Read the book: «Портрет на камне»

Глава первая

Эта ссора, как и предыдущие, началась из-за пустяка. Едва придя с работы, мать стала повышать голос и, в конечном итоге, сорвалась на крик.

Никита спокойно выслушал очередную порцию оскорблений, сопровождавшихся бурными причитаниями в духе «будь жив отец, он никогда такое не допустил», а затем медленно сложил вещи в рюкзак.

В окно заглядывала тёплая июльская ночь, призывно стучала по стеклу редкими каплями дождя.

— И куда ты собрался?! — мать упëрла руки в худые бока.

— К Антохе, — буркнул Никита, забрасывая лямку на плечо.

— Одиннадцатый час уже! Маршрутки давно не ходят!

— На такси доеду.

— Барин какой! Я целыми днями вкалываю, а он на такси разъезжать будет! Совести у тебя нет! Завтра Павел Афанасьевич придёт к нам обедать…

— Окей, плюнь ему в суп от меня! — Никита с чувством хлопнул дверью и легко сбежал вниз по мокрым ступеням крыльца.

В коттеджном посёлке горели фонари и лаяли собаки.

Очутившись за калиткой, Никита поправил кепку.

Он был рослым и выглядел немного старше своих пятнадцати лет. Под зелёными, слегка прищуренными глазами со вчерашнего вечера залегли тёмные круги. Лицо с выдающимся вперёд подбородком чаще всего сохраняло доброе и приветливое выражение, но теперь выглядело пасмурным и настороженным.

Осмотревшись, парень бодрым шагом направился к закрытым шлагбаумом въездным воротам.

Он шлëпал по лужам, не заботясь ни о чистоте кроссовок, ни о том, что струи дождя без труда проникали под распахнутую ветровку.

Белая футболка вскоре намокла и прилипла к груди, джинсы ниже колен покрылись грязными брызгами.

Свернув на петлявшую через поле тропинку, Никита добрался до асфальтированной дороги, которая пролегала мимо посёлка Жнивы, свалки, Борихинского кладбища, а затем соединялась с окружной трассой, ведущей в город.

Антоха жил на окраине Заволжского района, примерно в десяти километрах от дома Никиты.

Редкие машины проносились мимо поднимавшего руку парня. Никому не хотелось останавливаться и сажать в салон грязного подростка.

Вызывать такси Никита не собирался: жалел двести пятьдесят рублей.

Дождь почти закончился, а предстоящая полуторачасовая прогулка казалась не такой уж тягостной.

Среди рваных облаков тускло перемигивались звёзды. От деревьев, высившихся стеной по краям дороги, приятно пахло хвоёй.

На прямом отрезке между свалкой и кладбищем парень обернулся и увидел вдалеке чёрный силуэт. Вероятно, незнакомец вышел из Жнив, а теперь неспешно двигался по направлению к городу.

Никита не был трусом, но внезапно ощутил неприятный холодок между лопатками. Вновь глянув через плечо, школьник заметил огонëк сигареты и прикинул, что от мужчины его отделяет расстояние приблизительно в триста метров.

Некстати вспомнились рассуждения физкультурника о нормативах по бегу на эту дистанцию: для КМС — тридцать четыре с половиной секунды, для третьего юношеского разряда — сорок три.

С тревожными мыслями Никита нырнул из узкой полосы лунного света в почти непроглядную тьму.

Там, где начиналось Борихинское кладбище, как назло не горел ни один фонарь.

Беспокойство парня усилилось. Он надеялся, что фары машин помогут лучше рассмотреть незнакомца, но в течение десяти минут дорога оставалась пустынной.

Вынув из кармана смартфон, Никита включил «фонарик» и прибавил шаг.

Возле покосившейся железной остановки он чуть не врезался в двух преградивших путь бомжеватого вида мужиков.

Не тратя время на разговоры, один из бродяг ударил школьника кулаком, другой — вырвал гаджет из разжавшихся пальцев жертвы.

От боли Никита охнул и согнулся пополам, но ему не дали упасть на землю. Пиная испуганного парнишку, грабители стащили его в неглубокую придорожную канаву.

— Деньги давай! — хрипло велел бородатый вонючий бродяга, отнимая рюкзак Никиты.

Плохо соображая, школьник дëргал молнии на карманах, но они никак не хотели поддаваться непослушным, трясущимся рукам.

В темноте рядом с его ухом блеснул нож.

— Не надо! — взвыл парень, стаскивая ветровку. — Я всё отдам!

— Вы что творите, гниды?! — зло рявкнул кто-то сверху и тотчас спрыгнул в канаву.

Никита почти ничего не видел. Он упал на колени и сжался в комок, прикрывая голову.

Агрессивно настроенные бродяги метнулись к незнакомцу, но встретили решительный отпор.

Мужчина не испугался, с налёта пустил в ход кулаки, жёстко сцепившись с бородатым бомжом.

— Тва-а-арь! — засипел один из грабителей, безуспешно пытаясь уклониться от града хлëстких, болезненных ударов.

Второй, вооружённый ножом бичара, хотел ткнуть противника под рёбра, но тот увернулся, подхватил с земли крепкую палку, и сам перешёл в наступление, нещадно дубася оппонента по шее и плечам.

— Мы тя уроем! Падла кладбищенская! Уроем, понял?! — визжал от боли потерявший оружие бродяга.

Мужчина загнал его в колючий куст:

— Напугал, урод помойный! Чеши отсюда рысью, пока я добрый!

— Сявка Вавилоновская… — вытирая хлещущую из носа кровь, процедил бородатый бич. — Шваль могильная…

Он выпрямился, ухватившись за тонкий ствол дерева.

— Ты кого швалью назвал?! — рассвирепел «кладбищенский» и снова кинулся в драку.

Понимая, что дело худо, бомжи предпочли отступить. Они заковыляли прочь, сквозь темноту, цедя проклятья и по-всякому матеря «вавилонянина».

Проводив недругов долгим взглядом, мужчина с неприязнью отшвырнул окровавленную палку и склонился над Никитой:

— Ты как, братишка? Цел?

Не дождавшись ответа, незнакомец аккуратно взял школьника под руку:

— Давай помогу встать. Обопрись на меня, не бойся. Ты откуда шёл? Из Жнив?

Никита промычал что-то нечленораздельное и отрицательно мотнул головой.

— Понятно. Из «Медовой горки», значит. Хочешь, родным позвоним? Пускай приедут и заберут тебя.

— Они… мой смарт… фон… спёрли…

— С моего позвоним, — мужчина достал старую кнопочную «Нокию». — Диктуй номер.

— Я… домой… не поеду…

— Всё ясно, — незнакомец спрятал телефон и подал Никите брошенный бомжами рюкзак. — А ко мне в гости пойдёшь? Здесь близко, через одну остановку. Роскошный приём не обещаю, но есть где умыться, обсушиться и попить чаю.

— А вы тут… кто? Сторож?

— Дух неупокоенный, — хмыкнул «кладбищенский», выбираясь из канавы на дорогу. — Сторожа у центральных ворот сидят. Кстати, тебе сказочно повезло, что сегодня дежурят Лёха и Артём. Они оба некурящие. Обычно я у Стëпки сигаретами одалживаюсь, чтобы далеко не ходить. Но, как видишь, случается топать и до самых Жнив. Тебе не предлагаю, без обид. Вредно это, сам понимаешь.

Он вынул распечатанную пачку и повертел на ладони зажигалку.

— Н-не курю… — выдохнул Никита, силясь рассмотреть лицо своего спасителя.

Мужчина был среднего роста и комплекции, носил дешёвую китайскую куртку и видавшие виды джинсы.

— Это правильно, — улыбнулся он, заполнив лёгкие дымом. — Уважаю. Я в твои годы тоже здоровье берёг. Лет так до тридцати.

— А сейчас вам сколько?

— Тридцать пять, но это не точно, — пошутил «кладбищенский», а затем протянул руку и представился. — Андрей.

— Никита, — парень осторожно пожал длинные пальцы собеседника с ободранными в драке костяшками. — Спасибо, что помогли!

— Всегда пожалуйста.

Мимо пронёсся грузовик.

Андрей зажмурился, отвернулся от дороги, и всё же Никита сумел разглядеть его стрижку «ёжик», волосы, словно припорошенные мраморной пылью, и серое лицо с гладко выбритым подбородком. Глаза были то ли голубыми, то ли сталистыми, проницательными, но не злобными.

— Вы на кладбище живёте?

— Да. Предлагаю на «ты», мне так проще.

— И давно?

— Лет пять уже, — мужчина откашлялся и жестом позвал школьника за собой.

Никита старался не отставать от быстро идущего по обочине спутника, тревожно всматриваясь в мрачные силуэты надгробий за высокой решёткой погоста.

Парню чудилось, что там притаились его бомжеватые обидчики.

— А ты куда посреди ночи отправился? — Андрей снова достал сигарету.

— Из дома ушёл.

— Про это я догадался.

— Мать пилит постоянно, — Никита обиженно надул губы. — Отца полтора года как не стало… Здесь лежит, на Новом кладбище. С деньгами туго. Вот она и решила своего начальника охмурить. Типа директор супермаркета, всем обеспечен. Гамадрил пузатый. Ненавижу его.

— Всё равно надо ей позвонить. Волнуется, наверное.

— Она думает, что я у Антохи. Спать легла пораньше. Будет с шести утра пироги стряпать для этого Павла плешивого.

— У меня тоже пироги есть, с капустой, — оживился Андрей. — Местный священник, отец Никанор, привёз. Его матушка печёт по старинному монастырскому рецепту: на натуральном масле и молоке. Вкусные, с покупными не сравнить.

— Вы… Ты в часовне работаешь?

— Нет. Придём, сам всё увидишь.

Никита зябко поëжился. Он никак не мог успокоиться. По спине бегали мурашки, руки била крупная дрожь, зубы постукивали.

— Замёрз? — спросил «кладбищенский» и мигом стащил с себя куртку. — Держи!

— Не надо, спасибо… — упрямо запротестовал парень.

— «Спасибом» не согреешься. Бери давай! И на будущее, лучше говорить «благодарю» или «от души».

— Почему? — Никита закутался в насквозь пропахшую сигаретным дымом штормовку.

— Здесь так принято.

Андрей свернул к массивным кованым воротам, вынул из джинсов ключ и вставил в замок калитки.

— Вот зараза, — проворчал он, толкая плечом неуступчивую решётку.

Калитка поддалась, скрипнули петли, и «кладбищенский» сделал широкий, приглашающий жест рукой:

— Проходи, осмотрись, я пока тут обратно всё закрою.

Никита встал под фонарём на небольшой асфальтированной площадке. С краю высились металлические сараи, палатки с лотками для искусственных цветов, кирпичные офисы похоронных контор и зарешëченные навесы, под которыми хранились гранитные надгробия.

Вдаль лучами разбегались узкие аллеи утопающего во мраке погоста.

— Вот умывальник, — Андрей покрутил проржавевший кран и ополоснул руки в закреплëнной на стене мастерской оцинкованной мойке. — Туалет в конце самой правой дорожки. Минуты две идти, если бегом — то быстрее. Покойнички тихие, по ночам не тревожат, вдогонку не кидаются.

Он прошёл дальше, отпëр деревянную бытовку, и, шлёпнув ладонью по засаленному выключателю, протиснулся внутрь мимо стоявших у входа отполированных гранитных плит.

Никита осторожно заглянул через порог.

Тесное и захламлëнное помещение можно было условно разделить на рабочую зону и жилую часть.

В первой находились стол, лавка, полки с инструментами для ручной гравировки, принтер, несколько коробок бумаги, цветные папки, кисти, стаканы с восковыми карандашами и шариковыми ручками.

Во второй школьник обнаружил печку, импровизированную кухню, а у дальней стены — спальный угол с узким топчаном и подвешенным над ним магнитофоном.

Андрей включил электрочайник и поставил на стол жестяную коробку, доверху заполненную печеньем. Порывшись на полках, он вынул два пакета: один с пирогами, другой с конфетами.

— Всё мокрое снимай и развесь. В тумбочке есть чистые футболки, — «кладбищенский» достал две пластиковые кружки из набора «Липтон». — Чай чёрный или зелёный?

— Чёрный, — откликнулся Никита, медленно двигаясь по бытовке и осматриваясь.

— С сахаром?

— Да. Одну ложку, пожалуйста.

Его взгляд задержался на рекламном плакате, сообщавшем, что опытные мастера компании «Гравер-ВВ» производят ручные граверные работы и высококачественную гравировку на современном лазерном оборудовании.

Под небольшим прайсом имелась приписка, что станком наносится графика по готовым шаблонам, а портреты и индивидуальные оформительские решения художники-камнерезы выполняют вручную.

Помимо плаката и нескольких музыкальных постеров, на стенах было много полок с книгами, среди которых стояла пара недорогих икон.

— Ты верующий? — спросил парень, изучая суровые лики святых.

— Мы все верующие. Просто каждый — в своё. Это отец Никанор мне подарил, за то что я для него ларец расписал.

— Какой ларец?

— Для церковной утвари.

— Ты художник? — догадался Никита.

— Художник–оформитель, гравировщик по камню.

— Круто! — у школьника загорелись глаза. — А можно посмотреть?

— На что? — Андрей разлил чай по кружкам и сунул в рот конфету. — Всё готово. Могу еще бутерброды нарезать.

— Да я не голодный…

— Видишь синюю папку? — «кладбищенский» кивком указал на стол в мастерской. — В ней наброски, черновики. Не по работе, так ерунда всякая. Если интересно, бери кружку, лезь на топчан и листай сколько влезет.

— От души! — Никита мигом приволок вожделенную папку и стал выкладывать её содержимое на одеяло.

Здесь были карандашные рисунки людей и животных, эскизы татуировок, причудливые орнаменты и узоры, начерченные шариковой ручкой, выполненные углём пейзажи, портреты и абстрактные натюрморты.

— Ничего себе! — с восторгом сказал Никита. — Это всё ты нарисовал?

— Угу. Нравится?

— Да, очень классно.

— Не в сезон у меня по вечерам полно свободного времени, вот и развлекаюсь как могу, — Андрей ополоснул кружку чистой водой из бутылки. — Ты обустраивайся, а я — спать. Свет гасить не буду. Если что — пихнëшь в бок.

Он снял с крючка зимнюю куртку, на ходу свернул валиком и подложил под голову, навзничь завалившись на лавку:

— Спокойной ночи!

— Доброй ночи! — Никита внимательно рассматривал рисунки, ощущая себя так, словно оказался на другой планете.

Снаружи шумели деревья, доносился странный скрип, шорохи, монотонно капала вода. В бытовке было грязно, пахло сигаретным дымом и какой-то химией. По потолку время от времени промелькивали уродливые тени.

— Андрей… — шёпотом позвал Никита.

— Не спится? — тихо спросил «кладбищенский». — Так бывает с непривычки. Место… особое, со своими законами. Говорят, погост всех принимает, но это неправда. Бичи, что к тебе пристали, живут за пустырëм, на свалке, а сюда соваться побаиваются, иногда вдоль дороги шастают, но вглубь не заходят. Ты не пугайся. Тут безопасно.

— Почему они называли тебя «вавилонянином»?

— Виктор Вавилов — погоняла Вавилон — здесь царь и бог, негласный хозяин кладбища и мой самый большой начальник. Приезжает раз в месяц, раздаёт всем ценные указания и волшебные пендели. За серьёзные косяки может штраф выписать или на счётчик поставить, а то и вовсе прикопать, где ни одна собака не сыщет.

— Жутковато как-то…

— Спи, утром будет весело.

— Весело? — удивился Никита.

— Такого ни в одном цирке не увидишь!

Парень натянул одеяло до подбородка, устраиваясь на жёстком топчане и вспоминая, как ловко Андрей расправился с бомжами:

— А ты где драться научился? В армии?

Гравировщик слегка приподнял голову:

— В изостудии.

Он улыбнулся и добавил:

— Шучу. Отцовская выучка. Он в десантуре служил и считал, что это мне больше в жизни пригодится, чем умение пачкать бумагу красками.

