Read the book: «Аделисы: Искушенные тьмой»

Посвящение

Говорят, в аду девять кругов, а в Бездне? В ней нет дна и не от чего оттолкнуться.

Посвящаю эту книгу тем, кто создает внутри себя и вовне ниточки, смыслы, чтобы бороться за глоток воздуха, за свет.

Пусть у каждого будет свой Вергилий на этом пути.

Глава 1 Артур. Сделка

Я стоял на коленях перед алтарем, зажимал левый глаз ладонью и отчаянно молил Богов явиться. Даровать мне избавление от тьмы — личного надзирателя, что следует за мной, куда бы я ни пошел. Куда бы ни посмотрел.

— Заберите все добрые дела из правого, — взывал я к созданиям Небесного Чертога, тихо, едва различимым шепотом. — Пусть ничего не останется. Все заберите! Что угодно. Пусть не будет у меня перерождения, только в этой жизни исполните одно желание! Всего одно.

Собственный голос звучал хрипло, чуждо — совсем не так, как привык слышать его у себя в голове. Реальность все искажает.

Я зазвенел в молельный колокольчик. Его звон прошелся эхом, будто множество железных ложек разом упало со стола. Я замер. Где-то в глубине храма отозвались другие.

Холодный сквозняк со свистом закрался под штанины, жгуче укусил лодыжки. Ветер щипал глаз — тот, что я держал открытым. По щеке скатилась слеза, затем еще одна. Так Боги забирали сделанное благо. Обычно его бережно хранят, копят на грядущий суд, а грехи из левого, наоборот, выплакивают с солью, когда приходят каяться, чтобы облегчить бремя.

Но что еще я мог предложить всевышним? Только себя.

Ветер стих, последние отголоски звона растворились вместе с ним. Осталось карканье ворон.

— Как ты мог подумать, что это сработает, Артур? — усмехнулся я, растрепал волосы и уткнулся лбом в пол. — Это же не разменная монета. Но… может, я говорю слишком тихо? Поэтому не слышат. Или недостаточно хорошего сделал? — Пальцы скребли по гладкому камню. — Если попробовать чуточку громче…

Под ребрами закрутился воздушный ком. Я вдохнул горьковатый дым лампадного масла, смешанный с резким ладаном и вечной затхлостью Багряного храма. Продолжил раздражать стены священного места своей дерзостью. Окна задребезжали, и я вжал голову в плечи.

Нельзя.

Я резко выпрямился. Тупая боль взвыла в коленях. Казалось, каменные плиты становились все жестче.

Если буду громким, меня уведут. Поймают, как крысу за хвост, и вернут в приют. Тогда конец тайным вылазкам. Зигфрид просто убьет меня.

Я судорожно нащупал магическую трость возле себя. Ее магия заколола пальцы, точно ежик иголками, стоило обхватить металл.

— Надо возвращаться. Надеюсь, господин не проверял комнаты, — бубнил я, заполняя пустоту.

А все равно не вставал.

Не потому, что ноги онемели. Я просто глупец. Или фантазер — так называет меня Гилем. В кожу, подобно чернильным кляксам, въелось неутолимое желание быть услышанным.

Даже не теми.

Потому что говорить страшно, но молчать — еще страшнее. В тишине, когда вокруг никого нет, я слышу собственный голос. Тот, что хочется задушить еще до того, как он пискнет.

Это мой второй надзиратель в личной Бездне.

Оба рвут душу на куски, проглатывают ее и выплевывают, начиная порочный круг заново.

Вот только никто еще не знает, что я задумал сбежать — ускользнуть из их липких лап в другую жизнь. Душа изнывала от беспомощности. Столько лет я по крупицам выковыривал храбрость из всех щелей лишь затем, чтобы хоть немного уверовать в зыбкую надежду изменить судьбу.

Вороны все громче гоготали, надрывая глотки. Это Святые Благодетели злились на меня — чувствовали, что бессовестно хитрю, прося о немыслимом.

Я сжал трость обеими руками — крепко, до ломоты костяшек, лишь бы ощутить опору, заглушить иную боль, от которой дрожит подбородок и нечем дышать.

Это бессмысленно.

— Отведи меня в Дом… — Мой приказ артефакту оборвался.

