокойствие и сможешь сосредоточиться на наших… задачах. Я просто выполняю свои обязательства.

— Обязательства? — я поднялась с дивана, подошла к нему. Сердце бешено колотилось, глотая кислород. — Какие еще обязательства? Ты что, купил мне операцию для мамы в обмен на что? На мое молчаливое согласие с твоими правилами? На мою покорность? Или, может, это аванс? Аванс за последующую ночь?

Он не отступил. Стоял, холодный и неприступный как скала.

— Я ничего у тебя не покупаю, Елизавета, — его голос стал тише, но от этого еще опаснее. — Я обеспечиваю условия для безупречного выполнения нашего контракта. Твоя постоянная нервозность и переживания из-за матери негативно сказываются на твоей вовлеченности в проект. Я устраняю помехи.

— Помехи? — я засмеялась, и смех прозвучал резко, истерично, разрывая ночную тишину пентхауса. — А наш поцелуй в самолете? Он тоже был помехой? Мешал твоему безупречному контролю?

Его глаза сузились до двух опасных щелочек. В них промелькнула та самая знакомая искра, предвестница бури.

— Не переходи черту, — он произнес это почти беззвучно, но каждое слово било по слуху с силой удара.

— Какую еще черту? — я была уже в сантиметре от него, готовая разорвать в клочья эту его маску равнодушия. — Ты сам ее перешел! Ты сам все начал! А теперь делаешь вид, что ничего не было! Ты прячешься за свои деньги и свои манипуляции, как… как трус!

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря, и абсолютно непростительное. Он замер. Я видела, как скулы на его лице напряглись до предела, как побелели костяшки его сжатых кулаков. Тишина стала оглушительной.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — его голос был низким, и в нем слышался отчетливый стальной лязг.

— А ты не имеешь права покупать людей! — выкрикнула я, и слезы, копившиеся все эти недели, сами потекли по моим щекам, горячие и соленые. Слезы злости, унизительной обиды, полной потери контроля над собственной жизнью. — И не имеешь права целовать меня так, будто я тебе не безразлична, будто в тебе есть хоть капля чего-то настоящего, а потом отступать, как будто я тебя чем-то заразила!

Я повернулась, чтобы уйти, чтобы спрятаться в своей комнате и выплакать все до конца, но он резко, почти грубо схватил меня за руку выше локтя. Его пальцы обожгли кожу, впиваясь в нее с такой силой, что должно было остаться синяки.

— Я не отступаю, — прошипел он, с силой притягивая меня к себе так, что я почувствовала всю твердость его тела. Его глаза были так близко от моих, что я видела в них каждую черную точку, каждую искру ярости и чего-то еще, непонятного. — Я даю тебе время. Время одуматься. Потому что то, что началось в самолете… оно не закончится одним поцелуем. И ты должна быть полностью готова к последствиям. Ко всем.

— Я готова ко всему! — вырвалось у меня, хотя это была наглая, безумная ложь. Я не была готова ни к чему. — Кроме твоей подлой, извращенной игры в кошки-мышки! Не тяни, Артем! Хочешь меня — делай это! Боишься ответственности, боишься, что я стану для тебя чем-то большим, чем строка в контракте — отстань! Но не прячься за свои деньги и свои дурацкие правила!

Мы стояли, тяжело дыша, два одиноких острова в море лжи и невысказанного желания. Его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым от слез щекам, по дрожащим, искусанным губам. И в его глазах что-то изменилось. Маска треснула.

— Хорошо, — вдруг сказал он, и его голос стал каким-то… другим. Грубым. Решительным. Лишенным всякой игры. — Ты хочешь правды? Хочешь, чтобы я перестал играть? Чтобы я перестал притворяться, что это всего лишь бизнес?

Он не ждал ответа. Его руки снова обхватили мое лицо, на этот раз грубо, почти болезненно, не оставляя места нежности. И его губы снова нашли мои. Но на этот раз в его поцелуе не было ни злости, ни отчаяния. Была только чистая, необузданная, первобытная страсть. Та самая, что копилась все эти недели вынужденной близости, возможно, годы его одинокой, замкнутой жизни. Это был поцелуй, сметающий все на своем пути. Все правила, все контракты, все барьеры, которые мы так тщательно возводили.