— Повезло. Мой был врачом…

— Давай сменим тему. Не лучшее время обсуждать усопших. Завтра поговорим.

— Хорошо. Ещё раз доброй ночи.

Никита думал, что так и проворочается без сна до самого рассвета, но ошибся. Его быстро сморила усталость.

В полудрёме перед глазами рождались странные картины. Он видел украденный смартфон, вороньë, кружащее над бытовкой Андрея, и гнусно хихикающего Павла Афанасьевича с застрявшим в зубах пирогом.

Глава вторая

Открыв глаза, Никита не сразу сообразил, где находится.

Он с минуту лежал неподвижно, глядя на паутину под потолком, слушая радио и вдыхая запах чужой холостяцкой берлоги.

Переодевшийся в застиранную спецовку Андрей сидел за столом, аккуратно рисуя величавые горы и стоянку альпинистов вокруг чёрно-белой фотографии усопшего, закреплённой на альбомном листе.

Приподнявшись над подушкой, школьник некоторое время наблюдал за работой художника. Мужчина делал предварительный набросок лёгкими, чистыми линиями.

Плавные движения карандаша завораживали подростка; он с тоской вспоминал свои неуклюжие, тяжёлые штрихи, превращавшие рисунки в невзрачные каракули.

Украдкой вздохнув, Никита с напускной бодростью сказал:

— Доброе утро!

Гравировщик обернулся и расплылся в улыбке:

— Тебе того же! Бутерброды на столе, вода в чайнике, полотенце здесь, у входа. Умывайся и бегом завтракать.

Наспех сунув ноги в кроссовки, Никита выбрался на улицу и обомлел.

Вокруг бурлила жизнь.

Из распахнутых дверей похоронных контор доносились зычные мужские голоса, на асфальтовом пятачке теснились легковушки и грузовики, у калитки, прислонив лопаты к забору, жадно курили землекопы в серых спецовках с надписью «МУП „Ритуал“».

Плеснув в лицо пахучей водой, школьник выпрямился и поймал на себе множество заинтересованных взглядов.

От смущения мигом заалели уши, движения сделались скованными, что безусловно развеселило молчаливых наблюдателей.

Не дожидаясь неудобных расспросов, Никита торопливо вернулся в бытовку.

Все прочие запахи перебил аромат растворимого кофе. Андрей выключил радио и точил карандаш, прихлëбывая бодрящий напиток из большой именной кружки.

— Можно позвонить? — спросил школьник, краем глаза изучая недоделанный эскиз.

— Конечно! — мужчина кивком указал на лежавший справа от него телефон.

Никита взял «Нокию» и быстро набрал знакомый номер:

— Привет, мам! Да, в порядке. Я у Антохи. Нет, не разрядился. Я его потерял. Ну, вот так… Наверное, обронил, когда из такси вылезал. Блин, перестань! Я же не специально. Значит, буду без телефона. Что? К пяти приеду. Почему поздно? Нормально! Ладно, мне пора… В кино собираемся. Естественно! Всё, давай, пока!

— Дорогие радиослушатели, только что для вас прозвучало либретто под названием «Блудный сын», — подражая сочному баритону известного диктора, заявил Андрей. — Далее в программе — «Дорожные заметки» начинающего путешественника, который расскажет нам, какие места он намеревается посетить сегодня между восемью часами утра и пятью часами вечера.

Хитро покосившись на гравировщика, Никита взял с тарелки бутерброд:

— У меня к тебе дело. Можешь съездить со мной в город?

— Не знаю. Сейчас заказов выше крыши.

— Мы быстро. Я оплачу такси.

— А ресторан и девочек?

— Что?

— Я пошутил, — Андрей придирчиво осмотрел рисунок и добавил несколько мягких, коротких штрихов. — Очень надо?

— Да.

— Значит, не вопрос. Съездим. Но только после обеда, когда мой начальник Роберто «Мудило» Семëныч свалит к поставщикам…

Дверь бытовки тихо приоткрылась и внутрь просунулись две бледно-зелёные морды, напоминавшие вампиров из романа Ричарда Мэтисона «Я — легенда».

— Андрюшенька! — вкрадчиво сказала торчавшая справа небритая рожа, нервно корчась и моргая. — Дай денег на опохмел…

— Будь человеком! — прохрипела харя слева. — Войди в положение…

— А оно мне надо? — буркнул гравировщик, смакуя остывающий кофе. — Если бы я вас не спонсировал, давно бы тут дворец построил.

— Андрюшенька! Ты нас обижаешь… — всхлипнул кривляющийся «упырь». — Жадность — большой грех.

— Не чужие ведь друг другу… Сочтëмся! — с жаром увещевал его компаньон, краем глаза рассматривая Никиту.

— Когда? — хмуро уточнил художник. — На том свете?

— Андрюшенька, клянусь, если ты преставишься, мы закопаем тебя в лучшем виде и абсолютно бесплатно.

— Цены растут, Андрюша. Похороны — это выгодная… Ик… Инвестиция.

Портретист достал из кармана четыре бумажки по сто рублей и протянул незваным визитëрам:

— Идите уже с Богом! Не мешайте работать.

— Премного благодарны! — расчувствовался «вампир» справа. — Крепкого здоровья, долгих лет жизни! Тебе и твоему… э… гостю.

— Неиссякаемого вдых… Ух… Вдохновения!

— Разнюхали, что хотели? А теперь пошли вон! — гаркнул Андрей, замахнувшись карандашом.

Дверь тотчас захлопнулась.

Никита сквозь смех пытался прожевать бутерброд:

— Кто это были?

— Духи бродяжничества и жнивского самогона, — фыркнул художник. — Безвредные, но жутко привязчивые и охочие до сплетен. Впрочем, тут многие этим грешат… Так что поосторожнее со словами, лишнего о себе не рассказывай…

— Ясно, — школьник взял с тарелки пирог и присел на край топчана. — Ничего, если я здесь, с тобой, побуду?

— Будь сколько хочешь. Ты мне не мешаешь…

С улицы донëсся сильный мужской голос, проревевший на манер известной песни, что утро красит нежным светом все надгробья и кресты…

Через порог бытовки перешагнул рослый, широкоплечий детина лет тридцати с короткой стрижкой и жёстким лицом. Он по-хозяйски прошёл внутрь, заняв собой значительную часть пространства:

— Просыпайся поскорее вместе с солнышком и ты!

— Я давно не сплю, — Андрей отложил карандаш и крепко пожал протянутую гостем руку.

Наблюдая за происходящим, Никита пытался угадать, кто этот бандитского вида тип в брендовой футболке с коротким рукавом и стильных, дорогих штанах, носивший толстую золотую цепь, браслет-чëтки и массивный перстень-печатку с несколькими бриллиантами.

Парень следил за странным гостем, размышляя над тем, что обеспеченный мужчина забыл в каморке простого кладбищенского работяги.

Пробуравив школьника колючим взглядом, незнакомец с ухмылкой обратился к Андрею:

— Эй, Карлсон, мне тут доброхоты нашептали, что у тебя Малыш завëлся. Вот, пришёл познакомиться.

— Знакомься, Дмитрий Анатольевич, — улыбнулся художник. — Это Никита.

Ладонь подростка стиснула широкая, медвежья лапа, обладатель которой проворчал с ироничным прищуром:

— Я для взрослых — Дмитрий Анатольевич, а для малышни — дядя Дима. Вы тут шалите или чем полезным заняты?

— Нет, не шалим, — усмехнулся гравировщик, — Приключаться собираемся. Кофе будешь?

— А это у тебя оно или он?! — брезгливо сморщился гость и полез в перекинутую через плечо кожаную барсетку. — Знаешь, в чём твой парадокс, Андрюха? Ты постоянно жрëшь, пьëшь и куришь всякое дерьмо, но при этом как-то умудряешься оставаться бодрячком. И у меня для тебя сюрприз.

Он шлёпнул на стол банку элитного немецкого кофе:

— На, завари трофейное буржуйское пойло и колись, что нынче рисуешь.

— Да так… — художник пододвинул гостю распечатанный бланк заказа. — Премиум набор…

Пробежавшись взглядом по строчкам, Дмитрий Анатольевич без особого интереса прочёл эпитафию:

— «Наше горе только пуще, пусть тебе там будет лучше…»

И призадумавшись о чём-то своём, философски добавил:

— Чтоб ушёл ты в вечность, дрищ, мы заплатим триста тыщ.

Никита поперхнулся пирогом.

— Давай покурим, товарищ, по одной, — гость вынул из барсетки гербовый портсигар и взял с полки замызганную пепельницу. — Давай покурим, пока живой…

Гравировщик озадаченно похлопал по карманам спецовки:

— Никита не курит. А я где-то зажигалку простебал.

— Не би-би мозги, — фыркнул Дмитрий Анатольевич, дав ему прикурить. — Так откуда пацан? Сам раскопался или ты помог?

— Я, — хвастливо выпятил грудь Андрей, заполняя лёгкие горьким дымом. — Полночи с лопатой шлялся, выбирал посвежее. Этот вроде ничего. Кожа на месте и почти не воняет.

— Вечно ты всяких зомби-шмомби и вурдалаков привечаешь, — гость уселся на табурет и водрузил перед собой маленькую чашку с крепким кофе. — Не темни, Андрюха. Я ведь по-любому узнаю, в чей гробик ты до стёртых костяшек ломился.

— Ну, если настаиваешь, давай пощебечем об интимном… — вздохнул художник и сделал глубокую затяжку.

Дмитрий Анатольевич подмигнул Никите и саркастически пропел первый куплет песенки из детского киножурнала «Ералаш», добавив от себя:

 
Весёлые истории,
 

 
Приколы, хохмы, треш.
 

 
Веселые истории,
 

 
У нас их жопой ешь!
 

 
Пара-па-пам!
 

— Завязка драмы, — Андрей пригубил кружку с кофе. — Сходил я вечером в гравëрку, задвинул новый камень в станок, и вспомнил, что сигарет осталось полторы пачки, а на посту разжиться не вариант. Пришлось одеться празднично и шлëпать в Жнивы. По дороге туда обнаружил у третьих ворот пару бухающих помойных личинок. Значения не придал, мало ли какая мразь по ночам возле пустыря околачивается. Зарулил в круглосуточный, приобрёл курево, потрещал с Янкой…

— Крашеная, с третьим размером? — перебил Дмитрий Анатольевич.

— Приятная девка, — ласково заметил художник. — И мозгами не обиженная. Не то, что некоторые…

— На Светку намекаешь? Она в прозрачном пришла. Стоит у ларька сиськи напоказ.

— Хрен с ней.

— Для тебя ж баба старается, — подначил гость.

— Трахни ее, может перебесится.

— Ещё чего! Старших надо вперёд пропускать.

— Я лучше в сторонке постою, над вами свечку подержу, — скривился Андрей.

— Лишь бы не заупокойную.

— Кульминация драмы, — художник прикурил от «бычка», прокашлялся и неторопливо смолил новую сигарету. — Иду обратно. Вижу впереди такого же пешехода. Опять не напрягаюсь: какое мне дело до чужих прогулок… Шёл человек, шёл. И вдруг пропал. На сердце сразу нехорошо стало, тревожно. Вспомнилось про личинок. Думаю: надо ускориться и посмотреть что к чему. Приближаюсь, слышу из канавы характерную возню гоп-стопа и голос молодой, напуганный. Показалось — детский. Аж зубы от злости свело. Ныряю туда. Мне навстречу два знакомых утырка: воняют и перед лицом «пером» машут.

— Они, уроды конченые, в край оборзели?! — взбесился Дмитрий Анатольевич. — Мне тут только мокрухи с участием несовершеннолетнего не хватало.

— И я о том подумал, — буркнул гравировщик. — Провёл короткую воспитательную беседу и отпустил цирк дальше гастролировать. Попадутся мне ещё раз, огребут добавки.

— Можешь их даже наглухо завалить. Я разрешаю, — строго сказал гость. — Совсем страх потеряли, чуханы.

— Ещё такой момент, — грустно вздохнул Андрей. — Они у Никиты телефон щипнули. Мой косяк. Не разобрался сразу. Мог бы догнать и отжать назад.

— Разберёмся… — угрожающе сдвинул брови Дмитрий Анатольевич. — Не запаривайся.

— Лады. Мне бы отгул взять на сегодня.

— По радио Юрьев день объявили?

— В город метнуться надо за ноутбуком и вопрос с Никитой порешать.

— Какой такой вопрос? К ментам что ли заяву строчить?

Художник протестующе поднял руки:

— Не-не, я баланды на всю жизнь нахавался, больше в мусарню ни ногой.

— Правильно, — кивнул Дмитрий Анатольевич. — Умный хоббит, прошаренный. Будет тебе отгул.

— Подсобишь с машиной?

— Спорткар, лимузин или кадиллак?

— Что угодно, кроме катафалка.

— Езжайте с Петровичем. Этот мухомор адыгейский мне полтора косаря должен. Пусть отрабатывает, — голос бандита смягчился. — Кстати, Скайуокер и Дед Пихто звали тебя ближе к двенадцати на обед. Люку его принцесса Лея три литра борща наварила. Им всем звездолётом столько не сожрать.

— Котлеты будут?

— Сочные, как Светкина жопа.

— Тогда мы вдвоём придём, — обрадовался гравировщик. — Покажу Никите твой пафосный «Кремль».

— Я за любой кипиш, кроме некрофилии, — осклабился Дмитрий Анатольевич. — Не прощаюсь. Ещё увидимся.

— Удачи! Заглядывай почаще, — Андрей проводил гостя до двери, а затем взялся за уборку. — Вот так и живём…

Школьник промолчал.

— Спрашивай, не стесняйся… — художник собрал грязную посуду и вытряхнул пепельницу в мусорный пакет. — За спрос не бьют в нос.

— У тебя проблемы с законом?

— Это у закона со мной проблемы. Был осуждён по сто двенадцатой на два года. Оттрубил полтора, вышел по УДО. Работаю и живу здесь полулегально. В остальном — чист, как белый лист.

— Сто двенадцатая — это что?

— Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью.

— Не понял?

— Следствием установлено, что на почве личных неприязненных отношений между мной и моим знакомым возник словесный конфликт, переросший в драку. Говоря по-русски, я ему нехило циферблат подрихтовал, о чём нисколько не жалею.

— Было за что?

— Знаешь такой анекдот: «Муж возвращается с работы пораньше, а в постели жена с любовником»? Вот я — тот самый муж. Теперь уже бывший.

Никита поднялся на ноги, желая помочь Андрею с наведением порядка:

— А дети у тебя есть?

— К счастью, нет.

— Почему «к счастью»?

— Потому что в той ситуации они пострадали бы больше всех.

— Скажи, в тюрьме очень страшно?

«Кладбищенский» пристально посмотрел на школьника:

— Терпимо, но лучше не попадать. А к чему этот вопрос?

— Я хочу… того… Павлу плешивому… ну, типа… Зубы пересчитать.

— Не надо, — строго сказал Андрей. — Только себе хуже сделаешь.

— А если…

— Если не понимаешь очевидного, то тем более не надо.

Подросток задумчиво покусал нижнюю губу:

— Можно про Дмитрия Анатольевича спросить?

— Да.

— Он вообще кто?

Художник протëр стол, бросил тряпку и развернулся, скрестив руки на груди:

— Он вообще здесь второй человек после Вавилона, местный «смотрящий» Дима Президент.

— Смотритель?

— Нет, смотритель у нас Леонид Сергеевич, а Димон по другой части специализируется, и тебе о ней знать совсем не обязательно.

— Криминал, да?

— У каждого своя работа. Я в чужие дела не лезу. Относись к нему с уважением, но никогда ни о чем не проси.

— Почему?

— Целее будешь…

Никита вздрогнул, услышав, как снова распахнулась дверь. Он с трудом привыкал к тому, что местный люд вламывался в бытовку без стука.

— О, Юрка, привет! — Андрей с улыбкой развернулся к гостю. — Ты чего такой хмурый?