Створки на окнах с глухим стуком ударились о стены. Поток воздуха обдал мое лицо. Или это двустворчатые двери распахнулись? Не знаю, но сквозняк дул со всех сторон, пронизывал жилы и трепал шерстяной жилет со страшной силой.

«Пойман! — беззвучно вскричал я, припав к полу. — Как же глупо. Глупо, глупо, глупо… Я не должен был приходить. Не должен был вламываться сюда. Возомнил себя правым тревожить святыню».

Каждый волосок на теле встал пикой, ладони взмокли, а кровь тяжелыми ударами забила в висках. Я широко распахнул веки, ловя малейший шорох, ждал топот ночных стражников, ругань священнослужителей. Когда они схватят меня за предплечья и грудки. Я уменьшился в своем воображении до частички пыли, но сердце предательски билось запертой птицей, дыхание стало громким, ощутимым. Я задержал его.

Чего ждут? Не заметили? Или смеются надо мной? Хватайте же! Ведите.

Ожидание изводило. Пустота — выворачивала наизнанку.

Зрячие думают, что такие, как я, видят черный цвет.

Нет.

Я ничего не вижу.

И это «ничего» страшнее любого цвета. Это «тьма», в которой постоянно мерещатся лица тех, кто сжег дотла мой дом, убил родителей. Забрал у меня все. В день, когда с пламенем угас и свет.

Деревянные перекрытия стонали над головой — протяжно, с надрывом. Я считал их всхлипы и чем больше их было, тем меньше оставалось во мне храбрости. Мне представлялось, это ломаются мои хрящи. Оттого ежился.

Сколько еще выдержу? Нисколько.

Я до боли зажмурился, постарался уловить хоть какой-то звук жизни, но все было тщетно.

Или нет?

Резко, сам того не осознавая, я вскинул голову и напряг слух, будто так мог что-то увидеть.

Только что, лишь на миг… Я слышал дыхание. Свое? Нет, легкие до сих пор горят в тисках стальных когтей. Ребра сжали их, упрашивали меня сделать вдох, застрявший в горле сгустком. Тогда — не мой вдох — воздух дрогнул. Густел, согревал заиндевелые конечности и наливался едва ощутимым ароматом сушеных цветов.

— Бессмысленно говоришь. — Горячее дыхание опалило щеку.

Я отскочил, выронив трость. Слова незнакомца эхом троились в ушах вместе с режущим лязгом.

— Кто здесь?! — Мой голос взлетел и надорвался в конце.

Отползая назад, я оперся на правую руку и вытянул левую в попытке защититься.

В ответ — молчание. Оно удавкой закручивалось вокруг шеи.

— Вы издеваетесь надо мной? Не молчите! Я здесь не просто так. Я…

Я точно слышал, это не игра моего воображения. А потому удерживал голову поднятой. Знал: опущу — и проиграю.

Стану посмешищем.

На ладонях опять выступил липкий пот. Я потянулся, чтобы вытереть его о штанины, но отдернул себя. Остались бы следы.

— Как грубо, — фыркнул незнакомец. — Вы, люди, порой хуже дикого зверья.

— Так говорите, будто сами… не человек.

Этого просто не может быть. Такое бывает только в легендах и сказаниях. Или с ларками, но я не один из связующих.

— А кто я по-твоему? — спросил он, и воздух уплотнился.

Его присутствие заполнило пространство: каждый метр, каждый закуток обветшалого здания словно превратился в сосуд, полный теплой воды. Могущественная сила обволакивала меня, вселяя первобытный ужас, и в то же время хотелось поддаться ее потокам. Неумолимо восхищаться ими. Трепетать.

— Говори. — Бархатный, но властный голос зазвенел в ушах.

Я вздрогнул, как очнулся. То была не просьба. Приказ.

— Б-бог? — выронил я.

— Невежественно отвечать вопросом на вопрос, — с ноткой снисходительного высокомерия, даже брезгливости начал он. — Мальчишка, не сам ли ты взывал ко мне? Чего же теперь удивляться.

— Д-да! — Я жадно вдохнул и закашлялся. Слишком долго не дышал. — Да, я вас звал. Простите, я… я звал.

— И вот я здесь.

