Read the book: «Зачет по личному делу»

Глава 1

Я никогда не верила в судьбу. Честно. В случайности — да, в забавные или трагические стечения обстоятельств — возможно. В карму, в рок, в то, что где-то там, наверху, в небесной канцелярии, сидит усатый дядька и решает, с кем тебе спать сегодня ночью, а кто разобьёт твоё сердце через год? Чушь собачья. Сказки для тех, кто боится брать ответственность за собственную жизнь.

Я слишком взрослая для таких сказок. Тридцать пять. За плечами — красный диплом, кандидатская диссертация, защищенная в срок, десять лет пыльной, никому не нужной работы в НИИ, развод, похожий на долгую, мучительную агонию, и полное, абсолютное отсутствие иллюзий насчёт мужчин. Они приходят, берут своё (ласку, уют, секс), а когда ресурс исчерпан — уходят, хлопнув дверью или тихо испарившись, оставив после себя только счета за коммуналку и чувство глубочайшего разочарования.

Поэтому, когда мне предложили место в «Гранде» — элитном вузе для детей тех, у кого папа «нефтяной король», а мама «владелица сети отелей», — я ухватилась за эту возможность как за спасательный круг. Новая жизнь. Новая страница. Никаких больше пыльных лабораторий, никаких начальников, пускающих слюни на твою грудь. Я буду преподавать. Экономическая теория — моя стихия. Спокойствие, стабильность, уважение. Идеальная гавань для женщины, которая решила, что бури в личной жизни ей больше не нужны.

Если бы я только знала, что ждёт меня за этой тяжёлой дубовой дверью с латунной табличкой «Кафедра экономической теории». Если бы знала — сбежала бы, не оглядываясь. Но тогда, в то солнечное сентябрьское утро, я лишь поправила воротник белоснежной, накрахмаленной блузки, одёрнула строгую юбку-карандаш (цвета «мышиный хвост», до середины колена), которая, как вдруг предательски показалось, сидела слишком уж обтягивающе, и шагнула в новую жизнь. Высоко, гордо, на каблуках.

Первая лекция. Первый курс. Группа «М-11» (Международная экономика, одиннадцатая по счёту, но для меня эти буквы и цифры станут кодом к катастрофе).

В аудитории № 7 стоял тот особый, ни с чем не сравнимый гул, который бывает только в начале учебного года — шуршание новеньких тетрадей и ноутбуков, приглушённые смешки, щелчки зажигалок (запрещено, но кому какое дело), запах дорогого парфюма, приторной туалетной воды и молодости, молодости, молодости, которая била через край. Я поднялась на кафедру, положила кожаную папку с конспектами, обвела взглядом ряды амфитеатра.

Сорок пар глаз. Сорок. И среди них — трое, которые врезались в мою сетчатку раскалённым тавром.

Они сидели на последнем ряду, в самом тёмном углу. Не вместе с остальными, а как будто за отдельным столиком в дорогом ресторане, отгороженные невидимой, но осязаемой стеной из денег, власти и полного, абсолютного пренебрежения ко всему происходящему.

Тот, что посередине — тёмные, чуть вьющиеся на концах волосы, небрежно уложенные, тяжёлый, прожигающий взгляд исподлобья и ленивая, кривоватая ухмылка. Он даже не делал вид, что слушает или записывает. Он просто смотрел. На меня. Смотрел так, как смотрят на женщину в баре, прикидывая, стоит ли тратить на неё вечер. Или как волк смотрит на забредшую в чащу лань. Я потом узнала его имя — Марк. Марк Северцев. Сын того самого Северцева, чьи портреты не сходят с обложек деловых журналов. Нефть, газ, металл — его империя.

Слева от него — блондин с лицом херувима и прозрачно-голубыми глазами, в которых плескалось что-то тёмное и запретное. Денис. Он улыбался открыто, по-мальчишески, почти застенчиво, но от этой улыбки у меня почему-то сладко и тревожно сжалось внизу живота. Справа — третий. Артём. Квадратная челюсть, спортивные плечи, распирающие тонкий хлопок дорогой футболки, короткая стрижка «ёжиком». Он вообще не смотрел на доску. Он смотрел на мои ноги. Медленно, нагло, профессионально, как оценщик на аукционе, от щиколоток вверх, по икрам, по коленям, туда, где тёмно-серая юбка плотно обтягивала бёдра.

Я судорожно сглотнула, откашлялась, представилась. Голос звучал ровно, сухо, профессионально — голос женщины, которую не проймёшь. Я даже почти успокоилась, поймав свой привычный ритм.

— Итак, цель нашего курса — не просто заучить определения, но научиться видеть экономические законы в повседневной жизни. Начнём с основ: спрос и предложение...

Я повернулась к доске, чтобы написать свою фамилию и тему. Мела, как назло, не было. Пришлось наклониться, заглянуть в ящик стола, почти касаясь грудью столешницы. Юбка предательски натянулась на ягодицах, и я на секунду замерла, понимая, какую именно картину я сейчас являю собой.

Сзади раздался тихий, но отчётливый, разделяющий воздух свист.

Меня будто кипятком окатило. Я резко выпрямилась, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает щёки, шею, декольте. Обернулась. Троица на последнем ряду смотрела на меня с абсолютно невинными, хоровыми лицами. Только Марк чуть приподнял одну бровь, и в глубине его зрачков мелькнуло что-то сыто-хищное. Ему нравилась моя реакция. Он её смаковал.

— Алина Валерьевна, — протянул он, смакуя каждый слог глубоким, прокуренным голосом. — А у вас юбка... очень фактурно обтягивает. Э-э-э... талию. И бёдра. Наверное, жарко в такой? Или это профессиональный дресс-код такой?

По аудитории прокатилась волна хихиканья. Кто-то засмеялся громче, кто-то толкнул соседа локтем. Я вцепилась в указку с такой силой, что побелели костяшки, и на секунду мне показалось, что дерево треснет.

— Марк Северцев, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как сталь, но он всё равно вибрировал. — На моей лекции мы обсуждаем макроэкономические показатели, а не мой гардероб. Будьте любезны, следите за своим языком, если вам дорога ваша посещаемость.

Он усмехнулся уголками губ, но коротко кивнул, принимая вызов. Денис, не поворачивая головы, толкнул его локтем, что-то шепнув. Артём даже не улыбнулся. Он просто перевёл взгляд с моих ног на мои глаза, и в его взгляде не было ни капли стыда или смущения. Только голод. Чистый, не замутнённый ничем, голод.

Я с силой развернулась к доске и начала писать формулы. Сорок пять минут лекции. Сорок пять минут я говорила об эластичности спроса, о кривой Лаффера, о монетаризме. И все сорок пять минут я физически, каждой клеточкой кожи чувствовала их взгляды на себе. Три пары глаз, которые, казалось, материализовались в лучи, прожигающие ткань блузки, расстёгивающие пуговицы, стаскивающие юбку. Они раздевали меня медленно, смакуя каждую секунду, каждую деталь.

К концу пары я вся взмокла. Дорогая блузка противно прилипла к спине и подмышкам. Я мечтала только об одном — сбежать в преподавательскую, выпить ледяной воды, умыться и прийти в себя.

