Read the book: «Омут морока и тайн»

© Щедрина М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

I. Волк против змеи

Василиса

Тишина. Любой необщительный человек может многое рассказать о ней. Тишина бывает разной: ласковой и уютной, угрожающей и холодной. Тот, кто проводит много времени в молчании, способен с легкостью отличить одну от другой. Жаль только, что это умение не поможет продлить тишину приятную и избежать последствий тишины страшной.

К чему это я? Да к тому, что визит СБМС к нам почувствовался сразу же, стоило мне спуститься на первый этаж. Потому что в приемном отделении стояла непривычная тишина. Обычно врачи и пациенты оглушающе шумят, поэтому нынешнее всеобщее молчание казалось странным и почти жутким. Я кожей ощущала, что оно не предвещает ничего хорошего. Такая тишина бывает, когда кто-то умер…

Впрочем, сегодня был как раз такой день.

Приемное отделение хорошо просматривалось из коридора, ведущего к нему с лестничной площадки, поэтому я не только слышала звенящую тишину, но и видела, как сильно изменилась привычная обстановка. Обычно живые и шумные врачи передвигались редкими безмолвными тенями, собственными призраками. Пациенты и их родственники сидели на банкетках неестественно ровно, будто проглотили палки или будто их могут отправить за решетку из-за сколиоза или лишней улыбки. Казалось, все пространство занимают люди, стоящие посреди огромного зала приемной.

Их было четверо. Три человека – пятидесятилетний мужчина, женщина лет тридцати с лишним и паренек, явно недавно начавший охранять порядок на улицах нашего города, – в форме СБМС. Не меняющаяся с момента основания Службы, то есть с начала XX века, и состоящая из белой рубашки, бежевых в клетку жилета и галстука и бежевых же однотонных брюк у мужчин и юбки в пол у женщин, она сидела на «шестерках» как влитая. На лицах служащих застыли холодные и высокомерные гримасы, как маски. Четвертый – очевидно, Игорь Змеев, похожий на брата копной длинных черных волос, смуглой кожей, когтями на пальцах и чешуйчатым хвостом, почти полностью скрытым под длинной меховой шубой.

Я мысленно порадовалась, что перед тем, как выйти к этой компании, умылась, привела в порядок растрепавшиеся волосы и натянула медицинский халат, который наглухо застегнула, чтобы скрыть пятна Марининой крови на рубашке. Была бы грязной и неухоженной – чувствовала бы себя рядом с этими самоуверенными, чистенькими и явно богатыми людьми совсем уж неловко.

Перед тем как приблизиться на достаточное, чтобы меня было видно, расстояние, я остановилась. Эти люди не были моими пациентами и уж тем более знакомыми, и сердце сковал… не то чтобы страх, но какое-то неудобство и нежелание подходить к ним. В голове автоматически начал прокручиваться мысленный диалог – что сейчас скажу я? а что могут сказать они? – отчего голова разболелась сильнее, чем раньше.

Тогда я решила подумать о том, что в кармане халата лежит обезболивающее. Поговорю быстренько и забегу в ординаторскую, приму там таблетку, и голова болеть перестанет. А потом пойду домой, отосплюсь… Все будет нормально. По крайней мере в ближайшие три дня, если я не буду думать о смерти Марины и договоре с Германом. Все будет хорошо, мне не нужно быть такой бестолковой слабачкой. Нужно просто подойти и поговорить.

Судорожно сглотнув и стараясь не замечать, что мои движения от повышенной необщительности становятся «судорожными», я на почти ватных ногах сделала нужное количество шагов к Игорю Змееву и сотрудникам Службы. Они заметили меня сразу же, но промолчали. Спиной я почувствовала, что на меня смотрят не только эти четверо, но и врачи. Смотреть, что ли, больше не на что?

– Здравствуйте, – собравшись с мыслями – а точнее, наоборот, стараясь ни о чем не думать, – начала я.

Неумение проявлять эмоции сейчас только играло на руку.

– Меня зовут Василиса. Я была лечащим врачом Михаила Александровича Змеева. У вас есть ко мне какие-то вопросы?

– Лично у нас – нет, – подал голос немолодой мужчина из СБМС.

Говорил он строго и даже в больнице с перекинутым через руку пальто напоминал царя или генерала. Впрочем, судя по погонам, от генерала он не очень далеко ушел – полковник.

– Мы здесь не из-за смерти господина Змеева. – Игорь кинул на него многозначительный взгляд, и полковник поспешно добавил: – Не только из-за нее. С вами хочет поговорить Игорь Александрович. А мы пройдем сразу к главврачу.

Я нервно облизнула губы. Не для того Герман меня сюда отправил, чтобы к нему так быстро заявились «шестерки».

На помощь мне неожиданно пришел Змеев (хотя его полные яда и упрека слова только безумец назовет помощью).

– Нет уж, задержитесь, господин полковник, – как бы попросил он, однако было заметно, что его просьба для СБМС равна приказу. – Подумаешь, подохла какая-то шавка, о которой завтра никто не вспомнит! Мой брат умер, это важнее! – Он бросил на меня липкий презрительный взгляд. – Эта девка, судя по всему, убила его.

После продолжительного знакомства с Михаилом Змеевым от его братца я ожидала чего угодно, но не такого. Умерший аспид, когда был жив, постоянно ругался, писал жалобы и всех раздражал, но приходить с СБМС и кидаться такими обвинениями…

«Ну спасибо за задание, Герман».

– Простите, что? – с трудом сформулировав даже эти два слова, холодно спросила я.

Вместо ответа Игорь сделал несколько шагов ко мне и остановился, лишь когда оказался на неприлично и, что самое худшее, отвратительно близком расстоянии. Мне это очень не понравилось. Сердце тут же пустилось в пляс, а лоб, по ощущениям, покрылся холодным липким потом. Телу больше всего на свете хотелось отойти, но разум не давал этого сделать – слова о том, что я виновна в смерти Змеева, ввели в ступор. Я понимала, что виновна в убийстве Марины, но никак не Змеева, это глупое обвинение. Но в голове все равно замелькали мучительные, самоуничижительные мысли. Они словно пригвоздили меня к полу, не давая ни сделать шаг, ни сказать хотя бы слово. Игорь Змеев, смотрящий мне прямо в глаза своим светлым ледяным взглядом рептилии, тоже не облегчал ситуацию. К тому же, в отличие от брата, он не кричал, а говорил холодным елейным тоном, пробирающимся в самую душу, и от этого становилось еще страшнее.

– Что? – вкрадчиво переспросил Игорь. – Думаешь, я просто так велел вызвать тебя? У моего брата никогда не было проблем с сердцем, до вашей больницы у него было идеальное здоровье! – С каждым словом он распалялся все больше. – Он мне уже давно жаловался, что его лечит наглая, глупая, хитрая, ни на что не способная девица – ты, я так понимаю. Наверняка убила его по собственной тупости!

Впервые за долгое время я почувствовала себя маленьким, ничего не понимающим ребенком. Слова Игоря казались по меньшей мере в сто раз абсурднее, чем недавнее предложение Германа.

Я бросила беспомощный взгляд за спину Змеева. Сотрудники СБМС не делали попыток успокоить Игоря, что огорчало, но верить его словам и пытаться арестовать меня тоже не планировали, что радовало. Они просто стояли и созерцали вцепившегося в меня, во врача, бизнесмена равнодушным взглядом. Им явно было все равно. Медперсонал нашей больницы тоже смотрел – более заинтересованно, чем «шестерки», но скорее с любопытством, нежели с тревогой.

А впрочем, с чего я вдруг смотрю на других и чего-то жду? Всю жизнь со всем сама справлялась – получится и сейчас, если унять свои глупые загоны. Да, в словесных битвах я не так сильна, как в магических, но какой-никакой отпор дать могу.

Я несколько раз глубоко вдохнула носом, отчаянно пытаясь игнорировать усилившийся гул в голове и удушающие запахи меха с дорогим одеколоном, исходящие от Змеева, и все так же ровно и холодно проговорила:

– Ваш брат умер от инфаркта. Он вполне возможен и у людей, прежде не страдавших сердечно-сосудистыми…

– И что же должно заставить меня поверить тебе? – оборвал меня Игорь. – Ты сейчас что угодно наплетешь, лишь бы вывернуться и не попасть по справедливости в руки правосудия!

– …заболеваниями, – с легким напором закончила я.

Для этого пришлось собрать всю силу воли, потому что говорить с малознакомыми людьми мне сложно, а прерывать их – и вовсе почти невозможно.

– Главврач велел мне спуститься к вам, но я не понимаю, из-за чего такие наезды. Я думала, вы спросите, как проходило лечение, и попросите забрать вещи…

Игорь не дал мне договорить. Пожалуй, мне было бы все равно, если бы просто не дал, но дальше случилось страшное и неожиданное.

– Ты, шваль, будешь перебивать меня?

Змеев не кричал, но в его голосе послышался гнев, и он вскинул руку для пощечины. Я могла бы сказать что-то еще, могла бы с легкостью оттолкнуть Игоря, по крайней мере с помощью магии, могла бы позвать на помощь – в конце концов, СБМС обязана блюсти справедливость вне зависимости от того, кого от кого защищает, аристократов от отбросов или наоборот. При всем своем безразличии сейчас они должны были вмешаться. Я могла бы… к сожалению, только в теории, не на практике. Змеев и «шестерки» не были знакомы мне, но были сильнее и злее. Как поселенческие колдуны, как все другие люди, которые когда-либо причиняли мне боль и зло. Они давили на меня этим, на истерзанную душу и мучимую болью голову. У меня при всем желании не получилось бы как-то им сопротивляться. Тогда получилось, но не сейчас. Единственное, что мне оставалось, – сжаться и зажмуриться в ожидании удара, надеясь, что когти Змеева не выцарапают мне глаз.

Прошла секунда, другая, третья, но удара не последовало. Правда, удивило меня больше не это, а то, как вдруг стало тихо. В приемном отделении и раньше стояла мертвая тишина, но теперь она будто еще больше помертвела. Теперь не слышалось даже шепотка, даже шагов или шуршания одежды. Пожалуй, именно это заставило меня открыть глаза.

Первое, что я увидела, – нависшая надо мной когтистая ладонь Змеева, которая, впрочем, не могла добраться до меня. Ее сдерживала другая рука, крепко обхватившая смуглое, полуприкрытое мехом шубы запястье. Сначала я подумала, что это кто-то из СБМС пришел мне на выручку. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заметить, что рука моего спасителя – в белом рукаве, а затем подняться по ней взглядом и увидеть его самого.

Больничная одежда, яростный взгляд карих глаз из-под бинтов и пластырей на лице. Денис Кирсанов. Какой он, оказывается, огромный. Когда он лежал в кровати и когда пересекался со мной в полутемных помещениях, это было не так заметно, но сейчас… Высокий рост, широкие плечи, мускулы, заметные даже в одежде пациента, – не уродливые и неестественные, как у качков или боксеров, но достаточные, чтобы чувствовать исходящую силу и надежность. Игорь Змеев тоже высокий, но в сравнении с Денисом он сразу перестал выглядеть страшным; напротив, он казался маленьким и жалким. Никчемная змея в клыках безжалостного риджбека, собаки-змеелова.

Не знаю, когда это почти постыдное восхищение развеялось и до меня в полной мере дошло, что случилось. Денис, амнезийный пациент, никому не нужный и неизвестный, спас меня, чуть не до перелома сжав руку аристократа – знаменитого, богатого, спонсирующего нашу больницу и обладающего кучей связей Змеева.

Поначалу я невольно залюбовалась Денисом, но вскоре появилась мысль: не подсыпал ли все-таки Хоффман каким-то образом мне что-нибудь в чай? Не вызвало ли сотрясение галлюцинации? Потому что события после смерти Марины все меньше и меньше напоминали реальность. С чего Денису меня защищать? Зачем? Даже если он проходил мимо и увидел – ну подумаешь, ударят меня и ударят, что такого? Какое ему до этого дело? Я ведь ему никто, и он мне тоже. Разве не каждый должен быть сам за себя, за исключением, может быть, друзей и родственников? Хотя друзья и родственники тоже далеко не всегда приходят на помощь, когда это необходимо.

И вообще, это как-то даже оскорбительно – за последние сутки мне уже в который раз помогают не близкие люди. То Хоффман отнес в ординаторскую и привел в чувство, то Денис сначала напросился разобрать полки, а теперь защитил. Я чувствовала себя унизительно, потому что казалась себе той, кем уже давно очень боялась стать, – этакой принцессой в беде. В общем, третьей стала злость.

Все это промелькнуло в голове намного быстрее, чем это можно было бы отразить, скажем, на бумаге, буквально за несколько секунд. Поэтому я очень даже успела прийти в себя, чтобы стать свидетелем дальнейших событий. А они произошли еще быстрее, чем прежние.

Первым всеобщее молчание нарушил Денис. Ничего удивительного, я уже успела заметить, что держать язык за зубами – не самая сильная его сторона.

– Без понятия, кто вы, но, судя по всему, кто-то не совсем в здравом уме. Поэтому давайте поясню: вы в больнице и не имеете никакого права распускать руки. Так что прошу вас отойти от нее, – парень кивнул на меня, – на социальную дистанцию в полтора метра. Или я буду вынужден прибегнуть к более серьезным, чем слова, мерам.

Игорь Змеев, который прежде молчал, очевидно пораженный, что какой-то перебинтованный парень схватил его за руку и не дал отвесить пощечину, теперь поднял на Дениса пылающий взгляд.

– Что? – переспросил он тоном, способным резать не хуже ножа. – Ты что несешь, щенок? – Тут я с трудом сдержала нервный смех, потому что с расой Дениса Змеев, сам того не желая, угадал. – А ну, быстро отпусти меня! Как ты смеешь прикасаться ко мне?!

Денис проигнорировал последние две фразы аспида и злобно усмехнулся. Сейчас он напоминал кого угодно, но только не безобидного болтливого волчонка, каким был раньше. Кажется, его не на шутку разозлило, что Игорь на меня замахнулся. Интересно почему?

– Вы переспрашиваете? На глухого вы не похожи, значит, не поняли. Хорошо, переведу на более понятный вам язык: отошел быстро, подонок, или я оторву тебе руку и засуну туда, куда даже тебе не понравится!

Змеев дернул крепко схваченную руку. Денис не отпускал. Тогда Игорь решил обратиться к тому, что должно было ему помочь, потому что оно сильнее, чем любое магическое создание, – к правосудию в лице стоящих позади представителей СБМС.

– Вы вообще слышите, что несет этот мальчишка? Он угрожает мне! Мне!!!

«Шестерки» по-прежнему выглядели довольно спокойно и равнодушно, однако после слов Игоря женщина приблизилась к нам.

– Молодой человек, произошло недоразумение, – обратилась она к Денису. – Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Отпустите Игоря Александровича, или у вас возникнут проблемы.

– Недоразумение? – почти выкрикнул Денис. – Вы нападаете на девушку утром, в окружении кучи равнодушных людей! Это вы называете недоразумением?

Змеев открыл рот, видимо, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, а женщина из СБМС еще приблизилась к Денису, очевидно, решив растащить двух мужчин силой – зрелище почти возмутительное, учитывая, что ее напарники только сейчас начали шевелиться.

У меня, к огромнейшему стыду, все еще не было сил ни отойти, ни что-либо сказать. К тому же голова разболелась так, что мне казалось, одно неловкое движение, и я снова рухну в обморок, и тогда точно возненавижу себя за слабость и позор.

Не знаю, чем бы все кончилось, если бы не подоспел еще один спаситель.

– Что тут происходит? – раздался строгий голос Екатерины Алексеевны.

