Read the book: «Маша — медведь»

Глава 1. Первое непонимание

За окном лил дождь — не тот уютный, что стучит по стеклу и убаюкивает, а злой, сильно бьющий по окну, будто смывающий с города последние остатки уюта. Погода совершенно не настраивала на рабочий лад, но это мало кого интересовало: ипотеку платить надо, кушать и жить тоже на что-то приходится.

Горький кофе, в который я забыла положить сахар, оставил неприятное послевкусие, от чего я недовольно скривилась. Этот привкус будто подчёркивал всё, что шло не так: липкий холод, серость за окном, ощущение, что день уже проиграл, даже не начавшись. Раздражённо поставив стакан, я быстрым движением захлопнула окно — и оно, как назло, щёлкнуло с такой силой, что рама дрогнула. В комнату ворвался осенний холод, сырой и тяжёлый, будто сам воздух был пропитан дождём.

Тяжело вздыхаю. Видимо, мне сегодня мокнуть. Зонт я не любила — он вечно ломался на первом же порыве ветра, дождевики не носила: в них я чувствовала себя как в мусорном пакете. В общем, что есть, то есть.

Накинула толстовку на молнии — ту самую, с чуть вытянутыми рукавами, в которых можно спрятать пальцы, когда холодно. Купила я её както на распродаже; на удивление, уже третий год исправно служит. Немного посуетившись на ровном месте, закинула на плечо джинсовый рюкзак, который был со времён моей учёбы в колледже, и привычно проверила по карманам телефон с ключами. Прыгнула в кроссовки, которые уже слегка разносились, и поторопилась выбегать из квартиры. Замкнув дверь, я на секунду задержалась на площадке, прислушиваясь к тишине подъезда: она была не спокойной, а какойто настороженной, будто дом затаил дыхание. Жутковато, но я всё списала на погоду и нерабочий настрой.

Забегаю в скрипучий лифт, который пах чем-то странным — старым деревом, пылью, чуть-чуть ржавчиной и ещё чем-то, что я не могла опознать, но что заставляло морщить нос. Даже знать не хочу, чем здесь пахнет, учитывая, какой контингент жил на самом верхнем этаже нашей многоэтажки. Бесцельно смотрю в замызганное зеркало. Сбоку есть даже след от женских губ — тёмно-розовый, будто кто-то прижался и оставил метку. Я, конечно, не спец, но мне кажется, слюнявить зеркало в таких местах, мягко говоря, негигиенично. Но, как говорится, не мне судить.

Лифт с характерной тряской останавливается на первом этаже, и я медленно ступаю во тьму утреннего подъезда. Знаете эту «романтику», когда спускаешься и буквально не видишь, куда идёшь? Лестница к двери освещается лампой, которая, кажется, горит с основания этого дома и еле светит на первые две ступеньки. Про остальную дорогу и саму дверь подъезда я молчу: там царила такая густая темнота, что она казалась почти осязаемой, будто можно было провести по ней рукой и почувствовать, как она липнет к коже.

Нахмурив брови и пытаясь хоть что-то разглядеть под ногами, я начинаю спускаться по ступенькам. Всё как обычно… Вот только где дверь? И почему я до неё до сих пор не дошла? Медленно остановившись, я поворачиваю голову, и сердце у меня ухнуло куда-то в пятки. Та самая лампочка находилась довольно далеко от меня — я смотрела на неё будто с третьего этажа, чётко понимая, что такого просто не может быть. От лифта до двери на улицу было метров пять, не больше, а лестница и вовсе со ступеньками от силы десяти штук, а то и вовсе меньше.

Медленно поворачиваю голову в сторону «двери» и продолжаю видеть сплошную тьму. Она не была просто отсутствием света — она будто поглощала его, как чёрная дыра. В голове даже проскальзывали мысли о дурном сне, каких-то испарениях в лифте, которых я могла нанюхаться, доходя и до абсурда — про «волшебное» кофе.— Ну бред, — шепчу я вслух, чтобы услышать собственный голос и убедиться, что я ещё здесь, что это не сон.