— Лекция окончена, — объявила я, нарочито медленно собирая бумаги в папку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Вопросы по теме есть?

Вопросов, разумеется, не было. Студенты, звеня телефонами и переговариваясь, потянулись к выходу. Я уже почти выдохнула, уже позволила себе расслабить плечи, когда перед моим столом, отрезая путь к отступлению, бесшумно выросли три фигуры.

Они подошли как хищники — слаженно и неотвратимо. Марк опёрся руками о край стола, нависая надо мной всей своей массой. С такого близкого расстояния я увидела, какие у него на самом деле тёмные, почти чёрные глаза, без зрачков, и какой жёсткий, волевой изгиб губ. От него пахло дорогим алкоголем, табаком и чем-то древесным, мускусным.

— Алина Валерьевна, — сказал он тихо, почти интимно, заговорщицки. — А мы хотели бы спросить. Консультация, так сказать. По учёбе.

Денис встал справа, заглядывая в мои конспекты, но я видела, что его интересует не текст. Артём остался чуть позади, у меня за спиной, и я буквально затылком чувствовала жар его тела и тяжесть его пристального взгляда.

— Слушаю вас, — ответила я максимально холодно, глядя прямо в глаза Марку. Не отводить взгляд — единственный способ показать, что ты не жертва.

— Скажите, — Марк чуть склонил голову набок, как любопытный пёс, — а у вас есть правило не встречаться со студентами? Ну, знаете, эти дурацкие этические кодексы? Или это только в американских фильмах про колледжи?

У меня перехватило дыхание.

— Что простите?

— Ну, — он усмехнулся, на этот раз шире, обнажив ровные белые зубы, — просто стало интересно. Потому что мы втроём тут посовещались и решили, что вы будете нашей. Нашей женщиной. Вопрос лишь в том, как быстро вы это осознаете и примете.

Я буквально поперхнулась воздухом. Такой наглости я не ожидала.

— Марк, вы, кажется, забываете элементарные вещи. Я — ваш преподаватель. Мне тридцать пять лет, а вам...

— Двадцать два, — мягко закончил за меня Денис, и его ангельская, почти невинная улыбка стала вдруг очень взрослой и опасной. — Самый сок, Алина Валерьевна. Мы не старые пердуны, которые не знают, как доставить женщине удовольствие, которые думают только о себе. Мы молоды, полны сил и, знаете... настойчивы.

Он протянул руку и взял со стола мою авторучку. Самый обычный жест. Но его пальцы на секунду накрыли мои, и по руке от кисти до самого плеча пробежал такой разряд, будто меня ударило током. Кожа вспыхнула.

Я отдёрнула руку, как ошпаренная.

— Вон из аудитории, — сказала я как можно жёстче, но голос предательски сел. — Немедленно. Или я иду к декану.

Марк медленно выпрямился, засунул руки в карманы своих идеально сидящих брюк и окинул меня взглядом — от корней волос до кончиков туфель. Медленно, смакуя, задерживаясь на груди, на талии, на бёдрах.

— Каблуки, — заметил он будто бы в пустоту. — Красная подошва. «Кристиан Лабутен». Дорогая игрушка. И трусики, судя по тому, как натянулась юбка на попе, — стринги. Алина Валерьевна, а вы носите стринги под свой строгий преподавательский костюм?

— Вон!!! — это был уже не крик, это был визг, полный унижения и животного страха.

Они ушли. Все трое. Но перед тем как тяжёлая дверь аудитории захлопнулась, Артём, тот, который всё время молчал, обернулся и посмотрел на меня в упор. Молча. И в этом взгляде не было ничего, кроме обещания. Тёмного, всепоглощающего, жаркого, от которого у меня подкосились ноги и пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

Я рухнула на стул, когда дверь захлопнулась. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Ладони дрожали, а между ног, в самом центре естества, пульсировало что-то липкое и горячее. От страха? От ярости? Или от того, что в самой тёмной, постыдной глубине души мне это понравилось? Понравилось быть объектом такого пристального, хищного, абсолютного желания?

Я запретила себе даже думать об этом. Я взрослая, умная женщина. Они — мальчишки. Наглые, богатые, избалованные мальчишки, которые привыкли получать всё, что захотят. Но только не меня. Меня они не получат.

Так я думала тогда. Какая же я была наивная.

Дорогие читатели, добро пожаловать в еще одну жаркую историю, которая пишется в рамках литмоба "Милфа и оболтусы"

https://litnet.com/shrt/amWJ

Глава 2

Три дня я приходила в себя. Три дня я отрабатывала схему: коридор — преподавательская — аудитория — парковка, нигде не задерживаясь, ни на кого не глядя. Три дня они вели себя как пай-мальчики — сидели на лекциях, даже записывали что-то в конспекты. Но я чувствовала их взгляды. Всегда. Где бы я ни была — в буфете, в туалете, в библиотеке, — я знала, что они где-то рядом и смотрят. Это было похоже на наваждение, на липкую паутину, в которую меня заматывали с каждым днём всё туже.

А в четверг вечером, когда солнце уже село и на парковке горели лишь пару жёлтых фонарей, Марк подошёл ко мне, когда я садилась в свою старенькую, потрёпанную жизнью «Мазду».

— Алина Валерьевна, — сказал он, и в его голосе не было и тени прежней насмешки. Только сталь и спокойная уверенность хозяина жизни. — В субботу у нас вечеринка. У меня дома, за городом. Вся группа будет. Вы придёте?

— Нет, — отрезала я, не оборачиваясь, пытаясь попасть ключом в замок зажигания. Руки тряслись.

— Я не спрашиваю. Я приглашаю. Это важно.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах от меня, в лёгкой чёрной куртке нараспашку, с непокрытой головой, и холодный осенний ветер шевелил его тёмные волосы. Красивый. До тошноты, до дрожи в коленях красивый. Опасный.

— Марк, послушайте меня очень внимательно, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и веско. — Я ценю... я понимаю, что вы оказываете мне... внимание. Но я ваш преподаватель. Между нами не может быть ничего, кроме учебного процесса. Это непрофессионально, это аморально, это, в конце концов, против всех правил этого вуза, и вам это известно лучше моего. Я не собираюсь рисковать своей карьерой, своей репутацией из-за...

— Из-за чего? — перебил он, делая шаг вперёд и сокращая расстояние до полуметра. — Из-за секса? Из-за того, что трое здоровых молодых парней хотят тебя так, что готовы убить друг друга за право быть первым? Ты думаешь, нам, Северцевым, Денисовым и Ветровым, есть какое-то дело до ваших дурацких правил? Мы сами устанавливаем правила.

— Мне есть дело до моей жизни и моей работы.

— Боишься? — спросил он прямо. Не насмешливо, а серьёзно.

— Да, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Боюсь.

Он усмехнулся, но не зло, а как-то... понимающе, даже одобрительно.