Мысли бежали наперегонки, сталкивались, путались и лопались так же быстро, как появлялись. Ни одну не поймать.

— Здесь, — повторил я.

В нефе воцарился гул. Я вскочил на ноги.

А вдруг он уйдет? Исчезнет так же внезапно, как появился.

«Говори» — затроилось в голове, голосом, которого не бывает.

Слияние чарующей мягкости и стальной властности. Он растягивал безмолвие, значит ждал.

Сейчас или никогда.

— Я долго молился и взывал к вам. Надеялся, вы сможете исполнить мое желание. Одно единственное, — выдавил я из себя торопливое признание. — Знаю, нагло было предлагать мои добрые дела. Не так уж их много… И они для Маат, но… может, если есть самая малая вероятность, вы сможете подарить мне исцеление?

— Я не могу, — отрезал Бог.

Легко, небрежно. Как отмахнулся рукой.

И пришиб меня ею. Раздавил.

Вот и все.

Гнилой росток не может расцвести, точно так же, как мертвый птенец — рассечь небо.

— А в следующей жизни… если она будет. Я смогу видеть? Могу ли молиться вам об этом? Прошу, назовитесь.

Порыв воздуха обдал правое ухо.

— Кассиэль, таково мое имя. Вашего Бога Утешения. А ты, бренное дитя, как далеко готов зайти? Я не излечу твое увечье, однако могу сделать нечто иное. Вот только. — Он помолчал, верно, размышлял стоит ли заканчивать мысль; я снова задержал дыхание. — Воистину ли хочешь лицезреть этот мир? Ты уже видел его гнусные стороны. И спасся волею Марвы. Незрячий может убежать от скверны в фантазии. А может видеть то, что сокрыто от глаз других. Заглядывать под личины, за которыми так любят прятаться люди. Осознаешь ли ты это? Все равно хочешь прозреть?

Я сглотнул.

Мать всегда строго твердила не брать больше положенного. Но мне кинули кость, а я и правда хуже изголодавшейся собаки. Хуже зверья.

— Хочу, — твердо сказал я и сжал ткань на груди. — Больше всего на свете. Я сделаю что угодно. Хочу снова видеть свет, цвета, выражения лиц, небо. Видеть небо! Только скажите, все сделаю. Все отдам.

Я тянулся к своему спасителю, хотел ухватиться за него, за единственную нить, способную вытащить меня из непроглядной тьмы. Поймать его, чтобы он не исчез, не бросил.

Доказать себе — это реальность, не фантом.

Усмешка сорвалась с уст Кассиэля. Я не придал ей значения, да и не смог бы. Сердце барабанило так, что удары отдавали пульсацией во всем теле, от пят до макушки. Казалось, еще вот-вот и оно не выдержит, остановится.

— Назови свое имя, — велел он и легким движением приподнял мою голову за подбородок.

Пальцы были мертвецки холодными, колючими. От них по рукам побежал озноб.

— Мое имя Артур Лансерберг.

— Что ж, Артур, — Кассиэль крепко сжал челюсть, — раз твое желание искреннее и чистое, я попробую исполнить его. По-своему и с одним условием. Ты должен хорошо подумать, прежде чем его принимать. Сделку будет не разорвать.

Тогда звуки исчезли: завывания и створки умолкли, вороны перестали трещать — сама природа проявляла интерес. Температура резко упала, будто я спрыгнул в ледяную купель. Меня трясло. Внимание всецело было приковано к существу и словам, что слетали с его языка, как благословение, которого я ждал слишком долго. Целых девять лет.

— Я дам тебе здоровые глаза, чужие, — продолжил Бог, — взамен ты отдашь мне свое сердце.

— Но я же умру.

— Может быть. А может и нет. Я сказал, что попробую, а не исполню. Магия непредсказуема, и даже мне неведом исход. — Кассиэль говорил с каким-то весельем, точно его забавляла пришедшая на ум идея.

Зачем ему мое сердце? Как он его заберет? Это больно? Чьи глаза я получу?

Рой вопросов жужжал, но ни один я не осмелился задать. У меня нет права плеваться в Бога недоверием. Вдруг он меня проклянет? Отправит в Бездну.

— Каков твой ответ, Артур? Желаешь ли обрести зрячесть, зная, какую цену должен заплатить?