Когда я подняла взгляд, по верхней одежде и красному от мороза лицу поняла, что она только что – и очень вовремя – вошла в больницу. Она наверняка сразу заметила кучку людей на грани драки, потому что не сводила глаз с Дениса и Змеева. Вид суровой раздраженной заведующей на всех подействовал отрезвляюще.

– А вы спросите у этого господина! – резко бросил Денис и наконец отпустил Змеева, при этом слегка его толкнув.

– Игорь Александрович? – с удивлением и уже немного мягче обратилась к нему Екатерина, будто узнав Змеева, только когда Денис отпустил его.

– Я уже пятьдесят пять лет Игорь Александрович! – так агрессивно ответил аспид, потирая при этом руку, что у него изо рта пошел дым – еще чуть-чуть, и он начнет дышать огнем. – Устроили притон и назвали больницей! Я понимаю, почему мой брат умер!

– Серова?

Екатерина перевела на меня взгляд, очевидно, догадываясь, что от Змеева ничего вразумительного не добьется. Вид заведующей немного взбодрил и меня тоже. В голове до сих пор не совсем укладывалось все, что произошло, поэтому я решила не мудрить и лаконично сказала правду:

– Игорь Александрович заявил, что я убила его брата, и попытался ударить меня. Мой пациент Денис не дал ему это сделать.

– Это правда, – неожиданно подтвердила мои слова женщина из СБМС, обращая на себя внимание Екатерины. – Мы как раз собирались вмешаться, но…

Из удивленной заведующая снова стала злой. Еще злее, чем раньше. К явному удивлению Змеева – и, если честно, к моему, – злость эта обратилась на него.

– Вы пытались ударить нашу сотрудницу?! Вы что себе позволяете?!

– Я?! – вскипел аспид. – Эта мелкая тварь натравливает на меня своих любовничков, а я что-то не то себе позволяю?! Это моя больница, в конце концов, я ее спонсирую!

В лице Екатерины Алексеевны у Змеева появился достойный соперник в умении прожигать взглядом. Заведующая, пытаясь глазами высказать аспиду все, что она о нем думает, прошла через приемное отделение. Стук ее каблуков отчетливо раздавался в тишине. Задержавшись около меня на мгновение, она спросила:

– Серова, главврач у себя?

Я попыталась прикинуть, сколько мы все тут стоим и достаточно ли прошло времени, чтобы Герман успел «поработать» над телом Марины. Но прикинуть не получилось, в голове стоял туман. Я уклончиво ответила:

– Он обещал скоро подойти.

– Хорошо, – почти тепло ответила Екатерина (это при том, что она почти всегда разговаривает с врачами на языке криков и упреков), затем уже более привычным для нее тоном обратилась к Змееву: – Пройдемте со мной в кабинет, Игорь Александрович. И вы тоже. – Екатерина Алексеевна скользнула по сотрудникам СБМС таким взглядом, словно те – не более чем нашкодившие дети.

Не говоря больше ни слова и показывая, что хозяйка здесь она и поэтому ее слова – закон, Екатерина Алексеевна направилась в коридор. «Шестерки», не теряя своего достоинства, пошли следом, при этом полковник что-то писал в смартфоне.

Змеев же задержался и внимательно посмотрел на Дениса.

– Ты должен благодарить богов за то, что у тебя лицо изранено, – произнес он уже более спокойно и язвительно. – Потому что твой голос мне знаком, хотя из-за повязок я не могу понять, кто ты. Если узнаю, ты пожалеешь об этом, уж поверь.

– Рад за вас, – тоже другим тоном, бодрым и веселым, как раньше, отозвался Денис. – Если, когда будете вспоминать, кто я, снова захотите обидеть какую-нибудь девушку, обернитесь, а то вдруг я буду стоять сзади? Точно ведь руку сломаю.

На этом обмен любезностями закончился. Змеев пошел за Екатериной Алексеевной, наверняка опасаясь, что без нее не сможет найти кабинет, в котором он планирует написать жалобу на меня, а Денис не делал попыток продолжить разговор – наверное, не хотел портить отношения с заведующей отделением, в котором ему еще лежать не одну неделю.

* * *

Врачи и пациенты постепенно возвращались к своим обязанностям. После ухода СБМС приемная снова наполнилась привычным шумом, сквозь который отчетливо слышались голоса, обсуждающие произошедшее.

Мы с Денисом остались одни. Какое-то время мы стояли в тех же позах, что и раньше, когда пришла Екатерина. Я думала о том, какую все-таки подставу мне устроил Герман, вполне возможно, сам того не желая. О чем думал Денис, я не знаю.

В какой-то момент он положил руки мне на плечи и развернул к себе. Я слишком поздно вспомнила, что надо бы возмутиться, поэтому промолчала. К тому же, что удивительно, почему-то не хотелось сказать парню привычное «не трогай меня», которое обязательно сказала бы Хоффману или любому другому на его месте. Впрочем, мысль об этом я постаралась проигнорировать.

– Ты как? – спросил Денис. – Он тебя не тронул? А то у тебя вид какой-то… никакой.

«А какой должен быть вид у человека, которому сначала дал по голове убийца, потом напомнил неприятное коллега, затем предложил не пойми что начальник, а напоследок надавил на больное родственник пациента?»

Ореховые глаза Дениса разглядывали меня со странным беспокойством. Я всего лишь твой врач, волчонок, какого черта?

– Со мной все нормально, – вслух ответила я.

Вид у Дениса все еще был взволнованный. Я решила выяснить то, что уже давно не давало покоя. И упрекнуть заодно, чтобы умерить свой стыд.

– Зачем ты влез? Мне не нужна была помощь.

Закатив глаза, Денис меня отпустил.

– Потому что так поступил бы любой адекватный человек на моем месте, дурочка, – медленно, словно я действительно дурочка, которой надо разжевывать банальные вещи, ответил он. – Я считаю себя адекватным человеком. Во всяком случае, адекватнее тех козлов, которые стояли и молчали.

Его спокойный голос становился все громче, сам парень поднял глаза на врачей приемного отделения, давая понять даже самым недалеким, кого он называет козлами. С каждым словом он все сильнее распалялся.

– Надо было вообще придушить эту мразь! Ненавижу, когда на женщин руку поднимают!.. А ты? Нет, ну я могу понять, когда обычные девчонки это терпят – они боятся, – но ты, мать твою, ведьма! Ты, блин, могла откинуть его на другой конец коридора! Какого хрена?!

Пыталась упрекнуть я, а упрекнули меня. И ведь Денис прав, я сама должна была и имела полное право защититься, пусть Игорь хоть десять раз наш спонсор. Но признавать, что волчонок прав, как-то не хотелось, да и слова Змеева все еще звенели в голове посильнее, чем сотрясение.

– Может, это было справедливо. Ты ведь слышал, из-за меня умер его брат.

– Как давно ты стала заболеванием? – со злостью усмехнулся Денис, несколько, впрочем, иначе, нежели когда он говорил со Змеевым.

На нас продолжали пялиться, поэтому я ненавязчиво начала отходить в сторону, и парень последовал за мной, продолжая говорить.

– Или от чего он там умер? Да даже если от какой-то ошибки, никто не имеет права поднимать на тебя руку, ясно? У нас в стране презумпция невиновности и право на личную неприкосновенность, в конце концов.

– Ты не знаешь всего, – туманно ответила я.

Перед глазами вновь пронеслись моменты, когда я поняла, что Михаила Змеева отравили, и когда Герман велел подтвердить его смерть от инфаркта. Игорь отвратителен, но, возможно, наказание за ложь я вполне заслужила.

– Может быть. Но если думаешь иначе, то ты просто идиотка.

На это я уже ничего не ответила. За три года жизни в бегах меня как только не называли, и на что мне точно было плевать, так это на то, что думает обо мне Денис. Может, в следующий раз не будет угрожать нашим спонсорам из-за меня. Все-таки самозащита и защита постороннего парня – это разные вещи, и второе хуже, потому что оно может породить разные абсолютно неправильные и нежелательные слухи. Возможно, что как раз из-за этого я разозлилась на Дениса, тогда как он наверняка ждал благодарности. Ждал как тогда, в заброшенном крыле.

Кстати, о крыле. Денис ведь появился в приемной почти так же неожиданно, как и там. Это настораживало.

– Что ты вообще тут делаешь? – спросила я, потому что мне не нравятся подобные внезапные появления и чтобы попытаться перевести разговор в другое русло, в то, которое не будет вызывать во мне смесь злости и понимания собственной неправоты.

– Просто мимо проходил, – ответил Денис.

У меня появилось еще больше ассоциаций с нашей встречей в крыле.

– Ты слишком часто «просто проходишь мимо», волчонок.

– Меня зовут Денис. И что, это запрещено?

– Это подозрительно.

– А в чем ты меня подозреваешь? – оскорбился он.

Я открыла было рот, чтобы ответить что-нибудь ироничное, однако меня вдруг будто озарило. Пока сложно было сказать, насколько мысль верна, но это было то самое озарение, которое приходит к тому, кто долго бьется над сложной логической задачей. Впрочем, убийство ведь – тоже задача? Я еще вчера после разговора с Хоффманом сравнивала смерть Змеева с кровавым уравнением.

Дано: Денис появляется у нас в качестве больного, и в тот же день умирает его сосед по палате. Денис странно себя ведет, порой реагирует на вопросы волнением и ускорившимся пульсом. Далее Марина, которую я просила провести вскрытие, звонит мне и уведомляет, что она его провела, после чего погибает. Денис через несколько часов после этого непонятно почему защищает меня.

Вопрос: кто убийца и почему Денис меня защищает?

Решение: до звонка Марины мы с Денисом сталкиваемся в крыле – может, и правда из-за кошки Германа, а может, причина иная. Денис становится свидетелем звонка мне от Марины. Он оборотень, а оборотни обладают прекрасным слухом. Следовательно, он мог услышать, что именно мне говорила Марина. Больше услышать не мог никто, я никому не распространялась о планах на вскрытие, и Марина тоже вряд ли. Я ее просила этого не делать, а она была человеком слова: если обещала, то выполняла.

Далее. Почему я занялась расследованием? Из-за чувства вины перед Левой, Мариной и своими жертвами. Почему я работаю в больнице? Потому что ищу искупление. Я убийца, и меня мучает, грызет хуже любой крысы чувство вины. Психология разных людей в некоторых вопросах похожа. Значит ли это, что все убийцы (или, по крайней мере, какая-то их часть) чувствуют вину за содеянное и стремятся заглушить ее хорошими поступками? Скажем, спасти девушку от замахнувшегося на нее человека. Или помочь ей же разобрать упавшие полки. Помочь той же девушке, которую убийца ударил по голове, чтобы она не стала ненужной свидетельницей.

Ответ: Герман ошибся, когда сказал, что расследование я начну через три дня. Я начинаю его сегодня, и главный подозреваемый у меня уже есть. Он стоит напротив меня, кривя свое красивое израненное личико в притворно-обиженном выражении. Я вновь смотрю на Дениса, но теперь совершенно другим взглядом. Конечно, не факт, что мое предположение верное, конечно, необходимо проверить камеры и опросить остальных пациентов и всех присутствовавших вчера в больнице медиков, но… Пока пазл складывается очень четко. Пожалуй, я задержусь в больнице на полчасика и побеседую с Денисом.

Наверное, смена моего настроения стала заметна даже на моем безэмоциональном лице, потому что Денис вдруг почти испуганно нахмурился.

– Я в шутку спросил вообще-то! Не надо делать такое лицо, будто ты меня обвиняешь в нарушении всех статей Уголовного кодекса!

«Уголовный кодекс, презумпция невиновности – начнем, пожалуй, с этого».

– Денис, а ты случайно не юрист? – будто не слыша его, резко спросила я. – Не студент юрфака?

Теперь Денис чуть не шарахнулся от меня.

– Нет. А при чем тут?..

– Неожиданные вопросы для возвращения памяти, помнишь? – Заметив, что он успокоился, я добавила: – Денис, раз ты такой «адекватный», что оказал мне одну услугу, то, может, окажешь еще одну?

– Какую?

– Пройдемся до твоей палаты? Мне нужно задать тебе несколько вопросов.

Екатерина

– Если тот мальчишка – пациент и с ним ничего нельзя сделать, то я требую увольнения девицы! – бросил Игорь Александрович Змеев, заходя в кабинет.

Он отчаянно пытался казаться похожим на одного из драконов, потомками которых, по легендам, считаются аспиды, но на деле походил разве что на капризного ребенка. Пожалуй, именно глядя на таких, как этот господин, я вспоминаю, почему меня так утомляют люди.

За долгие годы работы врачом я привыкла следовать всем необходимым инструкциям по работе с пациентами и их родственниками: общаться со всеми одинаково, вне зависимости от возраста, пола и социального положения, вместо упреков и отказов использовать мягкие формулировки, говорить связным литературным языком. Однако сейчас я сдерживалась с трудом. Больше всего хотелось вызвать охрану и выставить наглого мерзавца вон, перед этим выматерив его всей известной мне бранью на русском и немецком. Только понимание того, что Игорь Александрович – наш спонсор, а также присутствие сотрудников СБМС, хоть они и не могли навредить мне как человеку, заставляли сдерживаться. Я могу понять всякое. Когда близкий человек умирает, хочется все крушить и всех упрекать. Но можно вести себя в рамках приличий, а можно в край обнаглеть, пользуясь тем, что тебе ничего не сделают. Игорь Александрович сегодня пошел вторым путем.

Я имела опыт общения с ним раньше. Брата ему точно не жаль до такой степени, чтобы находиться в аффекте. Он скорее, наоборот, обрадовался смерти человека, с которым приходилось делить бизнес. Ему просто захотелось показать, что он здесь все может, потому что это якобы его больница. А сотрудники СБМС только потакали в этом. Судя по всему, ни один из них даже не почесался, чтобы защитить Серову. И это очень раздражало.

Когда мы открывали больницу, Герман сказал мне:

– Ты можешь забыть о чем угодно, Катерина, но, ради богов, не забывай, с кем мы имеем дело. Все те люди, которые будут у нас работать, в какой-то момент своей жизни, а то и не единожды, прошли через ад. Понятно, что из-за этого они могут быть разными – неприятными, раздражающими, не знающими ни манер, ни норм морали, – поэтому сочувствовать всем не получится. Но подумай вот о чем: их было некому защитить, у большинства из них нет родителей или они остались при живых родителях сиротами. Представляй иногда, что они твои дети. С нашими ровесниками так не получится, но с молодежью…

И я честно пыталась. Сначала приходилось представлять все это искусственно, и полностью погрузиться в то состояние, о котором говорил Герман, не получалось. Но чем больше времени проходило и чем страшнее выглядело количество исполнившихся мне лет на очередном дне рождения, тем меньше требовалось напрягаться, чтобы представить, что юноши и девушки плюс-минус двадцати лет – все равно что мои дети. Да, многие из них съедали немало нервов, на многих приходилось прикрикивать, чтобы они хоть как-то работали, но разве не так себя ведут строгие родители с непослушными детьми?

Вот и сейчас я слишком отчетливо представила, что почувствовала бы, если бы какой-нибудь мужик ни за что ни про что ударил мою дочь. Да я бы шею ему свернула! Как и полиции, которая стояла рядом и просто смотрела вместо того, чтобы помочь.

Поэтому, войдя в кабинет и молча указав рукой на стулья, я какое-то время стояла и холодно рассматривала присутствующих, не реагируя на требования Игоря Александровича. Слишком боялась, что если хоть открою рот или сделаю незначительное движение, то точно приведу свои желания насчет перелома шеи и мата в исполнение. Даром что я слабый человек, а эта четверка – сильные магические существа. Но это бы слишком навредило моему амплуа заведующей отделением первой помощи, поэтому нужно было держаться.