— Правильно боишься. Умная девочка. Но это ничего не меняет. Потому что мы не отступим. Мы решили. А когда мы, три человека, которые с пелёнок получают всё, что захотят, что-то решаем, то получаем это. Всегда. Так что либо ты приходишь на вечеринку сама, знакомишься с нами поближе, либо мы втроём придём к тебе. Выбирай, Алина. Время есть до субботы.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Я села в машину и уехала, даже не включив фары. Всю дорогу домой меня трясло в ознобе. Я злилась, боялась до икоты, но где-то глубоко внутри, в самом низу живота, разрастался тёплый, липкий, запретный жар. Они хотят меня. Трое. Молодых, красивых, богатых, опасных, как стая волков. Они хотят меня так сильно, что готовы на всё.

В субботу я, конечно, не пошла. Я заперлась в своей хрущёвке, выключила телефон и проплакала полвечера от страха и унижения. А в воскресенье, в десять вечера, они приехали сами.

Я живу в старой панельной пятиэтажке на окраине. Ремонт ещё от родителей, скрипучий советский диван с панцирной сеткой, выцветшие обои в ромбик. Не место для приёма студентов, тем более таких, как эти.

В дверь позвонили резко, требовательно, три раза подряд. Я думала, соседи снизу заливают, или пьяный сантехник. Открыла, даже не глянув в глазок.

На пороге стояли трое.

— Здравствуй, Алина, — сказал Марк просто, будто мы были сто лет знакомы, без отчества, без «вы». — А мы соскучились.

Я попыталась захлопнуть дверь, но Денис, блондин, молниеносным движением поставил ногу в проём, заблокировав её. Он улыбался всё той же ангельской улыбкой.

— Не надо, Алина Валерьевна, — мягко, вкрадчиво сказал он. — Мы же только поговорить. Обещаем. Честное слово. Просто поговорим.

— Убирайтесь немедленно, или я вызываю полицию! — прошипела я, вцепившись в дверь.

— Вызывай, — пожал плечами Марк, спокойно, как к себе домой, перешагивая порог и проходя в коридор. Артём и Денис зашли следом, и Денис, не оборачиваясь, захлопнул дверь у меня за спиной. — Позвони, Алина. Скажешь, что трое студентов-первокурсников вломились к преподавательнице в воскресенье вечером. И что дальше? Сама подумай, кому поверят? Нам, детям людей, которые этот город строят, или тебе, одинокой разведёнке с хрущёвки?

Я отступила в глубь коридора, вжалась спиной в холодную стену. Они стояли напротив, заполнив собой всё крошечное пространство прихожей. Трое высоких, сильных, пахнущих улицей, морозцем и дорогим парфюмом парней.

— Чего вы хотите? — спросила я, и голос предательски дрогнул, сорвался на шепот.

Марк шагнул ко мне. Один шаг, второй, третий. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк халата, и запах его парфюма — дорогого, терпкого, древесного, с нотками бергамота и табака — заполнил мои лёгкие.

— Я же сказал ещё в четверг, — ответил он тихо, почти ласково. — Тебя. Мы хотим тебя. Всю. Прямо здесь и сейчас.

Он медленно, очень медленно, давая мне возможность отшатнуться, но я не могла, протянул руку и коснулся моего лица. Провёл подушечками пальцев по скуле, по щеке, по губам — сухим, горячим, дрожащим. Я замерла, не в силах пошевелиться. Тело не слушалось команд мозга. Оно горело, плавилось под его прикосновением.

— Марк... — выдохнула я, и это прозвучало не как протест, а как мольба.

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, слегка надавливая. — Молчи. Не говори ничего. Просто чувствуй.

Сзади бесшумно подошёл Денис. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, за ухом. Его руки легли мне на талию поверх шёлка, медленно, успокаивающе скользнули вниз, по бёдрам, и крепко, собственнически сжали ягодицы сквозь тонкую ткань.

— Какая же ты мягкая, — прошептал Денис мне в ухо, и его голос вибрировал, разнося мурашки по всему телу. — Боже, Алина, я представлял это каждую ночь. Как ты пахнешь, какая ты на ощупь.

Артём стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Но его глаза горели таким тёмным, неконтролируемым огнём, что от этого взгляда у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел.

Марк наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, почти робко. Совсем не так, как я ожидала от этого наглого, самоуверенного мальчишки. Его губы были тёплыми, мягкими, требовательными, и от этого поцелуя у меня окончательно подогнулись колени. Я вцепилась руками в его куртку, чтобы не упасть.

Я не должна была. Я знала, что не должна, что это катастрофа, что это конец. Но когда Денис ловко развязал пояс моего халата и тяжёлый шёлк скользнул вниз, к ногам, оставляя меня в одном белье, я не остановила его. Когда руки Марка легли мне на грудь, а его большой палец нашёл твёрдый, набухший сосок под тонким кружевом, я не просто позволила — я выгнулась ему навстречу, запрокинув голову и застонав.

Они подхватили меня под руки и понесли в комнату. Я не помню, как мы преодолели эти несколько метров. Помню только, что вдруг оказалась лежащей на своей скрипучей, продавленной кровати, а надо мной нависали трое, заполняя собой всё пространство, весь воздух, все мои мысли. Марк, не спрашивая, стягивал с меня трусики, тонкую полоску кружева. Денис расстёгивал свою рубашку, не сводя с меня голодных глаз. Артём уже стоял голый по пояс, и его торс был идеален до одури — рельефный пресс, широкие плечи, дорожка тёмных волос, уходящая вниз, за ремень джинсов.

— Смотри на нас, — приказал Марк, разводя мои ноги в стороны и вставая между ними. — Смотри, Алина, смотри, как мы хотим тебя. Это твоя победа. Ты свела нас с ума.

Я смотрела. Я видела, как напряжены их члены под тканью брюк и джинсов. Я видела не просто похоть, а настоящий голод в их глазах. И вместо последнего страха пришло возбуждение — дикое, всепоглощающее, животное, вымывающее все мысли, все принципы, всю мою взрослую, правильную жизнь.

Марк лёг сверху, нависнув надо мной. Он вошёл сразу, резко, без предисловий, одним сильным, глубоким толчком. Я вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину — от неожиданности, от полноты ощущений, от того, как идеально он заполнил меня. Он был твёрдым, горячим, как расплавленный металл, идеальным.

— Господи, — прохрипел он, начиная двигаться — мощно, ритмично, глубоко. — Какая же ты узкая... Господи, какая же ты сладкая, Алина... Ты наша. Слышишь? Только наша.

Денис встал рядом с кроватью, взял мою безвольную руку и положил себе на ширинку, прямо на бугор выпирающей плоти.

— Помоги мне, — попросил он хрипло, умоляюще. — Пожалуйста, Алина. Я больше не могу.

Я расстегнула пуговицу, стянула молнию зубами. Его член выскочил наружу — большой, с влажной, блестящей головкой, набухший до предела. Я обхватила его пальцами, сначала робко, потом смелее, начала гладить, сжимать, водить вверх-вниз. Денис застонал, откинув голову, вцепившись рукой мне в волосы.

Артём подошёл с другой стороны. Он молча взял мою голову в свои большие, тёплые ладони и поднёс свой член к моим губам. От него пахло морем, потом и возбуждением.

