Read the book: «Сказание о Ямата Кагура»

Глава 1. Усадьба великого Кадзема

Меня зовут Хотару. Я живу в городе Сакурагава. Рядом с моим домом цветет сакура. Цветы падают в воду, — искусственный пруд. В нашем доме увлекаются «тююэей», — садовым искусством. Крестьяне терпеливо садят семена, строят мосты, роют водоёмы. Гнут спины ради красивой картинки.

Корни сакуры прогнили, но этого никто не видит. Над землёй, словно Солнце, сияют лепестки прекрасных цветов. Даже мне не устоять перед их магией.

Мой брат Синсуке говорит мне, что я «фуганай» — никчёмный человек. Он винит меня в том, что я не могу составить славу семейной фамилии Кадзема. Это род смелых воинов, прославивших свое имя в битве с известным демоном Кагуро Ямата.

Сто лет назад, когда страной правили наши деды и бабушки, жил Он — Кагура Ямата. Это чудовище могло принимать любой облик, от ужасного змея толщиной в стену дома до хрупкой девушки, чье лицо западало в сердце, как стрела, да так и оставалось, медленно убивая своего хозяина. Никто из ныне живущих и мертвых не знает, как на самом деле выглядит этот загадочный монстр. Говорили, что Кагуро Ямата вышел из самой черной и низменной души человека, который прогнил до самых костей. Моя бабушка Хикари рассказывала, мне, неразумному ребенку, что Ямата радуется, когда человек совершает плохое дело. В это момент Он вспоминает, каким сам был когда-то, до мира теней.

— Хотару!

Я оглядываюсь и вижу злое выражение лица своего брата.

— Хотару! Почему ты сидишь сложа руки? Разве ты не помнишь, какой сегодня день? Иди на кухню и помогай во всем, о чем тебя попросят.

Сегодня тот самый день. День фестиваля Солнца в честь победы над Кагура Ямата. Как клан Дайме мы должны приготовить лучшее угощение для сегуна и стражников.

Выхожу во двор, где стоят нетронутые мешки риса. Вчера Дзиро не донёс их до кухни, потому что болеет «какке». Он плохо ест и весь бледный. Семьи крестьян не могут позволить себе хороший рис. Они платят налоги дворянам.

Беру мешок и еле тащу до кухни. Ох-х-х! Какой же тяжёлый! Что сказать брату, чтобы не понял отсутствие одного из крестьян?

Наша усадьба больше похожа на крепость. Огромные ворота закрывают нас от мира, стена разошлась черной полосой по всему саду. Череда ступенек из плоских каменных плит тянется до главного входа в дом. Я знаю: это не роскошь, это необходимость поддерживать свой титул среди феодалов. Чем богаче усадьба, тем ниже поклоны со всех сторон.

Больше всего я люблю огород. Там красуются молодые саженцы огурцов, лука и шпината. Особенно ценится «дайкон»- гигантская белая редька, очень питательная, такой, можно наесться до отвала.

Сосны и кедры разошлись стеной вдоль скромного домика слуг. Дальше — конюшня и амбар. Домик для купания. М-м-м! Горячая ванная Офуро. Помню, деревянный настил для обливания водой, запах бобов маши (мыло). Все это наводит на меня тоску. Когда-то и я была вхожа в это священное место. А теперь таскаю мешки наряду с прислугой.

Ну, ничего! Уже пришли! Кухня — это домик с каменными стенами. Где как не здесь гореть огню? С облегчением бросаю мешок риса. Грею руки у большой печки, чтобы снять боль. Все-таки осень уже чувствуется.

— Хотару! Уже на работе? Ни свет ни заря?

Вижу радостное доброе лицо О- Мицу. Она разделывает большущую макрель. Та выпучила глаза, словно еще живая.

— Ай-яй-яй! Господин Синсуке совсем тебя не жалеет.

Извиняюще улыбаюсь. За все. За мою нелепость. Невозможность быть на равне ни с братом, ни с О-Мацу. Люблю эту женщину. Она добрая простая. До нас прозибавшая на улице. Я кое-как уговорила брата взять ее к нам.

— Хироши еще не пришел?

Спрашивает Юкимиро, воин, сражавшихся вместе с моим отцом против Ямато Кагуро.

Я опускаю глаза и качаю головой. Юкимура хмурится. Большие мясистые руки складываются в крест.

— Хотару, тебе лишь бы змею на шее пригреть! Опять этот парень отлынивает. Раз пришла, не стой столбом! Мне нужен рис для готовки роллов.

Спохватываюсь и бросаюсь на улицу. Юкимуро и другие папины друзья готовят только сложные блюда вроде рыбы Фуги, лапши Собы ручной работы или роллов. Черновая работа достается нам.

Когда с мешками покончено, падаю на скамейку и перевожу дух. Интересно, как живется воину? Больше свободы?

Нет, не думаю. Сенсуке тоже подчиняется. Как дайме он несет личную ответственность перед сегуном за многое. Например, ежегодно финансирует и охраняет заставы на главных дорогах, ведущих к замку сегуна. Это в целях безопасности «каммури» (головной убор японской аристократии). Мой брат задерживает воров и разбойников, а так же оружие, которое может попасть в руки изменников — ронинов, взбунтовавшихся против правительства. По мимо этого он так же заботится об обеспечении почтовых станций, чтобы связь между сердцем страны и его городами не прерывалась. Ежегодно мы поставляем по 100 лошадей для чиновников сегуна! За лодочные переправы платим тоже мы. И я уже не говорю о том, что только день назад Сенсуке отослал примерно 300 000 рабочих, готовых трудиться день и ночь, ремонтируя водные каналы столицы.

Да, жизнь дайме тяжела. Но это всё-таки хоть какой-то ранг в обществе. А у меня, бедной пустышке Хотару, нет и этого. Папа намеренно скрыл от сёгуна факт моего существования, чтобы защитить меня от закона «Санкин Котай»

(заложничество). Несколько лет назад страна пережила страшное мятежное время. Каждый второй дайме подозревался в измене. Тогда сегун ввел новое правило. Родственников подозреваемого феодала брали в заложники и использовали как рычаги управления лордом. Что оставалось владельцу земель? Сдаться. Или пойти против своих. Многие сдавались. А многие поступили так, как мой отец.

Время прошло. Война изменила людей. Сделала их сердца более мягкими, а умы открытыми к состраданию. Но факт о моем рождении так и остался скрыт. После смерти отца я навсегда потеряла надежду вернуть себе «свое». Право быть собой. Каждый день мне приходиться носить одежду служанки, и жить, как бы извиняясь за то, что живу. Брату нет дела до меня, и я могу его понять. Чем я могла бы быть полезна в качестве самурая? Мечь в руках держать не умею, даже упражнения с «ногинатой» (женское оружие) даётся мне туго. Заявить о себе, означает сказать: «Вот она я, тупица Хотару!» Покойный отец не заслуживает такого позора.

Голос Тэнгоку приводит меня в чувства.

— Не мешай! Ты знаешь, тебе доверили самую простую работу, с которой и дурак справиться. Мне бы хватило всего 5 минут, чтобы раскидать все эти мешки по кухне.

Тэнгоку — женщина-самурай, ровесница моего брата, отличный стрелок, хорошо владеет мечом, но, на мой взгляд, имеет невыносимый характер.

— Что мне делать?

— Не мешаться. Иди в город съешь какое-нибудь моти.

Послушно отправляюсь в путь. Наша усадьба находится в призамковой части самого сёгуна — главного феодала Японии, который фактически управляет страной. У нас в городе повсюду рвы и водные каналы. Раньше это служило защитой от Кагуро и других врагов. Сейчас красивое напоминание о ценности мирных дней.

Глава 2. Ронин Рютаро

Дома крестьян, в отличие от дворянских усадеб, близко расположены к друг другу, липнут и оставляют между собой маленькие проемы — кварталы бедности.

Резиденция сегуна выглядит как огромная башня, красующаяся над остальными шляпками крыш.

На большой площади расположен базар — суп из звуков, запахов и людей самой разной масти, от дворян до попрошаек с протянутой рукой. Идеальное место, чтобы потеряться в толпе и забыть свое горе. Бедняк может представь себя здесь богачом, слуга — свободным, дворянин — правым, а чужой — своим. Пока никто не видит, ты свободен.

Я беру рисовую лепешку, плачу за нее 360 мон. Вкусно. Еще горячая. Иду по улице. Все бы хорошо, но спиной чувствую на себе пристальный взгляд. Оборачиваюсь.

Вижу перед собой человека, от которого кровь стынет в жилах. Это ронин. Причем не кто-то, а Рютаро. Тот самый, который хорошо был знаком с моим отцом.

В последний раз я видела их вместе за ужином в честь совершеннолетия Сенсуке. Во время визита отец велел мне не выходить из домика служанок, ведь даже никудышная дочь самурая легко бы выдала себя по манере сидеть в позе «сейдза» (на коленях), белой коже и ровной спине. Тогда, когда остальные самураи в мерах безопасности отзывали своих дочерей в глухие монастыри, мой папа не смог решиться обречь меня на такое прозябание. Наверное, он питал ко мне особую привязанность. Может, я напоминала ему мою мать, бесславно погибшую, защищая наше поместье от ронина во время внутреннего мятежа в стране.

В тот день отец отвел мне комнату привелегированного слуги — самое удобное место. Там я неподвижно сидела, собрав под себя ноги, и вслушивалась в каждый шорох в этом крыле усадьбы. Словно испуганный заяц. Моя комната представляла собой скромное помещение в 5 татам (примерно 7 квадратных метров). Раздвижные окна были настоящей роскошью для простой служанки, но я знавала и большее. Рядом стоял низкий деревянный столик для ведения записей и подсчетов. Там фиксировались расходы риса, дров, дорого шелка и много чего, что нужно для жизни в большой усадьбе. Когда я совсем успокоилась, то услышала незнакомый мужской голос.

— Гэнин Танако Кацуро (личный военный слуга). Прошу прощения.

Раздвижная дверь с шумом отворилась, и я увидела юношу в коротком кимано и штанах хакама. На рукавах безупречно сидящего хаори я заметила древний фамильный герб самурая, которому он служил. Значит, это слуга гостившего у нас Рютаро.

Генин сел напротив меня, так же подобрав под себя ноги. Из дорожного рукава юноша вынул мечь, обернутый дорогими тканями. Положив его на татами, он стал медленно разворачивать ткань, всем видом показывая: «Это подарок от моего господина».

Наверное, Рютаро решил высказать честь моему отцу, подарив новый клинок к совершеннолетию брата. Но почему передает тайно? Не любит помпезных сцен? Открытое вручение подарка вменило бы моему отцу обязанность отплатить тем же. Прилюдно. То, что сделал Рютаро — дружеский жест соратника по мечу. Хорошо, что у моего папы есть такие друзья. Я опустила глаза и стала рассматривать клинок.

Он был прекрасен! Линия закалки выполнена в стиле «мидере-хамон» — она волнообразная, неровная, напоминает заснеженные пики далеких гор, окутанные туманом. При свете дневного солнца внутри хамона видны мириады крошечных блестящих кристаллов «ниэ», похожих на звездную пыль. Рукоять из редкого дерева обтянута белоснежной кожей гигантского ската.

Ах, сколько любопытства, гнева и зависти было тогда в моих глазах! Я так увлеклась чужим подарком, что совсем забыла, где мое место. Промелькнуло ли это в голове у гэнина? Я медленно подняла голову и …совершила роковую ошибку! Нельзя было простой служанке рассматривать лицо гэнина! Всего секунды хватило, чтобы понять: «Я кто-то больше, чем есть». Мы разошлись, но мое сердце ещё долго не переставало трепыхаться от страха. Что со мной будет, если гэнин донесет своему господину? Целый день я провела тогда в муках о том, что совершила страшную ошибку и так и не решилась рассказать об этом отцу. А брату — тем более.

Прошло много лет. Ситуация исчерпала себя. Но сейчас передо мной снова Рютаро, только совсем другой. Обозленный, голодный, уязвленный в своей гордости. Он лишился своего дайме, поместье разорилось, и воину приходиться искать новые пути жизни.

Глава 3. Смерть Дзиро

Из мрачных мыслей меня выводит голос Рютаро.

— Где твой господин?

Спрашивает ронин. Зачем ему понадобился Сенсуке? Кланяюсь, стараясь не смотреть в глаза.

— Господин готовится к фестивалю Солнца.

— Чертов мальчишка совсем позабыл друга его отца! А ведь именно я прикрывал великого Кэндзиро в схватке с силами зла. Я жертвовал ему свой доспех на ночлег, когда у самого не было за душой ни ре. И где же благодарность? Где почести? Не отводи глаз! Что ты знаешь о моем горем, малявка? Или стыдишься меня — прославленного ветерана черной войны?

Мужчина грубо хватает меня за шиворот кимоно. Насилу изворачиваюсь, бегу, что есть мочи. БУМ! БУМ! БУМ! Сердце, бьется, как бешеное. Наконец падаю на землю, обессиленная, возле какой-то сосны. Перевожу дыхание. Стоит ли донести брату о появлении незваного гостя? Нет. Только не сейчас. Сенсуке слишком занят подготовкой к фестивалю Солнца. Ему впервые доверили организацию этого праздника, что делает большую честь нашей семье. Лишние хлопоты только выбьют его из сил.

Корни Сакуры давно прогнили, но этого никто не видит. Все чествуют ее свет, изливающийся от живых лепестков. Люди спокойны в своем празднике и не думают о беде. Лишь один человек обеспокоен — тот, кому дано видеть немного больше.