И на этот раз я не сопротивлялась. Я не могла, да и не хотела. Все мое существо, измученное этой войной, жаждало капитуляции. Мое тело ответило ему с той же дикой, животной силой. Руки сами обвились вокруг его шеи, я впивалась пальцами в его волосы, прижималась к нему так близко, как только могла, стирая последние следы дистанции, ощущая каждый мускул его торса, каждое биение его сердца, совпадающее с моим.

Он оторвался, его дыхание было горячим и прерывистым, как у загнанного зверя.

— Вот она, правда, — прохрипел он, его губы скользнули по моей шее, оставляя по коже огненные, влажные следы. — Вот что ты со мной делаешь. С самого первого дня, с той секунды, как вошла в мой кабинет с вызовом во взгляде. Ты свела меня с ума.

Он снова поцеловал меня, глубже, отчаяннее, и на этот раз его руки скользнули ниже, обхватив мои бедра, легко приподнимая меня на себя. Мир поплыл, потерял очертания. Я инстинктивно обвила его ногами вокруг талии, и он, не разрывая поцелуя, понес меня. Не в его комнату, а в мою.

Он вошел и захлопнул дверь ногой, и этот звук прозвучал как щелчок, отсекающий прошлое. Оказавшись в моей спальне, он на мгновение замер, оглядывая ее. Строгую, почти пустую, как и все в его доме, лишенную каких-либо следов моей личности. Но на прикроватном столике стояла единственная моя, привезенная из прошлой жизни вещь — старая, потрепанная по углам фотография в простой рамке. На ней мы с мамой, мне лет десять, мы смеемся, обнявшись, на фоне какой-то цветущей яблони.

Его взгляд задержался на ней на секунду. Что-то промелькнуло в его глазах, обычно таких нечитаемых. Что-то неуловимое. Почти… человеческое. Но длилось это лишь мгновение.

Потом он снова посмотрел на меня, и та темная, всепоглощающая страсть снова накрыла его с головой. Он опустил меня на широкую кровать, его тело тяжелым, желанным, реальным грузом легло сверху, и больше не было никаких масок. Никаких игр. Только он. И я.

— Ты уверена? — прошептал он в последний раз, его губы в сантиметре от моих. Последний шанс. Последняя лазейка для разума. — Потому что назад пути не будет.

Я посмотрела в его глаза. В эти серые, бесконечно глубокие глаза, в которых сейчас бушевала буря желания, гнева, боли и той самой правды, которую он так долго скрывал. Буря, которую я сама и вызвала.

— Перестань уже спрашивать, — выдохнула я, сама потянувшись к нему, чтобы наконец-то погасить это расстояние. Чтобы наконец-то перестать бороться и позволить случиться тому, что должно было случиться с того самого дня, как он произнес: «Стань моей женой».

И в ту ночь правила были забыты. Контракт был разорван в клочья. Остались только мы. Двое чужих людей, которых судьба, деньги и боль свели вместе, и которые вдруг стали так близки, что больно. Двое одиноких актеров, которые наконец-то сорвали маски и позволили себе быть просто мужчиной и женщиной. Спиной к спине против всего мира.

А где-то далеко, в тихой больничной палате, моя мама, наверное, видела сладкий сон о том, что ее дочь наконец-то встретила свою настоящую любовь. Горькая ирония судьбы была бы смешной, если бы не резала по живому.

Потому что, засыпая под утро под тяжестью его руки, я с ужасом думала только об одном: что будет, когда мы проснемся? Очнется ли он тем же холодным циником, сожалеющим о своей слабости? Или что-то между нами действительно сломалось и перестроилось, приняв новую, неизвестную и пугающую форму?

И самое страшное было в том, что я отчаянно боялась узнать ответ.

Глава 6. Утро с привкусом лжи

Первый луч солнца, настырный и беспощадный, пробился сквозь щель между тяжелыми шторами и упал мне прямо на лицо. Я зажмурилась, пытаясь отстрочить пробуждение, продлить эти последние секунды неведения. Потому что проснуться — значит осознать. А осознавать мне категорически, до паники, не хотелось. Вчерашняя ночь висела в памяти тяжелым, бархатным покрывалом, расшитым золотыми нитями страсти и полным распадом всех моих принципов.