Рыжий парень лет двадцати семи в синей спецовке и стоптанных кедах рухнул на табурет, обречëнно схватившись за голову:

— Димон по мою душу приходил?

— Нет, просто лясы поточить заглянул.

— Ипать-копать… Он меня живьём зароет…

— Крупно накосячил? — дружелюбно спросил художник.

— Да. В разгар сезона глаз капец замыливается. Помнишь заказ на Орлову?

— Естественно. Они мне весь мозг с эскизом проели, шесть раз перерисовывал.

— Я в среду ей «паспорт» (*Паспорт (узк.спец.) — ФИО усопшего и даты, нанесённые на памятник) делал. Набирал — всё проверил. Потом ещё три раза поглядел. И что ты думаешь? В итоге, бабка вместо семидесяти, семьсот лет прожила.

— Исправь, — пожал плечами Андрей. — Ты же неглубоко рубил. Делов-то… Цифры заменить!

— Тут всё путём, подмазал-подкрасил. Короче, я на отказном камне работал, и пока с цифрами возился, напрочь забыл, что надо другую сторону переполировать. Там пустая рамка и эпитафия оставались. Я бы, может, и вспомнил про них, но заказчики раньше приехали, и Семёныч с ними быстренько приëмку подписал.

— Вот ты, блин, дал стране угля! — Андрей сердито сверкнул глазами. — А этот хрюк усатый куда глядел? И где сейчас камень?

— Вчера повезли устанавливать. У заказчиков шок. И нет бы мирно вопрос закрыть. Сфоткали и в интернет залили. Типа полюбуйтесь, как уроды косорукие на нашем горе наживаются, деньги лопатами гребут, а к усопшим ни грамма уважения.

— Тут к Алексею Ивановичу вопрос. Надо было всей бригадой извиниться и камень на склад вернуть.

— Класть им на наши проблемы. Сделали морды кирпичом и в таком виде памятник на могилу вкорячили. Ваще, походу, мозгов нет. Я, когда узнал, Иванычу позвонил, а он меня на хер послал. Говорит: у бригады сроки горят, не до ваших заморочек. Подставил меня по полной и слился с этой темы. Вот чë теперь делать, а?

— Взять генератор и переполировать на месте. Потом извинишься, скажешь заказчикам, что вину признал, косяк загладил, а лучше не мелочись и сразу верни им деньги. Ну, и сделай всё аккуратно, а не через одно место.

— Семёныч меня по-любому крайним выставит. Гнида душная…

— В запарке всякое случиться может. Не кипешуй раньше времени, — скривился художник. — Глядишь, обойдётся малой кровью…

— Мне Василич генератор не даст, я его макитовскую «болгарку» на той неделе запорол!

— Идём, я возьму. Никита, давай с нами.

Втроём они быстро вышли на улицу, где уже поджидал высокий усатый мужчина в добротном, но слегка помятом костюме. Хмуро сдвинув брови, он спросил начальственным тоном:

— Андрей, Юрий, вы куда это с утра пораньше собрались?

Художник напустил на лицо серьёзность и предельно строгим голосом ответил:

— К Ородруину.

— Куда? — опешил мужчина.

— В Мордор, — без тени улыбки продолжил Андрей.

— Какой ещё «Мордор»? Ты что несёшь?!

— Кольцо.

— Кольцо? Какое кольцо? — человек в костюме окончательно растерялся и приоткрыл рот.

— Всевластья, — портретист гордо расправил плечи. — Только никому не говори. И вот что, Семёныч… Постереги наш Хоббитон. Мы ещё сюда вернёмся!

С каменной миной эльфийского лорда художник обратился к спутникам:

— Скорее, друзья! «Позади дом, впереди мир!»

Они бодрым шагом двинулись через кладбище, а спустя десять секунд услышали возмущённые крики Семëныча:

— Андрей! Ты совсем больной?! Вернитесь немедленно!

Проигнорировав его требования, гравировщики обогнули мусорные контейнеры и скрылись за густо разросшимися кустами шиповника.

Едва стихла летящая в спины ругань Семëныча, как мужчины сбавили ход, заулыбались и дружно достали курево.

Рядом с ними Никита чувствовал себя свободным и невероятно счастливым.

Вскоре гравёры принялись обсуждать работу; они сыпали непонятными школьнику терминами, называя марки станков, сравнивали рубку мрамора и гранита, спорили, когда лучше пропускать скарпель через мизинец, и чужой разговор парню быстро наскучил.

Утро было безветренным и ясным. Солнце щедро заливало светом старый погост. В густых кронах деревьев щебетали птицы, на памятниках грелись бабочки.

Никита разглядывал ухоженные и заросшие травой могилы, всматривался в фотографии, читал надписи.

— О-па! — сказал Юрий, заметив метущего тропинку дворника.

— Вот те раз! Это же Харря Потный! — обрадовался Андрей. — Чемпион местной сборной по квиддичу! Мы с ним в одном Азкабане чалились.

Внезапно художник сорвался с места и побежал вперёд, грозно размахивая руками. Дворник попытался улизнуть, но гравировщик догнал его большими скачками:

— Отдай метлу, Харря!

— Пусти, дурак! — старик с раскрасневшимся лицом до последнего держался за черенок, однако силы оказались неравны.

Отобрав метлу, Андрей уселся на неё верхом и резво поскакал вдаль. Дворник, не мешкая, бросился в погоню:

— Хватит! Верни! Верни, тебе говорят!

Никита и Юрий ржали, как молодые кони, наблюдая за дерзкой выходкой приятеля.

Выйдя на финишную прямую, Андрей притормозил возле двух сгорбленных старух, мирно бредущих по тропинке в сторону часовни.

— Привет, девочки! До Лысой горы подбросить? — выкрикнул мужчина и ловко обогнул присевших от страха пенсионерок.

Вслед ему полетела ворчливая скрипучая брань:

— Безобразие! Наркоман! Мы будем жаловаться! Куда только охрана смотрит?!

Промчавшись вокруг ближайшей секции погоста, Андрей подрулил к друзьям и слез с метлы:

— Кто-нибудь еще желает прокатиться?

Получив отрицательный ответ, он двинулся навстречу запыхавшемуся, едва ковылявшему дворнику:

— Держи свою волшебную палочку, Харря! Тебе нужно больше тренироваться!

— Дурацкие… у тебя… шутки… — хрипя, ответил старик.

— И анекдоты несмешные! — примирительно поднял руки Андрей. — Зато я жизнь люблю!

— Иди… куда шёл… чёрт полоумный!

Далее Никита стал свидетелем долгих препирательств с пузатым Василичем, который ни в какую не хотел расставаться с генератором.

Мужчины до хрипоты орали друг на друга, изощряясь в оскорблениях и выясняя, кто больше виноват в инциденте с отказным камнем.

Превзойдя оппонента по величине словарного запаса, Андрей добился-таки желаемого и покинул поле брани с чувством выполненного долга.

Юрий остался у третьих ворот ждать машину и оберегать отвоёванное добро от любых вражеских посягательств.

Помня про успешно выклянченный у Димона отгул, художник не спешил возвращаться на работу. Он заглянул в мастерскую, где изготавливали ритуальные оградки и кованые железные кресты, поболтал с тамошними мастерами, а затем повёл Никиту на Новое кладбище.

— Прогуляемся, — предложил Андрей. — Нам нужно «убить» ещё двадцать пять минут.

— Зачем?

— Ровно в одиннадцать пятнадцать Семëныч свалит из конторы.

— Прикольно ты его одурачил!

Портретист криво усмехнулся:

— Отыграется, когда Вавилон приедет. За Юркин косяк всем прилетит конкретный пистон.

— И тебе?

— И мне.

Никита тяжело вздохнул:

— Тут могила отца неподалеку…

— Давай навестим.

Они свернули с центральной аллеи на север.

— Мы с мамой были здесь весной… — парень старался говорить бодро, но ему никак не удавалось скрыть тревогу и грусть. — Она конкретно расстроилась из-за того, что у памятника осыпается пьедестал…

— Сильно покрошился?

— Только по углам. Ещё земля просела и он чуть накренился.

— Плохо. Где заказывали? У центральных ворот?

— Да.

— Ясно. Они льют из бетона с каменной крошкой. Часто экономят: делают не монолит, а пустотелые. Дёшево, но никаких гарантий. Может десять лет простоять, а может и один сезон. Сейчас у них вообще лютый бардак творится, смесь от балды мешают да лепят, как придётся.

— Мама хотела со временем поднакопить денег и поставить нормальный гранит. Посоветуешь, какой лучше? Ну, и по ценам ты, наверное, всё знаешь…

— Знаю, — буркнул Андрей. — В августе хороший камень приедет. Качественный итальянский мрамор и габбро от новых поставщиков. Семёныч клялся, что не подделка, но пока в своих руках не подержу, ничего говорить не стану. Твой отец был врачом?

— Хирургом в областной больнице.

— От чего он умер?

— Машина сбила, — Никита опустил голову. — За рулём какой-то «крутой» оказался. Пьяным ехал, но его быстро отмазали, а нам — ни извинений, ни компенсаций.

— Сочувствую.

— Вот… — подросток указал на серый монумент с небольшой фотографией и скромной табличкой.

Андрей достал из кармана сигареты:

— Ты здорово похож на отца. Ладно, не буду мешать…

Он отошёл в сторону, перелез через ограду заброшенной могилы и присел на лавочку у разлапистой ели.

Никита краем глаза следил за гравировщиком.

Андрей курил, глядя куда-то под ноги и в пустоту. Он сгорбился и теперь казался значительно старше своих лет — серьёзным, многое повидавшим в жизни человеком.

Школьник опустил ладонь на памятник, мысленно обратившись к покойному. Никиту разрывали противоречивые чувства. Одна его часть хотела вернуться в прошлое, где маленький мальчик беззаботно резвился под присмотром любящих родителей. Другая мечтала поскорее вырасти в умного и сильного мужчину, способного за себя постоять.

«Как Андрей…» — мелькнула и обожгла горькая мысль.

Никита быстро прогнал её. Парню было совестно, что он так навязчиво ворвался в жизнь постороннего человека, нагрузил его своими проблемами, не имея возможности обсудить их с кем-то ещё.

Потоптавшись у могилы, школьник подошёл к мужчине и окликнул его по имени. Андрей отозвался не сразу:

— Извини, задумался…

— О чём? — ляпнул Никита и прикусил язык.

Гравировщик ответил почти шёпотом:

— Когда я умру, никто вот так не придёт ко мне. Не будет ни памятника, ни фотографии… Зароют и забудут.

Неожиданно он запел красивым, с лёгкой хрипотцой, голосом:

— Ничего не останется… после меня!

Повисло тягостное молчание.

Андрей бросил на тропинку окурок и встал со скамейки:

— Шабаш! Пора обедать!

— Мы пойдём к Дмитрию Анатольевичу?

— Ага, — широко улыбнулся художник. — В его краснокирпичный «Кремль». Только сначала переоденусь. Надо соответствовать высокому статусу мероприятия.

Глава третья

Железная дверь, ведущая в одноэтажное кирпичное здание у главных ворот кладбища, была распахнута настежь и подпëрта булыжником.

Золотые буквы на чёрной табличке предупреждали, что за порядок на территории отвечает ЧОП «Витязь».

Дмитрий Анатольевич стоял возле крыльца, яростно матерясь в поднесëнный к уху мобильный телефон.

Послав невидимого собеседника по известному адресу, «смотрящий» обвёл суровым взором свои владения и кивнул появившемуся из-за поворота Андрею, который сменил рабочую спецовку на тонкую футболку и светлые брюки.

Никита шёл рядом с художником, опасливо косясь на свору собак, бегавших вдоль автомобильной дороги. В будний день здесь проезжало мало машин и псы прилежно облаивали каждую.

— Наше вам с кисточкой! — шутливо сказал гравировщик, пожимая протянутую бандитом руку. — В Багдаде всё спокойно?

— Если бы… — буркнул Димон. — Какой-то урод носился по пятому сектору с метлой между булок и обматерил двух маразматичек. Они здесь такой хай подняли! Дед их еле выпроводил!

— «А кто, кто это сделал?» — хитро щурясь, Андрей передразнил питерского консьержа Людвига Аристарховича, персонажа популярного скетч-шоу.

Президент подозрительно глянул на собеседника:

— Ты что ли отличился?!

— «Это вы ещё в ракете там не смотрели!» — не выходя из образа, продолжил Андрей.

— Ну ты и клоун новогодний! Предупреждать надо! Я из-за тебя третий пост раком нагнул, они вместе с обходчиками уже час как все сектора прочëсывают.

— Набери им ещё раз. Скажи, пусть усилят бдительность. Из Хоббитона сбежал особо опасный маньяк… Похитил метлу Харри Потного и бензогенератор Василича.

— Слушай, Маляр, лучше уйди в сумрак пока я тебя не искалечил! — беззлобно гаркнул бандит. — У меня тут внезапно дело нарисовалось, так что экскурсия по «Кремлю» отменяется. Позвони вечером, обсудим пару вопросов.

— Без проблем! — лёгкой походкой Андрей взбежал по ступеням и юркнул в душное, сильно прокуренное помещение.

Никита последовал за художником, с непривычки морщась и сдерживая подступившую к горлу тошноту.

Ему казалось, что находиться в подобном месте долго совершенно невозможно.

Днём грязную, вонючую комнату освещало солнце, проникавшее через закрытое решёткой и засиженное мухами окно.

Под потолком висела лампочка с пол литровой банкой вместо плафона. На стене красовался пыльный портрет Ельцина в краповом берете, под ним — старые плакаты с голыми, пышногрудыми моделями.

Рядом с заваленным толстыми журналами и календарями столом приткнулось доверху забитое окурками ведро.

В крутящемся кресле восседал одетый по форме охранник — голубоглазый парень, отдалённо похожий на молодого Марка Хэмилла. Он заполнял какие-то бланки, прихлëбывая чай из высокой кружки.

Между рукомойником и полками с посудой был воткнут широкий обеденный стол, на котором стояли пищевые пластиковые контейнеры, советские суповые тарелки, хлебница, какие-то небольшие ёмкости, пакеты с соком и бутылки минералки.

В углу сидел пожилой чоповец, сосредоточенно разгадывавший сканворд.

На большом, продавленном диване — немом свидетеле многих сексуальных побед — вальяжно развалилась толстая длинноволосая особа в нелепой блузке и короткой юбке.

Девица галдела и хрипло гоготала, перемежая речь двумя матерными словами: первое, как решил Никита, ёмко характеризовало её саму, а второе — то место, куда барышня сильнее всего стремилась попасть.

Когда Андрей переступил порог, она неуклюже поднялась навстречу художнику и бесстыдно повисла у него на шее.

— Андрюшка, я так ждала тебя, ëпта! Где ты, бляха, пропадаешь, красавчик?! Дай чмо-о-окну!

От этой страстной романтической тирады у Никиты глаза полезли из орбит.

Если гравировщики бранились виртуозно, вкладывая душу в каждое слово, и тем вызвали у него восхищение, то страшная, размалëванная дешёвой косметикой бабища показалась школьнику лишь отвратительной пародией на женщину.

Её длинные, покрытые красным лаком ногти впивались в лопатки Андрея, а рот не затыкался ни на минуту.

Из потоков однообразной матерщины Никита узнал, что толстухе скучно, ей не с кем поговорить о наболевшем, но жутко хочется внимания и ласки.

Терпеливо выслушав девицу, портретист сказал сухим, усталым голосом:

— Ладно, Светка, отвали! Я жрать хочу и замотался, как собака!

Он сжал руку молодого охранника, затем также поздоровался с пожилым.

— Я, ëпта, не поняла, а это, что за крендель?! — Светка воинственно уставилась на школьника. — Откуда, бляха, взялся?

— Никита, — кивнул в сторону подростка Андрей.

— Надо бы представиться! — требовательно заявил местный Скайуокер, сверля гостя недобрым взглядом.

Растерявшись, парень промямлил:

— Никита Макаров.