Дом Дзиро ветхий и маленький, как испуганный ребёнок, извиняющийся за свою шалость. Соломенная крутая крыша, стены из крепкого бамбука. Внутри помещение с глинобитным полом, в центре — большая печь, сердце дома. Кухню и жилое помещение разделяет раздвижная перегородка – «фусума».

Мама Дзиро, О-Мацу, смотрит на меня с видом посланника бедствия. Я знаю, этот взгляд не предвещает нечего хорошего.

— Где Минору?

Спрашиваю я о главе семейства.

— В поле.

Сухо отвечает женщина. Значит, уборка рис уже началась. Подхожу к Дзиро. Он тяжело дышит. Кожа синяя, как у утопленника. Стопы и кисти рук отекли. Он не встанет к фестивалю Солнца. Что мне сказать брату? Хватаю руку крестьянина, грубую. Говорю:

— Держись.

А самой стыдно. За свою беспомощность, за неспособность чем-то помочь.Дзиро молчит. Он знает меня. Знает хорошо. Отмалчивается.

О-Мацу сурово прощается. Пора в поле. Значит, Дзиро останется один и это последний раз, когда я его вижу.

Я кланяюсь. Глубоко. До земли. Чтобы моих слез не было видно за тихой улыбкой прощания. Дзиро, пора в путь.

Уже в поместье брат неотступно терроризирует меня вопросом:

— Где тот слуга? Как его там? Дзиро?

Опускаю глаза и молчу. Разве брат поверит в смерть крестьянина?

— Хотару, тебе лишь бы змею на груди пригреть! Этот Дзиро, наверняка, схватил деньги и да бежать до следующего поместья. Скольких он же так обдурил?

- Брат, все будет сделано. Ты можешь на меня положиться.

Сенсуке смягчается. Снисходительно кивает. Беру веник. Работа во дворе - обязанность крестьян. Но поскольку одного из них нет, мне придется послужить заменой. Но сначала уборка внутри дома. Это моя любимая часть, ведь работую не одна. Мне помогают молодые молчаливые служанки О-Нацу, О- Фую, О-Хару. Изредка, когда повезет, мне удается перекинуться с ними словом, что значительно скрашивает мое одиночество. Мысленно я зовут их "мои три сестры". Они действительно заменили мне сестер, поскольку друзей в моем детстве не было. Когда полы подметены, становимся на четвереньки, зажимаем руками тряпку и бежим наперегонки по коридору. Мне нравится наблюдать за сосредоточенными лицами моих сестер во время этой работы. Кажется, они действительно часть этого дома, как стены и двери. Настолько органично и легко им поддается этот физический труд. А вот я не могу похвастать тем же. Природа наделила меня слабым телосложением: тонкие ручки и ножки свисают с неестественно продолговатого тела, лишенного всякого намека на мускулатуру. Когда и с этой частью работы покончено, приступаем к обеспыливанию стен. О-Нацу и я бережно берем пики с перьевым стержнем и, затаив дыхание, чтобы не дернуть лишний раз рукой и не порвать бумажные стены, начинаем медленно, но методично уничтожать пыль.

Когда работа окончена, кланяюсь своим сестрам и удаляюсь во двор. Там раскинулся каменный сад и прудик с карпами - мой любимый. Люблю убирать пожухлые листья в это время года. Природа кажется задумчивой, полной невыразимой тайны. Но сейчас, после стычки с Рютаро, шестое чувство подсказывает - быть беде. Мужчины-крестьяне носят воду и усердно поливают плитообразные камни в нашем декоративном саду. Все должно сиять, начищенное до блеска.

Возвращаюсь в дом. Юкимуро полирует меч. Старик медленно и методично проводит по всей длине клинка «нигуигами» (рисовой бумагой), постукивает, нанося пудру, которая светится на свету. Волшебно. Несколько капель гвоздичного масла — всё. Смертоносное оружие готово. Как же прекрасно его лезвие!

Тенгоку, лучшая лучница в наших краях, проверяет стрелы. Покрывает древко бамбука лаком уруси, наносит на наконечник несколько капель камелии.

Ее черные тяжелые волосы собраны в тугой хвост. Юбка хакама смотрится на ней отлично. Как и кимоно, подвязанное за спиной. Завидую ее силе и красоте.

Несколько самураев тренируют технику железного хвата. Юноши упорно сжимают бамбуковую палку так, что жилы на их руках выпирают, а белки глаз наливаются кровью. Глядя на такое усердие, невольно вспоминаю отца, который обучал меня искусству владения нагинатой.

Глава 4. Жестокий урок

Лето. Мне двенадцать. Я и мой отец стоим на тренировочной площадке во дворе поместья. Вокруг нас идиллия — цветут летние деревья, птицы мирно щебечут, слуги поливают камни в саду. Но в зале додзе висит немое напряжение. Руки стерты в кровь. От усталости еле стою на ногах. Дрожу, как осиновый лист на ветру. Отец сурово оглядывает меня с головы до ног, неслышно вынося вердикт: "Позор клану Кендзиро!".

— Хотару, подними свой клинок. В десятый раз сегодня говорю, оружие — это твоё лицо. Ты хочешь, чтобы тебя не во что не ставили?

Поднимаю клинок. В который раз. Дыхание сбивчиво, будто на мне висит мешок риса. Взмах! И отец делает стремительный шаг мне на встречу, со скоростью света бьет своей нагинатой по моей, мое оружие выскальзывает из рук. Снова!

— Держи крепче! Что если завтра — бой? Так и будешь стоять столбом перед нападающим?

Поднимаю оружие. Громко дышу. Вспомни, чему учил тебя отец. Шаг назад правой ногой, ногинату — вперед. Делаю замах для удара. Вот! Сейчас! Но...теряю равновесие. Проклятье! Отец даже не поднимает оружия. Просто отходит в сторону, и удар бездарно уходит в землю.

— Ты нападаешь, как пьяный крестьянин с мотыгой! Где Тай Сабаки? (уход с линии атак) Где работа бедер? Ты просто машешь палкой!

Почему отец умеет бить, даже не нанося удары? Снова собираюсь. Принимаю оборонительную позицию, выжидают, пока мужчина сделает свой ход.

Тут удары, как дождь, сыплются по моим плечам, бедрам и рукам. Закрываю глаза от боли.

— Хотару, открой глаза! Смотри опасности в лицо! Ты должна видеть, откуда наносится удар! Где блок? Почему не защищаешься? Выпрями спину!

Через силу заставляю разум снова вернутся и думать. Замечаю траекторию папиной нагинаты. Бью в цель! Да! У меня получилось! Наши мечи скрещиваются. Наконец-то! Но…какой сильный напор! Руки просто не выдерживают такого давления. Меч со скрипом соскальзывает. Получаю сильный удар в лоб от своего же оружия. Падаю на спину. Какая же я жалкая! Горячая кровь неприятным теплом разливается по лицу. Пахнет соленым металлом и еще чем-то.Когда поднимаюсь, сквозь темные пятна, которые плывут у меня перед глазами, пытаюсь разглядеть реакцию отца. Что это? Гнев? Ярость? Досада? Нет. Не может быть. Я увидела самую страшную реакцию на мою слабость - жалость. Отец отворачивается, пряча скупую слезу. Сухо произносит:

- На сегодня хватит. Ты устала.

Я вижу грустные глаза поседевшего старика. Мне жаль его. Жаль, что я превратила его славный клан в посмешище для других самураев. Жаль, что ему придётся всю жизнь прожить в страхе перед сёгуном и тайной, которую он хранит.

Крик брата возвращает меня в реальность.

— Все! Собирайтесь! Дворец уже украсили бумажными фонарями! Того и гляди — опоздаем.

Обычно я не хожу на такие процессии. Слишком много лишних глаз. Но это фестиваль Солнца. Тот самый фестиваль, в честь победы над страшным чудовищем Ямата Кагура.

Надену одежду слуги и покрою голову бамбуковой шляпой. Так меня точно никто не узнает. Выхожу к замку сёгуна. А там уже полно народа. Военные разведчики и герольды открывают конный марш криками:

— Ситане ни! Ситане ни!

Это значит — " Вниз! На колени!" Крестьяне привычно гнут спины и закрывают глаза. Они знают, что за неповиновение их ждет короткая и бесславная смерть — отсечение головы. Смотреть в глаза самураю – все равно что крикнуть на всю площадь: «Я готов к смерти!»

Далее шествуют слуги самураев. Они несут знамена каждого клана — громадные копья (выше человека) в декоративных чехлах из птичьих перьев. На каждом таком знамени изображен герб — родовой символ самурайского клана. Считаю по пальцам. Кланы Токугава. Кланы Дайме. Кланы Хотамота. Кланы Байсин. Кланы Кенин. Кланы Асигару. Люди из самых разных княжеств прибыли в столицу на сегодняшний фестиваль!

Сегун, наверное, уже восседает на смотровой площадке — втором этаже надвратных башен главных внутренних ворот замка. Это делает его практически невидимым для нас внизу. А ведь так хочется хоть глазком посмотреть на лицо нашей великой страны! Поднимаю голову вверх, и, как смертница, и всматриваюсь в крыши домов. Встречаться с глазами сегуна строго запрещено.

Опускаю голову и замечаю к своему удовольствию, что первая военная процессия уже началась. Пешие воины, они же – «асиру», низшие самураи, постановочно несут мушкеты и луки в защитных кожаных чехлах.

В центре на богато украшенном коне едет Синсуке. Его обступили папины друзья — преданные телохранители. Они высокоранговые самураи и могли бы выбрать себе участь получше. Например, вступить в отряды личной охраны сёгуна. Но предпочли верность нашему фамильному роду вместо громких титулов. Одеты они в традиционную парадную одежду. Жилет с жесткими, сильно выступающими в сторону «крылатыми» плечами. На груди и спине фамильные гербы. Широкие брюки хакама. За поясом два меча: длинный — катана (длиной 80 см) и короткий — вакидзаси (30-60 см), который используется в ближнем бою как дополнение к катане. Такие мечи очень тяжёлые. Нахожу грозного Юкимуро среди шествующих воинов. Здесь и Тонгаку, красивая и величественная. Сидя на конях, они оба выглядят словно великаны, намертво влитые в железо. Страшно и красиво одновременно.

Замыкают шествие конюхи с запасными лошадями и врачи, на случай, если состязание обернется нежелательной травмой.

Глава 5. Фестиваль Солнца

Выделяю для себя невзрачную повозку с припасами, которые тянут носильщики для ритуального закрытого пиршества самураев. Знаю, за этой невзрачностью кроется самое интересное. Это коричневый рис, тот самый, на вес золото. Он бы спас Дзиро от недостатка витаминов. С этого риса специально не снимают верхнюю шелуху, чтобы он сохранял в себе всё самое ценное. Крестьян же и слуг намеренно заставляют есть только шлифованный рис. Сильные люди — это угроза власти.

Когда папа был жив, он втайне от всех давал попробовать то, чем питается во время таких фестивалей. Помню сладкую маринованную сливу, кисло-сладкие огурцы обсыпанные кунжутом, горькую редьку дайкон, восхитительно пахнущие соевые бобы натто и вяленую макрель. Как все это было вкусно!

В трех метрах от меня установлены временные тории — красные ворота синтоитского храма. Длинная узкая лента красного цвета тянется от столба к столбу тории. Эта лента — оберег на хороший урожай. Главное для любого крестьянина — рис. Именно этой крупой крестьяне платят все налоги вассалам. Если риса не достаточно, семьи крестьян начинают голодать и болеть. Некоторые из них становятся разбойниками. Некоторые — попадают в тюрьмы за неуплату налогов. Поэтому рис на вес золота.

От тории тянется песчаная дорожка длиной 280 метров. Это место для соревнований. Самураи крупных феодалов каждый год собираются здесь, что показать свои способности в «ябусаме» — состязании лучников. На деле это тонкая политическая игра чиновников, борьба за авторитет в глазах сёгуна. Чем лучше покажет себя лучник, тем выше поднимется его господин. Так что позор самураю на показательных выступлениях не прощают.

Первой выходит лучница клана Сацума. Женщина одета в шелковое охотничье кимоно. На голове — широкополая шляпа из бамбука, которая крепко завязана шнурами под подбородок. За спиной колчан. В руках лук из крепкого бамбука длиной более двух метров. Меч за поясом, такой же острый, как она сама.

Ее соперник - наша Тенгоку - гроза самураев, опытная лучница, не по годам развита в силе и технике боя. Эту воительницу считают гением из безымянного рода. Еще ребенком Тэнгоку была взята с улицы моим отцом как пример другим кланам - сострадание не делает самурая слабым, напротив, оно дает силу. С юных лет Тэнгоку росла в большом давлении со стороны отца и преподавателей по фехтованию. От нее требовали того, чего не смогла дать я - силы, чести и достоинства. Только в удвоенном количестве.

Но я отвлекаюсь. Мой брат Сенсуке и дайме клана Сацума сидят на противоположных помостах, разделенных судейской зоной. Между ними - безмолвная война взглядов. Главный судья поднимает веер, объявляя первый раунд. Мужчина беспристрастно произносит:

— В этом смотре сойдутся воины великих кланов! Сацума против Кадзиро! Три мишени. Ошибки не прощаются!

На помосте Сенсуке медленно кивает Тенгоку. " Не подведи! Иначе беды не миновать.", - читаю в глазах брата. Вассал клана Сацума тоже сигналит своему стрелку, жестко раскрывая веер: «Не вздумай дать осечку! На кану честь нашего клана»!