Тело приятно ныло, в мышцах была смутная, глубокая усталость — немое свидетельство того, что было ночью. И воспоминания. О прикосновениях, обжигающих и властных. О шепоте, срывающемся и настоящем. О том, как рухнули все стены, все запреты, вся та хрупкая карточная конструкция под названием «наш деловой союз», похоронив под обломками последние остатки моего самоуважения.

Я лежала, не двигаясь, затаив дыхание, боясь пошевелить хотя бы мизинцем. Рядом, в сантиметре от меня, спал он. Его дыхание было ровным и глубоким, спокойным, как у человека, который наконец-то получил то, что хотел. Его рука все так же лежала на моей талии, тяжелая, властная, привыкшая обладать. Теперь — по праву завоевателя. Этот простой жест вызывал бурю противоречий — и жуткую неловкость, и предательское тепло, разливающееся по жилам.

Мысли метались в панике, как перепуганные мыши в замкнутом пространстве. Что теперь? Как смотреть ему в глаза? Что говорить за завтраком? «Доброе утро, господин работодатель, как вам наша вчерашняя внеурочная деятельность?» Или «Спасибо за оказанные интимные услуги, счет выставите отдельно?» Горькая, истеричная усмешка подкатывала к горлу. Я чувствовала себя последней дурой. Дурой, которая купилась на свою же ложь, на красивую, сладкую сказку, которую мы так старательно сочиняли для деда, а теперь, кажется, начали верить в нее сами.

Он пошевелился. Глубокий, томный вздох. Рука на моем боку непроизвольно сжалась, притягивая меня ближе, к источнику тепла. Я замерла, притворяясь спящей, сквозь слипшиеся ресницы наблюдая за ним. Его лицо в рассветных, розоватых лучах было другим — без привычной маски холодной отстраненности или язвительной насмешки. Расслабленным. Размягченным сном. Почти беззащитным. Таким я его еще не видела никогда. И от этого внезапно открывшегося ракурса стало еще страшнее, еще непонятнее.

Он открыл глаза. Сразу. Не помутненные сном, а ясные, осознающие, будто и не спал вовсе. Его взгляд, серый и пронзительный, встретился с моим. И в этих бесконечно глубоких глазах на секунду, всего на долю мгновения, промелькнуло то же самое потерянное замешательство, что бушевало во мне. Та же неуверенность, тот же вопрос. Он быстро оправился, конечно. Слишком быстро. Маска легла на место почти мгновенно. Но эту маленькую трещинку в его броне я поймала. Запомнила.

— Доброе утро, — произнес он. Голос был низким, хриплым от сна, в нем вибрировали какие-то новые, незнакомые обертоны. В нем не было ни насмешки, ни злости. Просто констатация факта. Но от этого как-то по-особенному интимно.

— Утро, — буркнула я в ответ, отводя взгляд на потолок, на идеально ровную, белую поверхность, которая так контрастировала с хаосом внутри. Мне было дико, до слез неловко. Как будто я осталась голой при всем честном народе, а все делают вид, что так и надо.

Он не убрал руку. Наоборот, его пальцы принялись медленно, почти лениво, водить по моему боку, легкими, едва ощутимыми кругами, вызывая под кожей целую бурю мурашек. Это было уже не страстно, не требовательно. Это было… нежно. Словно он изучал новую, неизведанную территорию. И от этого все внутри сжималось в один тугой, болезненный комок протеста и… чего-то еще, чего я боялась назвать.

— Как ты? — спросил он тихо, его дыхание коснулось моей щеки.

Что я должна ответить? «Прекрасно, спасибо, что поинтересовался, отлично провела время»? Или «Убирай свою руку, пока я не начала плакать от унижения и собственной глупости»?

— Никак, — наконец честно выдохнула я. — Не понимаю, что теперь делать. Какие у нас правила после… этого. После того, как мы их все нарушили.

Он помолчал, его пальцы не прекращали своего гипнотизирующего движения. Казалось, он обдумывал мой вопрос со всей серьезностью делового контракта.

— А может, никаких правил больше не будет? — его голос прозвучал так тихо, так нерешительно, что я опешила, подумав сначала, что показалось.

Я резко повернулась к нему на бок, отбрасывая остатки сна и осторожности.

— Что?