— Открой рот, — сказал он тихо, но властно. Это были первые слова, которые я услышала от него за весь этот долгий, безумный вечер.

Я открыла.

Дальше всё смешалось в единый, непрерывный, пульсирующий поток ощущений. Марк трахал меня снизу, вбиваясь так глубоко и сильно, что, казалось, достаёт до самого горла, заполняя меня всю без остатка. Денис кончил мне в руку, с громким стоном, но тут же заменил свою плоть ртом, жадно вылизывая мои пальцы, перепачканные его спермой. Артём держал меня за волосы, задавая ритм, двигаясь в моём рте, и я чувствовала солоновато-горьковатый вкус его смазки на языке, чувствовала, как он напрягается всем телом, сдерживая себя.

Первый оргазм накрыл меня внезапно, как цунами. Я забилась в конвульсиях, закричала в голос, не стесняясь, не думая о соседях, выгибаясь дугой навстречу Марку, впиваясь зубами в подушку. Марк зарычал, как зверь, и кончил глубоко внутрь меня, горячими, мощными толчками.

Но они не остановились. Это было только начало.

— Теперь моя очередь, — услышала я сквозь пелену голос Дениса, и меня перевернули на живот, подмяв под себя.

Я почувствовала, как его член входит сзади, в другой, не изведанный мной ранее предел. Глубже, если это вообще возможно. Одновременно Артём лёг под меня, приподняв мою голову, и я снова взяла его в рот. Мы двигались в едином, бешеном ритме — я, как кукла, как игрушка, как центр вселенной, но самая счастливая игрушка на свете.

В ту ночь они брали меня снова и снова. В душной, пропахшей сексом спальне, на скрипучей кровати, потом на продавленном стуле, потом у стены в коридоре, прижав к холодным обоям, потом на кухне, прижав к гудящему холодильнику. Я потеряла счёт оргазмам, их было столько, что тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, пульсирующий наслаждением. Я потеряла счёт времени — ночь тянулась бесконечно и пролетела как одно мгновение. Я потеряла себя — ту прежнюю, правильную Алину Валерьевну, кандидата наук, и нашла какую-то новую, дикую, ненасытную самку.

А под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь пыльные занавески, мы лежали втроём (Артём куда-то вышел) на моей узкой кровати, вперемешку руками и ногами, мокрые от пота, обессиленные, счастливые. Марк поцеловал меня в плечо, провёл языком по солёной коже и сказал:

— Теперь ты наша, Алина. И никто, слышишь, никто и никогда не отнимет тебя у нас.

Я не ответила. Я просто закрыла глаза и провалилась в глубокий, пустой сон без сновидений, чувствуя, как по внутренней стороне бедра медленно стекает их горячая сперма, смешиваясь с моей влагой.

Утром я проснулась одна. В квартире пахло чужими телами, сексом и пепельницей. На тумбочке лежала скомканная записка, нацарапанная на листке из моей же тетради: «Жди нас вечером. Мы придём. И это только начало, детка».

Я скомкала бумагу в кулаке и разрыдалась. Стыд, сладкий, вязкий, как патока, смешивался с счастьем, ледяной страх — с горячим предвкушением. Я ненавидела себя за то, что позволила это сделать. И обожала себя за то, что это случилось.

Потому что в глубине души, там, где прячутся самые тёмные тайны, я знала — они вернутся. И я уже не представляла, как жить дальше, если они не вернутся. Это был мой первый, самый страшный и самый сладкий урок. Урок номер один: никогда не думай, что ты контролируешь ситуацию, когда трое молодых хищников решили сделать тебя своей добычей. А впереди был целый семестр. Целый год учёбы. Целая новая, неизведанная жизнь. И я поняла вдруг, что готова гореть в этом огне, даже если он сожжёт меня дотла.

Училка перевоспитаем тебя

Мэри Ли

https://litnet.com/shrt/q7KC

Глава 3

Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Яркое, сентябрьское, беспощадное — оно било наотмашь, даже сквозь сомкнутые веки прожигало в мозгу кровавые пятна. Я зажмурилась сильнее и перевернулась на другой бок, пытаясь спрятаться в спасительную тень подушки, но было поздно — сон слетел окончательно, оставив после себя липкое, тягучее послевкусие.

В комнате было золото. Абсолютное, всепроникающее золото ранней осени. Оно заливало каждый сантиметр моей скрипучей хрущевки, и в этом беспощадном свете убожество обстановки проступало с фотографической четкостью: облупившийся подоконник, выцветшие обои в мельчайших трещинках, дешевый пластик оконных рам, пожелтевший от времени. Солнечные лучи скользнули по скомканным простыням, по сбившемуся на пол одеялу, по пустой бутылке воды на тумбочке, высветили каждую пылинку в воздухе.

И запах. Господи, этот проклятый, въедливый запах, который, казалось, пропитал каждую клеточку моего тела, впитался в подушку, в матрас, в стены. Запах мужчин. Трех разных мужчин. Терпкий, мускусный, солоноватый коктейль из пота, спермы и чего-то дикого, звериного, что висело в воздухе тяжелым, почти осязаемым облаком. Запах троих самцов, которые этой ночью разобрали меня на атомы, а потом собрали заново — чужую, незнакомую, пугающую.

Я села на кровати рывком, и комната поплыла перед глазами. Голова пошла кругом, но не с похмелья — я не пила ни капли спиртного вот уже месяц. Голова закружилась от воспоминаний. Они обрушились на меня ледяной лавиной, без предупреждения, и низ живота тут же отозвался на эту лавину сладкой, ноющей, пульсирующей болью, от которой перехватило дыхание.

Его член во мне. Его пальцы. Его язык. Трое. Одновременно. Боже мой.

Я зажмурилась так сильно, что под веками заплясали разноцветные искры, пытаясь отогнать навязчивые картинки, но они становились только ярче, только отчетливее, только непристойнее. Как Марк раздвигал мои ноги, глядя прямо в глаза своим невозможным, гипнотическим взглядом, от которого внутри все плавилось. Как Денис тихо, почти по-щенячьи скулил от удовольствия, когда я гладила его там, изучая руками его молодое, горячее тело. Как молчаливый Артём, не проронив ни слова, трахал мой рот, сжимая мои волосы у самых корней так, что кожа головы горела огнем, а из глаз брызгали слезы.

Я кончила. Прямо сейчас, сидя на своей неубранной кровати, голая, растрепанная, только от одних этих мыслей. Судорога прошла по телу — от пяток до макушки, выгибая позвоночник, сжимая живот в тугой узел, — и я закусила костяшки пальцев, чтобы не застонать в голос. Слишком громко. Слишком пошло. Слишком откровенно даже для пустой квартиры.

— Твою мать, Алина, — прошептала я вслух, и голос прозвучал хрипло, сипло, будто я всю ночь кричала. — Твою мать, во что же ты вляпалась?

На тумбочке, рядом с пустой бутылкой, лежала записка. Я протянула руку — пальцы дрожали, — развернула мятую бумажку. Почерк был мужской, резкий, летящий, с сильным нажимом, так что на обратной стороне проступили выпуклые бороздки.