Первой выезжает лучница клана Сацума. Ее конь, словно пушечное ядро, срывается с места. Всадница бросает поводья и буквально парит над седлом на полусогнутых ногах. Натягивает стрелу. Кричит:

— «Ин- Е, Ин- Е!» (инь-ян)

БУМ! Первая квадратная доска разлетается в щепки. Не снижая скорости, женщинами зубами выхватывает вторую стрелу, накладывает на лук.

БУМ! Снова прямое попадание! Клан Сацума на трибунах ликует. А я сжимаю зубы. Ну промахнись же ты! Промахнись!

Третий заход. С нескрываемым облегчением, замечаю, что конь соперницы несется слишком близко к ограждению. Лучнице приходится сильно отклониться вправо, ломая ось прицеливания. Выходит так, что она стреляет навскидку. И стрела скалывает лишь край мишени. Доска падает. Браво! Хочется кричать, что есть мочи. Теперь у Тэнгоку есть шанс на безоговорочную победу.

Судья поднимает белый веер. Три попадания, но последнее — не идеальное. Я смотрю на дайме клана Сайуме. Тот сжал губы так, что они побелели. Пытаешься скрыть разочарование? Как бы не так! Трибуну не обманешь маской молчания. Уголки губ Сенсуке, напротив, вздрагивают вверх. Он как может скрывает преступную радость.

Теперь на старт выходит Тенгоку. Ее серая кобыла срывается вперед — не так взрывно, как конь соперницы, но ровно, словно плывет по колее. Молодец! Она учиться на чужих ошибках! Всадница плавно поднимает лук. Сухой щелчок и доска раскалывается на двое. Великолепно!

Вторая мишень. Женщина закидывает руку за спину, и стрела — на тетиве. БУМ! Мишень уничтожена.

Дайме клана Сацума тихо сжимает кулаки, видя безупречную тактику нашего самурая.

Финальная мишень. От нее зависит победа. Задерживаю дыхание. И тут… резкий порыв ветра поднимает песок, видимость пропадает! Проклятье! Ее конь пугается и виляет в сторону. С трибуны слышны издевательские смешки клана Сацума.

До третьей мишени остается всего пять метров. Давай, Тенгоку, ты справишься! И вдруг…воительница делает то, чему учат мастера только высшего ранга! Она перекладывает лук ниже, меняет угол и стреляет под брюхо своей лошади. Сложнейший прием «инуомоно»! Третья мишень разлетается на мелкие куски. Полный триумф!

Судья поднимает красный веер. Трибуны взрываются аплодисментами. Соперница с черной завистью смотрит на Тенгоку, но подчиняется этикету, делает короткий поклон. Так держать, Сенсуке! Выдержать бы еще два последних испытания!

На смену лучникам приходят мечники. Они одеты в кимоно, подпоясанное сзади, и широкие брюки хакама. Обуви нет. Только плотные белые носки с раздельным большим пальцем(«тоби»)

Из рассказов папы, помню, что «искусство меча» — одно из главных достоинств любого самурая. Именно в мече обитает душа самого воина. Меч подбирается под рост и длину руки воина. Он уникален так же, как человеческое тело. Великие мечники присваивают катане имена или слоганы, отражающие боевые качества оружия и заслуги в битвах. Получить такое имя означает навсегда остаться легендой в истории фехтования. Бывали случаи, когда знаменитые клинки крали из-за их боевой славы.

Помню, как отец показывал свою катану. Ростом примерно с человека, того и гляди больше. Удержать такой меч все равно что справиться с серебряным чешуйчатым драконом. Я тайком наблюдала, как отец тренируется до часу ночи. Его меч, как жидкое пламя, мягко двигался в сумерках, словно это не битва, а танец - грациозный, искусный, высокий. Это зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами, оставляя мурашки по телу.

Состязаются обычно на деревянных или бамбуковых катанах. Бамбук такой тяжёлый, как клинок. Он бьет сильно и больно. А при скрещивании двух таких мечей раздается характерный треск дерева.

Противники выходят на арену. Один из них Юкимуро, крупный свирепый самурай в потертых темных одеждах, друг и верное плечо моего отца. Ветеран школы Ягю Синг-рю. Его стиль — жесткий сокрушительный натиск, где меч используется как топор, готовый прорубить любую защиту. Я глубоко уважаю Юкимуро.

Второй мужчина — беловолосый, элегантный, молниеносный, в безупречно белой кейкоги. Не знаю ни его школы, ни стиля, но могу догадаться, что он делает ставку на уклоны в битве и один сокрушительный удар.

Судья громко объявляет:

— Школа Синкаге против школы Ягю-Синган! До одного решающего удара в голову! Начали!

И тут беловолосый срывается с места и наносит мощный рубящий удар сверху вниз! Вот это да! Это настолько быстро, что клинок, подобно змее, оставляет после себя дугообразное мерцание. Кажется, я ошиблась насчет ученика школы Синкаге! Он, скорее, нападающий, чем уклоняющийся.

Но Юкимуро уверенно выстраивает блок, принимая удар на середину своего клинка. Миг. И треск разрывающихся щепок оглушает павильон. Противник с тяжелой злостью смотрит в лицо соперника. Глаза в глаза. Лезвие клинков со скрежетом скрещиваются в центре.

Юноша не теряется, он отводит свой меч в сторону для горизонтального замаха. Но Юкимуро снова парирует атаку. Опускается на колено и делает шаг в бок, уходя из зоны поражения. Это уже не состязание, а игра в дразнилку!

Мальчишка отчаянно ускоряется, бьет противника касательным ударом по ребрам. Сильно. Боец старой закалки отшатывается и разрывает дистанцию.

Тут лицо Юкимуро темнеет от злобы. Он издает утробный рык, будто дикий кабан. В ответ его соперник пускает целую серию атак! Первый удар приходится в голову. Ветеран войны умело отбивает, уходя влево. Второй удар - в ноги. И тут старик перепрыгивает клинок, еще и успевает нанести ответный удар сверху! Блондин блокирует этот удар, клинки самураев снова скрещивается в центре. ТР-Р-Р-Р-Р! Звук разрывающихся щепок пробирает до самых мозгов. Давай, Юкимуро, я в тебя верю!

Противники совершают обоюдный замах, их клинки соприкасаются прямо перед ними. Но Юкимуро больше не защищается. Он нападает. Синхронно, словно два отражения, они отталкиваются от противоположных клинков, одновременно делают шаг назад и падают на одно колено, тяжело дыша. Вот это да! Похоже, оба мужчин выдохлись.

Взгляд юнца насмешливый, он будто спрашивает: «Ну, что, старик, выдохся?». Взгляд Юкимуро тяжелый, с темной ненавистью и самурайской суровостью. Наконец один из них - мальчишка - срывается с места, совершая колющий выпад в грудь. И тут…Закрываю рот ладонью. Невозможно! Как такое может быть? Юкимуро применяет знаменитый прием «тай-собаки», которому меня пытался обучить отец! Он разворачивается по диагонали, пропускает лезвие под своей рукой и плавно приставляет рукоять к незащищённой шее ученика. Вот и все! Противник попал врасплох! Браво!

Мальчишка замирает, замечая безупречную атаку. Наступает полная тишина. Через губу противнику приходится опустить меч и поклониться.

— Побеждает Юкимуро.

Слезы счастья застыли в моих глазах. Разве можно быть настолько счастливой? Юкимуро и Тэнгоку сделали то, что не смогла я. Они принесли честь моей семье, но главное - покойному батюшке. Спасибо вам, преданные воины!

Глава 6. Разоблачение

БУМ! БУМ! БУМ! Звучат ритуальные барабаны тайко. Трибуна ревет. Весь замок сегуна чествует имя моего отца! Я как в сказочном сне! Сбылись все мои мечты! Но почему-то чувствую, что не может быть так хорошо. Есть какой-то подвох? Стоит ли бояться, что хрупкое счастье разобьется вдребезги о серую реальность?

— Стойте! Стойте! Этот фестиваль — фарс!

Пронзает трибуну рев. Словно это громовая молния. Этот голос до боли мне знаком. Точно! Это Рютаро? Но что он делает? На фоне парадных одежд грязные лохмотья ронина выглядят куда более жалко, чем на том базаре. Неужели он думает, что его слова возымеют вес на сегуна?

— Вы чествуете имя великого генерала Кадзема. Но его род давно прогнил!

Упорно кричит ронин. Охрана выхватывает мечи, но советники подают знак рукой, и оружие тут же опускают. Слышу голос откуда-то сверху, ровный, глубокий, раздающийся по всей широте, по всему замку. Неужели это говорит сам сёгун? Точно, он!

— Говори, бродяга! Если твои слова окажутся пустой бранью, твоя голова украсит эти ворота!

Рютаро, оборванный, с диким, безумным взглядом, указывает грязным пальцем на меня. Пытаюсь уйти, но меня тут же хватают люди, заставляя предстать перед человеческим судом. А справедлив он - этот суд?

— Видите эту девчонку? Она дочь генерала Кадзема! И его личный позор! Она не умеет держать меч и позорит память предков, скрываясь, как трусливая крыса!

Вокруг проносится ропот. Мне ничего не остается, как признать этот грех - да, я та самая дочь, что скрывалась 18 лет от сегуната. Отец учил меня не бежать от опасности, принимать ее с достоинством, без страха в глазах. Снимаю шляпу и показываю лицо.

— Да. Это так. Я действительно дочь генерала Кадзема. Но вы ошиблись. Я не скрываюсь. Лишь смотрю, способы ли те, кто называют себя воинами, заметить врага у себя под носом. Ты, ронин, заметил.

У Рютаро вылезают глаза, белки его глаз наливаются кровью. Он брызжет слюной, трясет катаной, безумно, оглушительно кричит на весь двор:

— Я вызываю тебя на бой! Докажи, что в твоих венах течет кровь воина или твой клан будет распущен сегодня же!

Конечно, Рютаро нечего терять. Он потерял своего господина и его поместье вместе с доходом. Осталась лишь честь. Неужели самурай, клявшийся в преданности моему отцу, нарушит слово, подведет под конвой его дочь?

Сегун мягко, снисходительно кивает, словно дает игрушку капризному истеричному ребенку. Его голос низкий, глубокий, разносящийся по всему двору:

— Генерал Кадзема был моей правой рукой…Если его дочь всего лишь слабая женщина, скрывающаяся за чужими именами, земли Кадзема отойдут государству. Мне не нужны слабые наследники.

Смотрю на брата, а тот чернее тучи. Молчит. Он ведь тоже безвольная пешка, как я. Он не может меня спасти. Тем временем голос сегуна продолжается разлетаться по замку:

— Я даю разрешение на бой. Проверим, течет ли кровь генерала или ты действительно лишь тень в одежде прислуги. Дайте ей меч.

Мне подносят родовую катану моего отца. Смотрю на нее, как на реликвию. Дрожащими руками беру меч, но от волнения выскальзывает из моих рук, падает с глухим стуком на землю. Самураи, ранее чествующие мой клан, теперь издевательски смеются.

— Жалкое зрелище, девочка! Подними твой меч! Попробуй хотя бы замахнуться.

Смеется Рютаро. А мне хочется плакать. Поднимаю меч и прижимаю к груди, словно щит, а не оружие. Со стороны я действительно такая жалкая?

Ронин делает шаг вперед, наносит ленивый, но мощный удар сверху. Удар мгновенно приходится по моему клинку. И тут мне бы блокировать, но.. от страшной отдачи падаю на колени, ломая ногти о камни арены. Как же больно!

— Сдавайся! Уползай назад к своим обязанностям служанки!

Рявкает Рютаро. Сегун хмурится. Толпа ревет и смеется. Сенсуке бледнее Луны. Бедный брат, я знаю, что разрушаю его репутацию. Простит ли он мне сегодняшний позор? А может умереть? Это единственное, что я могу сделать правильного в этой ситуации. Говорю:

- Бей, Рютаро. Чего мух ловишь? Или не можешь справиться с девчонкой?

Глаза наемника вспыхивают огнем. Словно бык, разъяренный местью, он замахивается на меня голым кулаком. Электрический разряд боли оглушает меня. Падаю навзничь. Темные пятна крови крупными каплями падают на мои руки. Это из носа. На арене повисает тишина. Самураи перестают смеяться.

А я встаю. Что мне еще остается? Я всегда вставала, когда мне было больно. Когда отец умер. Когда брат отвернулся от меня. Когда родное поместье превратилось в место, где я больше не чувствую безопасность.

— Ты что дура?

Кричит ронин под ухо.

- Я же убью тебя! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь!

Рютаро поднес меч прямо к моему горло. Больно вжал. Кровь мелкой струйкой затекает в ключицы и грудь. Лениво смотрю в глаза своей смерти - там, в отражении клинка - вижу женщину, усталую и абсолютно безразличную к внешнему шуму. Ухмыляюсь. Это даже забавно. Впервые так свободно и легко.

— Рютаро, я не умею драться, ты это знаешь. Так зачем притворяться той, кем я не являюсь? Я не воин. Я просто служанка, которая всю жизнь училась терпеть и молчать.

Сейчас все закончит. Сейчас...Прямо сейчас. Ронин, наверняка, разозлиться, закатит истерику, начнет кричать, что я - никчемная тень великого родителя, и в конце концов, отрубит мне голову. И я жду. Своего освобождения. Но вместо того, чтобы замахнуться мечом, ронин недоуменно замер. Постояв так пару минут, мужчина плюется в землю, будто увидел что-то мерзкое, и с чувством произносит:

- Я не могу убить эту сумасшедшую! Боги посмеялись надо мной!