Я открыл алчный рот, чтобы выкрикнуть ему согласие, и не смог.

Лицо матери вспыхнуло в пустоте. Неподвижное, безжизненное, красное в свете огня, каким я запомнил его в последнее ее мгновение. Оно мигом потухло — осталась тошнотворная вонь металла. Осела в ноздрях. Я знал этот запах — так разит свежая кровь, когда она багряной лужей растекается под телом. Такая же омоет плиты храма, когда из дыры в моей груди хлынут горячие струи. Огромной, вязкой воронки.

Меня дернуло назад. Когти Кассиэля расцарапали щеки. Обжигающе. Глубоко.

Нет. Я должен отказаться.

Немедленно!

— Я…

«Желаю» сорвалось с невесомостью шапки одуванчика на пороге знойного лета и предопределило мой рок.

Не Марва — Богиня Судьбы.

Я сам.

В этом была моя правда. И моя главная ошибка.

Истина всегда таится в мелочах, неприглядных, блеклых. Кому она нужна? Куда приятнее вообразить свою и проклинать реальность, простую, топорную, потому ненавистную, из уютного кокона выдумок. Иллюзии — вот чем тешат себя люди. Я не исключение. Порочное увлечение, заразное, как хворь, оно манит, вызывает зависимость, что становится и не зависимостью вовсе. Не пороком — частью обыденности.

И кто знает, возможно, родись я изначально слепым, не увяз бы во лжи. Не скорбел бы столь яро, не тосковал бы по пляшущим теням, по оранжевым бликам, по звездам, рассыпанным на гобелене ночи, по тонким морщинкам улыбок и радостному блеску глаз. Я до безумия изголодался по краскам мира. Довольствоваться одними отголосками воспоминаний — значит обречь себя на неизбежную тоску. Картинки давно выцвели, скоро совсем исчезнут, как бы я ни старался их удержать, как бы бережно ни хранил свои сокровища. Все рано или поздно сотрется в пыль. Время бескомпромиссно, а смириться с утратой, единожды получив дар видеть, невозможно.

Глава 2 Артур. Глаза

Едкая вонь выдирала меня из сна. Я хотел обратно — в пустоту, но чьи-то пальцы держали голову, не давали уйти. Глухие слова пузырились и лопались, отсекая возможность вынырнуть, разобрать хоть одно.

«Это не голос Кассиэля. У того троился и звенел, а этот хрипит, царапает», — подумал я.

Мысль мелькнула и пропала.

Боль пронзила череп и грудь — острая, как осколки стекла под веками, стоило лишь попытаться их разлепить. Я застонал, дернулся перекатиться на бок — и напрасно. Грубые, холодные руки рывком вернули на место.

Ничего не вышло. Я в Бездне. Умер. Теперь… это мое наказание? Желудок сжался в ком, стало невыносимо жарко. Нет. Нет, только не это. Я почти не дышал, мотая головой на грани сознания.

Превозмогая резь, я открыл глаза и вынырнул из тьмы в… свет. Глаза щипало, жгло, простреливало — и вдруг я понял: они видели.

Не воображаемые картинки, не миражи воспоминаний. Свет. Настоящий. Но радости не было. В груди засел гнет — он давил и будто ворочался под ребрами, пробуя плоть на вкус. Въедался в меня.

Что-то не так… Я упорно всматривался в размытое марево перед собой.

Раздалось шарканье, тяжелое, словно кто-то волочил ноги, затем всплеск воды. Кряхтение. Или кашель?

Я весь сжался. Когда наконец разглядел незнакомца — зрачки бусинки — по коже побежали мурашки. Следом их смыл хлесткий поток ледяной воды.

Подскочив, я чуть не упал со скамьи, вцепился в деревянную спинку и часто задышал.

— Очнулся! — раздался возглас над ухом. — Да прибудут с тобой Святые Благодетели. Паренек, ты как? Болит где? — спрашивал старик, ставя кувшин на пол.

Он подхватил меня за предплечья и помог ровно сесть, принялся суетливо вытирать сухой тряпкой влагу: сначала волосы, потом лицо, шею, только одежда все равно уже промокла насквозь.