Вдох, выдох. Взгляд на загоревшийся экран смартфона, который я положила на свой рабочий стол. Пока мы шли, я записала Герману голосовое сообщение, в котором кратко и настолько вежливо, насколько могла, объяснила ситуацию. Муж сейчас ответил, что скоро освободится, и попросил потерпеть. Потерплю, что делать. Только надо будет раскрутить его на ужин за это. После нервного рабочего дня приготовленные им венские шницели есть гораздо приятнее, чем собственноручно пожаренные котлеты.

Уютные мысли о доме и Германе ободрили и дали возможность спокойнее думать и говорить. Поэтому я наконец начала:

– Ну? И какие у вас жалобы на Серову, Игорь Александрович? Пока складывается впечатление, что у нее на вас жалоб больше, хотя она даже и не думает жаловаться. У меня, кстати, есть некоторые вопросы и к товарищу… – я прищурилась, разглядывая погоны, – полковнику и его подчиненным. Я имею полное право написать заявление о нарушении вами служебной дисциплины.

– У нее есть жалобы? Она моего брата убила! – воскликнул Игорь Александрович.

– Его убил инфаркт. А вот Серову пыталась ударить вовсе не болезнь. Да, кстати… – Когда я успокоилась, мозг начал думать на редкость здраво и даже подкинул одну хорошую мысль. – В отличие от смерти вашего брата, нападение на Серову зафиксировали камеры, которые есть у нас в приемной. Все еще хотите жаловаться на нее? Или, может, наоборот, лучше извиниться? Серова извинялась перед вашим братом, если его что-то не устраивало.

Полностью спесь с аспида сбить не удалось, но после слов о камерах, видео с которых можно отправить в СБМС или отдать блогерам и журналистам, он стал несколько тише.

– Вы в своем уме… – Игорь Александрович тоже прищурился, глядя на мой бейдж, – Екатерина Алексеевна? Ваша Серова, – он даже фамилию обиженного им врача запомнил! – даже если не убила моего брата, спровоцировала меня на пощечину своим наглым поведением. Вы просто не видели, как она себя вела. Молодежь надо воспитывать. Вы же взрослый человек, насколько мне известно. Хоть детей у вас нет, есть племянник. Вы должны понимать.

– Нет, не должна, – жестко ответила я. – Во-первых, я не считаю, что кого-то можно воспитать, распуская руки. А во‐вторых, Серова – взрослый рассудительный человек, последний в нашей больнице, о ком я подумаю, что он может кого-то на что-то спровоцировать.

Перед глазами отчетливо встал образ Серовой, когда она сидела несколько месяцев назад в этом же кабинете, на тех же обитых черной тканью стульях, напротив того же темного деревянного стола и широкого окна, малозаметного из-за жалюзи. Закрытая, тихая, уравновешенная девушка. Как говорил Герман, по ней плачет высшее медицинское образование. Орлов мог раздразнить кого-то вроде Игоря Александровича, Тема, если ему в голову что-то не то стукнет, но не она.

– Послушайте, – подал голос полковник СБМС, обращаясь ко мне, – вы должны понимать, что у Игоря Александровича есть некоторые… инстинкты. Это вы, люди, ведьмы, можете держать себя в руках, с вас спрос выше. А он аспид, его вид в принципе отличается некоторой… повышенной агрессией, которую иногда надо выпускать, особенно во время стресса. Мы вот поэтому и не стали лезть. Лучше пусть пострадает одно магическое создание, частично виновное, чем сразу у многих невинных будут проблемы. Тем более учитывая, что эта Серова работает у вас, наверняка ей было за что не то что пощечину дать, но и пару лет лишения свободы. И это еще мягко.

Вдох, выдох. На столе надо бы навести порядок – слишком разбросаны бумаги. На пол было бы неплохо постелить ковер – в ситуациях, подобных этой, можно рассматривать узоры и представлять, на что они похожи. В детстве я иногда так развлекалась. Вдох, выдох.

Ладно, все эти практики дыхания и отвлечения мыслей были абсолютно бесполезны. Наши посетители – очень важные персоны, с ними нужно вежливо обращаться самой и заставлять вежливо обращаться других врачей. Но мне было плевать. Они доигрались, и мне пришлось повысить на них голос.

– У вас вообще… – громко начала я.

Каждому яркому пламени нужна вода. Каждому грозовому облаку нужно солнце. Иначе огонь все сожжет, а грозовой ливень – затопит. К счастью, мое успокаивающее солнце появилось вовремя.

– Катерина, дорогая, что случилось? Кто тебя обидел?

Светлая деревянная дверь распахнулась, и на пороге появился Герман. Рядом с ним стоял еще какой-то молодой человек – Орлов, судя по кудряшкам, – но я почти не обратила на него внимания. Я смотрела только на Германа.

Если каждого человека можно описать одним словом, то у моего мужа это будет слово «надежность». Ему веришь, в него веришь и в то, что он поможет, тоже веришь, потому что он надежный. Вот и сейчас одного взгляда на его спокойное лицо хватило, чтобы понять: он сейчас разберется с Игорем и СБМС и вообще все решит.

На короткий миг Герман обернулся к Орлову, стоящему за его спиной.

– Благодарю за помощь. Насколько я помню, сегодня у тебя выходной, так что можешь идти домой. С Василисой все в порядке, она, скорее всего, тоже уже либо в общежитии, либо скоро придет туда.

Орлов что-то негромко ответил и исчез, а Герман наконец полностью обратил внимание на присутствующих в кабинете.

– Как там это у вас говорится… что за шум, а драки нет? Здравствуйте, Игорь Александрович, товарищ полковник, товарищ лейтенант, товарищ младший сержант.

Все поочередно поздоровались, а я увидела на лице Игоря Александровича появившуюся надежду. Он подумал, что Герман, как владелец больницы, пойдет ему навстречу. Как бы не так!

– Змеев и «шестерки» утверждают, что у Змеева обостренные инстинкты и нормальная для его вида агрессия, поэтому он якобы имеет полное право бить наших врачей, – объяснила я по-немецки.

В теории сотрудники СБМС знают несколько иностранных языков, поэтому могут понимать немецкий, но все-таки шансов меньше. К тому же благодаря долгой жизни в Австрии я говорю довольно бегло, а беглую речь не каждый и знающий язык человек может понять.

– На русском, пожалуйста, чтобы все понимали! – потребовал полковник, но я уже сказала все необходимое.

Герман понимающе кивнул мне, хотя смотрел на полковника.

– Прошу прощения за мою жену, товарищ полковник. Видите ли, мы оба, когда переживаем, переходим на немецкий. А ситуация, судя по всему, довольно «переживательная». Пока я шел сюда, невольно услышал часть разговора, и она меня обеспокоила.

– Меня больше беспокоит смерть вашего сотрудника, Исаевой, – робко заметил полковник.

Муж помрачнел. Это было незаметно по лицу: Герман прекрасно умеет держать его, но можно было увидеть по ставшим печальными глазам, поникшим плечам и дернувшемуся уголку рта.

– Да, конечно, – с легкой грустью произнес он. – Мы сейчас немного поговорим с Игорем Александровичем, и я покажу вам место… ее смерти и тело. Там очень много крови. Обнаружившие тело перепугались, решили, что ее убили, но… Я осмотрел ее. Очевидно, что она покончила с собой. Вскрыла вены. Увы, иногда мой эксперимент по возможности получить второй шанс дает осечку. – Тяжело вздохнув, Герман все-таки натянул на лицо свою обычную вежливую улыбку. – На чем я остановился?.. Ах да. Я стал невольным свидетелем вашего разговора. Если я правильно понял, вы, Игорь Александрович, чуть было не ударили одного из наших врачей и объясняете это тем, что она спровоцировала ваши инстинкты.

– Именно.

– Как занятно! – с таким искренне-восхищенным видом воскликнул Герман, что я сама почти поверила ему, хотя мозг подсказал, что все его слова и действия просчитаны и он так ведет себя с какой-то целью. – Видите ли, я как психолог и медик уже давно задумываюсь, чего больше в таких, как мы, магических созданиях – людского или животного. Еще Павлов утверждал, что животные действуют инстинктивно, тогда как люди обладают разумом, способным снизить влияние инстинктов на поведение до минимума. Игорь Александрович, благодарю вас, своими словами вы помогли мне ответить на интересный вопрос. Вполне возможно, вы внесли вклад в магическую биологию.

– Вы хотите сказать, что я животное?! – возмутился аспид и с упреком добавил: – А ведь я ожидал хотя бы от вас адекватности и понимания!

– Я адекватен и все понимаю. Чего вы так волнуетесь? Я лишь говорю об интересующем меня вопросе и сослался на великого русского ученого.

Я с трудом сдержала смех. Вот что делает Герман, когда нужно успокоить человека и заставить его признать вину: он мягко, как будто объясняя ребенку или сумасшедшему, указывает собеседнику, что он совершил не плохой поступок, а глупость. Впрочем, если он не считает это глупостью, то, конечно, ничего страшного.

Игоря Александровича, однако, такой метод ведения разговора не заставил раскаяться, а разозлил.

– Осторожнее, господин Хоффман, – явно пытаясь сдерживать гнев, своим обычным едким тоном проговорил он. – Не забывайте, за чей счет работает эта больница. Я не позволю своим содержанцам так обращаться со мной.

С моих уст слетела появившаяся было улыбка, да и Герман стал серьезнее.

– Так и вы не забывайтесь, Игорь Александрович, – уже более твердо заговорил он. – Может, моя больница и не приносит достаточно дохода, чтобы окупать саму себя, потому что мы многих лечим бесплатно, но это не значит, что тем, кто добровольно дает средства на нее, можно заниматься произволом. Бизнесмен – публичная личность, для которой многое зависит от того, что пишут о ней в прессе и что говорят люди. Уважаемые люди. И знаете ли, я в их числе. Я не люблю манипулировать, не люблю угрожать. Я люблю решать все вопросы мирно. Но неужели вы думаете, что я не найду управу на вас?

– Пока управу нужно искать только на вас, господин Хоффман, – подал голос полковник. – Учитывая ваше положение, при малейшем намеке на недовольство СБМС или спонсоров вы должны увольнять неугодных и рассыпаться в извинениях. Нужно ли напоминать вам, что ваша больница и так эксперимент, который у высших чинов СБМС стоит поперек горла? Вы допускаете до работы с больными магическими созданиями необразованных, подчас несовершеннолетних, а то и вовсе беспризорников и преступников.

– Они проходят курсы, – будто не услышав остального, ответил Герман, упрямо скрестив руки на груди.

– Шестимесячные? А ничего, что все нормальные врачи учатся восемь лет, если не больше?.. Впрочем, этих даже многолетнее обучение не исправит, смерть брата Игоря Александровича и той женщины, Исаевой, это прекрасно доказывает. Ваши «детки из клетки» как были потомством криминальных элементов, которое за три копейки глотку перегрызет, так и остаются.

Если раньше Герман был спокоен, просто менял настроение (или маску) с печального на веселое и с веселого на серьезное, то теперь от его флегматичности не осталось и следа. Я прекрасно понимала почему, хотя не отреагировала так же остро. Германа сейчас задели за живое. Его лицо исказилось, губы плотно сжались, а в светлых глазах появился гнев. Если бы я не знала, что Герман почти никогда не пользуется магией в немедицинских целях, то решила бы, что сейчас он обрушит на сотрудников СБМС и Игоря потолок. Герман произнес лишь одно слово, емкое, почти вежливое, но прекрасно отражающее его состояние:

– Вон.

– Что?! – сразу растерялся полковник.

И это офицер самой престижной и квалифицированной службы! Хотя у меня всегда было много вопросов к СБМС, в которую невозможно попасть, но в которой почему-то работают порой сомнительные личности.

– Я сказал: вон, – немного отдышавшись и успокоившись – все-таки психолог! – повторил Герман, впрочем, все еще страшно злой. – Еще очень и очень большой вопрос, кто здесь «детки из клетки». Напомнить вам, кто стоял и смотрел, как молодую девушку хотят ударить? Я не намерен разговаривать с вами и не намерен терпеть оскорбления в сторону моих сотрудников. Я хотел извиниться, хотел принести Игорю Александровичу свои соболезнования, но то, как поливают грязью меня, мою жену и коллег, я слышать не желаю. – Он повернулся к двери. – Пойдемте, товарищ полковник, я покажу вам тело Исаевой. А Игорь Александрович пусть делает что хочет. Только пусть перед этим вспомнит, что говорил Павлов и – я не хотел этого говорить, но что поделать! – что именно «детки из клетки» под моим чутким руководством периодически делают пластические операции его жене.

Герман распахнул дверь и оперся на нее спиной, намекая, что желает пропустить вперед сотрудников Службы. Сердце сжалось. Мне не понравилось, что конфликт решается не как обычно, мирно, а вот так, и что Герман действительно выгоняет людей, от которых зависит работа больницы. На миг мы с ним столкнулись взглядами, и муж, видимо, заметил, что я не в восторге от происходящего. Едва заметно, с каким-то уставшим видом он вздохнул и пожал плечами – что, мол, я сделаю с этими агрессивными безумцами? Не терпеть же все, что они вытворяют и требуют, не увольнять же ту же Серову лишь за то, что она лечила Михаила Змеева. Я так же осторожно кивнула, давая понять, что по одному его лицу, как по книге, прочитала, что он хотел сказать.

– Не желаете проследовать к выходу? – спросила я, по уровню плохо скрываемого ехидства и злости в тоне почти не уступая Змееву.

– Но… – попыталась возразить лейтенант, однако полковник жестом приказал ей молчать.

– Конечно, господин Хоффман. Есть вещи, о которых двум разным людям бесполезно спорить. Правильную точку зрения проявит лишь время, через которое закроется ваша больница… Показывайте, где ваш морг.

Герман старательно проигнорировал слова о закрытии больницы, хотя я почти физически ощутила, как ему неприятно слышать их, и увидела на его лице беспокойную страдальческую гримасу. Больше всего мне хотелось подойти к нему, обнять и утешить, хотя Герман – тот человек, который считает, что подобное нужно кому угодно, но только не ему. Однако дверь за ним закрылась, и даже если у меня был шанс как-то подбодрить мужа, теперь он исчез.

Я вновь переключила внимание на Игоря Александровича и начала прокручивать в голове варианты, что можно сказать ему, чтобы он забрал уже вещи брата и ушел, а не ляпнул в ответ что-нибудь, из-за чего я сорвусь и оставлю нашу больницу без средств к существованию. Хотя, вполне возможно, после сегодняшнего она и так без них останется.

К моему удивлению, лицо аспида уже не выглядело злым. Напротив, по Игорю Александровичу было видно, что в нем происходит какая-то борьба. Неужели все-таки слова Германа что-то в нем пробудили? Помолчав немного, он произнес:

– Эта ваша девица хороша? Как врач.

Плохо, когда имеешь дело с такими созданиями, как аспиды, но в моем сердце пробудилась надежда.

– Очень хороша. Образования нет, поэтому иногда не хватает знаний, но чисто на интуитивном уровне она настоящий талант.

Я сказала, в общем-то, правду, но вряд ли озвучу ее вслух Серовой.

Игорь сделал царственный жест и будто с трудом выдавил из себя:

– Ладно. Тогда не увольняйте ее, так и быть. Передайте ей, что я… прощаю ее… И что я… погорячился. Но чтоб это был первый и последний раз! – особенно неприятным тоном тут же добавил Игорь Александрович. – И чтобы моей жене все как надо делали! Если с ней хоть что-нибудь случится, я эту больницу по кирпичикам разберу!

После этой речи Игорь также ушел из кабинета, не забыв, впрочем, хлопнуть дверью.

После не очень продолжительного, но тяжелого разговора я с трудом удержалась, чтобы от усталости не сползти на пол, хотя только пришла на работу. В груди теснилось удивление вперемешку с облегчением. Змеев вытрепал все нервы, но наконец-то ушел и, кажется, не собирается продолжать катить на нас всех бочки. Особенность его вида и, очевидно, характера в том, что он вспыльчив, но отходчив. И слава богам. Хотя бы одной мерзкой и навязчивой проблемой меньше.