Похоже, победа над немощной полоумной девкой, принесла мужчине большой позор и ударила по чувству собственного достоинства. Даже ронин плюется с меня, не решаясь освободить от жизни полоумную дочь самурая. Получается, я даже смерти не достойна?

Советники сегуна изучающе всматривается в мое лицо. Наконец один из них говорит:

— Господин, дочь великого самурая проявила храбрость, но мы не можем пощадить ее — противник не просто обычный воин, а ронин, политический преступник и ваш заклятый враг. Что было бы, если замок действительно нуждался в защите? Дочь великого Кадзема, вашей правой руки, не смогла бы защитить внутренний двор, не то что отомстить виновнику обиды! Вассалы могут решить, что законы бусидо ничего не значат для вашего дома!

Повисает мертвая тишина. Задерживаю дыхание в ожидании вердикта. Вот сейчас...он скажет, что меня надо казнить. Публично или дома, в поместье. Мне бы хотелось, лежать в могиле вместе с моим отцом. Но получится ли?

И вдруг…не верю своим глазам! Сёгун в сопровождении кольца элитных гвардейцев медленно спускается по массивной деревянной башне. Ко мне. Каждый его шаг сопровождается глухим ударом барабана. Я тут же бросаюсь на колени. Слышу все тот же голос, низкий, глубокий, пробирающий до мурашек:

— Подними голову!

Что он только что сказал? Попросил поднять голову? Но младшим по чину запрещено смотреть сегуну в глаза. Нет. Мне послышалось. Он не мог такое сказать.

- Подними голову! Как тебя зовут?

Поднимаю голову. Нерешительно смотрю в подбородок сегуна. А у самой желудочки свело, низ живота щекочет, подмывает освободить желудок.

- М-м-меня зовут Хотару.

- Хотару? Пишется как "светлячок"? Хорошо. Красивое имя. Твой отец его выбрал неслучайно.

О чем он говорит? Причем здесь имя?

- А теперь скажи, Хотару, честно. Ты боялась умереть там, в грязи?

Повисает гробовая тишина. Боялась ли я? Нет. Не боялась. Мне впервые было легко.

— Нет. Напротив, я испытала легкость. Без меня всем будет только легче. Так лучше.

Сёгун проводит рукой по запекшейся ране на моем лбу.

— Посмотрите на нее. Она ранена, истощена, но ее дух не сломлен. Убить ее сейчас — значит выбросить редкий алмаз только потому, что он еще не огранен. Наказание будет другим.

Не верю своим ушам! Он точно сейчас говорит обо мне? Сегун поворачивает ко мне и говорит:

— Ты отправишься в провинцию Этиго и будешь до последней капли пота оттачивать искусство меча. Твой мастер — Масао, опытный воин, ныне — садовник риса. Он имеет скверный характер, так что подойдёт — вобьет в тебя толк. А если нет, ты навсегда станешь изгоем без рода и имени.

- Господин, я не подведу!

Кланяюсь до земли так, что окровавленный лоб грязниться о рыхлую землю. Как еще могу выразить ту благодарность, что испытываю сейчас? Сегун подарил мне шанс на новую жизнь. И сделал это изящно, подав все как ссылку в целях моего воспитания. Он заметил во мне что-то, чего я сама пока не вижу в себе. Можно ли быть настолько счастливой?

Глава 7. Дальняя дорога

За окном — теплая осень, сакура облетает и оставляет свои следы на воде. Но в моем доме — трудное прощание. Домашний доктор уже осмотрел мои раны и дал понять ясно — ничего не угрожает моей жизни. Брат нервно ходит из стороны в сторону, волоча за собой тяжелые полы роскошной одежды, нервно постукивая веером по своей ладони. Он даже не смотрит на меня. Сейчас его занимают тяжелые думы о будущем — борьбе за репутацию нашей семьи.

— Я до сих пор не могу поверить, что это случилось! Как глава клана, я опозорен! Наш отец, великий дайме, в гробу переворачивается, зная, что его дочь уезжает в эту проклятую глушь!

Говорю тихо, как будто извиняюсь:

— Ты сам говорил, что мне нужно закалить характер.

— Закалить характер?! Ты, кровь знатного рода, будешь жить в хижине, пачкать руки в земле и сажать рис вместе с вонючими крестьянами! Ты хоть понимаешь, что станет с твоей кожей? А если соседи узнают, что моя сестра — обычная грязная жрица рисовых полей?! Это же пятно на всей нашей семье!

— Брат, я сделаю все, чтобы не посрамить честь семьи.

Фусума с шумом захлопывается, и я остается одна. За окном — приятная трель птиц. На сердце — рваная рана, которую нанес мне брат.

Расстилаю на татами два больших квадратных куска ткани «фуросики» — один синий с узором, второй — плотный, промасленный, для защиты от дождя. Аккуратно расправляю по швам запасное дорожное кимоно из плотной хлопчатобумажной ткани касури темно-синего цвета. Путь до провинции Этиго долог. Дороги полны бродяг и разбойников. Скромность в одежде — это не выбор, а необходимость, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Достаю из шкатулки гребень для волос и несколько шпилек «кандзаси». Это мамины. Впервые беру их в руки. По случаю отъезда. Затягиваю тугой хвост над головой, убираю волосы.

Беру в руки небольшой тяжелый предмет, завернутый в шелковую ткань с традиционным орнаментом. Разворачиваю. Это кайкэн — изящный, но смертоносный кинжал в ножнах из белой магнолии. Теперь, когда моя личность раскрыта, честь обязывает носить оружие, хотя бы на случай самозащиты. Кладу кинжал в самый центр первого фуросики, рядом с дорожной аптечкой, где лежат сушеные корни женьшеня, бинты и целебные мази.

Так, теперь — дорожное снаряжение. Поверх кимоно повязываю гэтры «кехян», защищающие икроножные мышцы. На плечах — легкая соломенная накидка мино, которая спасет от проливного дождя, а на голове — широкая соломенная шляпа амигаса, скрывающая лицо от солнца и любопытных взглядов. Обуваю прочные соломенные сандалии «варадзи». В дорожный узелок прячу запасные пеньковые веревки к ним — в пути обувь быстро изнашивается. Туда же укладываю ценную рисовую бумагу, на вес золота, тушь и кисти для писем, а также семейный свиток, подтверждающий мою личность. Вот и все. Накидываю мешок за спину и окидываю взглядом поместье. Жалко прощается с местом моего детства, но еще хуже не воспользоваться шансом на новую жизнь. Делаю первый шаг.

Проходит много дней, прежде чем дни сливаются в недели, недели — в месяцы. Я проделала огромный путь, но так и не добралась до провинции Этиго. Весь день идет дождь, молотит, как из ведра. Глиняный тракт размыт. Иду под проливным дождем. Худой соломенный плащ, и без того невесть какая защита, совсем потемнел от воды и превратился в гирю. Шляпа амигасо пока скрывает поникшее лицо путника, но уже не знаю — двигаюсь ли в правильном направлении или сбилась с пути. Мне хочется есть. Дрожу от холода. Почему я вообще решила, что осилю в одиночку? Может, брат был прав и я всего лишь избалованная кукла, не нюхавшая пороху?

Но вдруг…перед моими глазами воздух начинает дрожать. Мир теряет краски, становясь черно-белым. Что происходит? Может, я умираю? Нет. Я все еще хочу есть, мне холодно и мокро. Значит, жива.

Осматриваюсь. Мимо ковыляет нищий. Почему возле его головы горит мягкое теплое свечение? Это похоже на нимб. У что меня галлюцинации или я правда вижу святого?

Вместо ответа меня озаряет вспышка — не то воспоминание, не то галлюцинации от недоедания и тяжелой дороги. Вижу это проклятый дождь. Он льет, как из ведра. Нищий сидит у стены заброшенного храма, сжавшись в комок. На нем грязное, некогда богатое кимоно, превратившееся в лохмотья. Наверное, он ронин, как и Рютаро.

В руках крошечный, завернутый в грязный лоскут конопли узелок. Мужчина бережно разворачивает его. Внутри — половина холодного, засохшего рисового колобка (онигири), испачканного золой. Бродяга подносит онигири к губам, собираясь откусить.

Рядом слышится тихое, жалобное поскуливание. Из-за угла храма, пошатываясь от слабости, выходит пес. Из его пасти идет пар. Ребра животного обтянуты кожей. Пёс останавливается в трех шагах от человека, садится на холодную землю и утыкается взглядом в кусок риса.

— Уходи… У меня и самого ничего нет. Сегодня на усадьбе самурая работали другие. Мне не дали ни монеты.

Пёс не двигается. Он опускает голову на лапы, продолжая смотреть на онигири слезящимися глазами. Мужчина тяжело вздыхает. Он отламывает от половинки онигири три четверти. Себе оставляет лишь крошечную щепотку риса на один зуб.

— Похоже, в этой жизни у нас один господин — голод. На, бери. Хоть кто-то из нас согреется.

Мужчина протягивает ладонь с рисом. Пес слизывает рис с ладони нищего.

Толчок в плечо возвращает меня в реальность.

— Эй! Смотри, куда идёшь! У тебя что глаз нет?

— Извините, господин!

Поспешно кланяюсь и отшатываюсь в противоположную сторону дороги. Проблемы мне не нужны. Но… что я только что видела?

Проходит еще какое-то время. Я дохожу до безымянной полуразрушенной деревни. Покосившаяся соломенная крыша, черная грязь. Неужели есть что-то хуже этого?У дороги сидят голодные дети с раздутыми от недоедания животами. Они грызут древесную кору.

И снова откуда ни возьмись вижу ЭТО — чистое свечение, исходящее от детей. Может, я просто схожу с ума? Трясу головой. Хотару, держись. Ты не имеешь право сдаваться! Углубляюсь в деревню. Выхожу на площадь. А там — самураи-вассалы в богатых темных кимоно верхом на конях. Только этого мне еще не хватало! Быстро прячусь за угол дома.

— Где налог, женщина? Семья твоего мужа недодала три меры риса!

Смотрю на крестьянку, которая стоит на коленях перед всадником, плачет, бьется головой о грязь.

— Господин Сато! Дожди погубили урожай! Мои дети умирают! Сжальтесь!

Но мужчина только ухмыляется и поднимает плеть. Как он может быть таким жестоким? Вдруг вокруг вассала закручивается тяжёлый зловонный багрово-черный вихрь. В этом дыму я вижу лица, больше похожие на мумии, чем на живых людей. Может, это лица тех, кого он обрек на голодную смерть?

Воин замахивается кнутом. Не могу на это смотреть!

— Остановитесь! Если закон требует ударов — бейте меня! Я забираю ее долг себе.

Слышу издевательский смех. Сато расплывается в грязной улыбке.

— Чья это девка? Проучить ее!

Град из тяжелых ударов сыплется на мои плечи, руки и спину. Пытаюсь закрыть локтями лицо, чтобы не попало в глаза.

— Пойдём!

Командует самурай, когда на моем теле ни остается ни одного живого места. Самураи уходят. Сеять смерть в другое место. С облегчением выдыхаю.

Замечаю, что крестьяне со страхом и благоговением смотрят на меня. Женщина, что лежала в грязи, подходит:

— Спасибо, госпожа…Но они вернуться и убьют нас.

Я молча достаю последние гроши из узелка и протягиваю матери, тех голодных детей, от которых шло необыкновенно свечение.

— Возьмите. Вам нужнее.

Проходит еще несколько дней с тех пор, как я брожу по черному бамбуковому лесу. Мастер Масао, ваша деревня все дальше, а мое сознание раскалывается надвое. Происходят, какие то странные вещи, которые я не могу объяснить. Мой лоб горячий. Кажется, я впала в безумие. Нет ни денег, ни еды. Неужели здесь, в этой грязи, бесславно закончатся мои дни?

— Отдавай узел, сучка, или я…

Выкрикивает какой-то мужчина, выскакивающий из-за кустов. Падаю наземь. От усталости. Безразлично смотрю на мужчину с зазубренным ножом. Внутри — пустота. Нет сил что-то доказывать и объяснять.

— Кошелек, сучка! Или жить тебе надоело?

Поднимаю глаза. Медленно. В самом сердце разбойника, сквозь грязное месиво черни, пробивается хрупкий цветок — любовь к больной дочери. Слышу слова, как наяву: «Я спасу тебя, доченька! Я достану тебе лекарства!». Видение исчезает. Значит, этот разбойник промышляет насилием ради спасения невинной души? Смотрю ему в глаза и слышу его имя — Кума.

— Кума, твоей дочери не поможет чужая кровь.

— Откуда ты знаешь мое имя? Ты демон?

Отшатывается мужчина.

— Я — просто путник.

Слабеющими руками открываю фуросики. Протягиваю сушеный имбирь.

— Это все, что у меня есть. Имбирь собьет ее жар.

А затем теряю сознание.

Глава 8. Масао

Открываю глаза. Где это я? Пробую пол рукой. Чистое татами. Пахнет горькими травами и дымом очага. Поднимаюсь на локтях. У окна от меня сидит спиной пожилой мужчина в простом кимоно. Он точит деревянный меч боккен. Кто это? Несет ли он какую-то опасность?

Концентрируюсь. Вокруг него нет буйства красок. Его аура — абсолютно прозрачный, глубокий, как океан, синий цвет. Полное спокойствие, мудрость и колоссальная сила. Ни одного тёмного пятна греха. Старик, не поворачивая головы, тихо произносит:

— Тяжелая ноша для человеческих глаз — видеть души до того, как они покинут тело? Верно, Хотару?

— Вы… мастер Масао?

Старик поворачивает свое лицо. Оно испещрено морщинами, но глаза молоды и полны сострадания.