Тяжело сглотнув, на ватных ногах, которые совершенно отказывались слушаться, я аккуратно поворачиваюсь назад и тороплюсь к единственному источнику света — к старой, еле горящей лампочке. В какой-то момент я просто начинаю бежать, но складывается впечатление, что совершенно не двигаюсь с места: ноги будто вязнут в воздухе. Если кто-то хоть раз проваливался в болото, то поймёт это ощущение — вязкость, тяжесть, ограничение.— Нет… Нет-нет-нет-нет… Пожалуйста… — сбивчиво шепчу себе под нос, спотыкаясь и, словно на втором дыхании, резво вскакивая и продолжая бежать наверх.— Так это ТЫ! — услышала за спиной нечеловеческий голос: резкий, хлесткий, он словно впечатался из самой тьмы в мою голову, отдаваясь эхом в висках.Я заверещала от ужаса, холодея от осознания, что лампочка впереди меня стала становиться дальше, а потом и вовсе исчезла, растворившись в этой жадной темноте.— Боги… — только и смогла прошептать, начиная плакать от ужаса и хвататься за сердце. Бежать я перестала: ноги больше не держали, а тьма будто обволакивала меня, лишая сил.— Проснись, Ведьма. — громко мне произнесли прямо в уши, и я успела только скрючиться от страха, обхватив свои плечи руками, как тело по инерции куда-то полетело.

Ступеньки под ногами будто исчезли, я заскользила… по земле? Ноги запнулись непонятно обо что, и я вывалилась из-под дерева, кубарем прокатившись по земле, траве и зацепившись за корни. В конце концов замерла, распластавшись в напряжённой позе, сжимая кулаки и пытаясь осознать, что только что произошло. Воздух здесь был другим: не сырым и городским, а густым, травянистым, с примесью чего-то дикого и древнего. Пахло влажной землёй, прелыми листьями и ещё чем-то острым, незнакомым.

Я приподнялась на локтях и огляделась. Вокруг были деревья — не аккуратные городские посадки, а настоящие, высокие, с грубой корой и переплетёнными ветвями. Небо над головой было серым, но не от дождя, а от чего-то более глубокого, будто сама атмосфера здесь была тяжелее. И где-то вдалеке слышался низкий, протяжный звук — то ли ветер, то ли голос леса.

«Это не мой город. Это вообще не мой мир», — пронеслось в голове, и страх сменился чем-то другим — холодным, острым пониманием: теперь всё будет иначе.

Глава 2. Ну и где я?

— Ну и где я, блять? — вырвалось у меня хриплым, чужим голосом, и от этого звука по спине пробежал не то чтобы холодок — скорее ледяной сквозняк, который выдул из груди остатки воздуха.

Поднявшись с земли, я будто была не совсем в себе: тело слушалось, но мысли путались, как нитки в старом клубке. Осознание этого лишь сильнее подстёгивало, заставляя судорожно сглатывать ком, который всё настойчивее собирался в горле. Я отодвигала наступающую истерику на задворки сознания, буквально запихивала её туда, потому что если она прорвётся — я просто рухну обратно в траву и больше не встану.

На ноги поднялась рывком, даже не пытаясь отряхнуться. Земляные крошки, травинки, липкая сырость цеплялись за джинсы, но мне было всё равно. Я вертела головой по сторонам, жадно вглядываясь в каждый ствол, в каждую тень, в каждый изгиб ветвей, и дышала — глубоко, до боли в груди, будто пыталась напитать кислородом не только лёгкие, но и саму способность соображать.

Всё было чужое — и при этом подозрительно родное, знакомое, будто так и должно быть. Как будто я когда-то видела эти деревья во сне, но не помнила, когда именно. Эта двойственность сбивала сильнее, чем полная неизвестность.

Плюнув на всё, я резко дёрнулась к дереву, из-под корней которого вывалилась. Его корявые, узловатые корни торчали из земли, будто скрюченные пальцы, а между ними темнела яма. Медленно засунув голову в эту выемку, я вглядывалась в полумрак, почти надеясь увидеть там хоть какой-то намёк на «дверь» обратно: светящийся контур, мерцание, странный узор — хоть что-то. Но ничего не нашла. Вообще ничего.