II. Первый подозреваемый

Василиса

Я знаю, что должна была испытывать благодарность за комнату в общежитии, которая полагалась всему медперсоналу, не имеющему дома, и мне в том числе, однако полюбить четыре холодные серые стены и скудную меблировку, как и назвать это домом, я не могла, хотя когда-то жила в местах намного хуже. Это было просто «место жительства» – отапливаемое, со всем необходимым, которое спасало от ночевок на улице или на вокзале, но не более того. Слишком тесно, слишком тихо, слишком… одиноко. Поэтому я редко проводила здесь день, предпочитая работу в больнице гниению в этом сером гробу. В общежитие я обычно приходила лишь поесть, поспать и, если сил совсем не было, один день поваляться в кровати. Из-за этого я даже не представляла, как сильно можно возненавидеть какую-то комнату, если сидеть в ней несколько дней подряд.

Оказалось, можно.

Со дня смерти Марины и стычки со Змеевым прошло три дня. Вернее, третий день еще только шел, но приближался к концу – часы в углу экрана ноутбука показывали 17:59. Через четыре часа и одну минуту я лягу спать, потом проснусь и наконец выйду на работу. Буду лечить магических созданий. Начну расследование. Да чем угодно займусь – все лучше, чем отдаваться на съедение собственным мыслям на больничном, вдали от внешнего мира, в котором, между прочим, за эти три дня многое произошло.

С тяжелым вздохом я отвела уставшие глаза от ноутбука и потянулась к такой же скучной и казенной, как и все в общежитие, кружке. От нее приятно пахло кофе – не той сладкой молочной жижей из автомата, которой заливается Хоффман, а нормальным, черным и горьким. «Не нагружай глаза, – сказал мне Герман перед тем, как отправить сначала к Игорю, а затем на больничный, – и не пей кофе». Как врачу, то есть человеку, разбирающемуся в медицине и ненавидящему, когда пациенты не выполняют предписания, мне следовало прислушаться к рекомендациям главврача, однако я ничего не могла поделать с собой. Мне нужно было проверить кое-что, и только утром я поняла, что в силах сделать это даже сейчас, когда сижу дома. А поскольку буквы на компьютере почему-то всегда нагоняли на меня усталость, без кофе я бы попросту уснула.

То, что я хотела посмотреть, было связано с моим будущим расследованием. В первый день моего больничного Герман позвонил мне, поблагодарил, извинился за Игоря и сказал, что наш с ним договор в силе. Главврачу на пару с Екатериной Алексеевной удалось уладить разгоревшийся было конфликт. С Мариной тоже все прошло хорошо – если «хорошими» можно назвать ложь СБМС и представление убийства как самоубийство. В общем, Герману поверили, а это значило, что наша больница продолжит работать в штатном режиме, а я через три дня начну работать в режиме сыскном.

Еще раньше Германа – кажется, еще на улице, когда я шла из больницы в общежитие, – мне позвонил Тимофей. Он рассказал о том, как потерял нас с Олесей («Он сказал, что Олеся уехала от него посреди ночи, как раз примерно тогда, когда убили Марину. Подозрительно, надо запомнить», – подумала я); о том, как Олеся нашлась быстро, а я – не очень, только с помощью Хоффмана («Либо он так умен, что догадался искать меня в морге, либо это тоже подозрительно»); о том, что ему пришлось позволить Хоффману забрать меня, а самому дождаться Германа; о том, как Герман попросил помочь поколдовать над Мариной, чтобы показать ее тело СБМС, и сказал не распространяться об этом никому, кроме меня. Судя по утомленному голосу парня, работа была непростой. А может, все дело в крови – Тимофей ведь ее до смерти боится. Мы тогда проболтали часа два, я успела добраться до дома и пообедать. Если бы первые полчаса Тимофей не мучил меня добрым десятком вопросов о моем самочувствии, продолжая вставлять их в свою речь каждые десять минут, дело шло бы быстрее, но я не возражала. Я уже несколько раз говорила Тимофею, что мне не нужна помощь, а он не должен беспокоиться обо мне, но в итоге убийца напал на меня, и получилось, что помощь мне вроде как нужна. Во всяком случае, я признала, что вопросы заслужила.

Придя домой и наконец отоспавшись после полутора суток бодрствования и обморока, я, скрипя зубами, набрала номер Артема. Меньше всего хотелось слышать его пропитанный сарказмом голос, но мне было важно узнать, как там Лева, ведь Хоффман – последний, с кем он оставался. В идеале следовало, конечно, сразу после беседы с Денисом вернуться в ординаторскую и забрать Леву или хотя бы позвонить ему самому, но я тогда слишком плохо чувствовала себя и морально, и физически и боялась ляпнуть что-то не то потерявшему мать мальчику. Да и хотелось узнать о его состоянии от другого человека. Четырнадцать лет – уже достаточный возраст, чтобы улыбаться и уверять, что все хорошо, когда на самом деле внутри разрывается сердце. Вот только подростки все-таки изображают эмоции хуже, особенно искренние и хорошие подростки, такие как Лева, поэтому посторонний человек, находящийся рядом, может заметить, что что-то не так.

Пробившись через шквал совершенно неуместных Хоффмановских иронии и шуточек, я выяснила, что Лева находится, как сказали бы про больного, «в состоянии средней тяжести». Он перестал плакать, успокоился, выпил воды и ненадолго уснул, но, проснувшись, как-то закрылся и на большую часть вопросов отвечает односложно или совсем не отвечает. Хоффман неожиданно пообещал, что позаботится о Леве, и это, хотя и прозвучало скорее как угроза, меня успокоило. Может, Лева уже достаточно взрослый, чтобы ухаживать за собой на минимальном уровне, но присмотр, по крайней мере на первое время, пока у него горе, ему был необходим.

Следующие дни походили один на другой. В перерывах между сном и приемами пищи и лекарств я либо сидела в обнимку с телефоном, отвечая на вопросы о самочувствии и спрашивая, как Лева, либо принимала у себя гостей.

Точнее, гостя. Тимофея. Кроме него, я дальше порога комнаты к себе в жизни никого не пущу. От него я узнавала последние новости: настроение у наших медиков остается несколько подавленным, во многом из-за того, что посреди больницы кто-то соорудил импровизированный мемориал, посвященный Марине, а Денис спрашивает, где я и когда выйду.

Денис… Он тоже не давал мне покоя все эти дни. Естественно, не сам по себе, а мысли о нем. Да, я прекрасно понимала, что он потерял память, но не могла перестать думать о том, что он мог солгать об этом. Тем более что его показания, которые я взяла еще тогда, после стычки с Игорем, не прибавляли доверия к нему.

* * *

Мы с Денисом неспешно шли по коридорам больницы. Я почти не замечала уже ставшие привычными бесчисленные банкетки и двери, которые, как казалось из-за легкого головокружения, медленно плыли в пространстве, будто рыбы в реке. Не хотелось смотреть и на Дениса. Если честно, меня мучило легкое чувство вины из-за того, что я обвиняю его в двойном убийстве, хотя он спас меня. Поэтому какое-то время я просто шла, глядя себе под ноги и прислушиваясь к шагам идущего рядом со мной волколака – надо сказать, по-звериному мягким и еле слышным. Руки я спрятала в карманы, и плечи слегка выдвинулись вперед, сделав мою осанку сгорбленной. Я редко позволяю себе такое – очень уж сильно в поселении ругали сутулящихся детей и подростков, – но после всех пережитых потрясений так и хотелось сжаться, стать меньше и незаметнее.

«Ну что ты так раскисла, дурочка? – мысленно упрекала я себя. – У тебя, между прочим, дела есть!»

Дела действительно были и не терпели отлагательств, тем более что Денис уже начинал поглядывать на меня. Я ведь говорила, что спрошу у него что-то, а сама уже долго шла молча. Мысленно проговорив все вопросы, я наконец начала.

– Денис, после того как ты ночью помог мне с полками, куда потом пошел?

Я спрашивала прямо и без обиняков. Конечно, можно было продумать вопросы так, чтобы собеседник не думал, что я его подозреваю, но я решила вести честный допрос. У такого метода есть свои плюсы. Конечно, спрашивающий подвергает себя опасности быть убитым осторожным преступником, зато он сразу может увидеть, кто нервничает и волнуется из-за вопросов, кто явно врет, а кто – нет.

– К себе в палату, конечно, – удивленно ответил Денис, немного помолчав. – А что?

Ни волнения, ни признаков вранья, только небольшая пауза. Даже странно. Понятно, что он не единственный подозреваемый, но все же.

– Да так, – пожала плечами я. – У нас просто тут человека убили – хочу узнать кто.

Денис остановился, и я, успев немного обогнать его, обернулась.

– Ты так спокойно говоришь об этом… – сдавленно произнес Денис, заметно побледнев.

Я мысленно сделала пометку об этом отклонении от нормы.

Некоторое время у парня ушло на борьбу с собой, после чего он спросил:

– Это брат вот этого вашего… и, как я понимаю, мой сосед? Он разве не раньше?..

– Его тоже убили, – не теряя недавно обретенного хладнокровия, кивнула я.

Конечно, не совсем безопасно было распространяться об этом, но после того, как Денис увидел поведение Игоря, и учитывая его давешний страх при упоминании СБМС, вряд ли он куда-то будет заявлять.

– Утром – одного, ночью – другого.

Я намеренно говорила об обоих убитых в мужском роде. Если Денис поправит меня, значит, он почти точно убийца.

Но он пораженно молчал.

– Кто-нибудь может подтвердить, что ты сразу вернулся в палату? Там кто-нибудь был?

Денис нахмурился и тут же скривился – разумеется, когда у тебя изранено лицо, даже простая мимика становится проблемой.

– Нет, откуда? Мой сосед-то… ну, ты сама сказала…

– Ясно.

Денису мой краткий ответ не понравился.

– Что значит «ясно»? Я никого не убивал!

«И все? А где же нечто в духе «я потерял память, зачем мне кого-то убивать»? Или ты забыл и о том, что у тебя амнезия?»

– Разве я тебя обвиняю? – приподняла я брови, надеюсь, с самым невинным видом.

Денис скрестил руки на груди.

– Складывается такое впечатление.

– Совесть нечиста, если такой подозрительный.

– Я начинаю жалеть, что защитил тебя.

– Так я же говорю, Денис, мне не нужна была помощь, – мягко напомнила я и, стараясь игнорировать снова ставшее обиженным выражение лица Дениса, задала следующий вопрос: – Ты помнишь себя в тот момент, когда превратился в волка?

– Пятьдесят на пятьдесят, – уже очень осторожно признался он. – Сложно уловить некоторые детали, когда череп ломается и перестраивается в морду.

– А после этого? Ты не помнишь, был ли в палате кто-то, кроме тебя и Змеева?

Денис покачал головой.

– Хорошо. А кто-нибудь видел, как ты выбежал из палаты, став наполовину волком?

Мой собеседник задумался.

– Знаешь, такое ощущение, что никого не было. Во всяком случае, воплей ужаса я вспомнить не могу, хотя такое должно было запомниться.

На его лице появился испуг.

– Я так понимаю, это плохо. Я тебя спас, а ты на меня теперь наручники наденешь.

Чтобы скрыть испуг, Денис прибегнул к тому же способу, что и многие парни, – к пошлым шуткам. На его лице появилась натянутая улыбка.

– Я все понимаю, но любовные игры с ними мне как-то не очень нравятся.

«А мне эти мерзости не нравятся, от Хоффмана их хватает».

Я решила немного успокоить Дениса.

– Не волнуйся, пока тебя никто арестовывать не будет. Если честно, СБМС даже не в курсе. Я сама хочу разобраться. Все, что нужно, я выяснила.

Я не удержалась от искушения под конец немного поиздеваться. Все-таки, даже будучи измученной мыслями, скорбящей и страдающей от боли в голове, я не перестаю быть ведьмой. Да и хотелось отыграться за его упреки.

– Можешь идти к себе, я послежу. Если сейчас кого-то еще убивают, у тебя хотя бы на этот случай будет алиби.

Просверлив меня не самым приветливым взглядом, Денис сделал пару шагов, поравнялся со мной и остановился.

– А «спасибо» за спасение и ответы?

– Алиби и то, что я не зову тебя на «любовные игры с наручниками», устроят вместо благодарности?

* * *

Его слова – естественно, только имеющие отношение к делу – я записала, когда добралась до общежития и немного пришла в себя. Сейчас я в который раз пробежалась глазами по исписанному синей ручкой листу офисной бумаги.

Всего несколько строк: имя, фамилия и краткое «алиби отсутствует». Я планировала сделать список всех сотрудников и способных передвигаться пациентов, которые были в больнице на момент смертей Марины и Змеева. Страшно было представить, сколько это займет времени и как я буду объяснять всем, зачем мне эта информация (впрочем, я надеялась, что Герман поможет, если возникнет необходимость), но я понимала, что мне нужно все узнать. Так я хотя бы сокращу список подозреваемых из состава больницы. Конечно, убийцей может быть и пришлый, но с чего-то же надо начать.

В предыдущие дни вынужденного домоседства я маялась от скуки и все думала, как бы вызнать хоть что-нибудь для списка, находясь дома. Писать и звонить коллегам по таким вопросам мне казалось странным и неправильным, встречаться лично вне стен больницы не хотелось, да и сил не было – таблетки и зелья Германа помогали, но медленно. И только сегодня утром до меня дошло. Должно было дойти быстрее, учитывая, что я человек, родившийся в XXI веке, но детство вдали от цивилизации дает о себе знать.

Я сообразила, что, может, про алиби до выхода с больничного ни у кого не узнаю, но вполне могу выяснить побольше о своем главном и пока единственном опрошенном подозреваемом. Мы ведь живем в мире интернета, почти любого человека при желании можно пробить и, возможно, выяснить нечто любопытное. Или подозрительное. А уж если о человеке из интернета ничего не можешь узнать, то и это какой-никакой знак. Знак, что он скрытный, а это тоже подозрительно. Потому что даже я со своей нелюбовью к общению и недоверием к людям хоть как-то веду соцсети. Это, к счастью или к сожалению, необходимо, потому что любой рабочий или учебный коллектив создает свои беседы или группы, и попробуй только туда не зайди – обязательно пропустишь что-нибудь важное.

В общем, сейчас я именно этим и занималась – пыталась найти информацию о Денисе. Сначала попробовала поискать базы данных, но по большей части там либо не было ничего, либо было слишком много тезок Дениса.

Учитывая мое упрямство, на базы ушло немало времени, поэтому я ненадолго отвлеклась, чтобы выпить кофе. Сделав несколько глотков приятного напитка, все еще горячего благодаря подаренной Тимофеем на Новый год термокружке, я вновь вгляделась в экран и накрыла пальцами прохладную клавиатуру.

Теперь я решила не заморачиваться и просто вбила «Денис Кирсанов» и дальше – название нашего города. Может, Денис приезжий, но была не была. Первыми вылезли ссылки на соцсети, но, открыв их, я поняла, что это не то, что нужно. Одна страничка принадлежала Денису с другой фамилией, хотя тоже на букву «К», вторая – Денису Кирсанову, но не из нашего города, и, судя по фотографиям в профиле, он старше нужного Дениса лет на двадцать. У третьей совпадали и город, и имя с фамилией, но она была абсолютно пустой, даже без аватарки. Может, это и была страничка Дениса, но информации она никакой не давала.

Четвертая ссылка вела на сайт «МБОУ СОШ № 2» нашего города – на школу магических созданий, которой, конечно, нужно вести обычный сайт, как человеческим школам. Мне стало любопытно, почему на запрос о Денисе интернет показал школу, поэтому навела курсор на нее.