— Разбойник Кума принес тебя сюда на руках. Твой дар — это не проклятье, но и не награда. Это оружие. Этот мир тонет в грехе и нищете. Меч твоего отца рубит плоть. Мой меч учит дисциплине. Но твой, Хотару, должен исцелять людские сердца.

Падаю с локтей на татами. Закрываю глаза. Я оказалась права. Это Масао. Хвала небесам!

Следующее утро я встречаю в зале тренировок «додзе». Масао пристально смотрит на меня, словно спрашивает: «Ты готова?» Сжимаю деревянный меч «боккена» что есть мочи. Разве можно теперь отступить, когда столько всего пройдено? Но учитель разочарованно качает головой. Разве есть что-то плохого в моей решимости?

— Твоя душа открыта миру, Хотару. Но в бою открытая душа — это поражение. Покажи мне, как ты защищаешься.

Тут Масао делает резкий, но выверенный выпад. Шагаю навстречу, но… руки предательски дрожат, увожу удар в сторону, полностью раскрывая весь свой корпус для атаки, словно говорю: «Лучше я, чем ты»! Мой учитель отводит свой меч в сторону и тяжело вздыхает.

— Видишь?Ты слаба не потому, что у тебя не хватает сил поднять блок. Ты боишься сделать больно нападающему. Но, защищая себя, ты спасаешь не только свою жизнь, но и честь своего рода. Пойдем со мной.

Виновато семеню за учителем, как утенок за уткой. Что он удумал? И куда мы идем? Вот убогий домишко старика скрылся из виду. Мы спускаемся с горы и выходим в деревню. Рыночная площадь. Ну и вонь! Запах дешевой еды и прелой соломы. Шум, крики торговцев, будто они соревнуются, чья глотка громче. Нащупываю в кармане 10 мон. Все что у меня осталось.

И вдруг… Какая сильная головная боль! Вижу, как над толпой колышется какое-то тяжелое марево: липкое, серое, болотное, как мерзкая дохлая лягушка. Едва различаю сквозь него мужской голос:

— О, великий мастер Масао! С вами прекрасная госпожа! Кто это прелестная дама?

Торговец тканями вцепился в край моего кимоно и повис, как тяжелая груша.

— Госпожа, как ваше имя?

— Хотару.

Коротко бросаю я.

— Какое прекрасное имя! Пишется как «светлячок»? Вы ведь, наверняка, добрая девушка? Прошу, помоги мне! Налоги проклятого старосты разорили меня! Мои дети голодают! Вы ведь не оставите честного человека умирать? Отдайте ваш серебряный гребень, умоляю! Это такая мелочь, а я уж точно не останусь в долгу, все жилы вымолю у Будды за такую щедрую душу, как вы!

Смотрю на торговца. Его глаза — два слипшихся финика. Со дна лениво выползает червяк.

— Хорошо. Я отдам вам гребень.

Тянусь к волосам, но Масао останавливает.

— Хотару, разве ты не поняла, что он лжет?

— Конечно, поняла. Но мне жаль его. Его душа так страдает! Посмотрите на него! Ради выживания, он позабыл собственную совесть.

Масао не двигается с места. Взгляд тяжёлый. Он скрещивает руки на груди и холодно произносит:

— Хотару, посмотри глубже. Что ты видишь за слезами?

Вглядываю в серую жижу возле торговца.

— Я вижу…гнев. Он считает, что мы обязаны ему, просто потому что у нас есть статус. Он сыт, но зол на весь мир.

В этот момент ко мне протискивается сухонькая старушонка, торговка сушеной рыбы. В руках у нее корзина с гнилым товаром. Ее аура — блекло-серая, высасывающая, как сухой песок.

- Доченька!

Завывает старуха, отпихивая первого торговца.

— Погляди на меня, старую. Никто не хочет покупать мой товар! А ведь я так стараюсь! Возьми все! Я продам тебе за 3 000 мон! Это вдвое меньше, чем у Тори, другой торговки, что продает на конце рынка. Такой низкой цены во всем свете не сыщешь! У тебя ведь есть монеты, я знаю. Не скупись, дай бедной бабке не пропитание. А если не купишь, я умру прямо здесь, и моя кровь будет на твоей совести!

Старуха тщательно впивается в меня глазами, будто ищет мое слабое место. У меня мутнеет в глазах.

— Довольно.

Жесткий голос Масао приводит меня в чувство.

— Уходи, женщина. Твой голод — фальшивка. Твоя немощь — твое оружие.

— Посмотри на себя!

Масао грубо тычет пальцем мне в грудь.

— На тренировке ты не можешь поставить блок, потому что боишься ранить меня своим деревянным мечом. Деревянным! Смешно! А здесь ты позволяешь им резать твою душу без ножа. Они бьют в твою жалость. Они бьют в твой страх быть «плохой». И ты пропускаешь удар за ударом?

Я опускаю голову и недоуменно мычу:

— Но если я закроюсь… если я проявлю твердость, я раню их. Они увидят мою холодность и это причинит им боль, и тогда…

Масао жестко прерывает меня:

— Их боль — это их выбор!

Мужчина берет меня за запястье, буквально вкладывает в мою руку боккэн.

— Запомни: ставить блок — не значит обидеть кого-то. Это значит очертить черту, за которую чужая грязь не имеет права заходить. Если ты не научишься говорить «нет» здесь, в этой пыли, то завтра на поле боя враг просто посмотрит тебе в глаза, притворится слабым, и ты опустишь меч перед своей смертью!

Я в ужасе смотрю на торговца тканями, из которого только что выглядывала какая-то устричная тварь и шевелила усикам. Увидев чистую ауру Масао, она спряталась, обратно, в раковину, в кожуру, которую, мы, люди при жизни называем — тело. Опускаю взгляд на свой боккен. Сжимаю крепче.

— Кажется, я понимаю, о чем, вы, мастер.

Масао удовлетворенно кивает головой. Одобряюще хлопает меня по плечу.

— Пойдем домой.

Следующую часть тренировки я провожу в зале «додзе», до седьмого пота оттачивая свой «блок».

— Хотару, боккен должен двигаться по дуге, словно водный дракон. Защита — это не просто стена. Это танец, где ты направляешь силу врага в пустоту. Смотри внимательно.

Учитель делает шаг вперед и принимает среднюю стойку «Тюдан-но камаэ». Его взгляд глубокий, сконцентрированный.

— Твоя цель — не остановить удар врага в лоб, а отклонить его. Мы не блокируем лезвием на лезвие, чтобы не повредить оружие. Используй «синоги» — плоскую часть меча.

Мужчина плавно, словно по воде, замахивается мечом сверху, отражая воображаемый удар вниз и в сторону, разворачивая траекторию воображаемого удара от себя. Это и есть управление энергией противника?

— Видишь? Ты должна встретить атаку под углом, чуть смещаясь с линии удара. Отклони его, и откроется брешь для твоей собственной атаки.

Сглатываю и сжимаю пальцами боккен:

— Но если удар врага будет слишком сильным, мастер?

— В этом нет никакой беды, Хотару! Просто используй силу собственного тела, бей всем корпусом, а не только руками. Если летит тяжелый рубящий удар — шаг назад, и пусть лезвие скользит по твоему оружию. Главное — никогда не теряйся. Помни: Ты — центр и это от Тебя зависит исход битвы, твой противник — всего лишь отражение на воде. Если вода спокойна, она точно копирует все то, что происходит в мире. Но стоит только бросить камень, как по воде пойдут круги, которые исказят все увиденное. Понимаешь?

Киваю головой. Старик встает ко мне вплотную, мягко направляет мои руки, показывая, как правильно выстроить блок.

— Держи локти близко к телу, чтобы не превратиться в открытую мишень.

Закончив с моей стойкой, он вытягивает свой боккен, как бы спрашивая: «Ты готова?» Киваю. Миг. И Масао делает стремительный, но контролируемый замах. Глубоко вдыхаю, концентрируюсь, плавно, точно вода, с правильным разворотом клинка, ставлю блок. Т-Р-Р-Р-Р! Раздается глухой стук дерева о дерево. Тот самый, который я неоднократно слышала во время фестиваля Солнца. У меня получилось!Но тут…меч соскальзывает! Рука не выдерживает силы давления! Проклятье! Смотрю на Масао, но не вижу в его глазах ни злости, ни разочарования.

— Нечего, Хотару. Мы только начали. У тебя еще недостаточно мышц, чтобы отразить удар такой силы.

Тяжело вздыхаю. Вечер мы проводим на удивление просто. Ни какой каллиграфии, чтение заумных стихов или бренчание на лютне, как это было в доме моего отца. Оказывается, Масао — простой человек. Несмотря на его самурайское прошлое, в душе — он самый настоящий крестьянин, и мне нравится это.

Ужинаем мы просяной кашей с редькой, которая мне кажется настоящим сокровищем после долгих скитаний в лесу черного бамбука. Пока я дую на горячую еду, старик возиться с пучком рисовой соломы. Его пальцы ловко пропускают соломенные пряди. Раз. Раз. Раз. И вот уже вместо простого пучка соломы дорожные сандалии «варадзаси».

— Вы их планируете продать на рынке?

Догадываюсь я.

— А почему нет? Обменяю на соль и рыбу. Если староста разрешит.

Я плохо понимаю, как устроен мир крестьян. Староста для них это что-то вроде административного органа?

— У вас все здесь подчиняются старосте?

— А у все подчиняют дайме?

Парирует старик.

— Почему вы ушли из замка Осаки? Вы же хорошо владеете мечом.

Старик замирает. Вижу его спину, круглую, облокотившуюся, словно требующую защиты.

— Хотару, а ты сама не видишь?

Спрашивает Масао изменившимся голосом. Всматриваюсь в его ауру. И вот…синева сменился бурым грязным оттенком. Слышу взрывы мушкетом, крики людей. В дыму прорисовывают человечки, которые бегут за помощью, в них стреляют, повсюду скрежет железа. Это клинки самураев вцепились в друг друга, влились во едино, словно змеи, и жгут города.

Отворачиваюсь, чтобы перевести дух.

— Да, Хотару. Я не святой. Но и ты должна помнить, когда показывать зубы.

Смеется старик. Улыбаюсь. Вот так мы проводим вечера, пьем чай, разговариваем. За окном ураган из ветра и дождя. А у нас костер, теплый, трескучий, с запахом дыма и горькой травы. Почему я чувствую себя здесь гораздо лучше, чем дома?Слышу через сон заботливый голос старика:

— Завтра тебя ждет «настоящая» тренировка, а не проба силы, как сегодня. Поэтому набирайся сил.

Глава 9. Тренировка и тайна сегуна

Ранний рассвет. Туман цепляется за кроны вековых кедров. Только сейчас мне удается рассмотреть в какой красоте расположен домик Масао. Вокруг домика разбит небольшой сад со мхом и камнями. Рядом шумит горный ручей. Вода из него подается по бамбуковому желобу прямо в каменную чашу для умывания. Пахнет лесом и вкусной травой.

Горный туман практически полностью скрыл наш дом — одинокую точку на выравненном склоне горы с лесополосой гигантских зеленых кедров. Самая заметная часть это крыша, похожая на руки монаха в молитве. Толстый слой соломы и дранки порос мхом.

Дом огибает терраса — узкий деревянный настил. Это защита от холодной земли гор. Особенно сейчас, осенью. Тишину нарушают лишь скрип бамбука на ветру, стук капель дождя да трель незнакомых мне птиц. Музыка души!

Моя тренировка начинается рано. Ни свет, ни заря я отправляюсь на беговую дорожку — вверх по склону, в гору. На ногах утяжелители — ах, вот чем занимался старик вчера! — из грубой верёвки и наполненные речной галькой.

Уффффффф! Дыхание раз за разом сбивается, легкие горят, из носа течет вода. В голову вдает пульсирующая боль. Как удары сердца. БУМ! БУМ! БУМ! Хоть бы дотерпеть до вечера!

Левая нога, та, что послабее, предательски подводит. Падаю и ощущаю сильную мышечную боль в бедре. Нет, не от удара. От бега, который буквально накачивает мои мышцы!

— Вставай!

Слышу позади себя голос Масао.

— Гора не будет ждать, пока ты расплачешься. Твои бедра должны стать прочнее этих корней.

И он указывает пальцем на корень дерева, на который я, ненароком, врезалась.

— Если ноги не удержат твой вес, Катана в твоих руках станет просто куском бесполезного железа! Бегом!

Использую всю свою злость и встаю, чтобы сделать шаг. Вот так! Ноги ватные, но сжимаю кулаки и через боль продолжаю бежать. Еще и еще. Главное не думать о боли. Циклюсь на каждом шаге, на дыхании, чтобы сбить мысли об отдыхе.

Добегаю до сионистского святилища. Ах, вот куда вела меня тропа! Падаю на колени, чтобы перевести дыхание. Прямо на корни деревьев. Дышу.

— Поклон это не просто дань богам.

Слышу голос учителя со спины.

— Это смирение твоего Эго и сила твоей поясницы. Сто ритуальных поклонов! Низко, касаясь лбом земли, замирая внизу на три счета. Начали.

Опираюсь на булыжник, чтобы встать. Ох! Поехали. Первый поклон. Кланяюсь до самой земли. От частых наклонов волосы невольно расплетаются, нещадно грязнятся о чернозём. Кажется, к концу дня на голове у меня будет гнездо. Мышцы пресса и поясницы дрожат.

— Еще!

Повторяет мастер, и снова повторяю по новой.

— Глубже! Сила удара мечом рождается внизу живота и в крестце! Боги смотрят на твое тело! Сделай его достойным их взгляда!