— Я сказал: а может, хватит уже этих дурацких правил? — он смотрел на меня прямо, и в его глазах, таких привычно холодных, сейчас не было привычной насмешки. Была усталость. Глубокая, пронизывающая. Такая же, как у меня. — Эта игра… она выматывает. Выжимает все соки. И ты права — дед все равно видит фальшь, чувствует ее кожей. Может, стоит… попробовать по-настоящему? Без контрактов. Без пунктов. Просто… посмотреть, что будет.

Сердце у меня в груди сделало что-то странное и пугающее. То ли кувыркнулось от внезапно брызнувшей куда-то в темноту надежды, то ли сжалось в комок леденящего страха. По-настоящему? Что это значит в его исполнении? Значит ли это, что операция для мамы — не часть сделки, а… жест? Что его поцелуи, его прикосновения — не манипуляция и не тактика, а нечто настоящее? Что эта ночь — не просто тактический ход в большой игре, а начало чего-то нового?

— Ты серьезно? — прошептала я, вглядываясь в его лицо, в каждую морщинку, каждый изгиб губ, пытаясь найти подвох, скрытую ухмылку, все что угодно.

— Я никогда не был более серьезен, — он приподнялся на локоть, его лицо оказалось прямо над моим, заслонив потолок. Тень от его ресниц легла на скулы. — Я устал от этой стены между нами, Лиз. Устал притворяться, что ты для меня просто «исполнитель», строка в договоре. После вчерашнего… после того, что было… продолжать это уже просто глупо.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Без спешки, без ярости. И в этом поцелуе было что-то новое, незнакомое. Не страсть отчаяния, вырвавшаяся наружу, а что-то более устойчивое, основательное. Что-то похожее на… нежность. На начало. И это было в тысячу раз опаснее.

А потом раздался звонок. Его служебного телефона. Резкий, вибрирующий, безжалостный, как удар ножом, разрывающий хрупкую, только что сплетенную паутину нашего утра. Он вздохнул, не то с досадой, не то с облегчением, оторвался и потянулся к тумбочке, на которой лежал его «рабочий» мир.

— Демидов, — его голос снова стал гладким, отстраненным, деловым. Он слушал, и его лицо, только что бывшее таким мягким, постепенно, по секундам, затягивалось привычной маской холодной собранности. — Когда?.. Понятно. Соберите всех в конференц-зале через час. И чтобы все были.

Он положил трубку и повернулся ко мне. В его глазах снова был тот самый Артем Демидов, которого я знала с первого дня. Железный. Непробиваемый. Отстраненный. Утренний мираж растаял, не оставив и следа.

— Вставай. Быстро. Поедем в офис.

— Что случилось? — спросила я, садясь на кровати и натягивая на себя одеяло, словно этот кусок ткани мог служить хоть какой-то защитой от надвигающейся бури.

— Проблема. С нашим ключевым клиентом, — он уже встал с кровати, его спина, мускулистая и сильная, была напряжена, как у тигра перед прыжком. — Тот самый, которого мы еле удержали в прошлом квартале. Похоже, Алиса не унимается. Пустила новый виток слухов. Более… целенаправленных.

Во мне все похолодело, будто в жилы влили ледяной воды.

— Какие слухи? — голос мой предательски дрогнул.

Он повернулся, и в его глазах горел тот самый холодный, синий огонь, который я ненавидела и которого сейчас, как ни парадоксально, испугалась.

— Что ты — нанятая актриса. Что наш брак — фикция, придуманная мной, чтобы получить наследство деда. Что ты — профессионал своего дела в области обольщения богатых мужчин.

Комната поплыла перед глазами. Так это и есть «по-настоящему»? Длилось ровно пять утренних минут. Пять минут иллюзии. Хватило, чтобы обжечься.

— И что… что мы будем делать? — выдавила я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Он подошел, взял меня за подбородок, заставил поднять голову. Его прикосновение было твердым, безжалостным, но не грубым.

— Мы пойдем и покажем им всем, какой ерундой являются эти слухи. Ты — моя жена. И точка. Ты должна запомнить это. Впитать в кровь. И заставить поверить в это каждого, кто посмотрит на нас. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Поняла ли? Нет. Но выбора не было.