Открылась страница с новостями школы, правда, старыми, восьмилетней давности. «Поздравляем наших учеников!» – гласила надпись капсом, а дальше шло перечисление фамилий, имен, классов и достижений. Похоже, речь шла о победителях олимпиад. И тут я удивилась. Либо у магических созданий есть связи в местном Министерстве образования, либо детишкам нечисти уж очень хорошо дается учеба, потому что список был немаленьким. Большая часть имен мне ни о чем не говорила, хотя попалось несколько знакомых фамилий – видимо, уже подросшие юные дарования или их родственники либо лечились у нас в больнице, либо работают.

В какой-то момент мой взгляд зацепился за строку в середине школьной статейки.

Поздравляем ученика 7 «А» класса Кирсанова Дениса с победой в олимпиаде по немецкому языку! Денис также занял первое место в музыкальном конкурсе, исполнив песню на гитаре!

Под списком были фотографии победителей. Пролистнув страницу сайта вниз, я убедилась, что это действительно тот самый Денис, а не просто удивительное совпадение имени, города и дат. На одном из фото, старом и поэтому не очень качественном, с застенчивым видом стоит мальчик лет тринадцати-четырнадцати, неловко удерживая перед камерой две яркие грамоты. Весь его вид кричит о том, как ему стыдно позировать для школьного сайта, будто его фотографируют для тюрьмы. Карие глаза под черными ресницами смотрят чуть ли не в пол, рука не раз взлохмачивала волосы, судя по их растрепанности, круглые щеки с ямочками покраснели. Однако, несмотря на подростковую угловатость и зажатость, в мальчишке хорошо угадывается высокий, уверенный в себе парень, каким он, возможно, сам того не подозревая, станет через несколько лет. Я не сразу заметила, что улыбаюсь. Вид Дениса-подростка умилял, как и понимание того, что в детстве он был весь из себя хороший мальчик, олимпиадник и музыкант. Не удивлюсь, если еще отличник и староста класса.

Некоторым кажутся милыми озорные дети, которые бегают по улицам, орут и играют во что-то непонятное, но мне всегда больше нравились ребята поспокойнее. Возможно, именно поэтому Лева вызывал у меня в душе какое-то особенное сочувствие…

Так, я отвлеклась.

На листе бумаги я сделала пометку, что Денис знает немецкий язык и раньше занимался музыкой. Вроде бы это абсолютно бесполезные факты, но мало ли когда и что может пригодиться. Даже то, что Денис был хорошим ребенком, уже наводило на размышления. Да, умные и спокойные дети вызывают умиление и уважение. А еще обычно именно они – не все, конечно, но все же – притаскивают в школу оружие или, повзрослев, становятся убийцами.

«Или мне просто надо свалить все подозрения на одного человека. Несправедливо так все подгонять».

Не зачеркивая, впрочем, пометки, я все-таки закрыла страницу школьного сайта и стала смотреть дальше – вдруг повезет больше и я узнаю что-нибудь еще?

Как правило, когда на что-то надеешься, это не сбывается, но, видимо, сейчас был другой случай. Когда я увидела следующую ссылку, какое-то время просто молча и с удивлением разглядывала ее. В заголовке была указана дата, и она пугающе совпала с периодом награждений грамотами в школе. Случай произошел всего на полгода позже, около семи лет назад.

Деньги не всегда к счастью: страшная авария унесла жизнь бизнесмена Кирсанова и членов его семьи.

Да уж, жуткий контраст с миленькой церемонией награждения умных детей.

В голове сразу начали крутиться вопросы. Денис – сын бизнесмена? По одежде заметно, но ведь его отец умер семь назад. Если это его отец, конечно. С кем Денис тогда жил лет с четырнадцати? Почему его сейчас никто не ищет? И еще: бизнесмен? Погибший Змеев ведь тоже был бизнесменом. И Игорь Змеев говорил, что голос Дениса ему знаком… Нет, надо сначала зайти и прочитать эту статью.

Еще один щелчок мышки, и перед глазами появилась простыня текста, сопровождаемая фотографиями изуродованного аварией автомобиля. Ни стекол, ни фар, все сильно потемнело – видимо, машина перевернулась и взорвалась. Меня аж передернуло – я слишком хорошо знаю, что находиться в перевернувшейся машине малоприятно. Как и встретить свою смерть в огне.

Сделав еще несколько глотков кофе, чтобы успокоиться, я начала читать. На фото старалась при этом не смотреть, но все равно в животе с каждым словом все сильнее скручивался не самый приятный узел.

Возбуждено уголовное дело по факту аварии, произошедшей в пригороде нашего города вечером 14 июля. По данным очевидцев, автомобиль марки BMW набрал скорость и перевернулся во время съезда на обочину трассы, после чего загорелся. Подъехавшие «скорая помощь» и МЧС извлекли из горящего автомобиля пассажиров и водителя, но спасти их не удалось. Позднее было установлено, что в автомобиле находились бизнесмен Леонид Кирсанов с женой и старшим сыном, 17-летним Андреем. Из всей семьи Кирсановых в живых остался только младший сын Денис. По предварительным данным, причиной аварии послужили подрезанные тормоза.

Далее шли комментарии, и от каждого даже у меня, хладнокровной, старающейся смотреть на статью только как на материал о подозреваемом, сжималось сердце: «Так им и надо, этим богатеям!», «Господь Бог их покарал!», «А что вы удивляетесь? Наворовали в девяностые – теперь расплачиваются». Встречались, конечно, комментарии и более приятных людей, желавших упокоения душам погибших и соболезновавших Денису, но их было намного меньше. Я, конечно, всегда знала, что люди жестоки, но их злоба поразила будто в первый раз. Мне, прошедшей, как говорит Герман, огни и воды, было не по себе. Представляю, каково было еще юному Денису. Если он это видел, конечно.

«Ему было так же, как сейчас Леве, читающему обсуждение его матери в группе. Денис, может, убил ее, а ты сочувствуешь!» – мысленно отругала я себя.

А потом увидела еще один комментарий: «Да это Змеевы постарались! Все знают, что они с Кирсановыми были конкурентами, давно хотели избавиться друг от друга. Еще и старший сынок спелся с побочной Змеевской дочкой. Уж я-то знаю, сын их одноклассником был. Точно они!»

Если чуть раньше я ощущала в основном интерес и легкое сочувствие к Денису и его неожиданно раскрывшемуся прошлому, то теперь задумалась. Этот комментарий был уже любопытен. Сразу вспомнились слова Германа о слухах, ходивших вокруг Змеевых. Конечно, я вряд ли узнаю, кто виновен в гибели семьи Кирсановых, даже если это и правда Михаил и Игорь. Если это так, то они наверняка давно откупились от полиции и СБМС. Но если об их вине говорил не только один неизвестный комментатор, то наверняка Денису доводилось слышать, кого считают убийцей его родителей.

Возможно, именно поэтому из хорошего мальчика он превратился в озлобленного – потому что ему также говорили, что богатые люди заслуживают такой смерти. Неизвестно где, неизвестно с кем, но он рос, наверняка слыша слухи об аспидах и осуждение его родителей. А когда вырос, захотел отомстить…

Или я снова просто притягиваю все к вине Дениса?.. В любом случае фамилия Змеевых в комментариях насторожила. И однозначно поставила Дениса первым в перечне подозреваемых.

Первым, но не единственным. Сегодня я покопалась в его грязном белье, а завтра займусь остальными. Может быть, чтобы найти настоящего убийцу, который грамотно подставил Дениса. А может, просто чтобы очистить свою совесть, если виновным окажется умный сирота-музыкант, спасший меня от брата своей жертвы.

III. Допрос

На следующий день, не успели лучи восходящего солнца царапнуть золотыми коготками крышу общежития, я вышла из подъезда. Мыслями я витала уже рядом с больницей и поэтому сожалела, что ноги не способны перемещаться с той же скоростью, что и разум. Уж очень хотелось поскорее прийти и начать расследование.

Да, я уже почти вошла в азарт. А полученная информация о Денисе и его возможной связи со Змеевым его только подогрела.

Быстрым шагом, почти бегом, направляясь в сторону БСМП, я на мгновение отвлеклась от своих мыслей и отметила, что погода стоит прекрасная. Я всегда предпочитала зиме весну, но у каждого времени года есть моменты, за которые их любишь. Если и любить зиму, то за такие дни, как сегодня. Мороз не терзал кожу ледяными зубами, а ласкал тонкими иголочками холода, мягкими, словно хвоя молодой ели; снежинки плавно кружились в воздухе, напоминая юных поселенческих колдунов, играющих в ручеек на очередном деревенском празднике; обычно черное или серое небо ненадолго озарилось желтыми и алыми розами зарождающегося рассвета. Даже уродливые хрущевки, уличная грязь и злые, спешащие на работу и учебу люди не портили эту красоту, вселяющую странные бодрость и надежду. Я не могла перестать верить, что убийца найдется и у меня, как и у моих коллег, все будет хорошо. Хотя прекрасно понимала, что истории, написанные самой судьбой, далеко не всегда имеют хороший конец.

Наше общежитие некогда принадлежало какому-то заводу, и вместо врачей его населяли рабочие. Район был промышленный, и мой путь лежал вдоль унылой призаводской местности: исписанные нецензурными граффити кирпичные стены, коптящие дешевые автомобили на разбитой асфальтной дороге, заржавевшие детские площадки, к аттракционам на которых решится прикоснуться не каждый взрослый, и все это приправлено вонью от вовсю работающих цехов. От созерцания очередной малоприятной части дороги, резко контрастирующей с прекрасными погодой и небом, настроение чуть опустилось, однако я постаралась не впадать в апатию. В конце концов, скоро весна. Вонь перебьют ароматы цветения, зелень скроет неприветливые домишки, шум трассы скрасит пение первых вернувшихся птиц…

На меня нашло какое-то чересчур художественное настроение. Это странно. Я не творческий человек, как Денис. Я врач, следователь и любитель математики. Человек, у которого все должно быть разложено по полочкам, максимум – с легкой иронией, но без лирики. Любование пейзажами и пустое мечтание найти убийцу не помогут.

Несколько поворотов, за каждым из которых все меньше намеков на убогую окраину и все больше – на более-менее презентабельный центр, переход – и вот я подошла к длинному высокому забору, табличка на котором сообщает, что это территория БСМП № 2. Быстрый проход через КПП, немного петляний между деревьями больничного сада – и я наконец оказалась внутри, и уже ставшая родной БСМП встретила меня ярким электрическим светом и суетой.

* * *

Когда я только вошла, меня чуть не сбила Екатерина Алексеевна, спешащая то ли к пациенту, то ли к страдающим ерундой врачам, и на ходу бросила:

– Серова, давай быстрее! Не видишь, тут люди ходят?!

И никакой тени сочувствия, промелькнувшей у нее в глазах три дня назад.

И в приемном отделении никакой тишины или всеобщей грусти, о которой мне рассказывал Тимофей в первый день моего вынужденного отдыха. Плохо это или хорошо, но после чумовых дней десятого и одиннадцатого февраля нашу больницу снова накрыло относительное спокойствие. Все вернулось на круги своя. Как не хотелось портить это допросами! Но что поделаешь…

– Лисс, привет! – услышала я веселый голос откуда-то сбоку и повернула голову.

Шла я, как всегда, в своих мыслях, поэтому не сразу заметила, что в приемном отделении находится Тимофей. Он меня, однако, увидел и теперь довольно бодро махал рукой. Подойти он не мог, и понятно почему: Тимофей стоял возле сидящей на банкетке пожилой женщины – видимо, оказывал помощь пациентке. Я слегка улыбнулась и взмахнула пальцами в ответ, однако Тимофей не успел среагировать на это подобие приветствия. Бабушка на банкетке вдруг болезненно поморщилась и застонала, и Тимофею тут же пришлось переключить внимание на нее.

– Что с вами? Вам хуже?

– Немного, – скрипуче ответила старушка. – Что ж ты отвлекаешься, родной? Так и помереть можно, пока вы, молодые, глазки друг другу строите… Когда уж легче-то станет?

Тимофей вздохнул с видом человека, которому очень хочется закатить глаза, и усталым движением поправил висящую на подбородке маску.

– Простите, но я же говорю, я пока не могу помочь вам. У вас болит сердце, потому что вы домовая. Вам нельзя отлучаться надолго из родного города, а вы на две недели к внукам приехали. Потерпите немного, пожалуйста, сейчас санитар принесет землю из вашего города, и вам станет легче.

– А долго этот санитарчик идти будет? – протяжно спросила пожилая дама.

Судя по лицу Тимофея, этот диалог происходил между ними далеко не в первый раз.

– Сейчас уточню, – как можно мягче ответил он и вытащил телефон.

Через пару минут сообщение приходит не санитару, а мне: «Подожди меня в ординаторской – хочу спросить кое-что. И почему санитары такие медленные?..» Подняв взгляд от экрана и с трудом сдерживая усмешку, я пожала плечами и, написав другу, что подожду, отправилась в ординаторскую. Краем уха мне удалось услышать продолжение разговора между бабулей и Тимофеем.

– Ну что сказали, милок?

– Землю ищут, скоро принесут, ожидайте. Если хотите, могу принести вам обезболивающее и воду.

– Нет уж, травиться этой гадостью я не буду. У меня термос с собой есть.

* * *

В ординаторской, к счастью, никого не было, и я, ожидая Тимофея, могла спокойно подготовиться к новому рабочему дню. Куртка отправилась в шкафчик, ее сменил медицинский халат. Надев его и убедившись, что белоснежная ткань чистая и немятая, я подошла к висящему над раковиной зеркалу.

Под шапкой волосы растрепались, и я решила причесаться и переделать пучок (правда, я всегда так делаю, и на то есть и другая причина). Медленно и аккуратно я вытащила шпильки из пучка, и тяжелые черные волосы упали мне на плечи. Моя кожа на их фоне выглядела особенно бледной, как снег рядом с черной землей, а лицо на вид стало более юным и каким-то печальным.

Впрочем, грустно выглядела я скорее не из-за волос, а из-за того, что мне сейчас предстояло. Маленькая традиция перед тем, как я начну думать, работать и отпускать черные шутки о пациентах. Я вгляделась в свое отражение и тихо прошептала:

– Тридцать четыре.

Тридцать четыре… Сколько раз до этого я говорила, стоя перед зеркалом, «тридцать два»? Тридцать третьим – какое магическое число! – стал Змеев. Тридцать четвертой стала Марина.

«Тридцать четыре», – эхом раздалось у меня в голове. Именно столько людей погибло по моей вине, и я считала нужным каждый день по утрам, перед работой, вот так, глядя в глаза самой себе, произносить это число, чтобы помнить, какая я лицемерка. Чтобы не чувствовать себя героем, когда спасаю чью-то жизнь. Чтобы понимать, что я не людей лечу, а собственную душу, искупаю свою вину. Да, потом я вновь буду вести себя как ни в чем не бывало, но скорбь и боль убийцы должны оставаться в моей душе. Незримо, таясь, но должны.

Я вижу всех, пока провожу расческой по прядям, пока собираю их сначала в тяжелый хвост, а затем в пучок, пока вкладываю в него шпильки. Старейшина. Колдуны в поселении (не знаю их точное количество, поэтому итоговое «тридцать четыре» – примерное). Случайные жертвы, невольно обменявшие свои жизни на мою и Тимофея, когда мы были в бегах. И наконец, убитые маньяком пациент и врач. За одним я должна была уследить, но не уследила, а вторую сама, можно сказать, толкнула в руки к преступнику.

Пучок был готов, и мне оставалось только потупить взгляд и сглотнуть неприятный ком, сжавший горло изнутри. Мое маленькое наказание было закончено. Хотя на душе все еще было, прямо скажем, хреново. Даже больно, если сравнивать с прекрасным светлым чувством, посетившим меня, пока я шла к больнице.