— Да ты, пацан, совсем не в теме?! — с угрозой рявкнул молодой чоповец.

Художник ободряюще улыбнулся школьнику:

— Он с тебя водку требует. Скажи: «А ты меня нанял, чтобы я тебя угощал?!»

— Андрюха, не порти шутку! — беспечно заулыбался Скайуокер.

— Я его привёл, мне и проставляться, — подмигнул Андрей.

— Ну, и где моя чекушка?!

— Хрен тебе! Я же не пьющий, — гравировщик показал собеседнику ладони. — Меня руки кормят, а тебя — задница. Так что сиди на ней да помалкивай! Никита, не тушуйся, иди борщ хлебать!

Пока художник возился с микроволновкой, Светка предприняла вторую попытку завладеть его вниманием.

Андрей улыбался краешками губ, кивал в ответ на её реплики и даже успевал вставлять короткие фразы.

— Света, имей совесть, дай поесть человеку! — не вытерпел пожилой охранник. — Ты весь день в ларьке сидишь, языком молотишь, а он камни по восемьдесят килограммов ворочает!

Седой чоповец пододвинулся к столу и продолжил:

— Как спина-то, Андрей?

— Ничего, Дед, терпимо, — гравировщик положил котлету на кусок хлеба. — Спал сегодня на лавке, вот и результат. Поболит да отпустит.

Толстуха не к месту разразилась гоготом, в привычной хабалистой манере предложив художнику терапевтический массаж с эротическим продолжением.

— У меня сезонный аврал, не до лечебных процедур, — холодно сказал Андрей. — Семёныч нас с Юркой так загрузил, дышать не успеваем.

— Зря ты столько на своём горбу тащишь… — осуждающе покачал головой старик. — Не двужильный ведь, надорвëшься… И никто спасибо не скажет. Молодежь ваша дурака валяет, а на тебя шишки летят.

— И за мной косяки водятся.

— Брось! А то я не знаю, сколько ты пашешь. Дал тебе Семёныч помощника? Полгода как обещаниями кормит.

— Некого. У нас с весны полная неразбериха. Люди приходят и уходят. Одним зарплата маленькая, других нервяк напрягает.

— Правильно. Они о себе думают, а ты о ком? Бомжей кормишь, собак всяких. Мужикам кучу денег раздал…

— Не начинай, Дед. Знаю, что не так живу, неправильно, но по-другому не умею. Руки у меня прямые, а судьба кривая. Рожа грязная, зато совесть чистая.

— Дом тебе нужен, семья. Не мальчик уже по бытовкам ютиться…

— Кому я такой корявый сдался? — задорно улыбнулся Андрей. — Разве что Светке! Пойдёшь, милка, за меня замуж?

Пригорюнившийся Никита в ужасе уставился на художника, не понимая, всерьёз тот говорит или задумал очередную шутку.

— Я, бляха, с тобой куда хошь пойду! — нежно, как ревущий бульдозер, проворковала девица. — Бери, не пожалеешь!

— Видишь, Дед, ещё не всё в моей жизни потеряно! — осклабился гравировщик.

— Главное у мужика, чтобы хер, бляха, вот таким колом стоял! — философски заметила продавщица, тряся согнутой в локте рукой.

— А секса у нас с тобой, Светка, не будет до самой свадьбы, — уверенно сказал Андрей. — Извини, но в этом вопросе я жутко принципиальный.

— Не поняла?! — девица вылупила пустые коровьи глаза.

— Организм у меня такой, несговорчивый, — грустно произнёс художник. — По-всякому пробовал, без штампа в паспорте не встаёт. Есть штамп — пожалуйста, мигом твердеет, как гранит, а налево захочется — ни-ни, словно бабка отшептала.

Скайуокер положил руки на стол, упёрся в них лбом и беззвучно смеялся. Дед прикрыл нижнюю половину лица сканвордом, делая вид, что внимательно его изучает.

Заподозрившая подвох Светка переводила взгляд с одного охранника на другого, пока не заметила улыбающегося Никиту. Это подействовало на девицу, как красная тряпка на быка.

Догадавшись, что её бессовестным образом высмеивают, толстуха рассерженной фурией подлетела к художнику и заорала благим матом, не скупясь на оскорбления.

Высказавшись, она гордо направилась к двери.

— Как стремительно отгорела наша любовь! — громко, с надрывом произнёс Андрей и зачерпнул ложкой наваристый борщ.

— Да пошёл ты, козёл дефективный! — донеслось с улицы. — Голову лечи, урод!

— Наконец-то свалила. Уже не знал, как от неё отделаться! — облегченно выдохнул гравировщик. — Хоть пять минут посидеть по-человечески…

— Радио включить? — спросил молодой чоповец. — По «Культуре» Чайковского транслировали. Второй и Третий фортепианные концерты.

— Андрей, ты попа нашего поблизости не видел? — напрягся старик. — А то прилетит сюда, как в прошлый раз, настроит своё радио «Радонеж», и будем три часа протоиереев ихних слушать.

— Не видел, — честно признался художник.

— Ну, и слава Богу!

— Воистину! — хмыкнул Скайуокер. — Держись, Андрюха! У Светки не язык, а помело, кругом разнесёт, что ты — дурак и импотент.

Гравировщик задумчиво посмотрел на две пустые бутылки из-под элитного алкоголя, украшавшие книжную полку с детективной и приключенческой литературой:

— Знаешь, Степан, есть женщины, для которых всё отдашь, а есть бабы, на которых жалко кондом потратить. У тебя, кстати, лишний не завалялся?

— Выходишь на новый уровень? — заулыбался Скайуокер. — Будешь стрелять не только сигареты, но и резину?

— Это сюрприз для Семëныча, — художник понизил голос. — Сначала повадился тайком в бытовку шастать и в моих вещах копаться, теперь лазает в наш с Юркой холодильник и жрёт оттуда втихаря. Достал, сил никаких нет.

— Много сожрал? — заинтересовался Дед.

— То колбасу свистнет, то сыр, то молоко. У меня там кефир стоит. Хочу в кондом жидкого мыла плюхнуть, завязать и в бутылку засунуть. Побалую «крысу» деликатесом, пускай ни в чëм себе не отказывает.

— Андрей, он сперва проблюëтся, а потом догадается, чья это была затея, — сказал пожилой охранник. — Помни, что тебе с ним ещё работать.

— Надеюсь, подавится и в больничку хоть на денёк отъедет. Выходной охота, сил нет!

Порывшись в верхнем ящике стола, Скайуокер выдал художнику тëмно-синий блистер:

— Если помрëт ненароком, на суде я скажу, что не хотел становиться соучастником этого преступления. И глубоко опечален внезапной кончиной Семëныча… из-за твоей мыльной «кончины»!

— Я возьму всю вину на себя, — торжественно пообещал гравировщик. — Никита, ты наелся?

— Да!

— Отлично! Прокатимся с ветерком, куда тебе там было нужно…

— За Линию, — школьника вновь охватило волнение.

— В одном, Дед, ты прав: развеяться мне точно не помешает, — осклабился Андрей. — Если кто станет спрашивать, я поехал забирать ноутбук из ремонта. Вернусь не раньше шести.

Тепло распрощавшись с охранниками, художник повëл Никиту назад, ко вторым воротам кладбища.

На асфальтовом пятачке их поджидала серебристая «Ауди» с горбоносым водителем.

Пока школьник забирал из бытовки рюкзак, Андрей задорно плясал вокруг машины, напевая популярную композицию группы «Жуки» про «Властелина колец».

Так и не снискав аплодисментов за своё выступление, он плюхнулся на переднее сиденье и выставил локоть в окно.

Никита поëрзал, устраиваясь на заднем сиденье иномарки.

— Куда едем? — с лёгким южным акцентом спросил шофёр, выруливая из ворот кладбища.

— А слабо, Петрович, до Анапы подкинуть? — улыбнулся гравировщик.

— Деньги за бензин в две стороны плати. И ремень пристегни.

— Я закурю?

— Перебьëшься!

— Злой ты, — художник потянулся к магнитоле. — Тогда я петь буду. Никита, давай на два голоса?

Он поймал любимую радиоволну и выкрутил звук почти до максимума, горланя «Группу крови» «Кино».

Никита с удовольствием подпевал Виктору Цою и Андрею. Это помогало снять нервное напряжение.

Гравировщик исполнил несколько песен, показал средний палец водителю маршрутки, настырно лезущей вперёд «Ауди», и принялся травить старые анекдоты, чем окончательно допëк Петровича.

— Кури! — рявкнул он, сердито сжимая руль.

— Не хочу! — язвительным тоном выдал художник.

— Кури, тебе говорят!

— Ну, если ты настаиваешь… — Андрей быстро сунул в рот сигарету и смолк.

За окном промелькнул мост через железнодорожные пути, затем показались обшарпанные хрущëвские пятиэтажки, пустырь, какие-то коттеджи, и наконец машина выехала на большую поляну.

Впереди раскинулась красивая лесопарковая зона.

Разглядывая золотистый свет в макушках сосен, Андрей не сразу заметил высокое недостроенное здание слева от дороги.

Серая бетонная конструкция с тёмными провалами вместо окон и дверей, исчерченная граффити и похабными надписями, выглядела жалкой и уродливой.

Выйдя из машины, Никита полной грудью вдохнул свежий воздух.

— Во что ты меня втравил? — улыбаясь, поинтересовался гравёр.

— Сейчас увидишь. Мы почти на месте.

Школьник уверенно направился к «заброшке».

Андрей последовал за ним, ловко карабкаясь по бетонным блокам и полуразвалившимся лестницам.

Внутри здания царила полутьма и прохлада, по широким коридорам гуляло эхо.

Стараясь не споткнуться на обломках кирпичей, художник прошёл по всему шестому этажу следом за юным провожатым.

В торце дома оказалась просторная комната с тремя большими окнами.

Никита сел на подоконник, не зная, куда деть руки от волнения:

— Как тебе?

Андрей выглянул наружу. До самого горизонта простирался летний лес во всём его дивном великолепии.

— Шикарный вид… — сказал гравёр и с выражением процитировал Бунина:

 
Чем жарче день, тем сладостней в бору
 

 
Дышать сухим смолистым ароматом…
 

— Я не о том… — смутился Никита. — Вот… на стенах посмотри.

Художник бегло глянул на многочисленные цветные каракули. По выражению его лица подросток догадался, что представленные образцы стрит-арта Андрея не впечатлили.

— Совсем плохо?

— По правде говоря — да. Я так понял, это были твои муки творчества?

Никита покраснел:

— Мне очень нужна объективная критика…

Художник подошёл к серой надписи «Ты чего пялишься?», сделанной под картинкой с гадящей в лоток чёрной кошкой, которая повернула непропорционально большую голову к зрителю.

— Хорошо, начну с букв. Ты пытался дать объëм и глубину, но очевидно торопился и работал по наитию. Есть разные приёмы перевода двумерного изображения в трёхмерное, а здесь нарушены даже элементарные пропорции. Создание шрифтов — трудоёмкий процесс. Обычно я рисую буквы на бумаге, потом сканирую и дошлифовываю в «Фотошопе». Чертить вот так, наспех, из головы — это лень и дилетантство. Согласен?

— Да. Стиль Дайма считается одним из самых сложных, зато эффектный. Хотелось попробовать свои силы…

— Ты их явно не рассчитал. Кошку прокрашивал через трафарет и безобразно переломил контур шеи. Кажется, что кто-то свернул ей башку за очередное испражнение мимо лотка.

Молодой райтер не смог сдержать улыбку, потому что теперь, под другим углом, видел все те ошибки, на которые указывал гравёр.

— Ахроматическое цветовое сочетание становится выразительным не только благодаря силуэту, но и тщательной компановке линий, точек, пятен, работе с тенью. Где это всё? Ты не говоришь со мной через своё творчество, тогда какой в нём интерес?

— Самовыражение, — замявшись, ответил Никита. — Уход от обыденной жизни в искусство.

— Далеко ушёл? — беззлобно подначил Андрей.

— Делаю первые шаги…

— И очевидно, что не в том направлении. Баловство, а не искусство.

— Понимаешь… Со мной учится одна девчонка. У неё скоро день рождения, и я сказал пацанам, что подарю ей клёвое граффити — портрет на стене дома…

— Мощно, — улыбнулся художник. — В планах примитивизм или абстракция?

— Сейчас покажу, — Никита поднял с пола кусок фанеры и развернул изображением вверх. — Знаю, лицо совсем не айс… Подскажи, как исправить.

— Переполировать, взять качественный исходник и рубить по-новой, — отшутился Андрей. — Я всегда так поступаю, если на камне выходит лажа.

Школьник нервно стиснул лямку рюкзака:

— Ты говорил, что расписал сундук для священника. А сколько возьмёшь за такую работу? В смысле, за граффити-портрет…

— С чего ты решил, что я вообще за неё возьмусь?

— Ну, тебе же нужны деньги…

— Тут вопрос не в деньгах, а в принципах, — твёрдо пояснил художник. — Мужчина должен держать слово. Сказал — нарисуешь, пойди и сделай. Сам, своими руками.

— А если они растут из задницы?! — огорчëнно выкрикнул Никита. — Что тогда? Тупо обдрочить стену?!

— Научиться. Это совсем не сложно. Главное — желание и терпение.

Школьник понуро опустил голову:

— Хорошая краска стоит дорого, а я почти на мели. К тому же, мне толком негде практиковаться — каждый день сюда не намотаешься. От дома две пересадки и пешком почти двадцать минут топать. Я хочу научиться, но у кого? Местные сами рисуют от силы год, и вся их оценка — «норм» или «вроде, норм».

— Дай мне минуту подумать, — Андрей распечатал новую пачку сигарет и, закурив, отвернулся к окну.

Он делал глубокие затяжки, медленно выдыхая дым.

Швырнув на улицу окурок, гравëр жестом подозвал Никиту.

— Художник должен слушать свой внутренний голос, смотреть на мир не свысока, а изнутри, мысленным взором проникать в глубинную суть вещей. Каждая картина — частичка твоей души. Взгляни, как играет свет между сосновых веток. В природе всё гармонично, она даёт людям ответы на многие вопросы, но в повседневной жизни мы спешим и не замечаем её удивительной красоты. Этот миг никогда больше не повторится. Уже через минуту свет ляжет совсем по-другому. Чтобы сохранить его на картине, тонко передав настроение, требуются часы и годы вдумчивых наблюдений. Абсолютно неважно, в какой технике ты работаешь. Можно потратить долгие месяцы, накладывая один слой краски на другой, так и не получив желаемого результата, а можно начертить две линии и выплеснуть себя без остатка, — Андрей поднял кусок кирпича и экспрессивным движением царапнул им по стене. — Это танцующая пара. Он бережно держит партнëршу, любуясь её изяществом и грацией…

Никита перестал дышать. Школьник с восторгом глядел на тонкие линии, безо всяких подсказок понимая, какая обозначает мужчину с горделиво выпрямленной спиной, а какая — кокетливо изогнувшую ножку женщину, расслабленно откинувшуюся на руку партнёра.

— Перед гравировкой портрета я всегда стараюсь понять человека на фото, угадать его, — продолжил художник. — Новички не заморачиваются, едва получив заказ, сразу хватаются за копирку. Это неправильно и потом выливается в большой процент отказов от готовых памятников. Многие клиенты просто не узнают своих умерших родственников. Говорят, лицо похоже, но человек — другой. Не нужно пытаться бездумно срисовать то, что создала природа. С закрытым сердцем не войти в её храм. Чистый взгляд художника открывается через любовь к миру и людям, через уважение и сострадание. Когда почувствуешь внутри свет и необыкновенную лёгкость, это будет первый шаг к настоящему искусству.

Андрей весело подмигнул ловящему каждое его слово пареньку:

— Теперь перейдём от теории к практике. Если хочешь заработать на краску, приходи ко мне в мастерскую помощником гравёра. В свободное время можешь рисовать на бетонном заборе, что тянется по Старому кладбищу вдоль ручья. Этот вопрос я решу с Димоном. В одиночку к ручью лучше не соваться, поэтому отрядим тебе пару телохранителей — Робинзона и Пятницу. Заодно помогут нести баллончики, трафареты и прочую полезную в деле мелочëвку…

— Это те два могильных духа, что утром занимали у тебя деньги? — догадался Никита.