Там, в стволе, была просто дырка — явная, выточенная временем и какими-то насекомыми, пустая и какая-то обычная. И всё… Ничего. Ни следа перехода, ни намёка на магию, ни даже странного запаха. Просто старое дерево.

— Так, ну как-то же я здесь оказалась, верно? — заговорила я сама с собой, и собственный голос на фоне этой чужой тишины хоть как-то успокаивал, возвращая ощущение реальности. Пусть даже эта реальность была слишком лесной и дикой.

Быстро бегая взглядом по лесу, я не находила ни единого ориентира, за который можно было бы зацепиться: ни сломанной ветки с пометкой, ни выцветшей ленточки, ни даже птичьего гнезда, которое могло бы стать хоть какой-то точкой отсчёта. Всё было одинаковым: огромные стволы деревьев, которыя я бы не смогла обхватить руками, насыщенная зеленая листва, мох, свисающий с веток, как старые тряпки.

Тяжело вздохнув и судорожно выдохнув, я медленно отошла от «чудо»-дерева чуть дальше, продолжая вертеть головой, будто надеялась, что пейзаж вдруг сменится на знакомый городской двор.

«Вниз», — резко сработало в голове, и я опустила взгляд себе под ноги, от удивления приподнимая брови.

Дорожка. Аккуратная, земляная, заросшая, но всё же дорожка! Трава на ней была примята, местами пробивались мелкие полевые цветы, а кое-где виднелись углубления — будто когда-то здесь часто ходили. Я судорожно поискала взглядом её начало, пыталась угадать, откуда и куда она ведёт. Если знать, куда смотреть, её действительно можно было разглядеть — она петляла между деревьями, теряясь в лёгкой дымке, которая стелилась над землёй.

Вот только тут назревал другой вопрос: а идти-то куда? Налево — в сторону, где лес казался чуть светлее, или направо — туда, где тени сгущались, а воздух будто становился плотнее? Я замерла, разрываясь между инстинктом бежать туда, где светлее, и странным внутренним предчувствием, что опасность прячется именно в этой обманчивой ясности.

Мои метания прекратились очень быстро.

Я увидела, блять, медведя! Огромного, буро-коричневого, с тяжёлой поступью и густой шерстью, отливавшей в свете пасмурного неба. Он лениво вышел из кустов — и кусты даже не пошевелились! Как будто он прошёл сквозь них, не задев ни единой ветки. Зато волосы на моей голове пошевелились все разом, вставая дыбом, словно пытаясь унести меня отсюда силой статического электричества.

— Мать моя женщина… — тихо произнесла я, и голос прозвучал так жалко и тонко, что стало почти стыдно. Но стыд длился ровно секунду — а потом инстинкт взял верх.

Резко развернувшись, я побежала так, что пятки, кажется, действительно бились об пятую точку. Право слово, словно на третьем дыхании, которого у меня никогда не было. Видел бы меня учитель по физкультуре из всех заведений, где я училась, — явно бы удивился: так я не бегала никогда. Даже на зачётах, даже когда опаздывала на автобус.

И только где-то на краю сознания мелькнула запоздалая мысль: вообще-то медведи быстро бегают, да и отлично лазают по деревьям. Ну и что ему догнать меня — просто расплюнуть. Но думать об этом было некогда: страх гнал вперёд, заставляя не замечать, как ветки хлестали по лицу, как корни норовили подставить подножку, как лёгкие горели от каждого вдоха.

Так я и бежала, чувствуя себя дичью, которую уже присмотрели для ужина. В один из поворотов я круто влетаю в какие-то массивные кусты — такие густые, что казалось, будто они живые и специально поджидали меня. Я зажмурилась, ожидая удара о ствол или колючки, и врезалась во что-то крепкое, твёрдое, холодное.

От удара у меня выбило воздух из груди, и я отшатнулась назад, чувствуя, как заболели ладони, которыми я попыталась смягчить столкновение. В моменте я не поняла, на что такое налетела, но когда открыла глаза, сердце замерло, а потом заколотилось так, будто хотело пробить рёбра.