– После Змеева я уже никого не предлагаю придушить подушкой. Просто надеюсь, что эта бабуля отправится к внукам и все оставшиеся годы проведет в добром здравии. Потому что она меня допекла! – резко вырвал меня из тучи пессимистичных мыслей монолог Тимофея, показывающий одновременно его усталость, раздражение и веселость.

Я тут же повернулась к нему, пытаясь натянуть на лицо улыбку. Если он увидит меня грустной, снова начнет волноваться и подумает, что мне все еще плохо из-за сотрясения. А зачем Тимофею лишний раз беспокоиться?

– Бедная бабушка! – насмешливо вздохнула я. – Хотела печь пирожки внукам, а в итоге пол-утра допекала врача. Ты ей хоть помог?

Тимофей подошел ко мне и слегка обнял. Когда такое происходит на людях, я чувствую себя не очень комфортно, но сейчас я почти с радостью прижалась к нему и ощутила рукой и телом его жесткие мышцы и выпирающие кости. Сразу вспомнилась наша жизнь два-три года назад. Нет, я ни в коем случае не скучала по боли, голоду и холоду, но иногда хотелось вспомнить моменты, когда мы могли дарить свои объятия только друг другу, стояли одни против всего мира, а весь мир был против нас двоих…

Хорошая погода на меня плохо влияет. Я снова ударилась в какие-то пустые мечтания.

Да и почти возмущенный ответ Тимофея вернул с небес на землю:

– Конечно помог! Не знаю, из какой… м-м-м… кладовой, но наши золотые санитары вытащили-таки землю из ее города. Она из Мурманска, представляешь? Как только ее детей сюда занесло… – Тут он смущенно откашлялся, вспомнив, что пришел совсем не для того, чтобы обсудить пациентку. – Как ты? И что с… ну, ты знаешь…

Тимофей не договорил. Мы слишком привыкли не касаться как острых тем, так и того, что не должны слышать лишние уши, которые, как известно, частенько бывают у стен.

Сейчас Тимофей говорил о расследовании. Я рассказала ему. Не видела в этом секрета, раз уже сообщила об убийстве Змеева, а Герман просил его помочь с телом Марины. Как бы я ни любила все скрывать, есть вещи, которыми хочется поделиться с другими. То же расследование очень даже неплохо обсудить с посторонним человеком, у которого есть свой взгляд и который способен помочь, высказав, возможно, неожиданное мнение. Да и давно уже я не откровенничала с Тимофеем, а мне совсем не хотелось отдаляться от единственного друга.

– Со мной все нормально, – быстро ответила я на первый вопрос и перешла к более интересному: – Я нашла кое-что любопытное, чуть позже тебе покажу. – Я имела в виду то немногое количество света, который интернет пролил на прошлое Дениса. – А пока думаю вот о чем. Надо посмотреть расписание и медкарты и поочередно опросить всех ходячих пациентов и медперсонал, кто был в день тех самых событий. Тех, у кого есть алиби, которое можно подтвердить, вычеркну, остальных буду проверять дальше.

Прежде беспечное лицо Тимофея приняло более серьезное выражение, он нахмурился и задумался.

– Звучит логично. Только… им это, наверное, надо будет как-то объяснить?

Я поняла, что имеет в виду Тимофей. Необходимо было скрывать факт расследования, а еще мне самой будет довольно проблематично уговорить стольких людей на дачу показаний. И вообще, кроме Артема и, возможно, Олеси, я вообще вряд ли осмелюсь подойти к кому-то, особенно к людям намного старше меня.

– Надо будет. Поэтому у меня к тебе небольшая просьба. Можешь привести их ко мне? Хотя бы несколько человек, но желательно как можно больше. Объяснишь это тем, что Герман велел так сделать.

Да, Герман говорил, чтобы я делала вид, будто исключительно по своему желанию расследую убийства, но других идей, как не афишировать поиски преступника, у меня не было. В конце концов, можно будет позже сказать, что Герман предложил опросить всех для надежности, а я заподозрила неладное.

Тимофей посмотрел на меня с легким сомнением, однако согласился.

– Ладно, попробую… Но ты знаешь наших, Лисс, ничего не обещаю, – немного виновато добавил он. – И Герману не забудь сообщить, что он что-то там приказал, а то будет… немного неловкая ситуация, если он узнает об этом от других.

– Это точно.

Еще некоторое время мы болтали о всякой ерунде, уже не касаясь недавних жутких событий: отношения Тимофея и Олеси, наши пациенты, новости и сплетни и, конечно, взаимные подколы. Прошло полчаса, и Тимофей, взглянув на наручные часы, заторопился в приемное отделение. В любой другой день я пошла бы вместе с ним, однако сегодня меня ожидали другие клиенты.

* * *

Как только за Тимофеем закрылась дверь, я подошла к тому самому столу, на котором Артем три дня назад готовил мне чай, выдвинула стоявший за ним стул и села. Напротив стола стоит диван, на него будут садиться врачи и пациенты, а значит, в таком положении я буду смотреть на них сверху вниз. Это придавало некоторой уверенности. В конце концов, чем выше находится собеседник, тем сильнее он давит на оппонента. По крайней мере, так мне кажется, я несильна в психологии.

Немного поерзав и устроившись как можно удобнее, я потянулась за смартфоном. Тимофей был прав, стоило написать Герману, тем более пока я об этом помнила. Я положила локти на бежевую поверхность стола из вонючего ДСП, плюнув на приличия, вытянула ноги в сапогах под столом и выпрямила спину, даже через рубашку и халат ощущая прохладу простого, такого же дээспэшного стула. Пальцы быстро нашли аккаунт Германа в соцсети и будто сами собой набрали нужный текст: «Здравствуйте! Я начала расследование. Попросила Тимофея привести ко мне всех, кто находился в больнице на момент смерти Марины и Змеева, для допроса. Якобы Вы попросили об этом». «Отправить».

В ожидании, пока Герман прочитает сообщение и напишет ответ, я коротала время, размышляя о том, что хорошо иметь дело с такими, как он. Не только потому что Герман – из хороших, несмотря на его скрытность, но и благодаря его характеру. Герман относился к той категории людей, которых я по многим причинам боялась – мужчина средних лет, – но конкретно он страха не вызывал. Ту же Екатерину я бы боялась гораздо больше, если бы мне нужно было написать ей, что я свалила на нее причину, по которой собираю врачей и пациентов. Хотя и она пугала меня тем «нестрашным» страхом, который многие испытывают к учителям, например.

Как все-таки приятно хотя бы несколько дней общаться только с людьми, от которых не ощущаешь реальной опасности! И как было неприятно, что эти несколько дней подходят к концу. Подойдут окончательно, когда войдет первый допрашиваемый, потому что любой из них может оказаться убийцей, а значит, ото всех я буду чувствовать исходящие волны опасности.

Короткая трель, которую я знаю наизусть, – сообщение. Быстро разблокировав смартфон, я начала читать, что написал Герман: «Здравствуй, Василиса! Хорошо. В случае если возникнут вопросы, скажем, что это из-за жалоб Игоря Змеева, сильнее углубляться не стоит. Его имени достаточно, чтобы никто не обратился в СБМС и не стал вредничать».

Я свалила все на Германа, а он – на Игоря. Неплохо. Порой меня мучили сомнения, где я работаю: в славной магической больнице или в чертовом детском саду.

* * *

Тимофей сказал, что не уверен насчет наших врачей и того, что они согласятся прийти на мой допрос. Он оказался прав. Несмотря на то что допросом он это не называл и подчеркивал, что это не связано с убийствами, наши медики чутьем бывших бродяг и преступников с легкостью уловили запах расследования. Младший медперсонал и врачи если и заходили, то крайне неохотно, отвечали на вопросы односложно, прятали глаза и с огромным неудовольствием давали мне в руки паспорта, которые я брала, чтобы записать фамилию и имя того, кому задавала вопросы, – многих коллег я знала только по именам или инициалам.

Ходячие пациенты тоже потихоньку подтягивались ко мне в течение дня один за другим и спокойно сообщали, что на момент смерти Змеева (естественно, про смерть я не говорила, только про время) были на процедурах, а когда убили Марину – спокойно спали, и это могут подтвердить ночные дежурные.

Первым и, наверное, единственным врачом, который не был явно против опроса, стал не кто иной, как Артем Хоффман. К моменту, когда он пришел, я опросила медсестру и двух пациентов. У всех было алиби.

Дверь Артем распахнул своим привычным способом, то есть ударом ботинка. Интересно, Герман специально ставил такие крепкие двери, зная привычки своего племянничка, или обувь Хоффмана только выглядит тяжелой, а на деле неспособна снести с петель кусок дерева? Выглядел Артем как обычно: с ног до головы в дорогой черной классике, лишь золотистые волосы и болезненно-белая кожа выделялись светлыми пятнами. Под глазами – темные тени, на губах – кривая ухмылка, в руках – неизменный стаканчик с кофе. Махнув мне рукой, он прошествовал к дивану походкой модели с подиума, небрежно развалился на мягкой прохладной коже и, запрокинув ногу на ногу, с ухмылкой взглянул на меня.

– Ну, ведьмочка, и с каких пор ты записалась в «шестерки»? – Артем склонил голову набок, прищурился, а затем добавил удовлетворенным веселым тоном: – Тебе бы пошли погоны и фуражка!

Все поведение Артема кричало о том, что на допрос ему глубоко наплевать. Это могло служить как доказательством его невиновности, так и, напротив, способом защиты. С одной стороны, я склонялась к первому варианту. Как бы прискорбно ни было это признавать, в наших с Артемом отношениях скорее я защищалась от его желания «разгадать меня» и неуместных острот, нежели он от меня. К тому же именно он подсказал, что Змеева убили. С другой – я слишком хорошо помнила, что он, судя по фамилии, наверняка кровный племянник Германа и колдун, но отчего-то никогда не пользуется своими способностями – а это странно, – и что слишком уж быстро, если верить рассказам Тимофея, он меня нашел. Да и одного только Дениса подозревать глупо, хотя та новостная статья говорила явно не в его пользу. Поэтому я решила говорить как можно более продуманно – вдруг получится узнать что-то, за что можно зацепиться?

Я начала со снисходительного вздоха.

– Я тебя, наверное, очень удивлю, Хоффман, но в СБМС не смотрят, идет кандидату форма или нет.

– Тут я с тобой, к сожалению, согласен, – кивнул Артем и лениво пошевелил пальцами. – Девочки у них там работают так себе.

Ни волнения, ни облегчения оттого, что я поддержала его глупую шуточку. Действительно спокоен или хорошо играет? Я впилась взглядом в блестящие карие глаза Артема, видимо, по случаю утра с нормальными зрачками трезвого человека.

Чуть позже я осознаю, что во время допроса не думала ни о Марине, ни о чувстве вины, ни о чем-либо еще, о чем думала обычно. Расследование и все, что с ним связано, захватили даже намного больше медицины. Возможно, мне не стоило браться за него еще и по этой причине – нельзя делать то, что доставляет настолько большое удовольствие. Нужно сохранять холодную голову, иначе я рискую остаться без нее. Особенно сейчас, когда очередной краткий период моей спокойной жизни закончился и где-то рядом незримой тенью бродит убийца.

Но пока я внимательно разглядывала глаза Хоффмана, почему-то отмечая, что они, хоть и того же цвета, полная противоположность глаз Дениса. В отличие от его ореховых, они темные, словно кофе или кора могучего дуба. Как будто у одного в глазах день, а у другого – ночь. А ведь говорят, глаза – зеркало души…

Впрочем, я снова отвлеклась.

– Что, ведьмочка, я так красиво выгляжу, что не можешь отвести взгляд? – пафосно поинтересовался Артем, решив, что я слишком долго и пристально смотрю на него.

В надежде на то, что удастся очень осторожно выяснить все, что мне нужно, и быстренько избавиться от него, я снова насмешливо поддержала его иронию:

– Ага. Вот смотрю и думаю: ты такой красивый, про девчонок все время говоришь. Три дня назад, до того, как мы с тобой пошли искать Дениса, ты, наверное, тоже с какой-нибудь девочкой где-то веселился, прежде чем выпить кофе?

Вопрос я задала как бы невзначай. С пациентами это прокатило. С медсестрой – пятьдесят на пятьдесят, пришлось сказать ей о подозрениях почти прямо, чтобы эта девочка (ей лет пятнадцать-шестнадцать) созналась, что, хоть и значилась в расписании, на самом деле ходила на тусовку с друзьями, которые это могут подтвердить. Артем же… ну, он был Артемом. Дурачком внешне и опасным умником внутри. Он сразу догадался, к чему я клоню. Ну, или медсестра просто разнесла по больнице информацию, что я всех допрашиваю – не просто так же Хоффман, не успев зайти, сразу же сравнил меня с «шестеркой»?

– Собираешь наличие алиби, ведьмочка? – в тон мне откликнулся он, лениво поигрывая вытащенной из кармана шариковой ручкой. – Удара по голове было мало и ты решила сунуть свой острый любопытный носик куда не следует?

Мне не понравились его слова.

– Отвечаешь вопросом на вопрос?

– Ты тоже, – пожал плечами Артем.

– Алиби или нет, это не твое дело! – раздраженно воскликнула я, однако вовремя спохватилась и попыталась снова скрыть свои интерес и ярость под маской холода.

Но даже мгновения было достаточно, чтобы Артем заметил мои эмоции.

– Мое, я же тебе отвечать собираюсь! – тут же отозвался он.

И вдруг его расслабленная поза резко сменилась на более напряженную. Артем встал и, не успела я опомниться, выхватил у меня из рук лист бумаги, где были показания предыдущих опрошенных и, более того, информация про Дениса, которую я записала вчера.

– Дай-ка взглянуть.

Я тоже вскочила. Рука потянулась к шпилькам в волосах – больше всего сейчас хотелось взять энергию металла и вонзить ее в Хоффмана. Уличный отброс внутри меня так и кричал о том, что какой-то человек забрал мою собственность, пусть это всего лишь бумажка, и что он должен пожалеть об этом.

Однако я вовремя остановилась. Нет. Так нельзя. Я потом сама об этом пожалею. Герман меня точно уволит, пусть у него десять раз будет не хватать кадров. Моя рука дернулась, словно от прикосновения к кипятку, а затем медленно опустилась. И так же медленно и как можно спокойнее я подошла к Артему.

– Отдай, – холодно потребовала я.

Но Артем уже успел отвернуться от меня и начал читать. При моих словах он не вздрогнул и вообще никак не показал, что слышит меня. Как глупо! Если бы я метнула в него ту же шпильку за счет энергии другой, он бы и не заметил.

Через его плечо я увидела, что читает Хоффман то место, где написано о Денисе. О том, что гибель его семьи, возможно, связана со Змеевым, я вчера тоже записала на всякий случай. Почему, черт возьми, именно это? Вот он пойдет сейчас и скажет Денису, что я о нем узнала! Если он убийца, то у меня начнутся огромные проблемы. А если нет, проблемы будут у Дениса, потому что в таком случае он не лжет о потере памяти, а огорошивать амнезийного такой жесткой информацией – едва ли хороший поступок, который пойдет ему на пользу.

Артем стоял слишком близко и лицом к дивану, поэтому обойти его и остановиться перед ним я не могла. Оставалось только встать сбоку и крепко схватить его руку, держащую листок.

– Артем! – требовательно воскликнула я таким тоном, будто крикнула «фу» собаке.