Мне нравится слушать Масао. Несмотря на внешнюю жестокость, на самом деле он добрый и заботливый. И я вижу это по его ауре.

Каждое слово это как дар, шанс обрести себя. Новую. Сильную. С правом носить громкую фамилию моего отца.

Полдень. Мы спустились с горы. Даже не верится. Подхожу к ручью и жадно черпаю ледяную воду.

Мастер куда-то уходит, но очень быстро возвращается. С коромыслом в руках.

— Это тебе.

Протягивает Масао.

Незадачливо беру «тембибо», на концах которого два огромных деревянных ведра. -Мне нужно налить воду?

— До краев. Положи коромысло на свои плечи, прими стойку. Воин должен оставаться спокойным, даже когда ему тяжело. Запомни это, Хотару.

Стою с коромыслом наперевес. Вода плещется через край, заливая лицо ледяной водой. Все тело ломит. Особенно плечи. Мышцы шеи готовы просто порваться, как струна, которую перетянули. Как же больно!

— Сжимай лопатки, держи баланс тела, как держишь корпус в битве на деревянных мечах. Помнишь, я тебя учил?

С придыханием отвечаю:

— Да, мастер.

А сама не жива, ни мертва.

Уже смеркается. На улице темно и холодно. Но мастер с энтузиазмом объясняет мне новую задачу. Теперь мне нужно наколоть дрова. Конечно, чем сильнее удар по бруску, тем легче нанести мечевой удар. Только сил уже не остаётся.

Ррррраз. Замахиваюсь. И топор намертво застревает в крепком дереве. Не выдерживаю:

— Мастер, я больше не могу! Мы занимаемся с раннего утра!

Масао смотрит на меня внимательными голубыми глазами и внутри простукивает знание: он изучал, изучал порог моей терпимости.

— Хотару, ты совершенно права. Завтра, как и полагается, мы оставим вечер на восстановление твоих мышц. Но скажи, почему ты раньше не могла сказать «нет»?

Неудобно опускаю глаза.

— Ну вы же мастер.

— Я мастер именно потому, что никого не слушаю.

Я замираю. Его иссиня чистая аура снова становится бурой, как тогда, в моем видении. Затем цвет сереет, как туман в горах. Вглядываюсь в этот дым, и передо мной раскрывается история.

В зале додзе слышится свист деревянных мечей и тяжелое дыхание. Какой-то человек уверенными размашистыми движениями наносит удары. Нет. Их двое. Это мастер и ученик.

— Твоя техника позор, Масао! Ты игнорируешь стойки, держишь меч неправильно! В бою с таким подходом тебя убьют в первую же секунду! Ты должен следовать канонам!

Человек, которого только что назвали Масао, пожимает плечами. Ему не дашь и двадцати семи лет. Он дерзко, совсем по-мальчишески, ухмыляется и демонстративно отряхивает кимоно.

— Каноны для мертвецов, учитель. Если следовать правилам, тебя читают, как открытую книгу. Я слушаю только свой клинок и свой инстинкт. Мой стиль работает — это главное.

Второй человек, постарше, грустно качает головой.

Увиденный сюжет быстро растворяется в воздухе и тут же медленно, мягко выплывает другая картина, но более мрачная.

Везде туман. По деревянным улицам бродят несколько жителей, глаза которых горят неестественным кровавым светом. Они грабят амбары с рисом, нападают на прохожих, снимая с них одежду и забирая деньги. Повсюду крики. В тени переулка стоит тот самый юноша, только серьезней, и, кажется, старше. Это и есть Масао? Я вижу прошлое учителя? Мужчина уверенно делает шаг вперед, чтобы поставить треноги для своего фитильного мушкета. Поджигает. Залп мушкетов оглушает.

— Капитан! Это же жители соседней деревни! Там…там староста! Мы не можем в них стрелять!

— Они мертвы, Дзиро!

Откликается самурай, похожий на Масао. Он кричит своим товарищам:

— Их разум сожран демоном. Если мы пощадим их, Кагура Ямата сожрет всю Японию. Заряжай!

— Но кодекс… Наш долг — защищать слабых! Масао!

Генерал Масао перерубает нападающему крестьянину руку, толкает его ногой.

— К черту кодекс! Кодекс написан для войны с людьми, а не с тварями. Стреляй, или я пристрелю тебя сам!

Слышен залп мушкета и лязг оружия.

— Они прорывают линию обороны!

Повсюду резня. Один из самураев вонзил катану в горло одержимой женщине.

— Что мы делаем? Мы сами становимся чудовищами!

Кричит какой-то юнец в строю.

Масао хладнокровно достает фитильный пистолет, стреляет в упор в бросившегося на него одержимого ребенка.

— Чтобы победить чудовище, нужно стать хуже него. Готовьте пороховые бочки! Выжжем это место до основания вместе со всеми, кто внутри!

— Там прячутся выжившие! Невинные дети!

Масао хватает юношу за грудки, его глаза полны ярости и отчаяния.

— Их жизни — цена за спасение Японии.

Туман растворяет и я снова стою на поляне вместе с постаревшим Масао. Бруски дерева мирно покоятся траве. А с ними застрявший топор. Будто и не было нечего.

Взгляд мастера меняется. Он замечает мое негодование.

— Что ты видела, Хотару?

Не знаю, как ему объяснить. Масао хмурится.

— Просто скажи, как есть. Не люблю сладкую ложь.

— Я видела бой. Вы были моложе. Ну, и…

Я не могу договорить. Мастер берет меня за руку и отводит в дом.

— На сегодня урок окончен. Поговорим.

Сажусь на татами. Старик лицом от меня старательно разводит огонь. Я смотрю в тот огонь, и лица смертников заново всплывают передо мной, они горят, горят и кричат.

— Хотару, я знаю ответы не на все вопросы. Но я надеюсь, что ключом к пониманию станешь ты.

Замираю.

— Я?

Сжимаю пальцы, тру ссадины, которые, как боевые награды, гордо рдеют на моей белой избалованной руке благородной дамы.

— Я всего лишь дочь самурая. Тень его великого прошлого. Во мне нет ничего такого.

— Не спеши делать выводы.

Сухо отвечает учитель. Молчу, затаив дыхание. Жду объяснений его слов. Наконец Масао выдыхает и начинает свой рассказ:

— Хотару, тебе, конечно, известно про Ямата Кагура? Как славные воины империи Восьми островов одолели трехглавого змея и восстановили мир на земле.

— Конечно.

— А как они это сделали, тебе в учебниках не рассказали?

Щелчок. Понимаю, что в голове полная пустота. Говорили — победили, и я верила, не задавая никаких вопросов.

— Мой отец…помню, кажется, он рассказывал, что победил змея Светом своего меча…

— И ты веришь в это?

Смотрю на своего учителя. Трудно принять, как он относится к моему отцу.

— Папа не стал бы мне врать.

— Хотару, еще с эпохи войны мы узнали, что существует такой тип людей, которые умеют читать души. У Ямата тоже существует душа. И было бы интересно узнать его мотивы. Это здорово упрощает ведение войны.

— Стоп! Вы говорите о Ямата так, будто он еще жив.

Старик замолкает. А потом укоризненно спрашивает:

— Ты до сих пор не поняла?

— Но, но…этого не может быть!

— Враг разбит, но собирает силы. Наша задача — добить остатки его чакр, одну из которых ты видела еще вчера, на том рынке, в том торговце тканями.

Закрываю рот руками. Не может быть!

— Сегунату нужен твой дар. Без твоих глаз, мы, самураи — всего лишь пушечное ядро. Ты же знаешь, генерал на поле боя — грозный тигр, а на доске сёгуна — деревянная пешка, которой закрывают дыру в заборе.

— Но я даже катану в руках толком держать не умею!

— Это и не нужно. Будь глазами. А мы позаботимся о твоей безопасности.

— Кто это мы?

— Ситуация набирает обороты.

Продолжает Масао, будто не слыша моего вопроса.

— Я не думал, что Ямата сможет восстановить свои силы так быстро. Сегун уже издал указ о мобилизации военных сил. И, Хотару, да, это будет больно, но ты должна знать. Все было спланировано заранее. Сегун знал о тебе, и поэтому отослал в безопасное место, по дальше от столицы.

— Но…подождите, это какой-то абсурд. Как он мог знать о моем даре, если даже я не знала?

— Таким же даром владел твой отец. Именно он координировал все движения армии до того, как был убит Ямато.

Опускаю голову. Осмысливаю.

— Получается, все эти хвалебные оды – «не огранённый алмаз», «настоящий дух воина» — всего лишь лесть, чтобы завлечь меня работать на себя? А я-то думала, сегун и вы просто проявляете ко мне доброту…

Старик протягивает горячую кашу, мешает ложкой.

— Я знаю, Хотару, ты еще очень юна. Тебе хочется других впечатлений, но зло не дремлет. И оно не дает вторых шансов.

Дую на кашу, и только тут замечаю, насколько устала. Глаза буквально слипаются, а в комнате пляшут темные пятна. Так и не поев, ложусь на татами и, не думая, отключаюсь.

Глава 10. Одержимый Хиро

Ни свет, ни заря. Слышу, как старик копошиться в мешках с крупой. Разлипаю глаза. Учитель качает головой.

— Крупа закончилась раньше, чем я предполагал. Похожие мыши прогрызли мешок.

— Вы идете в деревню? Я с вами!

— Слишком опасно. Людные места — это первое место, где демон наиболее активен.

— Но оставаться одной в горах тоже опасно.

Парирую я. Продолжаю развивать свою мысль:

— Путь в деревню не близкий. Туда и обратно займет весь день. Уверены, что готовы оставить меня одну на так долго?

Масао задумывается. Вижу, как взгляд мутнеет и все больше напоминает тот серый фитильный дым. Брови хмурятся. Он взвешивает все за и против. Опасность настолько велика? Наконец, взгляд светлеет, и тучи уходят.

— Хорошо! Может, Ямато еще слишком слаб, чтобы нападать в открытую. Вот и проверим.

Он берет катану, засовывает за пояс «оби». Закидывает за спину небольшой узелок. И идет проверять дом.

— Собирайся!

Вскакиваю с футона (хлопковый матрас), бегу на улицу, к желобу с водой. Босиком. Холод пробирает до костей. Отважно зачерпываю руки под ледяную воду и умываюсь. Бррррр! Капли предательски закатываются за шиворот.

Наношу на указательный палец толченый песок, энергично растираю по зубам. Вот так. Теперь зубы чистые.

Бегу в дом за одеждой. Пока старик находится в своей части дома, за фусумой (раздвижная дверь), быстро переодеваюсь. Скидываю спальное кимоно, одним залпом натягиваю повседневное «косоде» (кимоно с узкими короткими рукавами), широкие штаны «хакама». Сверху набрасываю «хаори»(легкий жилет).

Расплетаю вчерашнюю прическу и убеждаюсь. В таких условиях моя голова очень быстро превратиться в утиный помет. Усилием воли заставляю себя не думать о душе. Закручиваю гульку. Это гордая точка на моей репутации избалованной аристократки.

Подаю голос мастеру о том, что готова. Вместе мы выходим на деревянный настил. Надо закрыть дом или кто-нибудь похуже мышей может повадиться ходить к нам в гости.

Масао берется за тяжелые защитные щиты — «Амадо», которые стоят в угловом коробе. Один за другим он с грохотом (ГРРРР-ТУК, ГРРР-ТУК) вытягивает их и катит по желобу. Дом стремительно превращается в глухую деревянную коробку. Остается открытым только один узкий проем — входная раздвижная дверь (косидо).

Мужчина подходит к последней открытой двери. Он задвигает её до упора. Затем протягивает руку к верхнему деревянному косяку двери, прямо под козырьком крыши. Пальцы ловко нащупывают едва заметную щель в стыке бревен. (Какая хитрость!) Он нажимает на скрытый деревянный рычажок внутри паза. Раздается глухой щелчок внутри стены: «ТОК»! Внутри конструкции падает скрытая деревянная чека (клинышек), которая намертво заблокировала раздвижной механизм двери изнутри. Масао берется за ручку двери и с силой дергает её в сторону. Дверь сидит как влитая и не двигается ни на миллиметр.

— Ух ты!

Восхищенно замираю над «замком».

— Вы сами придумали такой способ?

— Был знаком с одним плотником.

Скупо отвечает старик. Значит, дальнейших объяснений не будет. Раньше я никогда не видела, как закрываются крестьянские дома. Я жила в богатой усадьбе, где защитой служили ворота, которые запирались на засовы — огромные брусья дуба. У ворот усадьбы всегда дежурили вооруженные слуги или вассалы нижнего ранга. Помню, мы даже заказывали железные заморские замки, чтобы подчеркнуть статусность нашей семьи.

Но я никогда не видела, как огромный дом с бумажными окнами и дверями, медленно складывается, как маленькая игрушечная шкатулка, и снова раскладывается, вырастая, вытягиваясь по всей длине. В прошлый раз, когда мы с мастером ходили на рынок, старик велел мне спуститься вниз под гору и ждать его, пока тот закрывает дом. Так же было и по возвращению. Он намеренно не хотел тогда показывать свой тайный засов? Что ж, если так, могу его понять. Девушка, которую впервые увидел Масао, была больше похожа на оборванку с большой дороги нежели на дочь самурая с великим прошлым.