«Жди нас вечером. Мы придём. И это только начало».

Марк, наверное. Он всегда писал так — уверенно, без права на возражения. Или Денис? У Дениса почерк был круглее. А может, Артём? Я уже ничего не соображала. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в одну пульсирующую строку. «Только начало». Что это значит? Что может быть больше, чем прошлая ночь? Больше, чем трое сразу?

Я встала и, пошатываясь, побрела в душ. Вода обжигала, но я специально сделала ее почти кипятком, чтобы смыть с себя этот запах, чтобы продезинфицировать кожу, чтобы наказать себя за то, что позволила. Мыло щедро пенилось в моих руках, я терла себя жесткой мочалкой до кирпично-красных пятен, до боли, до жжения, но запах оставался. Он был уже не снаружи. Он въелся в меня изнутри. Он был у меня в крови.

Я выключила воду и замерла, не выходя из душа. Запотевшее зеркало на стене постепенно прояснялось, и из него на меня смотрела женщина, которую я отказывалась узнавать. Растрепанные, мокрые, темные волосы прилипли к вискам и шее. Губы — припухшие, чуть прикушенная нижняя, с заметной краснотой, будто их целовали часами без перерыва. Темные, почти синие круги под глазами — следы бессонной ночи. И эти глаза... Они горели. Они сияли диким, голодным блеском. В них не было ни грамма того стыда, который я отчаянно пыталась в себе разжечь. В них был чистый, первобытный, ненасытный голод.

Я медленно прикоснулась к своей шее, провела пальцами по коже. Там темнели засосы — три штуки, один другого ярче. Марк старался, всасывал кожу так, будто хотел оставить на мне клеймо навсегда. Дотронулась до груди — соски, стертые языками за ночь, ныли даже от легкого прикосновения, мгновенно сжимаясь в твердые горошины. Спустилась рукой ниже, между ног, и поморщилась. Там все болело. Саднило. Но это была удивительно приятная боль. Боль-напоминание. Каждое движение отдавалось внутри слабым эхом их толчков, и я ловила себя на том, что мне хочется, чтобы эта боль не проходила как можно дольше.

Я закрыла лицо мокрыми ладонями и засмеялась. Истерично, на грани срыва, всхлипывая и давясь смехом одновременно.

Мне тридцать пять. У меня кандидатская диссертация по макроэкономике, бывший муж-импотент, с которым мы десять лет занимались тоскливым, пресным сексом строго по расписанию по субботам. А вчера трое девятнадцатилетних мальчишек, моих студентов, выебли меня так, что я до сих пор хожу и чувствую их внутри, как наяву.

Что со мной не так?

Ответа не было. Или был, но я отчаянно боялась признавать его вслух даже самой себе.

В университет я приехала на целый час раньше первой лекции. Надеялась, что успею прийти в себя, выпить три чашки кофе в преподавательской, спрятаться за кипами методичек. Но стоило мне войти в холл, переступить порог проходной, как я увидела их.

Они сидели на широком подоконнике у самого входа. Втроем. Как три стража у врат ада. Марк лениво листал что-то в телефоне, Денис запрокинув голову смеялся над шуткой, которую только что сказал Артём, Артём жевал зеленое яблоко, откусывая крупные куски и глядя в пространство перед собой.

Их взгляды одновременно, как по команде, уперлись в меня, едва я переступила порог.

Марк мгновенно отложил телефон в сторону. Его губы медленно, очень медленно, растянулись в хищной, сытой улыбке. Денис присвистнул — тихо, но в тишине холла этот свист прозвучал оглушительно. Артём просто смотрел. Не отрываясь. Жевал и смотрел на меня в упор так, что у меня в буквальном смысле подкосились ноги.

Я отвела взгляд первой, резко дернула головой в сторону и быстрым шагом, почти бегом, направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, где была преподавательская. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, ладони мгновенно вспотели. Только не бежать, твердила я себе, только не показывать слабость. Иди спокойно. Ты преподаватель. Ты здесь главная.

Я почти дошла до двери, уже протянула руку к ручке, когда меня догнали.

— Алина Валерьевна!

Голос Марка разрезал тишину коридора, как нож. Громкий, уверенный, насмешливый. Я замерла на месте, но не обернулась. Вцепилась в холодную металлическую ручку двери.

— Алина Валерьевна, вы сегодня так рано, — продолжил он, и я услышала его шаги за спиной, совсем близко. — Не выспались? Вид у вас... замученный какой-то.

Я обернулась. Он стоял в метре от меня, засунув руки в карманы своих потертых джинсов. Денис и Артём чуть поодаль, но так, чтобы перекрыть мне путь к отступлению, если я вдруг решу рвануть назад.

— Марк, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, железобетонно. — Не на территории университета. И не при посторонних. При коллегах.

Он удивленно поднял брови, изображая искреннее недоумение.

— А что, здесь нельзя пожелать преподавателю доброго утра? Мы же вежливые студенты. Приличные мальчики.

Денис хмыкнул, прикрывая рот кулаком. Артём даже не улыбнулся. Он смотрел на меня все так же — тяжело, не мигая.

— Вы свое пожелали, — отрезала я. — Идите на пары. До звонка пятнадцать минут.

Я дернула ручку, открыла дверь и нырнула внутрь преподавательской, захлопнув ее прямо перед их наглыми, улыбающимися лицами. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Сердце выпрыгивало из груди, ноги дрожали.

В комнате было пусто. Только Лариса Петровна с соседней кафедры статистики пила чай у окна, задумчиво глядя на улицу.

— Алиночка, а вы красная как рак, — заметила она, обернувшись на звук. — Здоровье в порядке? Давление? Осень, знаете ли, все скачет.

— Да, спасибо, Лариса Петровна, все хорошо, — выдавила я из себя улыбку. — Просто... жарко очень. На улице солнце.

Я рухнула на первый попавшийся стул и уставилась в одну точку на стене. Мне нужно было провести две пары подряд. Два часа стоять перед ними, смотреть на них, делать вид, что ничего не было. Два часа чувствовать на себе их взгляды, читать в них их желание, ощущать их власть надо мной.

Я справлюсь. Я просто обязана справиться.

Двойная проблема Кунициной

Катя Куница

https://litnet.com/shrt/X7al

Глава 4

Лекция была по макроэкономике, раздел денежного обращения. Самая сухая, самая скучная тема во всем курсе — «Теория денег и инфляция». Я надеялась, что они уснут, уткнутся в телефоны, начнут переписываться или листать ленту.

Не тут-то было.

Они сидели на первом ряду. Впервые за весь семестр. Марк посередине, Денис слева от него, Артём справа. И все трое, как по команде, смотрели на меня. Не отрываясь. Не моргая. Не шевелясь.

Я пыталась говорить, смотрела в конспект, на доску, в окно, на дальнюю стену — куда угодно, лишь бы не на них. Но их взгляды, словно лазеры, жгли мою кожу даже сквозь одежду. Я физически чувствовала, как краснеют щеки, как под блузкой выступает липкий пот, как под тканью твердеют соски, предательски натягивая кружево бюстгальтера.