Я поморщился, уворачиваясь: от его рук несло нашатырем. Под ним угадывался другой, знакомый запах — сухих трав и сдобы. И этот ритмичный стук... Точно. Четки. Я запомнил его еще в прошлые визиты.

— Глухой что ли? Слышишь нет? — Он заглянул мне в лицо.

— Болит. Но уже не так… Вроде, отпускает.

Я потупил взгляд, прячась от него. Не знал куда смотреть и замер на своих черных ботинках, прислушивался к интонации; с подбородка ручьем стекали капли воды.

— Где? Покажи… да подними ты голову, не видно ж ничего.

Шершавая ладонь накрыла лоб.

— Горячка спала. — Он кивнул самому себе, завернул рукава заношенной белой робы с золотистыми вышивками и поднес кувшин к моему рту. — Пей. Давай-давай, наша Талинверская вода кого-угодно из когтей воронов вернет, не отдам им тебя. Вот так, маленькими глоточками. Сам утром набирал, а ведь не хотел, ноги, все ноги гудят, да дернуло же. Чувствовал неладное. Успел.

Старик говорил по-доброму, как отец. Я называю такие голоса солнечными, но сейчас этот свет только обжигал.

Пока он промокал пряди, я разглядывал его лицо — первое, увиденное за долгие годы слепоты. Сухое, скуластое, в паутине морщин, с длинным носом и редкими седыми бровями. Карие глаза, нетронутые отпечатком улыбки, с неподдельным ужасом изучали меня в ответ. А может, то была жалость. Я не понял.

«Почему вы так смотрите?» — думал спросить и молчал.

На его тощих запястьях ритмично постукивали белые камни.

— Ты мне скажи, зачем артефакт украл? — спросил старик, присаживаясь рядом.

Он указал на трость. В ее стеклянном набалдашнике с ручьями трещин переливался синий огонек.

— Не крал я ничего. Моя это трость.

— Ага, как же. Тц-тц. Верни, иначе тебя еще сильнее покарают.

— Да что вы такое говорите! — Я сорвался, но тут же сник, перебирая пальцами. — Не карал меня никто. Я пришел молиться, все же знают, что у вас замки повыбиты, а мне очень надо было именно ночью. А дальше… кое-что произошло. Как долго я был без сознания?

— Да если б знал! — Он оживленно взмахнул руками и затарахтел: — Прихожу, тут ты лежишь, как неживой. Перепугал меня, жути навел. Ты зачем ночью пришел, а, паренек? Время посещения для кого сделали? Не для того, чтобы всякие шастали, когда им вздумается. Из какого приюта? Спасения? Или Милосердной Гвинеи? Лучше говори — стражи с тобой церемониться не будут.

— Поймите, днем никак не мог! Я больше не приду. Только не зовите стражей. Прошу. Мне нельзя.

Он помолчал-помолчал, пронзая меня взглядом, и свел брови к переносице так сильно, что те задрожали.

— Тебе, по-хорошему, и в город нельзя. Местные не поймут же. Да ведь не могу я тебя прятать здесь, сам получу, если ты ну... дел натворишь. Жизнь дорога. Хотя четки мои на тебя не чернеют. — Он поднял руку, показывая белые бусины.

Я вытаращился. На душе стало еще пакостнее. Внутри зашевелилось что-то липкое и холодное: чувство, будто мне чего-то недоговаривают. Он все смотрел на меня, как на зачумленного.

«Нет же! Демоны не при чем, меня услышал Бог! Я теперь зрячий!» — хотелось закричать, но я сдержался.

Нельзя ему ничего рассказывать.

Солнечные лучи пробрались на плиты храма.

— Уже звенели утренние колокола? — Напрягся я.

— Звенели, а что?

— Убьет… Зигфрид меня точно убьет, — забормотал я себе под нос, вскочил на ватные ноги. — Со мной все нормально, вы зря переживаете. И не болит уже ничего. И… и мне надо идти, меня… — Горло сдавило, словно шипастая лоза обвила шею и душила, отнимая голос.

«Меня ждут родители, я не из приюта», — хотел соврать я. Как угодно отбодаться, лишь бы обошлось без стражей и Зигфрид ничего не прознал про храм. Но тщетно глотал воздух: ни слова не мог выдавить, как ни пытался.

Что происходит? Нет, черт возьми, в самом деле. Что происходит?!