Хотела потребовать вернуть листок, но осеклась. Чуть раньше я внимательно смотрела на бумагу в руках Артема, но, пока говорила, снова перевела взгляд на его лицо. Артем всегда ухмылялся. Или чаще всего. А если и нет, то все равно умудрялся сохранять выражение лица насмешливого придурка. Если ни то ни другое – значит, он либо пьян, либо спит. Однако в эту минуту Артем ничего не пил и явно бодрствовал. Вот только… взгляд его не отрывался от листка. И без того бледная кожа посерела. Только глядя сейчас на Артема, я поняла значение этого выражения. Светлые брови были приподняты, губы слегка дрожали. Кадык на горле дернулся – он судорожно сглотнул. В его глазах плескался такой ужас, словно он выхватил у меня из рук собственный смертный приговор. Я аж отшатнулась от его реакции. Если бы на листе было написано о самом Артеме, я бы предположила, что убийца он, но там ведь сказано о Денисе. Пожалуй, в вопросе загадок нам с Артемом стоило поменяться местами. Ну, или никакой загадки в его поведении не было, он просто окончательно слетел с катушек.

Прошло совсем немного времени, и к Артему вернулось его прежнее настроение. Рот вновь растянулся в ухмылке, глаза слегка сощурились, стали лукавыми и веселыми. Хоффман медленно повернулся ко мне, заметил мою лежащую на его запястье ладонь и начал улыбаться еще шире.

– Ну что, ведьмочка, маленький реванш? Теперь я забрал кое-что, что нужно тебе. Тоже смыть в туалете, что ли?

Он слегка склонил голову набок, и я мысленно чертыхнулась. В больнице может произойти двойное убийство и даже, наверное, апокалипсис, но Хоффман все равно не забудет про тот пакетик.

Что ж, а мне не стоило забывать о той странной перемене в нем, когда он увидел имя Дениса.

Я понимала, что Артем скорее играет со мной и дразнится, зачем-то (возможно, ради развлечения или чтобы отвлечь меня от своей персоны) пытаясь вновь вызвать во мне эмоции. Это значило, что необходимо, наоборот, сохранять максимальное спокойствие. Поэтому я ничего не ответила и начала мысленно рассуждать.

Нужно забрать листок. Да, он не представляет особой ценности, но тот факт, что Хоффман вот так просто выхватил его у меня из рук и что он может показать его возможному убийце, мне ужасно не нравится. Физически Артем сильнее меня, особенно сейчас, когда я отхожу после сотрясения, да и то длительное бодрствование три дня назад дает о себе знать. К тому же, используя физическую силу и пытаясь вырвать листок, можно порвать его. Но тогда придется переписывать информацию об уже опрошенных. А калечить магией своего коллегу, каким бы он ни был, не хочется. Вывод: нужно использовать магию, но не в боевых целях, а чтобы листок выскользнул из его рук.

Я быстро огляделась. Многие врачи берут документы и медкарты в ординаторскую, чтобы заниматься нудной писаниной под болтовню телевизора и с чашечкой чая. Однако стол – не тот, за которым я сидела, а другой, рабочий, – находился достаточно далеко. Намного дальше, чем дверь. Такой, как Хоффман, может и убежать, пока я тянусь за бумагой.

И тут я вспомнила. Ручка! Артем вертел в руках шариковую ручку. Если забрать ее и чиркнуть ею по руке, то в теории можно будет взять энергию чернил и с ее помощью вытянуть исписанный чернилами же лист из пальцев Хоффмана. По идее, в бумагу ручка уже впиталась, а значит, шанс, что я вытяну только чернила и просто испачкаю ординаторскую, был не слишком велик.

Окинув взглядом Артема, я увидела, что он не оставил ручку на диване, а повесил ее за колпачок на карман пиджака. Я стояла справа от него, ручка висела слева, но я надеялась, что до нее будет несложно дотянуться. Быстро, чтобы Артем не догадался, что именно хочу сделать, я потянула вторую, не держащую его запястье руку к заветной ручке. Из-за того что Артем стоял вплотную к дивану, мне пришлось приподняться на носки и вытянуться. Одна моя нога коснулась ног Хоффмана. К счастью, мы оба были в достаточно широких брюках, и даже у меня это прикосновение не вызвало страха и отвращения. Да и произошло все за считаные мгновения. В какой-то момент я так перенесла вес с одной ноги на другую, что частично оперлась на Артема. К сожалению, он тоже это понял. Как и то, зачем я к нему потянулась. И сделал шаг назад.

Я действительно расслабилась за последнее время. Больше года назад наверняка я с легкостью удержалась бы на ногах, но сейчас… Сейчас я пошатнулась и полетела. К счастью, на диван. К несчастью – на автомате вцепившись в Артема. К еще большему несчастью, он тоже полетел прямо на меня.

Я более чем уверена, что сейчас, когда Хоффман трезв, ему вполне хватило бы сил и удержаться на ногах, и удержать меня, если бы он захотел. Вот только он не захотел. Яркий пример того, почему нельзя полагаться ни на кого, кроме себя.

Не прошло и полминуты с фразы Хоффмана о реванше, а я уже лежала на диване и Артем нависал надо мной, словно мы собирались… сделать нечто такое, что я в жизни не стала бы делать в ординаторской нашей БСМП и уж тем более с ним.

Некоторые девушки, попав в такую ситуацию с парнем, ощущают что-то очень приятное. Что-то, что можно сравнить с бабочками в животе, с весной, с чистым счастьем. Но я ощутила только страх. Сердце пропустило несколько ударов от ужаса, горло мерзкой удавкой сжало чувство беззащитности. Артем был близко, слишком близко. Я даже не смогла бы вытащить чертову шпильку. Даже оттолкнуть или ударить его не смогла бы, потому что для того, чтобы замахнуться для сильного удара, тоже нужно место.

Наверняка я боялась зря. В конце концов, я же сама попыталась вытащить ручку и упала. Стоило просто попросить его встать. Однако язык отказывался шевелиться, словно из человеческого органа он превратился в камень. Я могла только полулежать и внимательно смотреть. Пожалуй, примерно то же ощущение возникло, когда меня попытался ударить Игорь Змеев.

Артем явно не чувствовал то же самое. Ухмыльнувшись, он приблизил свое лицо к моему, будто желая поцеловать, и шепнул буквально мне в губы – кожу под носом обдало горячим, но свежим дыханием:

– Что-то твой сбор алиби пошел не в ту сторону, Василиса. Не то чтобы я против, но…

Артем выделил мое имя. Он почти не называл меня так. И от этого стало еще страшнее.

Не знаю, что он собирался сказать. Артема перебил звук открывающейся двери. Хоффман замер и насторожился, однако быстро расслабился, когда мы оба услышали покашливание и высокий девчачий голос:

– Я вас не отвлекаю? А то мне Тимофей сказал зайти… Нет-нет, продолжайте, если хотите, я на такое люблю посмотреть!

В последний раз я так себя чувствовала три года назад, когда Тимофей помогал мне принять душ после ожогов… Хотя нет, даже в тот момент мне не было настолько стыдно и неловко. Потому что нет ничего более стыдного, чем оказаться застуканной посторонним человеком за тем, чем ты не занимался, хотя он думает иначе.

Артему, к счастью, хватило ума слезть с дивана и даже не раздавить меня в процессе. Я села медленно, отбросив свое обычное спокойствие и цинизм и старательно избегая смотреть на зашедшего. Вернее, на зашедшую…

Однако все равно заметила короткие фиолетовые пряди и сапоги на высоких каблуках. Олеся. Замечательно. Ну, хотя бы не Тимофей. Впрочем, я была уверена, что через пару часов он узнает о нас с Артемом такие подробности, которые даже сам Артем едва ли может представить.

Поскольку на Олесю смотреть пока не хотелось, а кожа так и горела огнем (я очень надеялась, что не покраснела, потому что с моей бледностью это было бы заметно), я посмотрела на Артема. Тот поправлял черную рубашку и пиджак с самым благообразным видом, тем самым старательно продолжая распалять воображение Олеси.

Затем он повернулся ко мне и протянул нечто белое и уже слегка смятое – тот самый злополучный лист бумаги.

– Пиши, – театрально вздохнув, произнес он. – Хоффман Артем, алиби отсутствует. Паспорт нужен?

Если прежде я старалась не реагировать на неадекватное поведение Артема, то теперь не выдержала.

– А концерт обязательно нужно было устраивать?

Пожав плечами, Артем положил листок на стол и с невиннейшим видом отозвался:

– Ведьмочка, милая, кто его устроил?

Когда мы с Артемом только познакомились, он сумел разозлить и напугать меня настолько, что я стала угрожать ему ножом. Сделать сегодня то же самое сейчас мне помешало только присутствие Олеси, с самым заинтересованным видом наблюдающей за нашей перебранкой. Странно, что она не достала телефон, чтобы поснимать.

Не желая становиться цирковой артисткой, я, почти скрипя зубами и закатив глаза, вновь села за стол и принялась писать найденным чуть раньше карандашом. При этом проговаривала текст вслух, чтобы Артем по ходу дела проверял правильность написанного.

– Хоффман Артем. Двадцать четыре года. Колдун. Алиби…

– Стоп, – перебил меня Артем. – С чего это ты взяла, что я колдун?

Не успела я успокоиться после эпизода с листком, как Хоффман опять взялся за свое! Впрочем, это уже интересно… Я собрала все свои нервы в кулак и холодно произнесла:

– Ты же племянник Германа.

– И Кати, – добавил Артем, чем несказанно удивил.

Да, Екатерину он тоже называл тетей, но мне всегда казалось, что кровное родство у него именно с Германом. В конце концов, ведь именно его фамилию он носит.

– Екатерины Алексеевны, пардон. Человека. В магических семьях, знаешь ли, иногда рождаются люди… Но я не человек и не колдун, – загадочно закончил он свою речь, остановившись на самом любопытном месте.

– Интересно, – честно сказала я, чуть подавшись вперед. – А кто тогда?

Но Артем Хоффман на то и Артем Хоффман. Лучше всего он умеет вести себя как идиот, мерзко шутить и, что самое худшее, говорить загадками.

– А этот секрет я расскажу тебе при следующей нашей интимной встрече, – неприличным тоном проговорил он, покосившись на Олесю и явно продолжая делать вид, что он намекает на что-то. – Auf Wiederseren, Василиса!

Артем частенько повторял эту фразу, поэтому даже я, не способная к языкам, догадалась, что это по-немецки значит «до свидания».

И действительно, Артем довольно бодрым шагом направился к выходу, кивнул Олесе и исчез в коридоре, закрыв за собой дверь. А я осталась в ординаторской с юной русалкой, кучей вопросов и очень смешанными чувствами.

* * *

Поскольку думать лучше в тихой спокойной обстановке, а Екатерина Алексеевна в любой момент могла ворваться в ординаторскую и позвать Олесю помогать очередному больному, я решила на время отложить свои мысли о странном поведении и любопытных словах Артема. Лучше было переключиться на не менее загадочную персону – на русалку. Учитывая причину, по которой Тимофей три дня назад начал звонить мне и искать меня, вопросов к Олесе у меня тоже было немало.

Пляшущие в глазах Олеси демонята ярко показывали, насколько ее позабавила наша с Артемом стычка. Однако что-то в ней было не так, и, присмотревшись, я догадалась, что именно. Несмотря на показную веселость, выглядела она так, будто по ней «КАМАЗ» проехал. Или как будто Олеся только что обменяла у злой колдуньи голос на возможность ходить, и теперь каждый шаг причиняет ей боль не хуже кинжала – она же русалка.

В отличие от меня или Артема, Олеся всегда хорошо ела, пила и спала, ничего не употребляла и даже, похоже, умудрялась накапливать деньги на походы в салоны красоты, поскольку никогда не выглядела бледной, по крайней мере если не болела и не страдала от рук пациентов или врачей. Напротив, кожа у Олеси была удивительно чистой, ровной и даже зимой загорелой. Сама она обычно так и светилась лучами самодовольства и даже высокомерия. Что уж говорить, и в остальном Олеся выглядела всегда на все сто: ухоженная, с аккуратным, часто ярким макияжем, окруженная мягким ароматом парфюма.

Сегодня она казалась тенью самой себя. Неожиданную бледность и синяки под глазами и на скуле не скрывал слой тонального крема, привычную красную помаду то ли сменила очень светлая, то ли на губах Олеси вообще не было косметики. Фиолетовые пряди казались более тонкими, чем обычно, и слегка засалились у корней, будто Олеся уже неделю не мыла голову. Духами не пахло, на девушке не было никаких украшений, хотя обычно ее шею украшал аккуратный кулон, а запястья – один или пара браслетов.

Подозрительно, что сказать. Либо раньше я не приглядывалась к своим коллегам, либо они мне назло, стоило свершиться убийствам, начали вести себя не как обычно.

Пауза между мной и Олесей затянулась и стала похожа на тетиву лука – еще немного, и она либо лопнет, либо дернется и вернется в свое обычное, спокойное состояние. Олеся, к счастью, тоже это заметила, поэтому заговорила первой.

– Ну, я теперь хотя бы могу не ревновать тебя к Тимофею.

Ее слова прозвучали скорее нервно, чем весело или иронично, но я решила делать вид, что не обратила на это внимания. До поры до времени.

– А что, раньше ревновала? – удивилась в ответ (кстати, почти искренне).

– Честно? Нет. Но теперь для этого появилась лишняя причина. – Олеся загадочно улыбнулась, хотя в голубых глазах осталась все та же странная печаль, присела на краешек дивана и внимательно стала разглядывать его. – Он же чистый, да?

– Поскольку в стандартное «это не то, о чем ты подумала» ты все равно не поверишь, просто ничего не говори, – холодно ответила я и, чтобы не развивать эту тему, перешла на другую, более важную. – Герман попросил меня задать некоторым врачам и пациентам нашей больницы несколько вопросов.

– Ага, допрос из-за убийств. Настя уже написала в группе, – кивнула Олеся.

Значит, медсестра все-таки растрезвонила! Мне оставалось только кивнуть.

– Можешь дать свой паспорт? А то я не знаю твою фамилию – как-то не приходилось отслеживать в расписании. Ну и чтобы ты не назвала выдуманную и не возникло путаницы.

– Без проблем.

Продолжая выразительно разглядывать диван с явным желанием обнаружить на нем признаки очень горячего утра двух коллег, Олеся встала и подошла к шкафчикам. У каждого врача больницы он свой, со своим ключом. Олеся открыла вторую со стороны дивана дверцу, вынула белый пушистый шоппер и, расстегнув молнию, выудила паспорт в фиолетовой – ну да, какой же еще? – обложке.

– А он рядом с тобой и Тимофеем не лежит, когда… Я не испачкаюсь? – так же спокойно и невинно спросила я, принимая паспорт.

Прозвучало, возможно, глупо, но мне было не до острот, а отыграться за Олесины шутки хотелось.

Она усмехнулась.

– Знаешь, ты меня немного раздражаешь, но твой сарказм с таким равнодушным лицом – это что-то с чем-то.

Что ж, отыграться не получилось. Впрочем, сейчас, когда возникла необходимость расследовать убийства, это было не так важно. Посмотрим, как будет смеяться Олеся, если отправится в СБМС. Хотя, учитывая отношение к ней Тимофея, я не была уверена, что, даже если она окажется виновной, мне хватит духа отправить ее за решетку. Проверить нужно было всех, но лучше бы ей оказаться невиновной.

Олеся вновь села, а я раскрыла ее паспорт. И тут же присвистнула, удивленно и почти восторженно. Документ наверняка поддельный, но интересно, кто именно решился на такую подделку. Даже думать не хотелось, что такой паспорт – лишняя причина все-таки подозревать Олесю.

– Суражевская? – протянула я, так и горя любопытством. – Вот это фамилию ты себе придумала!

Олеся расслабленно откинулась на спинку дивана, как человек, которому неожиданно задали самый безобидный вопрос вместо того, которого он боялся.

– Я ничего не придумывала. Могу позвонить отцу, если хочешь проверить.