— Они самые. Как я уже говорил, мужики совершенно безобидные, хотя и выглядят устрашающе. Учитель из меня не ахти какой, но чем смогу — помогу. Во всяком случае, попытаюсь. Ну, что скажешь?

— Круто! — воспрянул духом Никита. — Только бы мама разрешила… Она у меня строгая. И ещё… Ты видел, как я рисую. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за моей жопорукости.

— А кто тебя к камню-то подпустит? — рассмеялся Андрей. — Начнёшь осваивать на компьютере азы графического дизайна и ретуши. Сейчас на пальцах объясню, как у нас всё устроено…

Из короткого рассказа портретиста Никита узнал, что в штате фирмы «Гравер-ВВ» числилось восемнадцать сотрудников.

Роберт Семёнович Баринов решал организационные вопросы, занимался снабжением, бухгалтерией, разбирался с претензиями от недовольных клиентов и конкурирующих фирм.

Кроме него в конторе трудилась приëмщица Алла оформлявшая заказы и типовые макеты по готовым шаблонам, а также выполнявшая простую ретушь фотографий для мастерской у третьих ворот.

Возле них находился склад фирмы и два подготовительных цеха: в одном резчики по камню выпиливали плиты требуемой формы, в другом — полировали надгробия.

Граверные работы по макетам Аллы выполняли мастер Василич, специализировавшийся на ручной и пескоструйной гравировке, станочник Максим, его ученик Тимур и молодой букворез Игорёк.

В соседнем помещении располагалась комната, облюбованная установщиками, которых возглавлял пожилой бригадир Алексей. Они монтировали готовые памятники на могилах.

На местной иерархической лестнице «третьи ворота» стояли в самом низу: рядом с ними кучковались землекопы, обходчики, дворники и кладбищенские бомжи.

Работать у вторых ворот считалось более престижным. Здесь были разнообразные фирмы, торгующие похоронными принадлежностями, гробами, венками, одеждой для усопших, офис транспортной компании, владеющей десятком катафалков, небольшая организация, занимавшаяся озеленением и уходом за могилами, а также цветочный развал.

Центральные ворота являлись символом кладбищенской элиты. Возле них находились часовня и здания, где сидела местная администрация.

Андрей работал не в своей бытовке, как изначально подумалось Никите, а в располагавшейся по-соседству граверной мастерской, носившей броское название художественный цех.

Портретист отвечал за сложный и нервный участок — индивидуальные оформительские решения.

Алла отдавала ему заполненные бланки заказов с подробно расписанными нюансами. Клиенты просили перед гравировкой заменить покойному на фото причёску, одежду, выражение лица, «омолодить», добавить какие-то сложные элементы на памятник или нарисовать целую картину.

Учитывая все запросы, Андрей делал эскизы, а его напарник Юрий разрабатывал шрифты. Мастера соединяли на компьютере эскизы, «паспорта», эпитафии в единые макеты и согласовывали их с клиентами.

Если работа устраивала заказчика, рисунок наносился на камень вручную, либо пескоструйным аппаратом, либо станком с ударной или лазерной головками.

Нередко клиенты изменяли пожелания, требуя что-то убрать, добавить, внести какие-то исправления. Тогда процесс согласования затягивался, а стоимость готового памятника возрастала.

Помимо прочего, Андрей брал в работу старые и некачественные фотографии, восстанавливая изображения или полностью перерисовывая портреты вручную, выезжал к могилам, чтобы отреставрировать испорченные временем или неправильным обращением рисунки на надгробиях.

Юрий вырубал буквы скарпелями, машинкой и ловко управлялся со станком. Ударная головка позволяла выгравировать портрет за три-пять часов, лазерная — за час, вручную Андрей успевал сделать один-два портрета в день. В сезон, с марта по ноябрь, от него требовалось сдать не меньше сорока готовых работ за месяц.

Контора была открыта с девяти утра до шести вечера, все дни, кроме воскресенья. «Художка» официально трудилась с восьми до восьми, с единственным выходным — в понедельник. Фактически Юрий подъезжал в гравëрку к семи утра, не редко задерживаясь у станка до девяти-десяти вечера.

Андрей вставал едва ли не с рассветом и прямо в бытовке делал самую трудоёмкую работу. Для эксклюзивных памятников он не пользовался готовыми картинками из интернета, предпочитая «фотошопной» ретуши эскизы выполненные самостоятельно, от руки. Для творчества ему нужен был покой и личное пространство.

Художник появлялся в мастерской около девяти утра, при необходимости общался с клиентами лично или по телефону.

После шести вечера, когда становилось поспокойнее, Андрей вновь брался за ретушь и макеты, заполнял сводные таблицы о проделанной работе, распечатывал отчёты для Семëныча и возвращался в бытовку ближе к ночи.

В сезон гравёры старались не брать выходных и отгулов, невзирая на изматывающий график. Мастера спасались от эмоционального выгорания и физической усталости долгими перекурами, литрами кофе и болтовнёй.

— Короче, суть работы ты уловил, а нюансы покажу на месте, — завершая рассказ, произнёс Андрей. — Если не испугался и готов этим заниматься.

— Я готов! — с жаром заверил Никита.

— Большой зарплаты не обещаю, но десятку, может даже пятнашку, за месяц для тебя выбью.

— Серьёзно? Так много?

— Нормально. Поваришься в нашем котле, узнаешь подводные камни. Я в шесть раз больше получаю, и то проскальзывает мыслишка, бросить это мёртвое царство и свалить в тёплые края.

— Я с мамой поговорю. Во сколько завтра приезжать?

— Да не спеши прощаться. Заскочим к Артуру за моим ноутбуком, потом докинем тебя до дома. Если всё путём, приползай в гравëрку к девяти утра, и вперёд — на подвиг и труд.

— А документы какие нужны?

— Не парься, — серые глаза художника загадочно блеснули. — Тут по-другому вопросы решаются.

— Не понял… Объясни.

Андрей улыбнулся, спрятав руки в карманы брюк и раскачиваясь на пятках:

— Нужному человеку я тебя показал и от него возражений не будет. Семёныч побухтит для порядка, но это всё — мелочи жизни.

— Он же, типа, твой начальник. Или как?

— У меня кругом начальники. Поменьше, средние и главные — одним киваешь, вторым в пояс кланяешься, перед третьими земные поклоны бьёшь. А надо ещё и работать успевать!

— Я окончательно запутался…

— Вавилон любит по кладбищу прошвырнуться, в каждую дыру нос засунуть, но большинство местных за людей не считает. Димон, по факту, владелец нашей фирмы, и решает, кому звездюли, кому пряники. Он же — совладелец «Витязя» и еще десятка разных контор. В тонкости не вникает, однако деньги считать умеет. Мы ему за сезон приносим хорошую прибыль, в несколько миллионов, поэтому иногда можем позволить себе всякие вольности без серьёзных последствий. А Семёныч… Пугалом поставлен, чтобы совсем не расслаблялись. Теперь понятнее стало?

Никита кивнул и улыбнулся своим мыслям. Парень чувствовал, что впереди его ждёт не только главное приключение лета, но и, возможно, самая яркая полоса в пока ещё короткой и непростой жизни.

Глава четвëртая

Вера Фёдоровна, некогда красивая, а теперь рано увядающая и безуспешно молодящаяся женщина, достигнув возраста Христа, как и многие её сверстницы, испытывала на себе тяготы этого кризисного, переломного в жизни периода.

Она никак не могла оправиться от потери мужа, часто вспоминала его, разговаривала с заключённой в траурную рамку фотографией.

Сегодня, пригласив в гости своего начальника Павла Афанасьевича, Вера впервые убрала портрет любимого в стол и теперь мучилась угрызениями совести.

Единственная близкая подруга Зоечка поддерживала по телефону, заверяя, что в этом нет ничего такого, со смерти Петеньки прошло уже полтора года, нельзя ставить на себе крест, дому нужен хозяин, а отбившемуся от рук Никитке строгий мужской догляд.

Монотонно кивая, Вера соглашалась с подругой, только скребущие на душе кошки никак не желали успокаиваться. Её тревогу подогревали опасения, что сын беззастенчиво врёт и, возможно, связался с дурной компанией.

Он — прежде тихий, «домашний» ребёнок — периодически стал пропадать по ночам, лазать в какие-то «заброшки», а на все вопросы отвечал скупо, неохотно.

Работа в смену и домашние хлопоты выматывали Веру до состояния выжатого лимона. Сил на разборки с Никитой почти не оставалось.

Он много сидел за компьютером, что-то рисовал, увлекался граффити и редко общался со сверстниками. После смерти отца мальчишка словно замкнулся в каком-то своём мирке, хамил, огрызался, игнорировал выданные на лето задания по литературе и всячески отлынивал от домашних обязанностей. Ему было лень помыть за собой тарелку, убраться в комнате, скосить во дворе траву.

«Всё сама… Никакой помощи…» — горько вздыхала Вера, мотаясь по коттеджу то с тряпкой, то с пылесосом.

Купленный Петром большой дом — некогда счастливое семейное гнездо — превратился для неё в пыточную камеру. Он забирал физические и моральные силы, а также львиную долю скромной зарплаты продавца-кассира.

Вера намеревалась продать опостылевшее «имение» и перебраться в город, но всякий раз откладывала поездку к риэлтору.

Дом по-прежнему незримой нитью связывал её с единственным любимым мужчиной — здесь оставались его вещи, его запах. Казалось, что Пётр, как обычно, задержался в больнице и вот-вот приедет…

Вера гнала прочь эти мысли, по ночам заливая подушку слезами.

Отношения с Павлом Афанасьевичем складывались сложно. Он был трижды в разводе, имел двоих детей от прежних жён, с которыми более не поддерживал никаких связей, кроме выплаты мизерных алиментов с официальной зарплаты.

Свои «левые» доходы директор супермаркета успешно скрывал, тратя исключительно на себя. Он любил дорогие костюмы, машины и вкусно покушать. Последнее оказалось тем крючком, на который Вера надеялась поймать этого жирного, привыкшего к сладкой жизни карася.

За столом Павел Афанасьевич охотно демонстрировал свою важность, рассуждал на серьёзные темы, попивая водочку и хрустя солёными домашними огурчиками.

Вера старалась всячески ублажить гостя, но в какой-то миг всё же осмелилась намекнуть, что через два месяца Никитке в школу, а значит, предстоят серьёзные траты. Павел Афанасьевич согласно кивнул, потянувшись за пирогом.

Пока гость жевал, буйное воображение Веры рисовало страшные картины: сын «забивает» на учёбу, «пролетает» с университетом, попадает в армию, там его морально калечат, превращая в тупого отморозка, который грабит прохожих, а дальше — суд, тюрьма и смерть в жестокой драке уголовников.

О зонах и зеках Вера имела очень смутные представления, но по рассказам всезнающей подруги типичный арестант являл из себя уродливого лысого мужика с железными зубами, наколками, вонючего и грубого, в мятой робе и с характерным блатным говорком.

«Это клеймо на всю жизнь… Нормальными оттуда не выходят», — размышляла Вера, страшась за судьбу Никитки и считая себя обязанной устроить его в университет всеми правдами и неправдами.

Она была готова пожертвовать своё тело любому мало-мальски состоятельному мужчине, лишь бы тот принудил парня взяться за ум и обеспечил его достойное будущее.

О личном счастье Вера уже не задумывалась. Она понимала, что в её жизнь никогда не ворвётся молодой импозантный красавец, не станет ухаживать, осыпая цветами и подарками, носить на руках и читать стихи под луной.

Кому нужна вдова «за тридцать» с подростком-«прицепом»? В таком положении, пузатый и лысеющий Павел Афанасьевич виделся последним подарком судьбы.

Вера отчаянно уцепилась за этот шанс, теша себя надеждой, что всё ещё наладится, будет у них семья. Лишь бы Никита не подвёл.

Он воспринимал потенциального отчима в штыки, демонстрируя инфантилизм вкупе с оголтелым подростковым максимализмом.

Вчерашний отъезд сына из дома Вера сочла весьма удачным стечением обстоятельств. Замкнутый и озлобленный парень, яростно защищая свою территорию, наверняка испортил бы Павлу Афанасьевичу и настроение, и аппетит.

— Нечего с ним сюсюкаться! Не маленький. Пятнадцать лет уже, вымахал лоб здоровенный на твою шею! — возмущалась Зоечка. — Понимать должен, что мать для него старается. Так и вырастают эгоистами, слова им не скажи! Из-за игр своих компьютерных совсем озверели. Ишь бесится он, дверями хлопает. Отключи на неделю интернет и денег не давай ни копейки. Увидишь, мигом станет шёлковым.

Верочка признавала правоту подруги, но не хотела идти на крайние меры и окончательно портить отношения с сыном.

— Поговорю ещё раз… Попробую убедить… Тяжко ему без отца… — падали в телефонную трубку полные горечи слова.

Около пяти вечера морально измученная и уставшая Вера, перемыв всю посуду после отбывшего восвояси гостя, наконец-то доползла до кресла и рухнула в него подстреленной птицей.

Через десять минут в дом вошёл Никита.

Женщина инстинктивно сжалась, готовясь увидеть хмурое лицо сына и выслушать колкие упрёки.

Школьник едва ли не бегом пронёсся по лестнице вверх. От его топота в коридоре у Веры заколотилось сердце. Когда раздался стук в дверь, женщина была уже в предобморочном состоянии.

— Мам! — зазвенел переполненный радостью голос. — Ты дома? Мам!

— Дома… Заходи.

Подросток перелетел через порог, как тропический тайфун, оглушающий и сметающий всë на своём пути:

— Нам надо срочно поговорить!

— Тише, не кричи… — она прижала ладонь ко лбу, морщась от источаемого сыном густого сигаретного амбре. — Ты что, курил?

— Нет!

— Хорошо. У меня очень болит голова. Может, завтра пообщаемся?

— Это срочно! — напомнил Никита. — Пожалуйста!

— Смартфон нашёлся?

— Нет. Совсем другая тема!

— Ну, слушаю, говори…

— Короче! Я тут подумал, что хочу подзаработать денег и к сентябрю купить новый. Ты как на такое смотришь?

— Куда тебя возьмут? Только листовки под дождём раздавать или на раскопки, весь день лопатой махать за пятьдесят рублей. Грыжу там заработаешь, а не смартфон.

— Я уже на кладбище договорился.

И без того бледная Вера стала белее снега:

— На каком кладбище? На Борихинском? И думать забудь! Ямы там с бомжами и пропитухами рыть, заразу всякую цеплять. Ты хоть соображай иногда, прежде чем глупость сморозить.

— Я в мастерской договорился. У них вакансия — помощник гравёра.

— Это которые на памятниках портреты рисуют?

— Да!

Вера мученически подняла взгляд к потолку:

— Эти плиты знаешь сколько весят? А стоят? Ты даже представления не имеешь, что с ними делать. Пару дней поковыряешься, испортишь мрамор, а мне потом за него платить. Оставь свои глупые идеи, лучше книги читай, что по программе задали…

— Прочту ещё, успеется! Я с камнями работать не буду, только на компьютере. Там нужно макеты составлять, графический дизайн в «Фотошопе». Андрей мне завтра всё покажет, это не сложно…

— Какой Андрей?

— Художник-оформитель, мастер по гравировке.

— А фамилия у Андрея есть? Отчество? Телефон? Как мастерская называется?

— «Гравер-ВВ», у вторых ворот. Я фамилию не спрашивал, к нему все по имени обращаются.

— Андрей в курсе, что тебе пятнадцать лет? Что весь твой художественный опыт заключается в рисовании каляки-маляки на стенах?

— В курсе! — обиженно произнёс Никита. — И он видел мои работы. Я хочу научиться рисовать лучше. Разве это плохо?!