Я надела сегодня самую закрытую блузку, какая у меня была — с глухим воротом под горло, с длинным рукавом. Длинную юбку в пол, почти монашескую. Закрытые лодочки на низком каблуке. Но под их раздевающими взглядами я чувствовала себя абсолютно голой. Более голой, чем прошлой ночью.

— Денежная масса... э-э-э... включает в себя... — я запнулась на полуслове, потому что Марк вдруг наклонился к Денису и что-то шепнул ему на ухо, прикрывая рот ладонью. Тень усмешки скользнула по лицу Дениса. Артём же, не меняя выражения лица, перевел свой тяжелый взгляд с моих глаз на мои губы и задержался на них.

— Алина Валерьевна, — раздался голос Марка, перебивающий меня на полуслове. Громко, на всю аудиторию. — А можно вопрос?

Я вздрогнула, но взяла себя в руки. Сжала указку так, что побелели костяшки.

— Можно, Марк. Слушаю.

Он смотрел на меня с абсолютно невинным, даже наивным выражением лица. Но я поняла. Мгновенно, сердцем, печенкой, каждой клеточкой поняла этот скрытый смысл.

— Скажите, а инфляция влияет на... ликвидность активов? Вот, допустим, у человека есть активы. Они становятся более ликвидными? Или наоборот?

Ликвидность. Активы. Он спрашивал не об экономике. Он спрашивал, готова ли я снова быть для них «ликвидной». Доступной. Открытой. Готовой к использованию.

— Инфляция влияет на все экономические процессы, Марк, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и не дрожал. — И на активы, и на обязательства. В особенности — на краткосрочные.

— А у нас с вами отношения, получается, краткосрочные? — уточнил он, и в глазах его заплясали чертики.

В аудитории повисла звенящая тишина. Кто-то на задних рядах захихикал, кто-то зашептался, зашуршал тетрадями. Я побледнела так, что, наверное, стала белее мела.

— Марк, останьтесь после лекции, — сказала я ледяным, металлическим тоном, каким обычно отчитывала самых злостных прогульщиков.

— С удовольствием, — он даже не пытался скрыть торжествующую улыбку.

Остальные сорок минут лекции я вела как в густом, вязком тумане. Автоматически открывала рот и произносила слова, автоматически писала мелом формулы на доске, отвечала на вопросы с мест. Но краем глаза, боковым зрением я все время видела их. Эту троицу на первом ряду, которая даже не делала вид, что слушает предмет. Они смотрели только на меня. Изучали каждое мое движение. Раздевали взглядами. Пробовали на вкус.

Когда прозвенел звонок — оглушительно, резко, — студенты зашевелились, засобирались, потянулись к выходу. Я медленно, нарочито спокойно собирала свои бумаги, раскладывала по папкам, надеясь, что они уйдут вместе со всеми. Но они не ушли. Они стояли у моего стола полукругом и терпеливо ждали.

— Закрой дверь, — бросил Марк Артёму коротко, не оборачиваясь.

Тот молча, своей бесшумной кошачьей походкой подошел к двери, выглянул в коридор и щелкнул замком. Повернул ключ.

Я вскочила со стула, как ужаленная.

— Вы с ума сошли?! Нас же могут увидеть! Сейчас перемена, здесь ходят люди!

— Не увидят, — Марк шагнул ко мне вплотную, сокращая расстояние до нуля. — У всех перерыв, все побежали в буфет. Сюда никто не придет минимум пятнадцать минут.

Он взял меня за подбородок — жестко, уверенно, заставляя поднять голову и смотреть прямо в его наглые, красивые глаза.

— Ты избегаешь нас, Алина. Это неправильно.

— Отпусти, — прошептала я, пытаясь вырваться, но рука его была как тиски.

— Не отпущу. Мы же договорились. Ты теперь наша.

— Я ни на что не соглашалась! Ничего не подписывала!

— Твое тело согласилось за тебя, — усмехнулся он, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Оно кричало от счастья прошлой ночью. Или ты уже забыла, как кончала? Три раза подряд? А, Алина? Забыла, как орала на всю квартиру?

Я вспыхнула. Закраснелась с головы до ног. Вспомнила. До мельчайших подробностей вспомнила. И между ног снова запульсировало, заныло, заныло сладкой, томительной болью.

— Замолчи, — попросила я жалко, почти беззвучно.

— Не хочу молчать. Хочу, чтобы ты вспомнила, как это было. И захотела снова. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Он наклонился и поцеловал меня. Жестко, властно, собственнически, проникая языком глубоко в рот, не спрашивая разрешения. Я пыталась оттолкнуть его, уперлась ладонями ему в грудь, но руки словно стали ватными, бессильными. Я вцепилась в его плечи — только чтобы не упасть, потому что ноги перестали держать.

Сзади бесшумно подошел Денис. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, а потом его руки легли мне на талию, скользнули вниз, сжали ягодицы, проникая пальцами глубоко в мягкую плоть даже сквозь плотную ткань юбки.

— Какая же ты вкусная, — прошептал он мне в ухо, целуя мочку, шею, спускаясь ниже к ключицам. — Мы всю ночь не спали, тебя вспоминали. Я лично дрочил три раза, представляя твой рот. Как ты сосешь. Как смотришь снизу вверх.

Я застонала — глухо, сдавленно — прямо в губы Марка. Низ живота свело сладкой, мощной судорогой. Трусы мгновенно промокли насквозь.

Артём стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Но я боковым зрением видела, как напряглась ширинка его джинсов, как вздулась ткань, готовая лопнуть.

Марк оторвался от моих губ, тяжело дыша, глаза его горели темным огнем.

— Раздевайся, — приказал он. Это был не вопрос. Это был приказ.

— Что? Здесь? — я дико оглянулась на дверь, за которой слышались голоса, шаги, смех проходящих мимо студентов. — С ума сошел? Здесь же...

— Здесь, — перебил он. — Сейчас. Я хочу видеть тебя голой на этом столе. На том самом, где ты учила нас этой долбаной экономике. Хочу трахнуть тебя там, где ты пишешь свои дурацкие формулы.

— Марк, нет, прошу тебя...

— Да, — перебил Денис, разворачивая меня к себе за плечи. — Да, Алина. Мы все трое хотим тебя. Прямо сейчас. Здесь. Не заставляй нас ждать. Не ломайся, ты же сама хочешь не меньше нашего.

Он начал расстегивать мою блузку. Медленно, мучительно медленно, пуговица за пуговицей. Я стояла, как парализованная, не в силах пошевелиться, не в силах даже закричать. Часть меня — разумная, правильная, та, что ходила на кафедральные собрания, — кричала: «Остановись! Немедленно остановись!». Другая часть меня — та дикая, ненасытная тварь, что проснулась прошлой ночью, — хотела этого больше всего на свете. Больше воздуха. Больше жизни.

Блузка упала на пыльный пол. Денис ловко расстегнул лифчик одним движением, и моя грудь вывалилась наружу, тяжелая, налитая. Воздух прокуренной аудитории коснулся сосков, и они мгновенно сжались в твердые, болезненно чувствительные горошины.