— Эй, ты чего? — Старик подскочил ко мне.

Я схватился за шею и скрючился, пережидая боль.

Думай, расставь все по местам. С Кассиэлем был уговор лишь на сердце. Мог ли он проклясть меня? Проучить за дерзость? Нет, глупость, до этого я свободно разговаривал и все было в порядке, значит причина в другом, в чем же…

Стоп.

Я сбросил руки священнослужителя, судорожно подхватил трость и побежал. Так быстро, как только мог. Тело отказывало.

На воздух. Скорее. Вырваться из давящих стен, скрыться от образов Богов на выцветших полотнах, от их осуждающих взоров.

Я с трудом приоткрыл тяжелую дверь Багряного храма и протиснулся в щель, пока старик кричал мне что-то вслед.

Свет тут же ослепил меня.

Мозг лихорадочно привыкал к изобилию красок, пятен, лиц — всего, что обрушилось на меня разом, и от чего я отворачивался, уткнув взгляд в землю.

Я постоянно фантазировал об этом дне — когда снова увижу мир. Он должен был стать лучшим в моей жизни. И вот сейчас грезы превратились в явь, только не было ни детского восторга, ни счастья, ни даже намека на скромную радость.

Ничего светлого.

Ноги еле передвигались, запинались друг о друга, цепляли гнилые корни, камни, путались в густой траве. Я несся прочь, и вид у меня, наверное, был такой, что любой принял бы за одержимого. Я и сам уже так думал.

Не перепутал ли Бога с демоном?

С тем ли существом заключил сделку?

Потому что не мог поверить своим ощущениям.

Задыхаясь, я бежал, спотыкался, падал, снова бежал, заставляя сердце стучать громче, явственнее — да-да, сердце! В моей груди точно билось сердце.

Чужое.

Чье?!

Я сам стал другим.

Если бы только знал почему! Если бы знал! Да и это ничего не дало бы. Ведь кости брошены, каждый получил свое, и я должен ликовать, но не мог. Все нутро кричало, отторгала то, что поселилось внутри и выживало прежнего меня из собственного тела. Утягивало в мрак. Я не мог радоваться, не мог наслаждаться полученным даром. Да не дар это вовсе. Проклятье.

«Нет. Со мной все нормально», — мысленно повторял, как заклинание, проносясь по тропе к улицам. — «Кассиэль дал глаза. Я просто испуган. Это просто шок».

«Десять… двадцать три…» — Я по привычке считал шаги.

Преодолел путь от Багряного храма и вбежал на улицы Талинвера. В Среднем районе я знал каждый закуток — выучил, когда бродил ночами. Но зрение все сбивало, мир плыл, и цифры путались. Я бежал, не разбирая дороги, боялся поднять глаза.

Вышел из тени — и врезался в толпу. Запах лечебных снадобий окутал горькими нотами и йодом. По ушам били крики женщин в зеленых косынках — они спорили за прилавками, перетирали растения. Мелькали смазанные лица, красные руки травников, прохожие задевали плечами и тут же оборачивались. Их взгляды царапали спину, стоило замедлиться.

Что? Чего уставились?! Шепчутся, о чем они шепчутся? Обо мне? Зачем? Или мне кажется? Нет, вон, даже пальцем тычет! Стражника зовет… Почему? Почему? Почему? Не смотрите на меня!

Сто… Сколько шагов я уже сделал? Сто пятьдесят? Или больше? После двухсот должен быть поворот.

Казалось, еще чуть-чуть и я точно забуду путь, заверну не туда, снова собьюсь со счета, и хотя ноги несли сами собой, я все равно считал.

— Юноша! — за спиной послышался суровый оклик. — Постой!

Тот же самый стражник уверенно двинулся ко мне.

Бездна! Неужели старик уже успел нажаловаться на меня? Нет… слишком мало времени прошло. Дело в моем виде? В лохмотьях? Счел меня за беспризорного…

— Эй! А ну стоять! Держите его!

Мой взгляд запрыгал по торговой улице в поисках решения.

«Нет, не то, не то, думай, тоже нет…» — молнией пронеслось в голове.