— А зарплата какая?

— Там от объëма зависит, но примерно десять-пятнадцать будет.

Вера недоверчиво покачала головой:

— Значит, от силы тыщи три заплатят. Никогда не поверю, что за такие деньги они не найдут себе нормального специалиста.

— Туда из города ездить далеко и неудобно, а мы живём близко. К тому же они меня неофициально берут, на пару месяцев, пока пик сезона.

— Я не знаю… — Вера выдержала паузу, потому что у неё закончились аргументы.

Предчувствие сулило недоброе, но железную убежденность сына было невозможно сломить.

— И как тебя только на кладбище занесло?

— Помнишь, мы у отца хотели памятник заменить, — Никита опустил взгляд, приготовившись вдохновенно врать. — Вот я и решил заранее разведать, какая фирма лучше, какой мастер. Потусовался, поспрашивал. Андрея все хвалят, у него самый низкий процент отказов, индивидуальный подход к оформлению и незаоблачные цены. Он как раз был на месте, ну я и зашёл. Поговорили о камнях и так, за жизнь. Я рассказал, что тоже рисую, вот он и предложил подзаработать без особого напряга.

— Как он хоть выглядит? Лет ему сколько?

— Тридцать пять. Нормальный мужик, спортивный такой. Не пьëт, только курит много.

— Телефон мне его дай.

— Зачем? — буркнул Никита. — Будешь мозги полоскать, какой я неслух и криворукий лодырь?

— Человек имеет право знать, кого он к себе берёт. Ты дома не за делину, работничек. Думаешь, в мастерской также позволят целыми днями чертей гонять? Там трудиться надо, а ты у меня к такому не привык.

— Вот и посмотрим. Хватит меня уже опекать, надоело! Мне деньги нужны и я их заработаю!

— «Свежо предание, да верится с трудом…» — сердито сказала Вера. — Ладно, попробуй. Может, научишься чужой труд ценить, когда самого пахать заставят. Только потом не жалуйся. С тебя телефон мастера, я ему всё-таки позвоню или съезжу туда в воскресенье после работы.

— Мне завтра к девяти.

— Будильник поставь, а то проспишь. Денег возьми на обед. Голодным не сиди. В сухомятку не ешь…

— Мам, там всë цивильно! Есть холодильник, чайник, микроволновка.

— Это хорошо, когда рабочее место обустроено. Во сколько вернëшься?

— Не знаю, поздно. У меня на вечер были планы.

— Так, колбаса ты моя деловая, самое позднее, в двадцать один час. Опоздаешь хоть на минуту, посажу под домашний арест. Нечего по ночам не пойми где болтаться. Ты меня понял?

— Ага! — широко улыбнулся Никита. — Ладно, мам, я поем и спать. Спасибо, что разрешила.

— Добрых снов!

Когда за сыном закрылась дверь, Вера выдохнула с несказанным облегчением. Она была счастлива, что разговор прошёл без скандала и криков, а главное — не упоминался Павел Афанасьевич.

Взяв телефон, Вера сделала пометку на воскресенье: «Вторые ворота, „Гравер-ВВ“, Андрей».

Это нужно было срочно обсудить с Зоечкой, и женщина, нервно постучав пальцами по подлокотнику кресла, стала набирать знакомый номер.

— Успокойся, дорогая, — уверенно сказала подруга, выслушав про очередной «закидон» Никиты. — Он там и двух дней не проработает: или выпрут с треском, или сам сбежит. Потыкается, побрыкается и будет на твоём горбу ездить до самого института. Вон, на моего оболтуса посмотри…

Вера слушала и привычно кивала, мысленно сетуя на тяжёлую женскую долю, безденежье и чёрное, изматывающее одиночество.

Как было оговорено, без пяти минут девять Никита миновал вторые кладбищенские ворота и зашёл под железный навес, где стояли готовые памятники и чёрные гранитные плиты.

Навес прилегал к большому кирпичному зданию. В его торце, смотрящем на дорогу, находился офис, занимаемый Семëнычем и Аллой. С противоположной стороны, прямо возле бытовки Андрея, размещалась гравëрка.

Никита ожидал увидеть тесноту и грязь, обшарпанные стены и толстый слой пыли по всему помещению.

К несказанному удивлению школьника он очутился в просторной чистой комнате с кондиционером и светодиодным освещением.

Юрий сидел на стуле, склонившись над трёхколёсной тележкой. Перед мастером лежало гранитное надгробие, слегка приподнятое над плоской поверхностью тележки при помощи подсунутых коротких досочек. За спиной мужчины возвышался шкаф с инструментами, в обход которого тянулись к розеткам многочисленные провода.

Внимание Никиты привлекла солидная батарея пластиковых бутылок со всякой химией, а также банки с краской и титановыми белилами, занимавшие целый угол.

Чуть в стороне находился лазерно-ударный станок с ЧПУ и подкатным столом. Над ним располагалась короткая инструкция из семи пунктов: открыть изображение в программе, задать параметры гравировки, отправить изображение в станок, установить камень, передвинуть головку в нулевую точку, выставить зазор между камнем и головкой, нажать «Пуск».

Выше инструкции в ряд висели картины — по большей части пейзажи — подписанные витиеватым вензелем «АИ».

У зарешëченного окна располагался стол с компьютером, магнитофоном и многофункциональным устройством — гибридом принтера, сканера и копира. На подоконнике размещались микроволновка и электрочайник, рядом были сложены пакеты со всяким барахлом.

Рабочее место Андрея пустовало. Табурет был придвинут к сваренному из труб и уголков подобию стола, на котором лежали пучки цельнопобедитовых спиц разного диаметра, перчатки, кисточка, какие-то соединённые ромбом стержни, моток широкого скотча и ноутбук. Под табуретом стояла початая бутылка минералки.

Юрий работал в плеере, защитных очках и респираторе, вырубая эпитафию при помощи текстовой граверной машинки, похожей на толстый чёрный маркер. Увидев подростка, мастер выключил плеер, отложил инструмент и снял с лица ставшие ненужными атрибуты.

Школьник пару секунд пристально разглядывал веснушчатого мужчину, пытаясь, как выражался Андрей, «угадать» его.

Короткие волосы Юрия были словно прилизаны, в уголках насмешливых карих глаз притаилась усталость, скорее моральная, чем физическая.

Казалось, на этом человеке лежал большой груз ответственности и забот, который, словно медленный яд, убивал в нëм весёлого, розовощёкого живчика.

— Доброе утро! — гравëр первым нарушил неловкое, затянувшееся молчание.

— Приветствую! — Никита охотно пожал мужчине руку. — А где Андрей?

— Рисует в бытовке пасеку и рой скорбящих пчёл, но скоро будет, — заулыбался Юрий. — Проходи, располагайся, чувствуй себя как дома.

Школьник сбросил рюкзак на подоконник и, взяв свободный стул, подсел к собеседнику.

— Мы вчера толком не пообщались из-за Орловского камня, — мастер зевнул и расслаблено потянулся. — Теперь вопрос решился, у клиентов претензий нет. Андрюха мне кое-что рассказал про ваши дела, но хотелось бы и тебя послушать.

— Да я как-то не знаю, о чëм говорить…

— Тогда спою себе дифирамбы. Я — шрифтовик, а по совместительству — словоруб и букворез. Это разные профессии. Могу рубить и резать, глубоко и объëмно. На три-пять сантиметров. Люблю эксклюзив, когда шрифт не из каталога берётся, а из головы. Красить буквы — тоже моя тема. На кладбе чуть подольше, чем Андрюха, не хуже него знаю толк в композициях, и способен объяснить заказчикам, когда будет красиво, а когда — туфта. Если работа в кайф — эстетствую, если нет — крою матом. По делу — всегда помогу, подскажу, за советы рублей не беру. В быту неприхотлив, манией величия не страдаю. Вопросы есть?

— Нет.

— Теперь твоя очередь, — усмехнулся Юрий.

— Рисую немного… Больше для себя…

— С таким настроем корову не продашь! — перебил гравёр. — Ты ещё не проснулся или проблемы гложут?

— Второе.

— Поясняю, — мужчина привстал, потянулся к окну и включил чайник. — Мы тут — одна семья. За своих всем глотки рвëм. И бедами, и радостями без утайки делимся. Вопросы сообща решаем. Раз ты с нами, привыкай к жизни по новым правилам. Ну, как? Призадумался?

— Почему Андрей про свою смерть говорил? Он что — болеет? — рубанул Никита первое пришедшее на ум.

— Рано ему помирать, не нагулялся ещё, — фыркнул Юрий. — А по чесноку, у Андрюхи в детстве две операции на сердце были. Поди кольнуло куда или ёкнуло, вот он и завёл старую шарманку. Сезон доработаем, выпру его в какой-нибудь санаторий, пускай подлечится.

— Ему, наверное, курить нельзя…

— Никому нельзя, но Андрюха без сигарет — это ходячая катастрофа. Такой бред начинает задвигать — хоть святых выноси. Мутный поток сознания вперемешку с песнями, плясками и анекдотами. Правда, у нас ко всему нужно с юмором относиться, иначе свихнешься.

— Его картины? — подросток указал на стену.

— Угу. Пейзажи для себя рисует, а портреты — ради заработка. Без лести, Андрюха — редкий талант, настоящий самородок. Плюс — мужик грамотный, душевный. Ты его поближе узнаешь, сам это почувствуешь, — Юрий плеснул в две чашки горячий кипяток и заварил чай из пакетиков. — Но мы отошли от темы. Давай всё-таки про тебя. С мамой живешь?

— Да.

— Ругаетесь?

— Постоянно.

Мастер всучил Никите чашку и кивком указал на коробку с пряниками:

— Я в детстве тоже со своей чуть ли не каждый день лаялся, а сейчас видимся редко, зато никаких скандалов. Это временное явление. Относись к нему философски.

— Она сказала, что я здесь всё равно долго не задержусь.

— Почему?

— Работать не умею, с людьми общаться не умею… Ло-лу, короче…

— Переведи, — Юрий метко выбросил использованный чайный пакетик в мусорное ведро.

— Лох и лузер.

— Андрюха когда сюда приехал, был такой скрытный шо трындец, — снова заулыбался шрифтовик. — Он по матушке — потомок каких-то дворян, воспитывался ей в лучших аристократических традициях и люто комплексовал из-за своего тюремного прошлого. Думал, что мы на него косо смотрим, а народ ходил и офигивал: обычно новички-ручники первый портрет дней десять стучат, до ума доводят; у Андрюхи через три дня готовая картинка получилась — с мелкими огрехами, но заказчику такую показать не стыдно. Пупок Василича чуть от гордости не лопнул. За месяц классного специалиста фирме подготовил. Мало-помалу Андрюха успокоился, оттаял и, как кот сибирский, распушился. Теперь у него тут кругом друзья и жизнь на своей волне.

— Здорово…

— Ты, главное, не напрягайся. Когда рисуешь, надо, чтобы по мозгу светлые мысли шуршали, а рука — расслабилась. Если злой, как чёрт, и пальцы трясутся — лучше пару часиков порелаксировать. У нас новичков гнобить не принято: думай, вникай, спрашивай и делай.

В гравëрку вошёл Андрей, бормоча под нос есенинские строки:

 
Золотые, далёкие дали!
 

 
Всё сжигает житейская мреть.
 

 
И похабничал я, и скандалил
 

 
Для того, чтобы ярче гореть…
 

А затем добавил гораздо громче:

— Всем добра! Без меня чаëвничаете?

— Так тебя хрен дождёшься, — с нотками возмущения произнёс Юрий. — Что там с пасекой?

— Па-а-асека! Па-а-асека! — запел художник, наводя порядок на рабочем месте. — Хочу иметь я пасеку, есть вкусный сладкий мёд! Хочу иметь я пасеку-у-у, избу и пулемёт!

— А пулемëт-то тебе зачем? — хмыкнул рыжий гравёр.

— Против пчёл. Вдруг они злые в дверь постучат: «Где, падла, наш мёд?!» А я им в ответ: «Тра-та-та-та-та!»

Никита согнулся от смеха.

— Всё, ëпт, хорош! — отмахнулся шрифтовик. — У меня тут «Царствие небесное и вечный покой», а ты со своим пулемётом. Щас рубану с хиханьками какой-нибудь «вечный отстой», потом до вечера переделывать придётся.

— А помнишь, как мы Игорьку в станок случайно не тот текст закинули? — Андрей перетащил ноутбук на компьютерный стол. — «Нет большей горечи на свете, чем промахнуться в туалете». Я с его офигевшей рожи потом неделю ржал.

— Вот из-за таких, как ты, надо первое апреля официальным выходным объявлять! — Юрий встал и направился к двери. — Пойду к Алке, спрошу про Яблокова. Думают они памятник забирать или мне писать на него отказной…

— Пишите-пишите, — вдогонку посоветовал Андрей. — Жопа бумагу любит!

Он включил ноутбук и подозвал Никиту:

— Так-с… Присаживайся и смотри сюда. Папки «Порно» и «Горячие тëлки» не открывать. Они к работе не относятся. Вот здесь, в «Макетах», хранятся все нужные файлы. Листай и запоминай как примеры. Новые сохраняешь по образцу: номер заказа и фамилия. Когда закончишь просмотр, выдам твоë первое настоящее задание.

— А что в «Мурзилках»?

— Всякие чудеса криворукости: мультяшные фото с плохой ретушью, волосы-наклейки, пластилиновые лица со съеденными полутонами. Храню в назидание, как делать не стоит. Развлекайся!

Подросток жадно прильнул к монитору. Щëлкая «мышью», Никита вглядывался в удивительные картины: рядом с лицами усопших взмывали в небо стаи белых журавлей, плыли по бурным волнам величавые парусники, мчались по широким полям горделивые кони.

С экрана ноутбука на школьника смотрели охотники, державшие в руках оружие и трофеи, рыбаки, опустившие удочки в тихие заводи, лётчики, направлявшие самолеты к пушистым облакам.

Тем временем Андрей привёз на тачке гранитную плиту, приподнял её с помощью дощечек и скотчем прилепил сверху портрет ветерана Великой Отечественной войны.

В течение часа, пока художник размечал камень, раздалось несколько телефонных звонков. Юрий сосредоточенно вырубал рамку вокруг эпитафии, почти не обращая внимания на происходящее в мастерской.

Протерев красные от недосыпа глаза, Андрей обратился к подростку:

— Никита, будь другом, отвлекись ненадолго.

— Слушаю.

— Вскипяти чайник, пожалуйста. Если я прямо сейчас не выпью кофе, то превращусь в унылого циника.

— А это как? — уточнил парень, мигом поднимаясь из кресла.

— Как прочесть все романы Пелевина, — пошутил Юрий, стащив со стола коллеги кусок жёлтой копирки. — Не учи летать пингвина или лёжа спать слона, жизнь без кофе с никотином — это полоса говна.

— Согласен, — буркнул Андрей, выпрямляя затëкшую спину и убирая руки за голову.

В этот наполненный сакральным смыслом и глубокой философией момент с лязгом распахнулась дверь, и через порог гравëрки переступил злой, как дюжина чертей, Семёныч.

Первый удар штормовой волны пришёлся на художника.

— Андрей! — гаркнул начальник мастерской. — У тебя совесть есть? Вчера целый день проболтался руки в брюки, сегодня высиживаешь — в затылке чешешь! Ты когда работать собираешься?

— У меня творческий кризис.

— Знаю я про твой кризис! О нём второй день всё кладбище гудит, — Семёныч нервно подëргал узел на галстуке. — В больницу съезди, голову проверь… и потенцию заодно.

— А ты у нас теперь психиатр или сексолог? Докопаться не к чему?! — с пол-оборота завёлся портретист. — Давай ещё про задницу мою поговорим, раз голову и хер все уже обсудили! Хочешь с утра поиграть в проктолога, кишки из меня вытащить?! Или наезжай предметно, или рассосись в тумане бытия.

— Хорошо, давай предметно, — Семёныч развернулся лицом к Никите. — Вы, молодой человек, что здесь делаете?