Я стояла в своём подъезде. Прямо перед металлической дверью, в которую, видимо, и впечаталась. Знакомый запах старого дома, облупившаяся краска на стене, еле святящая лампочка — всё было на месте.

— Та-а-ак, очень интересно… — судорожно произнесла я, нервно усмехаясь, и принялась лихорадочно причёсывать волосы дрожащими пальцами, будто этот обычный жест мог вернуть меня в привычную колею.

Резко оглядываясь по сторонам, я искала взглядом хоть кого-то, кто мог бы подтвердить, что я не сошла с ума: соседа с мусорным ведром, бабулю с клюкой, хоть кота, свернувшегося на подоконнике. Но подъезд был пуст. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то капает вода в трубе.

Постояв ещё несколько минут, вжавшись в угол и пытаясь унять дрожь, я всё же вышла из подъезда, настороженно косясь по сторонам.

Всё тот же двор. Всё тот же дождь, злой и холодный, бьющий по асфальту. И я — в грязи, в траве, с расцарапанными ладонями и взглядом, который, наверное, выдавал во мне человека, только что сбежавшего из кошмара или находящегося под веществами.

От понимания, что это нихрена мне не показалось, что всё было по-настоящему, меня накрыла новая волна дрожи. Я нервно начала отряхиваться, оставаясь под козырьком, будто он мог защитить меня не только от дождя, но и от всего остального безумия.

Мозг, видимо, решил сберечь меня и выдал единственную здравую мысль, которая смогла пробиться сквозь панику: «Работа. Надо на работу. Там всё нормально. Там есть начальник, отчёт, кофемашина, которая плюётся кипятком. Там есть правила».

Поэтому, как ни в чём не бывало, я поторопилась вперёд, периодически впадая в какую-то прострацию, когда реальность вдруг начинала казаться слишком зыбкой.

Добравшись до остановки, я медленно зашла в автобус, будто ноги вдруг стали тяжелее обычного. Холодный ветер цеплялся за влажную ткань куртки, и я зябко передёрнула плечами, пытаясь стряхнуть с себя остатки того лесного кошмара — или что это вообще было. Привычным движением приложила карту к валидатору, даже не глядя на экран: этот жест был настолько въевшимся в рефлексы, что мозг его почти не замечал. И именно эта обыденность сейчас казалась спасительной — будто если я сделаю всё как всегда, мир снова станет нормальным.

В какой-то прострации я села возле окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Оно было чуть запотевшим, и я машинально провела пальцем по конденсату, выводя бессмысленную линию. Шмыгнула носом, прислушиваясь к себе, и надеялась, что это просто нервы, что сейчас всё пройдёт, а не какая-то глупая простуда, которой мне сейчас точно не хватало.

Я начала разглядывать постройки за окном, скользя взглядом по серым панельным стенам, по облупившейся краске, по рекламным щитам, которые мелькали, как кадры плохого фильма. Всё было привычно, серо, буднично — и от этого становилось чуть спокойнее. Но потом мой взгляд словно сам собой, будто с насмешкой надо мной, выцепил несколько строк, написанных чёрной аэрозольной краской на стене дома:

«Страх не отбирает разум — он делает его острым и примитивным: беги, не думай, не оглядывайся. А оглядываться хочется больше всего».

Я замерла, вцепившись пальцами в край сиденья, и читала эти строчки снова и снова, пока автобус не уехал достаточно далеко и они не пропали с поля зрения, растворившись среди других домов. Слова будто царапнули что-то внутри, слишком точно попав в то, что я чувствовала. Перечитывая их, я внутренне вся подобралась, как перед ударом. Что-то слишком очевидно изменилось в моей жизни. Может, шизофрения? Хотя в роду ни у кого её не было… Мысль была нелепой, но в тот момент она казалась самой логичной из всех возможных.

Эта мысль оборвалась на полуслове, когда человек напротив меня встал, собираясь выходить. И тут я увидела надпись на ручке сиденья, аккуратную, будто выписанную тонким фломастером, и, судя по почерку, явно женской рукой:

«Я не знала, где я. Зато очень чётко знала, от чего бегу».