— Красивая, — выдохнул Денис, глядя на меня с благоговением. — Господи, какая же ты красивая. Я вчера не мог насмотреться. И сегодня не могу.

Он наклонился и взял сосок в рот. Горячий, влажный, его язык творил чудеса — обводил по кругу, дразнил кончиком, посасывал, пощипывал. Я застонала в голос, запрокинув голову, вцепившись руками в его волосы. Марк тем временем стащил с меня юбку вместе с колготками, рванул вниз, не заботясь о целостности ткани.

Я осталась в одних трусах. Тонких, кружевных, абсолютно мокрых насквозь.

— Сними их сама, — приказал Марк, отступая на шаг, чтобы полюбоваться зрелищем.

Я посмотрела на него сквозь пелену желания. В его глазах горел тот самый темный огонь, от которого у меня плавились кости. Я медленно, глядя ему прямо в глаза, засунула большие пальцы под резинку, спустила трусы по ногам до щиколоток и перешагнула через них, оставшись полностью обнаженной посреди кабинета макроэкономики.

— Ложись на стол, — кивнул он на мой собственный преподавательский стол, заваленный конспектами, методичками, журналами.

— Там же бумаги, мои лекции...

— К черту бумаги.

Марк шагнул к столу и одним широким, размашистым движением смахнул все на пол. Листы, папки, книги — все полетело вниз, разлетаясь по всему кабинету белыми птицами. Мне было уже абсолютно все равно. Я, как загипнотизированная, подошла к столу и легла на прохладную деревянную поверхность спиной. Почувствовала спиной царапины от забытой ручки, почувствовала жесткость стыков фанеры, но это только заводило, только добавляло остроты моменту.

— Раздвинь ноги, — приказал Марк.

Я раздвинула. Широко, не стесняясь, без тени смущения. Легла перед тремя молодыми самцами полностью раскрытая, влажная, готовая к любому действию, к любому проникновению, к любой степени унижения.

— Смотрите, — Марк обратился к Денису и Артёму, но сам не отрывал горящего взгляда от моего лона. — Видите, как она течет? Видите? Это все для нас. Наша киска. Для нас течет.

Он медленно провел пальцем по моим половым губам, собирая прозрачную, тягучую влагу, и поднес мокрый палец к моим губам.

— Попробуй себя. Какая ты на вкус.

Я послушно, глядя на него снизу вверх, открыла рот и облизала его палец. Солоноватый, терпкий, пряный вкус возбуждения. Мой собственный вкус. Вкус женщины, которую хотят.

— Умница, — похвалил Марк, и в голосе его послышалась гордость дрессировщика. — Хорошая девочка. А теперь смотри внимательно, что мы с тобой сделаем.

Он расстегнул джинсы, спустил их вместе с боксерами. Его член выскочил наружу — огромный, твердый до предела, с влажной, блестящей головкой, набухшими венами. Я закусила губу, глядя на это. Во рту мгновенно пересохло.

Денис встал у моей головы, у самого края стола. Я повернула голову и увидела его член вплотную к своему лицу — такой же напряженный, готовый, с капелькой смазки на головке.

— Открой рот, — попросил Денис мягко, почти нежно, поглаживая меня по щеке.

Я послушно открыла рот. Он вошел сразу — глубоко, одним плавным движением, почти до самого горла. Я закашлялась, задохнулась, но он не вышел, только замер на секунду внутри, давая привыкнуть к размерам, к заполненности.

Тур на троих

Дарья Круглова

https://litnet.com/shrt/Hj6d

Глава 5

Марк тем временем наклонился к моему лону. Я почувствовала его горячее дыхание на самой чувствительной коже, а потом — его язык. Горячий, властный, неутомимый, он ворвался в меня, раздвигая складки, вылизывая каждый миллиметр, дразня, доводя до исступления, до безумия.

Я закричала — насколько позволял рот, занятый членом Дениса. Это было слишком. Слишком много ощущений одновременно. Слишком много для моего изголодавшегося тела. Язык Марка внутри меня, вылизывающий, проникающий, ласкающий клитор, член Дениса во рту, заполняющий горло, и где-то на дальнем плане сознания — тяжелый, неподвижный взгляд Артёма, который не участвовал, но смотрел так, будто уже трахал меня мысленно, жестко и глубоко.

Марк работал языком как поршнем — ритмично, сильно, глубоко. Он входил в меня, выходил почти полностью, обводил клитор по кругу, снова входил. Я чувствовала, как приближается оргазм — мощный, неизбежный, как напряжение скручивается в тугой, болезненно сладкий узел в самой глубине живота, как сводит мышцы.

— Не смей кончать, — услышала я сквозь вату в ушах приказ Марка, когда он на секунду оторвался от меня, чтобы перевести дух. — Слышишь меня, Алина? Не смей кончать, пока я не разрешу. Терпи.

Я захныкала, замычала, сжимая бедра, пытаясь сдержать нарастающую волну. Денис вышел из моего рта, давая мне отдышаться, и я жадно глотнула воздух, глотая слюну и его вкус.

— Повернись, — коротко скомандовал Марк. — На живот.

Я перевернулась, едва не свалившись с узкого стола. Щекой прижалась к холодной, твердой поверхности стола, задницей выгнулась максимально вверх, в самой покорной, самой открытой позе. Самая унизительная поза. И самая желанная.

Я почувствовала, как головка члена Марка упирается в мой влажный, готовый вход. Он не спешил входить. Медленно, мучительно медленно он водил головкой по моим половым губам, раздвигал их, дразнил, касался клитора, снова отводил, заставляя меня извиваться от нетерпения, сжимать руками край стола.

— Прошу, — выдохнула я хрипло, уткнувшись лбом в столешницу. — Пожалуйста, Марк.

— Что «пожалуйста»? — усмехнулся он, продолжая свою пытку. — Чего ты просишь?

— Войди в меня. Трахай меня. Пожалуйста! Сильнее!

— Хорошая девочка, — одобрительно выдохнул он. — Умница.

И вошел. Одним резким, глубоким, сокрушительным толчком, до самого упора, до самого основания. Я закричала в голос, не сдерживаясь, вцепившись ногтями в край стола. Он был во мне. Он заполнял меня целиком, без остатка. Каждый нерв, каждый миллиметр моего тела кричал от этого заполнения.

Марк начал двигаться. Жестко, быстро, глубоко, вколачиваясь в меня снова и снова. Каждый его толчок отдавался во мне взрывом, молнией, прошивающей позвоночник. Стол жалобно скрипел и ходил ходуном, разбросанные бумаги шуршали под моим весом, но мне было абсолютно плевать. В мире больше ничего не существовало — только член Марка, его ритм, его власть.

— Смотрите, как она течет, — обратился Марк к остальным, не сбавляя темпа. — Смотрите, как моя киска принимает меня. Как сжимает. Какая она горячая внутри.

Денис подошел ближе, встал сбоку от стола, и я увидела его член в нескольких сантиметрах от своего лица. Все еще мокрый, все еще твердый. Я сама, не дожидаясь приказа, повернула голову и потянулась к нему губами.