— Работает помощником гравёра по ретуши, — Андрей достал зажигалку.

— Это кто так решил? Ты?

— Я, — ничуть не смутился художник. — Мне человека ещё весной обещали.

Начальник мастерской сердито раздул щёки:

— Андрей, так дела не делаются. Есть порядок: сначала резюме, потом собеседование… К работе со станком нужен допуск. Я категорически против найма несовершеннолетних…

— А я категорически против твоей бюрократии и регулярного мозгосношения! Вопрос согласован, Дмитрий Анатольевич не возражает. Под мою ответственность.

— У тебя ответственности сроду не водилось. Что с заказом Бурцевых, по альпинисту?

— Эскиз сделал, макет отослал. Думают.

— Любимцева?

— Там срок до понедельника.

— Давай, не затягивай, — Семёныч немного успокоился. — На сегодня какие планы?

— Это ты меня так на свидание зовёшь?

— Андрей! Ещё одна идиотская шуточка и до вечера о перекурах забудь.

— Щегловский камень готов, стоит у входа. С Ельцовым до обеда закончу, там два прохода лазером. Потом возьму Ëлкиных, тройной портрет.

— У меня клиентка сидит. Трудная особа, но при деньгах. Хочет с тобой лично поговорить.

— Да пожалуйста.

— Точно? — с сомнением в голосе спросил начальник мастерской. — Успокоился? Ничего лишнего не ляпнешь?

— Буду сама любезность.

— Когда с ней побеседуешь, зайди ко мне. Понял?

— Слушаю и повинуюсь, наш господин, — Андрей соединил ладони на уровне груди.

Семёныч осуждающе покачал головой, но в этот раз не стал делать художнику замечаний и быстро покинул гравëрку.

— Кофе мне! Срочно! — простонал Андрей, закатывая глаза.

Никита плеснул кипяток в первую попавшуюся чашку и подал портретисту обжигающе горячий напиток. Взгляд мужчины был красноречивее любых слов: так, очевидно, смотрел с креста Христос на тех, кто милосердно приложил к его губам пропитанную уксусом губку.

— Ты в порядке? — встревоженно спросил школьник.

— Теперь лучше всех, — щурясь от удовольствия, отозвался Андрей.

Робкий стук в дверь вынудил его отставить чашку.

— Войдите! — крикнул Юрий и быстро натянул на нос респиратор.

Никита увидел женщину лет пятидесяти в траурной одежде. Она сжимала мятый платок, чёрно-белую фотографию и заполненный бланк заказа.

— Здравствуйте… — потерянным голосом произнесла клиентка.

— Здравствуйте, — художник шагнул ей навстречу, аккуратно забрал бланк с фотографией и положил на рамку станка. — Чем могу помочь?

— У меня сын умер…

— Мои самые искренние соболезнования.

— Молодой был… Двадцать лет всего…

Никита отвернулся к монитору. Парню было тяжело видеть чужое горе.

— На мотоцикле разбился… — продолжила безутешная мать и заплакала. — Извините…

Андрей крутил в ладони зажигалку, думая о чëм-то своём.

— Вы могли бы… нарисовать Витеньку… с тем злополучным мотоциклом? Любил он его сильно… Души не чаял…

— Да, могу, — сказал художник. — Какой был мотоцикл?

— Красный…

— А фирма? Модель?

— Не знаю… — женщина промокнула глаза. — Такой большой, блестящий… Импортный.

— Постарайтесь вспомнить, пожалуйста. Это важно.

— Жена у него осталась… — невпопад продолжила клиентка. — Яночка… Вы женаты?

— В разводе, — сухо ответил гравëр.

— Внучка… Настенька… Полтора годика… Без отца расти будет, кровиночка… А у вас… есть детишки?

— Нет.

— Они же наше всë… — женщина вцепилась в рукав Андрея. — Вы согласны?

— Согласен.

— «Цветы жизни». Вы такой мужчина интересный, видный… Никогда не скажешь, что одинокий.

Быстро глянув на художника, Никита понял, что тот с трудом сдерживает эмоции. Андрей наклонил голову, его нижняя челюсть подрагивала и с языка готовилось слететь крепкое словцо.

Подросток искренне посочувствовал и раздавленной горем женщине, и заваленному работой гравировщику. Желая выговориться, клиентка продолжила мучить его неприятным, задевающим за больное разговором.

— Это порча на вас… — чуть слышно заявила она. — Не думали о таком? Наверняка, жена бывшая сделала. Венец безбрачия называется. У меня в соседнем доме колдунья живёт, потомственная целительница. Вы к ней обратитесь. Я телефончик оставлю…

— Горячо признателен за вашу заботу, но дело в другом. У меня импотенция, про это всему кладбищу известно, — кисло улыбнулся Андрей. — Вы лучше дайте телефон какого-нибудь друга покойного, который в мотоциклах разбирается.

— Да я ведь их толком и не знаю…

— Очень жаль.

— Может, у Якима спросим? Это муж мой. Он в машине ждёт.

Художник ушёл следом за клиенткой, на ходу выуживая из кармана пачку сигарет.

— Ищите бесплатного психолога? Обращайтесь в «Гравер-ВВ»! — проворчал Юрий, стянув респиратор. — Выслушаем даже самые тяжёлые случаи, профессионально посочувствуем, наши мастера с удовольствием обсудят с вами свою личную жизнь!

— Блин, это жесть… — хмуро заметил Никита. — Часто такие приходят?

— И хуже бывают.

Взяв со станка фотографию и бланк, школьник вернулся к ноутбуку.

— Отсканировать?

— Да, заводи новый файл, — Юрий сосредоточенно ковырялся в коробке с алмазными борами. — И про таблицу не забудь. Где надо исполнителя поставить, напиши «Андрей».

Художник отсутствовал около двадцати минут. Он ввалился в гравëрку, как медведь-шатун, и плюхнулся на табурет:

— Юрка, что мне нарисовать? Идеи в студию! Телефонов друзей они не нашли.

— «Кавасаки», — откликнулся Никита. — Вот этот. Называется «Ëрш».

Он развернул ноутбук так, чтобы Андрей смог рассмотреть фотографию стильного «железного коня». Заинтересовавшись, художник встал и подошёл к столу.

— Я тут во «вконтакте» полазил, — школьник переключился на нужную вкладку браузера. — Нашёл страницу этого парня и его фото на байке. Большинство ни о чём. Три более-менее подходящие. Какое сохранить?

— Первое, оно самое чёткое.

— Окей. Ещё я поискал готовые программы по созданию макетов и скачал тебе нормальный антивирусник. «Мышью» рисовать тяжко. Есть прикольная штука, называется графический планшет. Конкретно облегчает жизнь.

— Вот молодежь пошла! — рассмеялся Андрей. — За пять минут всë прошарил!

— Надо его вместо Семëныча в начальники выдвинуть, — поддержал Юрий. — Глядишь, перегоним Америку по инновациям.

Никита смущённо потупился. Ему было лестно выслушать похвалу от коллег.

— Ладно, мне пора к ветерану и недопитому кофе, — сказал художник.

— А моё задание? Ты обещал.

— Возьми в работу байкера. Нарисуй эскиз. Подбери какой-нибудь подходящий шрифт.

— Хорошо. Креатив приветствуется?

— В пределах разумного, — тепло улыбнулся Андрей.

Глава пятая

Отложив пучок спиц, Андрей потëр запястье и взглянул на часы. До обеда оставалось меньше пятнадцати минут.

— Что-то Семёныч в конторе задерживается — не к добру, — с недовольной миной произнёс художник. — И вырядился, как на праздник. Может, реально кого на свидание позвал…

— Димон звонил? — устало спросил Юрий, стягивая перемазанные краской перчатки.

— Нет. Покурю и в караулку звякну, узнаю последние новости.

— Хочешь я тебе любопытную сплетню расскажу?

— Давай, побалуй мой слух, — улыбнулся Андрей, вытянув ноги. — Душа чего-то просит: то ли домашней колбасы со сладким чаем, то ли групповухи с мулатками…

— Экая ты — утончëнная натура, — хмыкнул шрифтовик. — Будут тебе и колбаса, и мулатки. В конце месяца всем сверх таксы баблишка подкинут.

— Продолжай… — с эротичным придыханием велел художник.

— Вавилон перед выборами нашим конкурентам гайки закрутил. Раньше с чужих машин за въезд по чирику (*Чирик (жарг.) — десять тысяч рублей) стригли, теперь их пятнаху платить обязали.

— Сурово. Это на сколько у «мемориальщиков» памятники подорожают?

— Косаря на два, не меньше.

Андрей поцокал языком:

— Нам бы тоже по штуцеру (*Штуцер (жарг.) — тысяча рублей, штука, штукарь, косарь) накинуть. И ретушь за пятихан (*Пятихан (жарг.) — пятьсот рублей) — уже несерьезно. Подзадолбался я с ней.

— Охотно верю, — кивнул Юрий. — Предлагаю новый прайс. Ретушь без участия заказчика — пятьсот, ретушь при заказчике — косарь, ретушь по советам заказчика — три косаря, ретушь после слов заказчика «я сам сделаю, как мне нравится» — пять косарей.

— Рацпредложение одобряю и готов озвучить его на следующей планëрке.

— Не обидишься, если я пораньше свалю? Хочу к Светке заглянуть, прикупить пирогов или чебуреков…

— На собачатину потянуло? — хмыкнул Андрей.

— Нормальное в них мясо.

— Я не про мясо. Я про пустолайку за прилавком. Она Матвея кое-чем наградила, так что поосторожнее с её чебуреками.

— Ëпт, вот зачем ты это сказал?! — возмутился Юрий. — Где теперь скоромным разжиться?

— В Жнивах.

— Идти далеко. Машину гонять жалко.

— Брось, прогуляться — милое дело. Я бы вовсе с улицы не уходил. Помнишь, раньше до осени возле мастерской торчали. Выносишь лавочку и стучишь в своё удовольствие… Хорошие были времена!

— Угу, волшебные. То пильщик рядом чихнëт — весь загар коту под хвост, то гнида какая, из установщиков, подкрадëтся и за шиворот мусор напихает…

— Кому-то я за это даже бока мял… — наморщил лоб Андрей. — Щербатому такому…

Широко распахнув дверь, в гравëрку вошла приёмщица Алла.

Её светлые волосы были аккуратно зачëсаны назад, тонкая блузка безукоризненно подчёркивала аппетитные формы, лакированные туфли бодро стучали по кафельному полу.

Скромный макияж придавал лицу девушки свежесть и некую загадочность. Во всём её облике присутствовала грациозная красота и воздушность.

Как сказочная фея, она подлетела к сально ухмылявшемуся художнику и строго произнесла:

— Андрей Святославович, почему вы до сих пор не зашли к Роберту Семёновичу?

— Не успел, — с недобрым прищуром буркнул гравёр. — Работы много.

— Перенесите Ëлкиных на завтра. У нас срочный заказ, — Алла шлëпнула на стол бланк и небольшую фотографию лицом вниз. — Ретушь не требуется. Гравируйте как есть. И побыстрее, пожалуйста.

— Быстро только мухи женятся.

— Очень смешно.

— Смешно, когда под белой блузкой чёрный лифчик видно, — осклабился Андрей.

Никита и Юрий переглянулись. Надутые от возмущения щёки Аллы окрасились кумачом:

— Вы… Вы!

— Красавчик, да? Внимательный и заботливый!

Приëмщица развернулась на сто восемьдесят градусов и выскочила из гравёрки.

— Мастер пикапа! — зааплодировал шрифтовик. — В следующий раз намекни ей про лишний вес и сравни с привокзальной проституткой. После такого Семёныч нас неделю будет до седьмого пота выжимать, без обеда и перекуров!

— Извини, не сдержался, — смиренно произнёс Андрей. — Она такая сексуальная, когда бесится. Зажать бы её в тёмном углу и… пару часиков нервировать…

Взяв фото, он тотчас переменился в лице. Художник весь подобрался, глухо процедив сквозь стиснутые зубы:

— Ох, Семёныч, какая же ты всё-таки гнилая тварь…

Рывком поднявшись с табурета, Андрей направился к выходу:

— Я курить!

— Давай, — вдогонку крикнул Юрий.

Он протянул руку и взглянул на злополучное фото:

— В натуре, гнилая тварь. Вот на хрена так делать?! Нет бы после обеда… Теперь Андрюхе кусок в горло не полезет, проторчит до вечера голодным.

— Что там? — заинтриговано спросил Никита.

— В нашей работе труднее всего привыкнуть к двум вещам, — Юрий встал, намереваясь пойти за художником. — Первое, рисовать белым по чëрному. Второе… Вот это…

Оставшись в одиночестве, школьник быстро пересел на место Андрея и воровато схватил фотографию. С карточки глядело морщинистое личико младенца, укутанного в нарядный кружевной конверт. Малыш улыбался и забавно щурил крошечные глазки.

Никита нервно сглотнул, когда внезапно пришло осознание, что этого чудесного карапуза уже нет в живых.

Подросток вылетел из гравёрки, как ошпаренный.

Высокое летнее солнце плавило асфальт. Над запылëнными кустами струилось знойное марево. Андрей курил в тени, облокотившись на кирпичную стену мастерской. Рядом стоял Юрий, теребя в руках какую-то бумажку:

— Брось, не принимай близко к сердцу. Сам знаешь, это просто рисунок. Портрет на камне и только.

Художник молча кивнул.

— Семёныч специально тебя травит, — продолжил молодой гравёр. — Ждёт, когда сорвëшься.

— Не дождётся… — пальцы Андрея слегка подрагивали, с кончика сигареты свисал столбик пепла.

Казалось, мужчина силился что-то вспомнить, но не мог, и оттого глядел вдаль с тоской и мучительной тревогой.

Никита подошёл к притихшим коллегам. В эту минуту парень действительно ощутил себя частью маленькой, дружной семьи, которой ему так давно не хватало.

— Светлая мысль ко мне пришла, Андрюха, — внезапно оживился Юрий. — Давай сегодня после работы посидим, холодного пивка попьëм. Как ты на такое смотришь?

— Езжай лучше домой, — художник кашлянул в кулак. — Мало тебе здесь нервы мотают, ещё жена очередной скандал закатит…

Рыжий гравёр хлëстко выругался и воскликнул в сердцах:

— Да что я — не человек?! Не могу с другом раз в месяц пива попить?! Задолбало! Она со своими курьеголовыми беременяшками целыми днями болтается, вечером от компьютера не отлипает — обсуждают всякую херню! А я в доме — кошелёк с ножками, деньги выложил и топай на хер!

— Не заводись, — мягко сказал Андрей. — Идëмте лучше ко мне в гости, макароны поедим. Я их утром с чесноком и оливковым маслом обжарил, должно получиться вкусно…

Заперев мастерскую, гравёры ушли на обед в бытовку. Никита помог художнику разогреть и разложить по тарелкам еду. Юрий достал из холодильника кетчуп, майонез и упаковку сосисок.

За столом школьник решил поделиться с друзьями наболевшим:

— Наверное, Семёныч из-за меня так лютует…

— Нет, он — просто дурак, — фыркнул шрифтовик. — Мечтает, чтобы мы сутками без отдыха пахали, спины не разгибая. У нас же зарплата охрененная! Условия шикарные! Хоть вовсе за ворота не выходи…

— Тогда никаких сил не останется, — горько сказал Андрей, — И без того камню нужно отдаться целиком, с любовью работать, не отвлекаясь и не думая о посторонних вещах. Мы ведь каждый день у последней черты и за нами с двух сторон наблюдают. Если тяп-ляп делать, хорошей судьбы не жди. Или живые проклянут, или мёртвые.