Пока мы спускаемся с горы, любуюсь природой. Под ногами мягкий настил из иголок пихт, влажного мха и корней, впившихся в склон горы. Пахнет лесом и свежестью. Раскрываю грудь и глубже вдыхаю, чтобы запомнить этот аромат. В замке Осака пахло совсем не так — резкое зловоние от выгребных ям; запах плесени и гнили, доносящиеся из подвалов, где под высокой влажностью гнили запасы — рис и сушеная рыба; застарелый пот от горожан (частая смена одежда была недоступна). Все-таки здесь, в горах, вдали от душной столицы, я начинаю потихоньку вспоминать, каково это чувствовать себя свободной.

Горный пейзаж быстро сменяется картинкой простой деревенской жизни. Деревянные улицы, лавки с рисом, куча людей, снующих тут и сям, одни — в надежде озолотиться, другие — купить подешевле.

Но сквозь мирный ритм тихой жизни внезапно… пробивается истошный женский крик! Крик идет со стороны хижин! Масао, ты что-нибудь сделаешь? Старик схватился за катану, но не вытащил ее из ножен. Почему? Боится подвергнуть меня опасности? Нет времени думать! Бросаю Масао и бегу к хижинам, но мужчина быстро нагоняет меня и хватает за руку.

— С ума сошла! Лезешь на рожон!

Выдергиваю руку, будто в меня только что плюнули.

— Мастер, вы учили меня сражаться! Великий Будда говорил, что сильный должен помогать слабому. Именно на этом стоит наша империя!

— Империя? Глупышка! Тебя растопчут, как пешку!

Его слова заглушил свист ветра от моих рукавов. Я ускорилась. Во мне проснулась какая-то дикая сила…Бежать! Догнать! Спасти! Спасти, как бы спасла своего отца, когда ему нужна была моя помощь, а меня не было.

Миг. И я оказываюсь у полуразрушенной хибары, откуда крик становится громче. Вопль волной закладывает уши.

— Не надо, дорогой!

— Закрой свой рот! Она должна умереть!

Передо мной открывается страшная картина. На земле сидит, закрыв лицо руками, девочка лет четырнадцати. Над ней возвышается какой-то мужчина. Видимо, это ее отец. В его руках блестит тяжелый серп для сбора риса.

Женщина, на юбке которой повисли трое маленьких детей, бросается в ноги мужу, дерет волосы на голове и кричит:

— Хиро, прошу, не трогай Айко! Она же наша кровь!

— Она калека! Что ты будешь делать, когда зимой придут самураи…когда не будет риса…Они замучают ее! Хромая, она не сможет убежать!

Замечаю, что внутри мужчины закручивается ураган из темных чувств. Практически вся его аура черная. Глаза безумные, на выкате, как у окотившейся коровы. До крови красные.

— Лучше пусть она уснет сейчас…от моей руки…чем будет страдать!

Мужчина замахивается серпом…и встречает блок катаной. Ура! Мастер подоспел!

Выдыхаю. Значит, теперь все будет…Не успеваю закончить свою мысль, как Масао с грохотом отлетает в сторону, теряя равновесие в скользкой грязи.

— Он слишком силен! Демон дает ему мощь зверя! Уходи!

Не двигаюсь. Вижу, как Масао наносит серию быстрых ударов катаной, пытаясь обезоружить мужчину, но тот лишь безумно хохочет. Одержимый отталкивает старика тяжелым ударом ноги в грудь. Он отлетает, но удерживается на ногах.

Вокруг не умолкает истошный оглушительный визг. Мать бьется в истерике, цепляясь за детей, младшие дети захлебываются плачем, хромая девчонка кричит от ужаса, уползая от занесенной на ней косы отца.

Масао снова бросается на одержимого, пытаясь отвлечь его на себя. Замах! И лезвие катаны глубоко рассекает грудь крестьянина, но прежде чем старик успевает завершить удар, крестьянин с утробным ревом бросает косу и наотмашь бьет Масао голой рукой прямо в грудь. БАМ!

Старика сносит с ног чудовищной взрывной волной. Он отлетает назад на несколько метров, пробивая спиной хлипкую бамбуковую изгородь. Хрипит и пытается подняться.

Вот и все. Пустота. Ничего нет. Я смотрю на Масао. Смотрю на кричащих детей и мать. И для меня умираю все звуки, будто в вакууме. Конец. Зачем все это было? Зачем я покинула отчий дом? Пыталась учиться искусству меча? Что я пыталась себе доказать? Что я что-то могу? Но я ничего не могу. Я лишь…

И тут рождается злоба. За все. За то, ничего не могу изменить. Ничего. За то, умер папа. Заболел Хироши. А сейчас и Масао скоро пойдет на небеса. За эту девочку, которая так же, как и я, из самых низов общества, вынуждена терпеть, унижаться, замалчивать слезы и …молча умирать

Тяжело дышу. В глазах нет страха — только глубокая взрослая усталость от этого хаоса и бесконечных криков. Выпрямляюсь, решительно шагаю вперед, вставая в полный рост прямо между одержимым отцом и его дочкой. Смотрю ему прямо в глаза и с тихой ненавистью отчеканиваю:

— Хватит орать.

Мужчина с безумным оскалом резко взмахивает тяжелой косой риса. Лезвие с глухим страшным звуком врубается в мои плечо и грудь. Ткань кимоно мгновенно окрашивается багровым.

Все замирают. Мать и дети в ужасе закрывают рты рукам. Масао в ужасе открывает рот.

Ну, надо же. Мне становится немного смешно. Оказывается, чтобы остановить весь этот цирк, нужно было пустить кровь. Мужчина замечает мою улыбку. Он пятиться. Что такое? Тебе не нравится, когда вещи называют своими именами?

Перевожу взгляд с окровавленного лезвия прямо в лицо побелевшего противника.

— И это все на что ты способен?

Наступает тишина. Мужчина испуганно моргает.

— И это все на что ты способен — кричать, как ребёнок и бить панику? А работать ты не пробовал?

— Я…я работаю каждый день…от рассвета до заката в поле! Но земля бесплодна, налоги неподъёмные…Я не могу их прокормить…Я просто хотел избавить ее от мук!

Шагаю вперед, сокращая дистанцию. Прижимаю его вплотную к стене хижины и остро заглядываю в глаза.

— А ты думал, что все должно быть просто? Чтобы остаться в этом мире, нужно заслужить на это право. Каждым своим вздохом. Каждым действием.

Буравлю его глазами. Приближаю свое лицо вплотную так, что между нами нет и дюйма.

— Ты делаешь недостаточно. С тихой злостью медленно отчеканиваю я.

— Вместо того, чтобы ныть и хвататься за оружие, делом бы занялся. На крики и жалость к себе у тебя, я вижу, времени хватает. А на настоящее дело — нет.

Мужчина опускает голову, сползает по стене на колени, пряча лицо в ладонях. Слышится тихое завывание. Он плачет?

К нему подбегает его дочь, которую он пять минут назад, хотел зарезать. Она обнимает его.

— Папа, я буду работать в поле вдвое больше. Только не обижайся!

Остальные дети тоже стекаются к мужчине. Ловлю на себе благоговейный взгляд матери.

Масао встает с открытом ртом, полным ужаса, замечает мои изменения.

— Боже! Что ты с собой сделала?

Я не отвечаю, потому хочу спать. Перед глазами меркнет картинка. Падаю в темноту.

Глава 11. Перевязка и выздоровление

Открываю глаза и вижу перед собой незнакомое помещение. Где я очутилась? Запах полыни и каких-то трав. Пытаюсь приподняться на локтях, но чувствую резкую боль в плече. Ой! Прямо до мозгов!

Внезапно появляется Массао. Видимо, он был неподалеку и услышал мой возглас. Лицо мастера сначала взволнованное, а потом …строгое. Он злиться на меня?

— Ранение в грудь — это удар гордыни, а не мастерства!

И он указывает на мою рану. Щупаю. Перевязано какими-то тряпками. И щиплет. Так щиплет, что хочется кричать, но нет сил. Морщусь и задерживаю дыхание, чтобы не чувствовать это.

— Ты бросилась вперед с открытым сердцем, потому что жаждала быстрой победы. Где был твой разум? Где была твоя защита? Ты ослепла от ярости и забыла всё, чему я тебя учил!

Читает проповеди в такой момент? Пытаюсь сконцентрироваться на потолке, чтобы не думать о боли.

— Истинный воин побеждает не ценой собственной жизни, а сохраняя свою. Если бы коса прошла чуть глубже, твоя смерть была бы напрасной! Твоя храбрость восхищает, но твоя безрассудность сегодня едва не погубила наследие твоего отца!

В этот момент какой- то человек начинает прикладывать к ране целебные травы. Наверное, это лекарь. Выкручиваюсь от боли, но терплю. Сознание уходит в пятки.Масао молча берет в руки полотенце, макает его в воду и протягивает лекарю. На моем лбу выступают капельки пота.

— Я отправил письмо твоему брату. Он назначит жалование твоим телохранителям. Сотни «коку» (паек риса) вполне достаточно, чтобы купить хорошего воина.

Вскакиваю! Что он только что сказал? Масао с ужасом пытается уложить меня на футон.

— С ума сошла! Рану только зашили!

— Зачем вы написали брату? Что он теперь обо мне подумает?

— Успокойся!

С раздражением парирует Масао, надавливая на здоровое плечо. Я падаю. На футон. Больно!

— Если будешь так орать, я тебе не телохранителей — всю армию пришлю!

— Масао…

Жалобно смотрю на мужчину.

— Твой брат не нищий! Он дайме и отвечает за тебя, даже если ты находишь вне зоны его усадьбы! Я вообще не понимаю, почему он раньше не отправил тебя с воинами! Ты пришла вся в грязи, чуть не умерла по дороге, и тебя беспокоит, что подумает о тебе твой брат!

Отворачиваюсь к стене и стонаю от боли. Он не знает Сенсуке. Когда мы прощались, брат назвал меня «грязной жрицей полей». Не думаю, что он захочет прислать хотя бы одного воина. Это бы опорочило его репутацию среди соседних городов. Информация о назначении телохранителей быстро распространяется. Воины прошли бы через пол страны, чтобы добрать до нашей глуши. «Сестра самурая из знатного рода всего лишь — служанка, не способная поднять меч», — вот каких слухов боимся мы оба, это поставит жирный крест на имени моего отца.

— Я хочу поспать.

— Хорошо. Я буду в соседней комнате.

Ширма захлопывается, и я остаюсь одна наедине с приближающимся позором.

Проходит немало дней с того, как я могу подняться с «больничного одра» и возвращаюсь к тренировкам. Теперь мой учитель еще более внимателен. Он настойчиво вдалбливает мне в мозги, что моя безопасность превыше всего. Основной акцент ставится в тренировках на самозащиту. Чувствую себя паршиво. Как я оправдаю честь своего отца, если буду все время прятаться за чужие спины?

Пожив какое-то время в деревне из-за тяжёлой раны, мы снова вернулись в горы. С тех пор Масао буквально не выпускает меня из дому. За провизией ходит сам. Мучительная тишина, словно наказание, повисла над нашим домом. Масао ждет приезда телохранителей. Я же сомневаюсь, что хоть кто-нибудь приедет.

Глава 12. Гэнины

Но однажды утром, когда туман в горах еще стоит плотной стеной, в дверь отдает неприятно громким стуком. БУМ! БУМ! БУМ!Кто-то явно торопится к нам попасть. Я встаю с футона. Конечно, мастер тоже уже не спит. Мы насторожено переглядываемся. А вдруг это одержимые демоном? Или бандиты?

Мастер осторожно подходит к двери. Прислушивается. За дверью несколько мужских голосов. Человек восемь. Они перебивают друг друга, нещадно ругаются, бьются локтями о двери. Наконец кто-то выкрикивает свое имя:

— Гэнин Дзиро, тайный телохранитель и личный слуга в поместье дайме Кендзиро!

Вскакиваю. Подбираю дневное кимоно с пола и бегу в соседнюю комнату. ХЛОП! И фусума захлопывается. Сердце бьется так, будто меня поймали на месте преступления. Брат все-таки прислал самураев? Зачем он это сделал? Теперь обо мне будут думать, что я слабая безвольная кукла, не способная пройти даже пару шагов без личной охраны. Да еще и в такую рань! Что за день?

Быстро повязываю тугой хвост, одеваю хаори. Вспоминаю, что не умывалась и не чистила зубы. Плевать! Опрятность для дочери самурая это не главное. Я же воин, а не избалованная девица.

За бумажной дверью слышатся громкие голоса. Масао уже открыл дверь. Всматриваюсь в щель между жалюзями. Да это не самураи, а самое настоящее отребье! Где фамильные гербы? Где оружие в чехлах и золоте?

Вижу грязных, помятых, в заплатанных одеждах мальчишек не старше двадцати лет. Они переговариваются между собой на ходу, ругаются, сплевывают прямо на татами! Амуниция бьется о бумажные стены. Один, со шрамом на лице, кричит:

— Дайме обещал нам горы золота за защиту этой девчонки. А мы даже ноги вытереть не можем! Нет места!

Входит Масао, бесшумно закрывая за собой раздвижную дверь.

— Золото дайме пахнет одинаково — хоть в руках благородного воина, хоть в руках пса из подворотни. Нож режет одинаково.

Говорит мне учитель, читая мое разочарование на лице.

— Смотри не на их грязь. Смотри на их суть.

Обреченно вздыхаю. Брат не мог прислать нормальных самураев? Сэкономил на моей защите? Я так ему противна? Из главной комнаты слышится призывный крик:

— Слышь, старик! А где здесь слуги? Нам сказали, мы будем охранять важную птицу, а нас привели в свинарник! Где выпивка? Где горячий рис?