— Умница, — выдохнул Денис, беря меня за затылок и направляя. — Глубже, Алина, возьми глубже, как вчера.

Я сосала его, пока Марк сзади трахал меня. Два ритма, два дыхания, два источника удовольствия. Я теряла себя в этом. Я растворялась в этом водовороте ощущений.

— Кончай, — вдруг разрешил Марк, и голос его прозвучал как приговор. — Кончай сейчас, Алина. Кончай нам в рот и на член. Покажи нам, как ты кончаешь.

И я кончила. Волна накрыла с головой, без предупреждения, смывая все мысли, все страхи, все сомнения. Я забилась в жестких конвульсиях, закричала, забилась, сжимая член Марка внутренними мышцами с невероятной силой. Денис кончил мне в рот почти одновременно, и я глотала горячую, солоноватую сперму, не переставая кричать и содрогаться от спазмов оргазма.

Марк вышел из меня и кончил на спину. Горячие, густые струи ударили по пояснице, по ягодицам, потекли вниз по ногам, смешиваясь с моим потом и слюной.

Я без сил рухнула на стол, уткнувшись лицом в столешницу, тяжело, хрипло дыша. Тело дрожало мелкой, противной дрожью. Я была вся мокрая — от пота, от слюны, от спермы, от собственных соков.

— Красиво, — раздался в тишине голос Артёма. Первый раз за все время он подал голос.

Я с трудом повернула голову. Он стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Его джинсы все еще были застегнуты. Он не участвовал. Он просто смотрел.

— А ты? — спросила я хрипло, еле ворочая языком. — Почему ты?

— Я потом, — ответил он коротко, и от его низкого, спокойного голоса у меня мурашки побежали по коже. — Я люблю долго ждать. И долго трахать. Вечером будет мое время.

Марк протянул мне мои трусы, подобранные с пола.

— Вытрись, — бросил он коротко. — И приведи себя в порядок. Через десять минут лекция у другой группы. Ты же не хочешь, чтобы они видели тебя такой?

Я тупо смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах даже взять тряпку из его рук. Он улыбнулся — довольно, сыто, по-хозяйски.

— Не смотри на меня так, Алина. Ты же хотела этого. Твое тело хотело этого с первой секунды, как мы вошли. Мы просто дали тебе то, что тебе нужно. То, чего ты заслуживаешь.

— Вы... вы не можете так со мной поступать, — прошептала я одними губами.

— Можем, — ответил Денис, наклоняясь и целуя меня в мокрое, липкое плечо. — И будем. Потому что тебе это нравится. Просто признай это, Алина. Признай, и станет легче.

Я молчала. Потому что он был прав. До ужаса, до тошноты прав.

Я оделась дрожащими, непослушными пальцами. Долго возилась с пуговицами на блузке — никак не могла попасть в петли. Застегнула юбку. Спина противно липла к ткани блузки — сперма еще не высохла, впиталась в кожу. В трусы я так и не влезла, просто сунула мокрый комочек в карман юбки.

— До вечера, Алина, — сказал Марк, открывая дверь и выглядывая в коридор. — Мы заедем. Жди. И не вздумай прятаться.

Они вышли — легко, свободно, уверенно. А я осталась стоять посреди разгромленного кабинета, среди разбросанных конспектов, среди тяжелого, густого запаха секса, среди руин своей прежней, правильной, скучной жизни.

И поймала себя на том, что улыбаюсь.

Потому что вечером они приедут. И я буду их ждать. Боже, как я буду их ждать! Я уже сейчас, стоя в этом кабинете, вся липкая, растрепанная, хочу, чтобы вечер наступил сию же секунду.

Я кое-как привела кабинет в относительный порядок. Конспекты были безнадежно испорчены — мятые, в странных липких пятнах, разорванные. Я сгребла все в сумку и пошла в туалет на первом этаже. Нужно было срочно помыться, привести себя в чувство, стереть с себя явные следы их присутствия.

В туалете я заперлась в кабинке, стянула юбку и блузку и посмотрела на себя в зеркало. Спина была в белых, подсыхающих разводах. Я намочила бумажные полотенца холодной водой и кое-как, дрожа от холода и отвращения к самой себе, стерла липкие следы.

Между ног все горело огнем. Я осторожно прикоснулась — и вздрогнула, закусив губу. Чувствительность была зашкаливающей. Я была опухшей, раскрытой, влажной даже после всего, что со мной сделали.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной кафельной плитке.

Что со мной происходит? Я превращаюсь в нимфоманку? В женщину, для которой нет ничего святого, которая готова раздвинуть ноги перед тремя мальчишками в любую минуту, в любом месте, не думая о последствиях?

Ответ был прост и страшен: да.

Они разбудили во мне то, о существовании чего я даже не подозревала. Голод. Жажду. Желание быть взятой, использованной, вылизанной до костей, до дна.

Я не узнавала себя в зеркале. И мне это нравилось.

Вторую пару я вела как сомнамбула, как зомби. Автоматически открывала рот, автоматически произносила заученные фразы, смотрела в доску, не видя написанных формул. Слышала свой собственный голос, но не понимала смысла произносимых слов.

Они сидели на последнем ряду. Смирные, приличные, старательно записывающие студенты. Никто бы не поверил, увидев их сейчас, что всего полчаса назад двое из них трахали меня на преподавательском столе, а третий смотрел на это не отрываясь.

Только один раз, когда я повернулась к доске, чтобы написать очередную формулу, в спину мне прилетела записка. Скомканный листок, пущенный умелой рукой, упал прямо к моим ногам.

Я подождала секунду, потом наклонилась и подняла его. Развернула под столом, спрятавшись от любопытных глаз.

«Ты пахнешь нами. Очень вкусно. Жди вечером. М., Д., А.»

Я сжала бумажку в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. И продолжила лекцию. Щеки мои горели огнем.

Когда прозвенел звонок — оглушительно, спасительно, — я вылетела из аудитории первой, обогнав даже самых расторопных студентов. Сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, выскочила на улицу, села в машину и уехала, не глядя назад, не думая о правилах, не видя светофоров.

Дома, в своей тихой, убогой хрущевке, я приняла двухчасовой душ. Стояла под горячей водой и терла себя мочалкой, терла гелем для душа, терла, пока кожа не стала малиновой. Смывала с себя их запах, их прикосновения, их сперму. А когда вышла, наткнулась взглядом на кровать. На ту самую кровать, где все началось.

И медленно сползла по стеночке на пол, потому что ноги отказали окончательно.

Я хотела их. Прямо сейчас. Снова.

Я залезла обратно под душ, включила воду похолоднее и кончила сама, яростно, остервенело, представляя их руки, их члены, их языки одновременно. Три раза подряд. Пока вода не стала ледяной и меня не затрясло от холода.

А потом оделась в чистый халат, села на продавленный диван и стала ждать.

Часы на стене тикали оглушительно громко. Секунды тянулись, как резина. За окном медленно, невыносимо медленно темнело, сгущались ранние сентябрьские сумерки.

В десять вечера, когда я уже думала, что сойду с ума от ожидания, раздался звонок в дверь.