А потом я рванул сквозь толпу, не смея оборачиваться назад. Лавировал между незнакомцев, расталкивал и продирал себе дорогу. С разбегу ударил ногой по гнилой ножке телеги. Та хрустнула, накренилась — и на мостовую хлынул оранжевый поток. Апельсины покатились под ноги, брызнул сок, базар взорвался криками. Тучный торговец взвыл, замахал руками — люди шарахнулись, запрудив улицу.

— Мои апельсины! Дрянь!

Я юркнул в узкую щель между зданиями, продолжая нестись, и думал, как хорошо больше не чувствовать на себе липких взглядов.

Наконец выбежав в Плющовый квартал, а понял я это по каменному столбу-указателю с вырезанным в нем плющом, я прошел еще пятнадцать метров и завернул за угол в безлюдный двор, тесный и не очень приятный на вид. Передо мной возвышались кованые черные ворота с маленькой калиткой. Она вела к Дому Милосердия — одному из приютов для сирот Талинвера.

Вот ты какой.

Я застыл перед воротами, не смея шагнуть ближе. Девять лет я знал этот дом по голосам, запахам, шагам, по шершавым стенам. А теперь видел — впервые.

Он стал моим вторым пристанищем. Первого меня когда-то лишили.

Мой взгляд жадно впитывал трехэтажное здание из песчаника, поросшее буйным виноградником, что вился от самой крыши — на солнце светлое дерево многощипцовой кровли наливалось медовыми оттенками. Бронзовые трубы сверкали.

«Все обойдется. Расскажу им, как было, они поймут, защитят. Они же меня знают. Мы… мы же семья», — уверял я себя, но открыть калитку долго не решался.

Сглотнув, я толкнул калитку, и та взвизгнула ржавыми петлями.

Поднявшись на крыльцо, я провел ладонью по двери — облупившийся лак царапнул кожу. Изнутри доносились бубнеж, звяканье посуды, приглушенный смех.

Я медленно отворил дверь и заглянул внутрь. Шагнул из рассветной серости в плотную тьму прихожей. Голоса стихли или мне показалось? Каждое движение сопровождалось скрипом половиц. Я вжался в подвешенную на крюках верхнюю одежду и притаился. Пять секунд, двадцать, тридцать. В легких закололо. Я позволил себе выдох — тихо, в пропахшую пылью ткань.

Пронесло.

«Всегда ли я так хорошо видел в темноте? Здесь ни огонечка», — подумал я, разглядывая на кривом пуфике двух плюшевых кроликов в цветных заплатках — это малюток Мелл и Чиары. Не упустил и книг Гилема, вываливающихся из сумки. Он никогда их не ценил. А я ценил. Особенно когда он читал нам вслух, чтобы мы хранили его вылазки в секрете.

Чем дольше я всматривался, тем отчетливее видел неровные швы на игрушках, драные углы страниц, темные пятна от дармоедов на обивке, стенах. Усилия вызвать в душе хоть искру тепла сильнее затягивали узел чего-то темного, влекущего вниз. В воздухе прорезалась гниль, сладковатая, как изо рта больного. Я отшатнулся от курток, как от чего-то грязного. Раньше меня это не заботило, а теперь от запаха выворачивало. Набалдашник трости зацепил подбородок. Я и забыл, что подобрал ее. Поставил артефакт у стены, отступил и сразу вернулся. Взял с собой.

«Все дома», — мельком подметил я, продвигаясь в глубь мимо шести пар обуви.

Значит сейчас семь утра или около того.

Войдя в коридор, украшенный с одной стороны гербариями, с другой — детскими рисунками, я крался к повороту в конце — там была кухня, в которой все уже завтракали. Половину прохода занимал комод, забитый настолько, что верхние полки можно открывать лишь придерживая за углы — иначе перевернется и задавит тебя.

На нем стояли ваза, масляный светильник и портрет молодой женщины в рамке. Госпожи Эльзы. Зигфрид до сих пор по ней скорбит. И мы все скорбим. Рамка была увита засушенной лозой, а по нижней кромке стекла кто-то выложил рядком темные, сморщенные зерна граната — символ вечной любви, предложение руки и сердца. Только пожениться они уже не успели. Если бы она не пошла в тот вечер на нижние улицы...

Пальцы сжали штанины. Дыхание участилось.