На секунду мне показалось, что пол автобуса качнулся. Я медленно опустила взгляд, чтобы не выдать своего потрясения, и аккуратно осмотрелась вокруг себя, стараясь не привлекать внимания. Все сидели, уткнувшись в телефоны, смотрели в окно или просто закрывали глаза, будто пытались спрятаться от этого утра. Они выглядели как обычные люди, ничем не отличающиеся от любого другого буднего дня в автобусе. Никакой паники, никаких взглядов, будто никто не замечал этих надписей, будто они были только для меня.

Опустила взгляд на свои руки, которые я нервно разминала, сжимая и разжимая пальцы, стараясь перевести своё внимание на телесные ощущения. Пусть будет боль в костяшках, пусть будет холод от металла сиденья, пусть будет хоть что-то реальное, потому что в голове был полный штиль — нет, не штиль, а шторм, хаос, в котором мысли сталкивались друг с другом и рассыпались, не успевая сложиться в предложения.

Может, я просто слишком остро это воспринимаю? Ну, там какая-то психосоматика, которая накладывает любые слова на мою ситуацию, которую я и по сию минуту не могу объяснить привычным стечением обстоятельств. Эта мысль была слабой, но я цеплялась за неё, как за соломинку.

Чтобы хоть как-то успокоиться, я достала телефон и начала листать новостную ленту. Экран светился слишком ярко, и этот обычный, привычный поток информации вдруг показался мне чем-то надёжным. На удивление, это действительно помогло. Я даже более-менее переключилась на более понятную и обыденную информацию: новости о войне, какая-то многодетная мать, чьи-то открытия, какие-то скандалы — всё то, чем так стараются насытить информационную страницу, чтобы заполнить любую паузу в мыслях. Я настолько увлеклась, механически тыкая на заголовки и бегло просматривая первые абзацы, что не сразу сообразила, что женщина рядом со мной что-то говорит.

Прислушавшись, я замерла, не смотря в её сторону, чтобы не показаться странной. А потом медленно повернулась к ней, когда она снова и снова читала одну и ту же фразу, словно специально, будто ожидала, что я её услышу. Её губы беззвучно шевелились, и на секунду мне показалось, что она вообще не произносит слова вслух, а просто транслирует их мне прямо в голову.

— Иногда дверь — это просто дверь. А иногда — проклятие, которое уже успело стать судьбой, — наконец произнесла она чуть хрипловатым, спокойным голосом, будто говорила о погоде.

Я уставилась на неё круглыми и настороженными глазами, вновь внутри вся подобралась. Кто из нас обеих тут не в себе, я не знала, но звучало это жутко, прямо до мурашек. Когда я полностью уделила ей всё своё внимание и, кажется, восприняла её фразу, только тогда она замолчала, спокойно поднесла руку и пальцем перелистнула страницу на своём планшете. Я не особо разбираюсь в них, но в тот момент мне хотелось только одного — выпить чего-нибудь крепкого, хотя было только утро, и даже кофе казался слишком слабым средством.

— Ладно… — тихо произнесла я себе под нос, чтобы услышать собственный голос и убедиться, что он ещё у меня есть.

— Мне нужно выйти, — спокойно сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к ней, к этой, очевидно, такой же «ненормальной» бабульке, как и я сама. Она чуть подвинулась, подобрала ноги, освобождая проход, и посмотрела на меня с каким-то странным, почти сочувственным выражением, будто знала что-то, чего не знала я.

Я выскользнула из автобуса, едва дождавшись, пока двери откроются, и вдохнула сырой городской воздух, который вдруг показался мне чище и понятнее, чем всё, что происходило последние часы.

На работу я шла уже более бодрым шагом, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Я понимала, что истерика где-то совсем рядом, дышит мне в затылок и ждёт только удобного момента, чтобы накрыть меня с головой.

Главное — добраться до своего кабинета, до этого маленького, привычного пространства, где всё на своих местах: стул, стол, чашка с отбитым краем, стопка бумаг, календарь с позапрошлогодними датами. Там и поплакать можно, и чаю выпить, и позавтракать по-человечески, пока никто не видит.