— Вот был у меня случай, — Юрий макнул сосиску в смесь майонеза с кетчупом. — Андрюха знает… Я ж как из армии дембельнулся, пошёл на стекольный завод, но его быстро прикрыли. Знакомый позвал в гравëрку работать. Ну, думаю, попробую, чем чёрт не шутит. Стал учиться у Василича, сперва на ручника-портретиста. И тут вдруг приносят мне фото негра…

— Афроамериканца, — поправил Андрей, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

— Чернокожего, короче, — буркнул молодой гравёр. — Я, как обычно, картинку перевёл, делаю. Выходит редкостная фигня. Лицо с камнем сливается. Плюнул, переполировал, взялся по-новой. Ещё хуже! Мужики ржут, наперебой советуют: «Бери мрамор! Чёрное на белом выигрышно смотрится!» А как я белый мрамор в чёрный перекрашу?! Весь день мучился. И так, и сяк. Домой уехал злющий. Идей в голове — ноль. А ночью снится мне этот негр. Стоит на морозе, под деревом, в дублёнке и шапке-ушанке, снегом любуется… «Лублу зима, — говорит, — сдэлай штоб зима было!» Я проснулся, пот по лицу градом. Утром в гравëрку прилетел, камень погладил, лоб перекрестил и давай рубить без перекуров. Пять часов корячился, но мужик этот один в один как во сне вышел. Василич увидел и ну орать: «Ты, мать твою за ногу, охренел?! Над покойником издеваться вздумал?! Переделывай быстро!» Я в отказ. «Не приму работу! — вопит, — Камень из зарплаты вычту!» А тут, откуда ни возьмись, заказчица идёт, жена того негра. Оказывается, она нам ещё фотографий привезла. Глянула на портрет и в слёзы. Василич вокруг вьётся, рассыпается в извинениях, а она меня взглядом сверлит и спрашивает: «Как вы узнали? Мухамаду зиму обожал, чтобы снег кругом…» И рыдает. Я плечами пожимаю, правду сказать совестно. Короче, заказ приняла сразу, и сверху заплатила. Но у меня на душе такой осадок выпал, с тех пор — только буквы рублю, а портреты пусть станок бьëт…

— В первый год работы похожий сон был, — кашлянул Андрей. — Сижу перед камнем, спицами стучу. За спиной мужик стоит мёртвый и на свой портрет глядит. Я весь на нервах, аж спина взмокла. Отвлекаться нельзя. Делаю, губы до крови кусаю. Закончил, обернулся… А мужика уже след простыл. Нет никого. Только свет Божий с неба льётся.

— Совсем мы с тобой пацана застращали, — рассмеялся Юрий. — Этих баек наслушаешься, с резьбы слететь можно.

— Сам напросился, — невнятно сказал художник. — Я его сюда за уши не тянул.

Снаружи раздались громкие автомобильные гудки.

— Ëптать! Походу, Вавилон приехал! — испуганно выкрикнул Юрий.

Побледневший Андрей на ходу отряхнул руки:

— Опять нас не предупредили! Пошли быстрее! Шеф ждать не будет!

На асфальтовом пятачке возле мастерской остановился кортеж из трёх машин, который легко можно было принять за похоронную процессию.

Роскошные чёрные иномарки сверкали в солнечных лучах.

Из огромного джипа вышел Дима Президент и пара крепких бритоголовых ребят. Они внимательно осмотрели выстроившихся, точно холопы перед барином, понурых гравировщиков.

У Никиты пересохло во рту, когда Дмитрий Анатольевич красноречиво провёл ребром ладони по шее.

Хозяин кладбища, ширококостный седой мужчина, в котором школьник узнал одного из городских депутатов, вальяжно покинул дорогой седан представительского класса.

Вавилон направился к дверям конторы, но внезапно передумал и задержался возле гравировщиков:

— Добрый день, Андрей!

— Здравствуйте, Виктор Валентинович, — ровным голосом ответил художник.

— Что же вы меня так перед выборами подводите?

— Будут наказаны, — жёстко сказал Димон.

— А я не с тобой разговариваю, — властно одëрнул «смотрящего» Вавилон.

— Замотались, не доглядели, — портретист виновато съëжился. — Больше это не повторится.

— Я людям что здесь пообещал? — депутат поднял к небу толстый указательный палец. — Порядок! Мне конкуренты палки в колёса вставляют, за компромат удавиться готовы, а тут далеко ходить не нужно — одна статья про вашу безответственность, и мусоль благодатную тему до позеленения.

— Мы всё исправили, перед клиентами извинились, — тихо произнёс художник. — Деньги вернули.

— Вот объясни мне… — Виктор Валентинович пожевал губами. — Как у вас интересно получается? Он буквы рубил, ты рядом был, работу видел. На приёмке начальник ваш лично присутствовал. В машину памятник при Алексее грузили. И никто не догадался на оборотную сторону заглянуть, проверить! Это что за коллективное наплевательское отношение к работе?

— Обычно мы и перед приёмкой, и перед отправкой всё осматриваем на наличие сколов, трещин и других дефектов, — сказал Андрей, нервно крутя пальцами зажигалку. — Я не знаю, как так вышло…

— Кто переполировку делал? Ты?

— Юрка.

— Оцени мне качество его работы, — строго продолжил Вавилон. — Конкретно по этому памятнику.

— Я итоговый вариант не видел… Уезжал вчера, вернулся поздно, не успел дойти, глянуть…

— У тебя выходной был?

— Я отгул взял по семейным обстоятельствам.

— Приказ об этом есть? — спросил депутат. — Заявление?

— Ещё не оформили. До конца недели всё как положено напишем.

Хозяин кладбища развернулся лицом к «смотрящему»:

— Распустил ты их, Дима, дальше ехать некуда. Что ни спроси — не видел, не знаю, не оформили. Давай-ка берись за ум и приведи дела в божеский вид. Ясно?

Президент кивнул:

— Ясно, шеф.

— Накажи, но без фанатизма, — Виктор Валентинович развернулся на пятках и неторопливо пошёл к своему урчащему мотором седану.

— Тебе, — Дмитрий Анатольевич подбородком указал на Юрия. — Минус тридцать процентов от зарплаты. А ты…

Взгляд бандита, как острая бритва, резанул по лицу Андрея:

— Живо садись в машину!

Втянув повинную голову в плечи, художник покорно полез на заднее сиденье джипа, и Никите вдруг стало по-настоящему жутко. Он хотел броситься за другом, остановить его, но не мог сдвинуться ни на шаг. Ноги сковала свинцовая тяжесть.

Кортеж Вавилона медленно пополз через кладбище, распугивая крикливые стаи ворон.

— Куда его повезли?! — охрипшим голосом спросил подросток.

— Не знаю. Наверное, камень смотреть… — откликнулся Юрий, доставая из пачки последнюю сигарету. — Я там всё как надо сделал, не подкопаешься.

— Блин, скажи, они Андрея точно не тронут?

— В смысле?

— Ну… Бить не будут?

Шрифтовик вдруг широко улыбнулся:

— Так вот ты о чём!

Помолчав, он добавил:

— За такое не будут. И косяк, по факту, мой. Максимум получит от Димона подзатыльник за то, что ничего ему не сказал и пытался самостоятельно замять эту историю. А моя премия накрылась медным тазом, придётся в долги лезть…

— Ты случайно… не знаешь, где Андрей раньше работал?

— Случайно знаю. Он — неместный, родом с севера, из N-ска. Там окончил высшее худучилище, калымил в картинной галерее, потом в тюрьму загремел. По глупости, но жизнь себе изломал. На зоне стал кольщиком, год бил портаки…

— Что бил? — вытаращился Никита.

— Татуировки делал. А мы здесь без нормального художника капец как зашивались. Семёныч нанимал девчонок-фрилансеров, те клепали на отвали, без души. Потом нашёл мужичка, он водку жрал, как последняя собака, хоть и рисовал неплохо. Дальше хуже. В городе крупная контора открылась, «Мемориальная компания» называется. У них — две женщины-художницы из Москвы. Клиенты от нас туда валом попëрли. Семёныч со злости волосы на жопе рвал, пьянчугу выпер и остались мы почти что у разбитого корыта. По кладбищу всякие разговоры ходили, шило в мешке не утаишь. И тут дворник Гарри-Гаврилыч, у которого Андрюха вчера метлу отобрал, внезапно с Димоном разоткровенничался, мол сидел со мной на киче толковый кольщик, что хошь тебе влёт нарисует, мужик с характером, но в целом — правильный. Димон срочным рейсом на зону маляву послал: приезжай, значит, к нам, с жильём поможем, работой обеспечим, деньгами не обидим. Андрюха с месяц думал, до УДО досиживал, а потом сорвался, домой не заходя. Приехал с одной маленькой сумкой через плечо, на последние сбережения снял комнатушку в Жнивах. Оказалось, что он и вправду рукастый, сметливый, раз покажи — всё на отлично сделает. Только с соседями не повезло: алкашня местная Андрюхе спать мешала, чуть живой на работу приползал, но молчал, как партизан, не жаловался. Мы тогда все у третьих ворот батрачили… Весна выдалась поздняя, затяжная. Сугробы по колено и сосульки длиннющие с крыши свисали… Андрюха потыкался-помыкался и в той холодной гравëрке собрал себе лежак из поддонов. Неделю возле станка ночевал, под бушлатом до икоты мëрз. Семëнычу на это было пофиг, а я не выдержал, пошёл к Димону. От злости весь страх улетучился. Дверь чуть ли не с ноги открыл, и что думал — на одном дыхании выпалил. Нельзя, говорю, так с живым человеком. Он ведь не из камня. За какие грехи мучается? Димон всё это выслушал и Андрюху на разговор вызвал. О чём уж они беседовали — тайна, но говорили долго, часа три, не меньше. На следующий день Семёныч такой пистонище получил, что чуть инфаркт не заработал. Димон велел меня и Андрюху с третьих ворот в пустующую «художку» перебросить, ремонт в ней сделать и рядом тёплую бытовку поставить. Обозвал свой проект «Хоббитон», хрен его знает почему…

Никита едва заметно улыбнулся: теперь ему стали понятны шуточки «кладбищенских» про хоббитов:

— Как у Андрея фамилия? Мама спрашивала.

— Иволгин Андрей Святославович, — Юрий взглянул на часы. — Ладно, потрещали и хорош. Пошли работать, а то меня и оставшейся зарплаты лишат.

— Ты говорил, что Семёныч Андрея специально травит.

— Как есть, так и говорил. Не сошлись они характерами. Гусь, свинья и всё такое…

Снова очутившись перед ноутбуком, Никита забил в поисковике имя художника. Среди кучи бесполезных ссылок промелькнула одна подходящая: старая заметка из газеты «Культурная Жизнь» о выставке молодого, подающего большие надежды живописца.

На фото был запечатлён темноволосый парень лет двадцати шести. Он стоял возле стены, на фоне красивого женского портрета. Подпись гласила: «Художник и его муза».

Из короткого интервью Никита узнал, что супругу Андрея звали Дарья и она нередко помогала ему в творчестве.

Подросток смотрел на счастливого, озарëнного вдохновением мужчину и думал, как непредсказуема может быть судьба, всего за несколько лет превратившая талантливого художника в обычного кладбищенского работягу с усталыми глазами и серым, прокуренным лицом…

С заросшего густой травой пригорка, окружённого соснами, открывался впечатляющий вид на Новое кладбище. «Город мёртвых» простирался до самого горизонта: нестройными рядами высились чёрные надгробия, зеленели кусты, пестрели букеты и увитые траурными лентами венки.

Под хвойным куполом, на покосившейся лавочке, сидели Андрей и Дмитрий Анатольевич. Мужчины курили, глядя вперёд, в необъятную даль.

Бритоголовые «быки» торчали возле припаркованного на перекрёстке аллей джипа, слушая заводной шансон из мощных импортных динамиков.

До соснового бора оттуда едва долетали обрывки популярных мелодий. «Смотрящий» и гравёр, докурив, почти синхронно выбросили бычки.

Над пригорком звонко щебетали птицы, перепархивая в длинных полосах света. Набрав в грудь побольше воздуха, бандит расправил широкие плечи и в полный голос запел:

— Когда мы были на войне!

Художник взял тональность повыше:

— Когда мы были на войне!

И над погостом неторопливой рекой потекла знаменитая «Песенка гусара».

Дойдя до финальных строк, мужчины с особой страстью добавили «казачий» куплет про смерть и вороного коня…

 
И снова конь мой вороной
Меня выносит из огня!
 

Президент хлопнул Андрея по лопаткам:

— Какие же вы всё-таки… лоботрясы!

— Брось, не раздувай из мухи слона. Ну, лоханулись малость. Не в первый и не в последний раз.

— Вот на хера вы из бытовки вылезли? Сидели бы да жрали дальше. Эти звездюли Семëнычу предназначались, я его с утра предупредил, что к обеду шеф приедет.

— А нам, как обычно, никто ни слова, ни полслова…

— Огрëб Сенька по шапке? — весело спросил Дмитрий Анатольевич, пихнув художника локтём в бок.

— Да мне-то что — пусть хоть огнём горит! — фыркнул Андрей. — Юрку жалко. У него жена беременная, кредит на машину, ипотека…

— Если до конца месяца без крупных косяков продержитесь, обоим мимо кассы выпишу премию. Только про это молчок. Даже Юрке.

— С чего такая внезапная щедрость?

«Смотрящий» харкнул под ноги:

— Проверка закончилась лучше, чем я предполагал. Вавилон отвлёкся на вас и этот запоротый памятник, не доехав до… Короче, куда ему совсем лезть не стоило.

— На тебе тоже чуть шапка не полыхнула? — ехидно скривился художник.

— Да пошёл ты, Маляр, со своими тупыми хаханьками!

— Не обижайся, я же по-дружески. Как, в целом, дела?

— Нормально, — бодро произнёс бандит. — У лохов итальянской плитки крайне удачно отжал, ремонт в ванной на халяву сделал. Сейчас покажу.

Он достал смартфон и протянул его Андрею:

— Листай.

Гравёр с интересом разглядывал фото:

— Нормально так. В средиземноморском стиле.

— Мозаику зацени.

— Мне кораллы понравились. Красиво.

— Я перед Новым Годом в Неаполь летал. Хорошо там. На осень опять путёвку возьму. Не хочешь присоединиться?

— Хочу, но не получится. Уже с отцом Никанором сговорился. Помочь ему надо в часовне, по строительной части.

— Не рано о душе заботишься?

— В гробу карманов нет. Деньги заработать трудно, а потратить легко. С верой всё иначе. Потерял её, а теперь где искать — не знаю…

— Ты — натура творческая. Таким вечно смысл жизни подавай. Я как-то проще к этому отношусь. Дышу и ладно, — Дмитрий Анатольевич убрал смартфон в карман и потëр гладко выбритый затылок. — Что там с твоим пацанëнком?

— Привыкает к нашей специфике, — уголки губ художника чуть заметно поползли вверх.

— Будешь теперь за двоих вкалывать: за себя и за того парня макеты переделывать?

— Ничего. Справлюсь. Я так понял, у него маман обустройством личной жизни занята, не до пацана ей. Друзей почти нет. Девушки тоже. Податься особо некуда. По карманам ветер гуляет. Одними рисунками спасается. Надо его полезным делом занять, настроить правильно.

— Я в пятнадцать лет знаешь какие дела мутил! — окунулся в вспоминания «смотрящий». — По подворотням лавэ (*Лавэ (жарг.) — деньги) отжимал, симпатичных девчонок пачками окучивал, любому мог с разворота в поддувальник заехать.

— Я, спасибо маме, английский язык учил, фехтовал на рапирах и в конном клубе с лошади об забор звезданулся.

— Не вышел из тебя кавалерист! — заржал бандит. — Ну, хоть рисуешь — загляденье! У меня вот никаких особых талантов нет, поэтому тобой искренне восхищаюсь.

— Можно мне в знак признания заслуг из новой партии себе камушек выбрать?

— Для каких нужд?

— У Никиты здесь отец похоронен. Могилу твоя приблатнëнная контора с центральных ворот обустраивала. Такое дерьмо наваяли, не приведи Господь.

— Уже не моя, — подмигнул Дмитрий Анатольевич. — Продал одному лоху за три цены. Теперь он с ними мудохается, думает, как свои бабки назад отбить.