Ярость, как яркое пламя, вспыхивает внутри моего живота. Быстрыми размашистыми шагами, как одержимая, топаю по татами голыми ногами к тому «самураю». Глядя ему в глаза с тихой злостью говорю:

— Ты сам свинья, так что место тебе под стать.

Гэнины, как один, замолкают. Смотрят на меня. Один, видимо, главарь стаи, подается вперед.

— И ради этого мы перлись в горы? Избалованная дочка какого-то чинуши? Смотрите на нее — пальчики тонкие, личико белое. Да она при виде первого же беса в обморок упадёт! И она спасение мира? Не смешите мои сандалии!

Багровею. Другой гэнин, постарше и пошире в плечах, подливает масло в огонь.

— Она просто родилась в шелках, парень. Пока мы в трущобах жрали грязь и дрались с собаками за тухлую рыбу, эта кукла читала свитки и пила дорогой чай. Ей невдомек, чего стоит жизнь. Она думает мы тут ради ее красивых глаз? Мы тут ради золота, девка! Поняла? Ты для нас ходячий мешок с монетами, который нужно дотащить до финиша.

Выхватываю свою катану, но Масао хватает меня за руку.

— Я для этого учил тебя искусству меча?

Краснею. Гэнины смеются. Один из них издает издевательский свист. Прячусь в соседнюю комнату.

— Зачем ты снова подставляешь себя под удар, если не можешь ответить? Мало одного урока?

Гневно отчитывает меня старик.

Вспоминаю шрам на правом плече, но от этого мой ум не проясняется.

— Мастер, вы не слышали, что они сказали? Я для них всего лишь мешок с золотом!

— А они для тебя — живой щит. Уйми свою гордыню! Принеси им горячий чай в качестве извинения!

Вздыхаю. Во многом я зависимый человек. Сначала я зависила от брата. Теперь от учителя, а скоро буду зависеть и от этого мусора, что расхаживает в нашей прихожей.

Смотрю на старика, но тот непреклонен. Беру чай, о котором уже позаботился мастер. Выхожу к гэнинам. Кланяюсь.

— Прошу прощения за мой грубый тон. В качестве извинения примите чай. Он освежит горло после трудной дороги.

Из толпы раздаются смешки:

— Нам бы чего-нибудь покрепче!

Не обращая внимания на выкрики, подхожу к каждому, разливаю кипяток. Замечаю, как один из них протягивает ко мне руку, чтобы грубо схватить за подбородок и развернуть к себе.

В этот момент близко от меня проскакивает молния — едва различимая. Моргаю. И вот уже между мной и обидчиком стоит парень лет девятнадцати, он с силой бьет злопыхателя рукоятью своей катаны. Тот падает и обиженно скулит на полу, растирая свою больную руку.

— Еще раз потянешься к ней — я вскрою тебе горло быстрее, чем ты вспомнишь свое «капподзюцу».

Мой заступник, мальчишка с копной нечесанных волос, приставляет клинок к горлу нападающего. Все как один хватаются за оружие. Обстановка накаляется. Нас спасает гэнин-одиночка, который до этого тихо сидел в углу и, безучастный к внешнему шуму, начищал свой меч.

— Заткнись.

Тихо бросает аутсайдер моему разгорячившемуся заступнику.

— Твои эмоции тебя погубят. Ты слишком много орешь ради девчонки, которую видишь в первый раз.

Мальчишка осекается и краснеет. Вооруженная до зубов шайка рассасывается. Я обращаюсь к моему спасителю:

— Благодарю! Если бы не вы, не знаю, чем закончилась эта ситуация!

Нечесаный юноша расплывается в широкой солнечной улыбке. Прямо, как ребёнок.

— Ну что вы, госпожа? Я лишь выполнял свою работу.

Смотрю на аутсайдера. Почему он вмешался в драку? Выгоды у него точно никакой не было. Решаю поблагодарить.

— И тебе, спасибо! Когда все обнажили мечи, ты остановил резню. Вы единственные среди этого сброда достойны быть моими защитниками.

Тут гэнин-одиночка, до этого мирно начищавший свой клинок, резко замирает. Тряпка в его руке останавливается. Он медленно поднимает глаза — в них нет ни благодарности, ни трепета. Только ледяное презрение уличного бродяги.

— Достойны? Хватит разыгрывать святую, госпожа.

Холодный пот пробивает со спины. Пячусь, но юноша продолжает:

— Ты пришла сюда, зная, что мы — голодное отребье. Нам нечего терять, кроме своих цепей. Твой старик-учитель бросил нам кость — статус и жизнь без голода. И ты сидишь там, за своей ширмой, и молча смотришь, как мы грызем друг другу глотки.

Нет! Это не так! Делаю шаг назад.

— Ты подставила свое красивое личико под удар, чтобы проверить, кто из псов бросится первый. И бросился этот дурак.

Говорящий переводит ледяной взгляд на моего заступника.

— Он повелся и подставился под девять клинков. Если бы я не разрядил эту ситуацию, здесь сейчас была бы гора трупов, а твоя одежда была бы в нашей грязной крови. Ты подстрекательница, госпожа. Ты стравливаешь нас ради забавы, чтобы выбрать самую злую собаку для охоты на твоего демона.

В ужасе отшатываюсь. Но…Что такое? Чувствую очень чистую, горячую, как солнце, силу. Не от себя. А от второго юноши, который бросился за меня в бой. Смотрю на этого мальчишку, и ужасаюсь, какой внутренней силой он обладает.

— Думаешь, ты все знаешь, гений?

Выкрикивает парень новому знакомому:

— А на деле — не видишь дальше своего носа! Не все такие же продуманные, как ты! Есть в этом мире люди настоящие, искренние, добрые! И госпожа именно такая! Уверен, она просто испугалась этого ублюдка, который протягивал к ней свои грязные ручонки!

От разгоряченного гэнина исходит чистый золотой свет! И при этом еще глубокий, мощный, с вибрацией, будто само Солнце в руках.

— Как твое имя, гэнин?

Ловлю на себе прямой и честный взгляд, лишенный спеси или рабского преклонения.

— Рэн, госпожа.

Не успеваю ответить, как аутсайдер произносит:

— Сила у тебя есть, Рэн. И стержень. Жаль только, что твоя честность и твоя первая любовь завтра разобьются о реальность. Демону плевать на твои добрые намерения.

Раздосадованная, возвращаюсь в крохотную соседнюю комнатку — единственное место, где можно побыть в одиночестве. И оттуда, через щель в жалюзях, наблюдаю происходящее.

В дом возвращается Масао, который все это время набирал воду для чая из желоба. Через бумажные стены слышу голос старика. Он обращается к гэнинам.

— Вам, крысам из Синагавы, выпал шанс сдохнуть не в канаве, а в бою. Вы знаете про демона Ямата Кагура.

При упоминании демона двое гэнинов вздрагивают и крестятся. Масао, не обращая внимания, продолжает говорить:

— До недавнего времени тварь спала, копила силы. Но три месяца назад мы с госпожой Хотару встретили одержимого в деревне, среди простых горожан. Это сейчас. А представьте, что будет спустя год?

По толпе проходит ропот.

— Как вы знаете, Ямата вселяет в разум жертв и делает их безумными. Они не чувствуют боли. Они режут младенцев и сжигают храмы. Тот из вас, кто хорошо покажет себя в бою с одержимыми сегодня, получит имя, золото и статус личного гвардейца. Остальные вернутся гнить в грязь.

Один из гэнинов выкрикивает:

— Статус? Золото? Да я за белый рис и право ходить по главной улице Эдо этого демона зубами загрызу! Госпожа, посмотри на этих доходяг. Они же меча в руках не держали!

Выскочка выбрасывает кулак вперед, едва не задевает нос сидящего рядом с ним гэнина! Затем юноша закатывает рукава и гордо выставляет сбитые, покрытые шрамами костяшки.

— Мое Копподзюцу ломает кости сквозь любую одежду. Одержимый не чувствует боли? Плевать. Если я сломаю ему коленные чашечки и хребет, он просто не сможет сделать шаг к госпоже!

— Кости? Как грубо, Дзиро!

Я смотрю на верх, откуда услышала этот голос. Под самым потолком, уцепившись ногами за оголенную балку крыши, свешивается вниз головой какой-то паренек, нет, совсем мальчишка, но юркий и ловкий, как акробат.

— Демон быстр, он управляет телом как марионеткой. Пока ты будешь целиться в его колено, он перережет тебе горло.

Мальчишка ловко срывается с балки, делает в воздухе безумное акробатическое сальто и приземляется на узкий пятачок земли между другими гэнинами, никого не задев. В его руке мгновенно оказывается короткий меч ниндзя-то, выхваченный обратным хватом.

Ого! Может, я ошиблась насчёт гэнинов? Не такие они уж и противные, когда смотришь на них вот так. Дело свое знают.

Другой ниндзя делает три молниеносных выпада в воздухе, его лезвие свистит в дюймах от лиц испуганных соперников.

— В тесноте городских переулков или в покоях госпожи длинный самурайский меч — это обуза. Мой стиль — скорость и укол в глаз. Я ослеплю одержимого до того, как его демоническая кровь закипит.

Какой-то крупный детина, разъярённый тем, что прямо перед его носом пронеслось смертоносное лезвие, пытается схватить за шиворот чудака, но тот, как змея, проскальзывает под его рукой.

А они не плохи в деле! Может, даже и Ямата им покажется под силам!

Вся радость тухнет, когда вижу того, кто пытался меня унизить, тот противный парень, что протягивал ко мне свои ручонки. Он молчаливо протискивается через толпу. В его руке катана, обмотанная шнуром, но лезвие скрыто в деревянных ножнах. Похоже, я знаю, каким стилем он владеет. Будучу выросшей в поместье самурая, я часто видела, как наши стражники использовали ножны в качестве дубины, чтобы оглушить разбушевавшегося пьяного самурая. Иногда папины друзья могли вытворять и такое. Похоже, этот стиль называется «сая-дзюцу» — стиль боя с закрытым оружием.

— Вы оба дураки!

Бросает в толпу этот выскочка.

— Кровь одержимых Ямата Кагура проклята. Если вы прольете ее на землю или она попадет вам на кожу, демон заберет и ваши души.

Мужчина делает резкий выпад. Тяжелым деревянным концом ножен он бьет выскочку под дых, заставляя того согнуться, а вторым концом блокирует выпад короткого меча «любителя помахать перед глазами „.

Вот это удар! С такими-то силами они, наверняка, справится с одержимыми деревни.

Мой взгляд случайно встречается с взглядом того холодного ледяного парня, который набросился на меня с обвинениями в моей двуличности. Черт! А ведь он прав! Сейчас я просто упиваюсь, наблюдая, как голодные ниндзя готовы выпрыгнуть из своей шкуры, чтобы получить этот титул. А ведь их жизни могут оборваться в любой момент. Кагура очень силен!

— Довольно грязи и пустых слов!

Слышу Масао, он строит юнцов, чтобы они хотя бы чуть-чуть соблюдали субординацию.

— Луна взошла. Время показать, чего стоит ваша спесь на самом деле!

Выскочка с кунаями смеется:

— Старик, ты просто освободи место для мешков с монетами! Парни, за мной! Кто первый принесет голову одержимого, тот и заберет большую долю!

Толпа с улюлюканьем спускается в лес. А я стою молча, поражённая решением мастера.

— Вы с самого начала планировали такой жестокий отбор?

Старик смотрит с укоризной.

— А чего ты ожидала? Нам нужны воины, а не крикуны!

— Мастер, они же погибнут!

— Они гэнины. Они подписались кровью, что будут сражаться до последнего вздоха, защищая родное поместье и тебя, Хотару!

Их жизни нечего не значат для старика, впрочем, как и моя. Я всего лишь пешка на шахматной доске, еще один шаг к победе. Вытаскиваю из-за пояса свою катану. Делаю резкий выпад вперед. Фокусирую внимание. В первую очередь нужно смять защиту противника. Попытаюсь сделать это напором!

Каждый мой удар — это град из коротких хлестких выпадов. Пока это все, на что я способна. Силы у меня нет, но есть молодость, которая делает меня более выносливой к физическим тренировкам, чем старика. Меч свистом рассекает воздух. Сыплю ударами один за другим, чтобы оглушить противника!

Но Масао не просто противник, он — бывший генерал, который знает, как вести бой. Старик хитер, он экономит силы, просто плавно отступает назад, легко парируя мои яростные атаки. И я знаю, он считает меня жалкой!

Но сейчас речь даже не обо мне, а о тех ребятах, что пошли кормом для демона. И поэтому я не имею право проигрывать. Приседаю. Сделать обманный маневр — мой единственный шанс. Удар снизу вверх, и брешь в его защите должна быть пробита!

Масао предвидит это. Он делает короткий шаг вперед, рукоятью катаны бьет мне в запястье. Ай! Пальцы разжимаются, и оружие делает стремительный полуоборот, оказываясь прямо за моей спиной, оно втыкается в землю клинком вверх. Меч мастера ложится на мои плечи, утыкается в шею. Вот и все! Я застигнута врасплох!

— Ты смешна, Хотару. Вместо того, чтобы принять защиту гэнинов, ты сама вступаешься за них горой. Они взрослые мужчины, годами они оттачивали свои техники и приняли осознанное решение пойти против Кагуры. Почему во всех ты видишь лишь жертву?

Молчу. Понимаю, мне не одолеть Масао ни мечом, ни словом. Что еще мне остаётся? Обреченно скрываюсь в доме. Старик следует за мной, причем закрывает дом изнутри, так же, как и в прошлый раз. Наверное, он боится что кто-то из одержимых последует за раненным гэнином, чтобы пробраться к нам. Жестоко!