Она элегантным движением вытащила смартфон из кармана джинсов. Раньше я не приглядывалась к телефонам, но теперь отметила, что Олесин и без звонка подтверждает ее принадлежность к семейству Суражевских. Вряд ли простая самозванка или их однофамилица может позволить себе дорогущий «Айфон». Но нет, черт возьми, нет! Я никак не могла поверить, что девушка из такой семьи работает в больнице для сверхъестественных изгоев. Это ни в коем случае не пугало, но очень сильно удивляло.

О Суражевских в нашем городе знают все, даже я слышала о них немало, хотя приехала сюда меньше года назад. Илья Суражевский – судя по всему, отец Олеси – основатель крупной компании, которая занимается производством парфюма. Ее филиалы рассредоточены по всей стране, но штаб-квартира располагается в том месте, где Илья начинал, – в нашем городе, его родном. Его жена, Яна Суражевская, была моделью, погибла при загадочных обстоятельствах несколько лет назад. Собственно, это принесло Илье чуть ли не большую известность и всеобщее сочувствие, чем его компания сама по себе. Тысячи соболезнующих людей кинулись покупать выпущенный им в день похорон аромат «Яна». Но есть у семьи Суражевских еще одна особенность, о которой простые смертные не подозревают: и Илья, и Яна принадлежат к древним родам русалок-аристократов. Именно с этим связана деятельность Ильи. Способность русалок управлять жидкостями очень помогает в парфюмерном деле.

Я мысленно прокрутила в голове все, что знала о Суражевских, и поняла, что Олесю надо допросить особенно тщательно, хотя изначально я не хотела этого делать.

– Не стоит звонить, – ответила я на повисший в воздухе Олесин вопрос и сразу же, вновь надеясь застать опрашиваемого врасплох, задала свой: – Вот только, если ты не против, скажи: что делает в нашей больнице девушка, которая могла бы с легкостью купить ее просто ради развлечения?

Олеся пожала плечами.

– У богатых свои причуды.

– Конечно. – Я бросила паспорт на стол, не сводя взгляда с Олеси. – Но ты ведь понимаешь, что твои причуды сейчас делают тебя главной подозреваемой. Что, если ты устроилась сюда, чтобы свести с кем-то личные счеты, и тебе это удалось?

На самом деле, конечно, Олеся даже близко не была главной подозреваемой. На первом месте с большим отрывом находился Денис, но что-то мне подсказывало, что с Олесей, чтобы она говорила правду, должен сработать именно такой подход: говорить прямо, почти с наездом, обвиняя. Потому что слишком уж любит она сама упрекать и унижать. Нельзя давать ей такую возможность, в этом случае лучше нападать первой. Все равно она уже знает, зачем я ее вызвала.

Однако вид у Олеси был такой равнодушный, словно я говорила с ней о погоде. Вопрос встал тот же, что и с Хоффманом: играет или невиновна?

– Зачем мне это? – почти вяло и как-то тоскливо отозвалась она. – Как ты сама сказала, мне хватит денег, чтобы купить эту больницу. Если бы мне было нужно, я бы наняла киллера.

Довод разумный, но и наш убийца явно умен. Если это Олеся, она вполне могла заранее продумать ответы на все возможные вопросы.

– Или счеты настолько личные, что ты хотела сделать все самостоятельно, – уверенно сказала я, привстав и наклонившись в сторону Олеси. – Так сказать, отомстить и посмотреть врагу в лицо перед тем, как убить.

Олеся невинно захлопала длинными, даже сегодня накрашенными ресницами и уверенно задрала голову.

– Я школу окончила полгода назад, Василиса. Откуда у меня такие враги? Кому мне мстить?

– Думаешь, убийца не ответил бы так же? У тебя был прекрасный мотив: твоя мать погибла при странных обстоятельствах. Что, если ты…

Наверное, тут я слегка перегнула палку, потому что у Олеси задрожали губы, словно она сейчас расплачется, а в глазах молниями засверкали искры гнева. Она тоже подалась вперед, и теперь наши лица настолько приблизились друг к другу, что я уловила сладковатый запах косметики. Мне это неприятно напомнило совсем недавнюю стычку с Артемом, и я с трудом удержалась, чтобы не отстраниться.

– Считаешь убийцей меня? – холодным, словно талая вода, тоном спросила Олеся, и каждое ее слово будто замерзало от желания оскорбить. – Так сделай то, что тебе так нравится, ведьма, – засунь свой чересчур длинный нос не в свои дела. Проверь меня. Может, найдешь что-нибудь интересное.

Она отстранилась и, поднявшись с дивана, направилась к выходу. Я задела ее за живое. Я ведь сама сбежала от родителей, поэтому связанное с ними меня особо не трогало, если только речь не заходила о ритуале – точнее, о том, что произошло вместо него, – а у Олеси иначе. При ней о ее матери лучше не говорить. Начинать нужно было с других вопросов.

– Подожди, – спокойно попросила я.

Думала, что она все равно уйдет, но Олеся замерла и повернула голову ко мне, приподняв брови.

– Возможно, я слишком резко кидаюсь обвинениями. Скажи: где ты была во время убийства и кто это может подтвердить?

Олеся снова улыбнулась, но теперь злобно. Точно. Я ее задела.

– Можешь спросить у Тимофея, дорогая, – небрежно бросила она. – Он тебе все расскажет в самых грязных подробностях.

Ее ответ дал мне некоторую надежду на продолжение допроса, потому что как раз Тимофей, сам того не желая, намекнул на одну причину подозревать свою девушку.

– Так он рассказал, – не растерялась я.

Мои слова заставили Олесю замереть в дверях и с удивлением обернуться.

– Знаешь, какая подробность в твоем случае самая грязная? Ты у нас, оказывается, любишь уходить по-английски, не попрощавшись, посреди ночи, с эсэмэской под утро: «Люблю, целую, прости, что убежала». В это самое время убийца лишил жизни Марину Исаеву. Не хочешь сказать, связаны ли как-то эти два события? И если нет, чем ты это можешь доказать?

Обиженная дочь болотного царя, какой Олеся так пытается казаться, исчезла и сменилась растерянной девочкой, пойманной за руку. Она попятилась – впрочем, больше не пытаясь уйти, – и нервно заправила прядь волос за ухо.

– Я… – неуверенно начала Олеся и замолчала, тем самым подчеркнув свое имя в списке подозреваемых.

– Ты… – безжалостно подтолкнула я ее.

Только позже я поймаю себя на внушающей чувство вины мысли, что на Олесе я довольно жестко отыгрывалась после Артема и в какой-то степени вела себя почти так же, как он со мной. Но это потом. Сейчас весь мир сузился до ординаторской, меня и Олеси.

Ее глаза бегали как у зверька, загнанного в ловушку. Или рыбы, попавшей в сеть, если рыбы тоже думают, как бы выбраться. Бегали, бегали… и остановились на решении прорываться с боем.

– Ой, ну нет у меня этого чертова алиби! – вдруг со злостью закричала Олеся. – Я не собираюсь отчитываться, куда ездила, ясно?! – Она подбежала ко мне и резко выхватила из моих рук свой паспорт. – Дай сюда! У Хоффмана, вон, тоже нет алиби! Не может же убийц быть несколько!

И быстрее, чем я успела даже подумать, что ответить, она выбежала и хлопнула дверью.

С тяжелым вздохом я взяла в руки карандаш и вывела, что у Суражевской Олеси, русалки восемнадцати лет, алиби отсутствует. А затем, немного подумав, добавила пару слов о подозрительном поведении и Олеси, и Артема. Не только ведь Денису страдать на первом месте по подозрительности из-за его семьи и комментариев к новостной статейке.

* * *

Десятого и одиннадцатого февраля, работая сутки или восьмичасовой день либо просто лечась, в БСМП № 2 находилось в общей сложности шестьдесят восемь человек. Конечно, опросить за день всех было нереально хотя бы потому, что не все работали сегодня, да и чисто физически это было бы тяжело и утомительно. Однако мы с Тимофеем (он – отправляя всех ко мне, а я – опрашивая) постарались на славу. Через меня прошли двадцать шесть человек. Да, чуть больше трети, но и это немало, даже много, учитывая мою нелюбовь к общению. Такими темпами с допросом я смогу разделаться за три дня. Может быть, если очень повезет, я поймаю убийцу до весны. Но только если очень повезет, потому что, несмотря ни на что, я все еще сомневалась, что мне это вообще удастся.

Примерно это я сказала Тимофею, когда в конце дня, часов в семь вечера, он пришел в ординаторскую и спросил, как у меня идут дела.

– Ты вообще машина, Лисс! В самом хорошем смысле! – восхищенно пробормотал он, разглядывая мой злополучный листок, теперь расчерченный на таблицу с кучей строк по числу опрошенных и несколькими столбиками: фамилия и имя, раса, возраст и наличие алиби. – Даже не думай, что не найдешь его! Найдешь еще до праздников!

«То есть до двадцать третьего февраля? Едва ли я успею за неделю!»

– Ты только отдыхай, хорошо? Хоффманы – оба, и Герман тоже, – сказали, что ты так долго была без сознания еще и из-за недосыпа.

– Не волнуйся, – успокоила его я, потягиваясь на стуле – за долгие часы работы спина и шея затекли. – У меня целых три дня был «пересып». Да и Герман на время расследования перевел меня на график по восемь часов пять через два, так что ночью я честно буду отсыпаться.

Это была полуправда. Правда насчет нового графика – и ложь, потому что обычно я сплю плохо. Кошмары и бессонница – плохие помощники, когда ты лежишь ночью в кровати, а рано утром тебе на работу.

– Я на это надеюсь, – изобразил строгий тон Тимофей и полушутя погрозил пальцем.

Затем он вновь стал серьезен, и у меня внутри все сжалось. Я испугалась, что Тимофей начнет говорить об Артеме, если Олеся успела наплести ему всякого. Не знаю почему, но я ощутила себя девочкой-подростком, которую старший брат застал на свидании с плохим мальчиком. Хотя ничего подобного, конечно, не произошло.

К счастью, Тимофей просто вернулся к теме расследования.

– Ну как, Лисс, подозреваешь кого-нибудь особенно сильно?

Вот что-что, а это точно не должны слышать лишние уши. Я приложила палец к губам, и Тимофей понимающе кивнул. Я встала, подошла к двери и выглянула в коридор. Светлые стены, влажный, пахнущий моющим средством пол – уборщица уже успела пройтись по нему тряпкой, – и никого не видно.

Резкое требовательное «мяу» заставило меня посмотреть вниз. Что ж, вывод, что в коридоре нет никого, оказался ошибочным. Щурясь от яркого электричества, на меня самым наглым взглядом взирал кот Германа. Он сидел возле двери – палевый, взъерошенный, гордый, будто король на троне, – и явно ждал, что его впустят в более уютную комнату. Делать было нечего. Я отошла в сторону и дала коту возможность прошмыгнуть внутрь. Тот быстро пробежал, задев меня хвостом. Кошки ходят бесшумно, но я отчетливо услышала, как он взлетел на диван. Наверное, приземлился на теплое место рядом с Тимофеем… Хотя нет, скорее, на другой конец дивана – у Германа довольно нелюдимый питомец.

Еще раз внимательно оглядев коридор, я закрыла дверь и затем тоже решила сесть на диван. Он навевал не самые приятные воспоминания об утре, но я слишком устала сидеть на стуле, да и сам вид Тимофея помогал успокоиться. Кот, как я и думала, свернулся в клубок на самом краю, но не стал возражать, когда я рассеянно забралась пальцами в его густую шерсть на загривке. В какой-то момент даже начал мурлыкать.

– У нескольких человек нет алиби, – медленно и тихо начала я. – Так получилось, что в момент по крайней мере одного из убийств их либо никто не видел, либо они не хотят говорить, где находились. Это Артем, Денис, Олеся, Екатерина, Герман, – перечислила я и смущенно добавила: – И ты.

Тимофей чуть раньше честно признался, что, когда убили Марину, Олеся, скорее всего, уже уехала.

– Конечно, никого не стоит списывать со счетов, но Герман сам попросил меня провести расследование, так что не думаю, что это он… И тебя тоже не подозреваю, – с улыбкой сказала я.

Тимофей усмехнулся.

– А зря! Вдруг я какой-нибудь суперзлодей? Они как раз обычно тихонями бывают.

На это я тихо рассмеялась и положила голову Тимофею на плечо. Давно так не делала, но мы давно не оставались одни, поэтому я решила, что имею на это полное право. Тимофей на миг напрягся, но быстро расслабился и прижал щеку к моей голове. Внутри меня горячим чаем разлилось приятное тепло. Не помню, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо и уютно. Даже начало немного клонить в сон, но я предположила, что будет невежливо уснуть и недоговорить, поэтому продолжила:

– Некоторые из тех, у кого нет алиби, ведут себя, прямо скажем, подозрительно.

Одна из этих «некоторых» – Олеся, но, наверное, лучше не расстраивать Тимофея раньше времени.

– Но больше всего я все-таки пока подозреваю Дениса.

– Этого волколака? – удивился Тимофей. – Почему? У него же вообще амнезия…

– А ты психиатр? Невролог? У нас в больнице, напомню, нет ни того ни другого, поэтому подтвердить диагноз никто не может. Что, если он солгал насчет амнезии и просто изображает дурачка? Я его пробила и узнала кое-что любопытное…

Я пересказала статью о смерти семьи Кирсановых. В расслабленном положении я не могла видеть лицо Тимофея, но чувствовала, что слушает он внимательно, с удивлением и даже страхом.

Я же была абсолютно спокойна. Благодаря Тимофею, тишине и теплу в голове было в самом хорошем смысле пусто, в мозг не лезли гнетущие мысли и подозрения. Ни чувство вины перед Мариной и Левой, ни ужас и вопросы, которые вызывал Хоффман, ни любопытство насчет Олеси не растравливали душу, и я наслаждалась этим кратким мигом по полной. Сейчас расследование казалось чем-то интересным, но далеким, будто я читала детективный роман и высказывала свои мысли насчет подозрительных героев.

– Против Дениса у меня есть еще несколько улик. – Я добавила предположения, которые посетили меня и при допросе Дениса, и только что, пока я пересказывала его историю: – Во-первых, он единственный, кто слышал мой телефонный разговор с Мариной. Я просила ее провести вскрытие, и она сказала, что закончила его. Денис – оборотень, и у него хороший слух, так что он мог расслышать, что говорили по телефону. Во-вторых, опять-таки, он оборотень, волколак. Волки, как и другие оборотни-хищники, способны ходить бесшумно. А теперь самое интересное. – Я хотела сесть нормально и торжествующе посмотреть на Тимофея, но обычно малознакомое чувство – лень – сжало меня в своих мягких комфортных лапах и не дало это сделать. – Убийца ведь ударил меня по голове. За несколько минут до этого я ощутила, что в морге есть кто-то еще. Там было очень тихо, и шаги, даже без обуви, наверное, были бы слышны. Я могла бы дать убийце отпор, если бы услышала их. Проблема в том, что я не услышала. Лишь его дыхание, звук удара – и темнота. Он застал меня врасплох благодаря бесшумной походке.

– Ужас, – только и смог вымолвить Тимофей. – Но, с другой стороны, его же самого кто-то ранил, нет?

– Или он настолько мстительный псих, что ранил сам себя, или попросил кого-то, чтобы попасть в больницу, где лежит Змеев. Его выдало только то, что по телефону по какой-то причине назвали его имя. А так – ни лица, ни документов.

Я настолько хорошо знаю Тимофея, что мне не понадобилось увидеть его, чтобы понять, что он хмурится.

– Я, конечно, понимаю, улики серьезные, но… не знаю. Не похож он на больного убийцу.

Я резко подняла голову с плеча Тимофея и внимательно посмотрела ему в лицо.