Час спустя мы мчались в офис на его черном, стремительном автомобиле. Я сидела рядом, одетая в один из своих новых, безупречно сидящих костюмов, с безупречным макияжем, скрывающим следы бессонной ночи, и с безупречной прической. Но внутри все было перекошено, скомкано и перевернуто с ног на голову. Его утренние слова «попробовать по-настоящему» звенели в ушах навязчивым, насмешливым эхом, смешиваясь с ледяной, не скрываемой теперь яростью в его голосе, когда он говорил о слухах.

Он вел машину молча, его пальцы сжимали руль так, что кожа на них натянулась и побелела. Я видела, как напряженно работает его челюсть, как вздрагивает мышца на скуле. Он был в ярости. Но кого он винил в этой ситуации? Алису? Или меня, как источник проблем? Или, может, самого себя за ту минутную слабость, что позволила нашей профессиональной дистанции рухнуть?

В офисе нас встретила гробовая, давящая тишина. Сотрудники, стоило нам появиться в коридоре, опускали глаза, делали вид, что не видят, либо быстро ретировались в кабинеты. Шепотки, которые явно звучали за секунду до нашего появления, затихали, оставляя в воздухе лишь ощущение невысказанного. Я шла рядом с Артемом, держа голову высоко, как он и велел, глядя прямо перед собой. Его рука лежала на моей пояснице — жест владения, защиты, демонстрации. Я чувствовала на себе сотни глаз. Оценивающих. Осуждающих. Любопытствующих. Не верящих. Это было пыткой.

Мы вошли в его кабинет. И первое, что я увидела, была она. Алиса. Она сидела в одном из кресел для гостей, развалившись с видом полной хозяйки, как будто она здесь и прописана. В своем дорогом, идеально сидящем костюме цвета спелого баклажана, с безупречным макияжем, подчеркивающим ее хищную красоту, и с ядовитой, самодовольной улыбкой на губах.

— Наконец-то, — протянула она, томно потягиваясь, будто только что проснулась. — Я уж начала думать, вы от меня прячетесь в своем любовном гнездышке.

— Что тебе нужно, Алиса? — голос Артема был ровным и холодным, как лед в стакане. Он прошел к своему столу, но не сел. Остался стоять, как полководец перед решающей битвой, опираясь ладонями о столешницу.

— О, просто проведать старых, дорогих друзей, — она улыбнулась еще шире, ее взгляд, скользкий и цепкий, медленно прошелся по мне с ног до головы, выискивая изъяны. — И познакомиться поближе с… твоей новой пассией. Хотя, поговаривают, она не совсем новая. Скорее с огромным опытом. И так сказать, специалист широкого профиля.

Воздух в кабинете наэлектризовался до предела, стало тяжело дышать. Я чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Пальцы похолодели, сжались в кулаки.

— Будь осторожна в своих словах, Алиса, — тихо, но очень четко предупредил Артем. В его тишине была такая угроза, что по коже пробежал холодок.

— А что я такого сказала? — она развела руками с наигранной невинностью и сверкая идеальным маникюром. — Просто интересно. Странно как-то. Вдруг ни с того ни с сего, наш Артем, известный своим… скажем так, крайним прагматизмом и разборчивостью в отношении женщин, вдруг берет да и женится на простой сотруднице. Очень романтично. Слишком романтично. Вызвало вопросы у некоторых… заинтересованных лиц.

— Моя личная жизнь никого не касается, — отрезал Артем, его голос зазвенел, как сталь.

— О, еще как касается! — Алиса встала, ее глаза сверкали торжествующим злорадством. — Когда от нее напрямую зависит будущее всего холдинга! Когда твой драгоценный дедушка, слава богу, еще не совсем, как говорится, выжил из ума, может запросто задаться вопросом — а не дурачишь ли ты меня, внучек? А не пытаешься ли ты заполучить мое дело с помощью дешевого, плохо разыгранного спектакля?

Она подошла ко мне вплотную, нарушая все границы личного пространства. От нее волнами исходил тяжелый, сладкий запах дорогих духов, смешанный с запахом чистой, неподдельной ненависти.

— И кто ты вообще такая, а? — она презрительно, свысока окинула меня взглядом, словно рассматривала неодушевленный предмет. — Откуда ты здесь взялась? Кто твои родители? На что ты жила до того, как запустила свои цепкие лапки в Артема? Нашла себе золотую жилку, да?

Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как по щекам разливается жар унижения, а в висках стучит ярость. Я должна была что-то сказать. Что-то бросить ей в лицо, отрезать, уничтожить. Но слова, все заученные фразы, вся наша красивая легенда — все это казалось таким жалким и фальшивым перед лицом ее злобной правды. И самое ужасное — в самой глубине души, в самом темном уголке, я знала — она в чем-то права. В самой сути.

— Алиса, хватит, — Артем сделал резкий шаг вперед, но она просто проигнорировала его, уперев руки в бока.

— Что молчишь? — она ухмыльнулась, довольная произведенным эффектом. — Нечего сказать в свое оправдание? Или тебя не тому научили? Не тому, как нужно отвечать на неудобные, прямые вопросы?

И тогда во мне что-то щелкнуло. Сломалось. Та самая ярость, что копилась все эти недели постоянного унижения, вынужденной лжи, борьбы с самой собой и своими чувствами, пересилила все — и страх, и стыд, и неловкость. Она вырвалась наружу, горячая, очищающая, придающая сил.

Я медленно подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза, в эти синие, холодные, как лед, озера. И улыбнулась. Той самой спокойной, ледяной, абсолютно недоступной улыбкой, которой я научилась у Артема. Улыбкой победителя.

— Мне действительно нечего вам сказать, Алиса, — мой голос прозвучал на удивление ровно, холодно и совершенно спокойно, будто мы обсуждали погоду. — Потому что мои отношения с моим мужем — это дело исключительно меня и его. А ваши домыслы… — я сделала небольшую, театральную паузу, давая словам повиснуть в наэлектризованном воздухе, — …звучат как злобные, некрасивые сплетни женщины, которой когда-то отказали. И которая теперь, движимая завистью и обидой, пытается испортить и опорочить то, чего сама не может иметь. И никогда уже не получит.

Глаза Алисы расширились от чистого, немого изумления, а затем в них вспыхнула бешеная, не скрываемая более ярость. Она не ожидала такого ответа. Да и я сама, если честно, не ожидала от себя такой… жесткости. Такой уверенности.

— Как ты смеешь! — прошипела она, и ее голос на мгновение сорвался на визгливую ноту.

— Это вы не смейте совать свой нос в нашу жизнь, — парировала я, не повышая тона, чувствуя, как за спиной стоит Артем, и его молчаливое присутствие придает мне сил. — Артем сделал свой осознанный выбор. И этот выбор — я. Смиритесь с этим. Или нет — это ваши проблемы. Но больше я не намерена выслушивать этот бред.

Я повернулась к Артему, отрезав Алису от своего поля зрения, как отрезают ненужную, надоевшую деталь. Он смотрел на меня с таким странным, сложным выражением лица — в нем читалась и откровенная гордость, и нескрываемое удивление, и что-то еще, чего я впопыхах не могла понять, но что заставляло сердце биться чаще.

— Дорогой, я, пожалуй, пойду, — сказала я с той самой легкой, непринужденной улыбкой, что мы репетировали для светских раутов, но сейчас она шла откуда-то изнутри, почти по-настоящему. — У нас с твоей бабушкой, помнишь, в три часа назначен ланч в «Садовнике». Не хочется опаздывать.

Артем медленно, почти торжественно кивнул, его губы тронула едва заметная, но самая что ни на есть настоящая улыбка. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло.

— Конечно, любимая. Передай ей от меня привет. И не опаздывай.

Я кивнула ему, затем, на прощание, скользнула взглядом по побледневшей, онемевшей от ярости Алисе, и вышла из кабинета, не оглядываясь. Ноги подкашивались, сердце бешено колотилось где-то в горле, ладони были влажными, но я шла ровно, с высоко поднятой головой, чувствуя на себе взгляды секретарш и пробегающих мимо сотрудников.

Я только что вступила в открытую войну. И сделала это на его стороне. Не как наемная актриса, отрабатывающая свой контракт. А как жена. Как союзница. Как партнер. Пусть и понарошку, пусть и в рамках нашей гигантской, сложной лжи.

Но, черт возьми, это выглядело и ощущалось удивительно похоже на правду. И самое пугающее было в том, что какая-то часть меня, темная и неподконтрольная, начала этому тихо радоваться.