Невозможно забыть, как истошно тогда кричал Зигфрид. Кричал про одержимых и про то, что сынка наместника Иксафира не выдали на очищение Аделисам. Ему даже не позволили увидеть тело — так и схоронили пустой гроб. Может, получи он отмщение, не возненавидел бы так сильно дом, которому любимая посвятила жизнь. Может, если одержимый получил снисхождение, то и меня не казнят? Я же не одержим. Нет же? Чтобы там ни думал старик в храме — он просто религиозный фанатик.

Я сбежал из дома после комендантского часа, затемно, и рассчитывал вернуться до подъема. Но опоздал. Теперь высечет. И ничего, пусть. Переживу.

— Идиот ты, Гилем, вот кто. Месяц будешь полы драить! — рявкнул Зигфрид голосом, будто им можно прибить, как кувалдой.

— Да за что, господин Фалькенберг?! Артур сам ушел, я то причем? — возмутился Гил с присущим ему нахальным тоном.

Услышал свое имя — и перестал дышать. В животе потянул тошнотворный голод. Что меня ждет?

Неспешно ступая по застеленным тонким ковром половицам, я добрался до неплотно прикрытой двери в кухню, аккуратно прижался к косяку и всмотрелся в щелочку проема. Хотелось дать себе немного времени спокойно рассмотреть всех, понаблюдать. Легкие сразу наполнил аромат дешевого прогорклого масла и хлеба.

— А чтобы неповадно было самому сбегать, думал я не знаю? — отрезал Зигфрид и усмехнулся, грубо постукивая ножом по доске. — С тебя мелкий гаденыш пример взял.

Его грузная фигура с угольно сальными волосами стояла ко мне спиной. Думал, окажется высоченным, а он — бочонок.

— Господин, не злитесь, — нерешительно влез в разговор усыпанный веснушками парень, то был Далан, он все смотрел в тарелку с кашей и не смел поднять взгляд. — Мы правда со вчерашнего вечера не видели Артура. Пришли с Гилом с занятий и сразу спать. Ну… я сразу… то есть, мы все.

— Кучерявый, ты меня раильскими сказками не заговаривай, — бросил Зигфрид через плечо, щурясь. — Я вашу шайку-братью хорошо знаю, только так покрываете. Вот все и ответите. Этот хотя бы от ночных стражников улизнет, а Артур? За шкирку мне его приволокут, всю душу вытрясут. Позорит меня, уродец. Аллана, ты-то куда глядела?! — Он всплеснул руками, но старая женщина — наша экономка — и не подумала обращать на него внимания. — Все добренькие-добренькие, а чуть что, как падаль на дохлое сбегутся. Нам и так в этом году меньше пожертвований Янтарный храм дал, сам его придушу, если из-за него… — Он резко выдохнул и вогнал нож в подставку с песком. — Все. Чтоб после комендантского часа отсюда ни ногой.

— Несправедливо! — подскочил Гил, уперевшись ладонями в стол.

И зря. Мигом получил от Зигфрида подзатыльник, припечатавший его обратно к стулу.

— Ха! Про справедливость решил заговорить? Нет ее! Нет! А ты, — он ткнул жирным пальцем в лоб Гилу, — будешь голос повышать, еще получишь, ясно? Совсем уже к старшим уважение потеряли. Только и знаете, что слово поперек горла вставлять. Ни жизни не знаете, ни опыта толком не имеете, а замки строите, да вот они же вас и задавят, и где же тогда будет, спрашивается, ваша многоуважаемая Маат? А?

Гил потупил взгляд, сжав кулаки на коленях под столом, и поджал губы. Понимал, не выдержит — хуже будет. И Далан это понимал, потому крепко держал край рубахи друга.

— То-то же.

— Да угомонитесь вы?! — вспыхнула Аллана, стукнув хлебной корзинкой по столу. — С утра пораньше надоели. Гар-гар! Гар-гар! Невозможно с вами.

Она принялась заправлять выбившиеся волосы в зеленую косынку, и ее красные руки от вечной работы в снадобских лавках так и бросались в глаза. Почти у всех женщин в Талинвере такие: жесткие, шершавые. Ударит — весь день потом будешь с отпечатком ходить. Не того порядка женщина, чтобы спорить с ней, потому Зигфрид со скрипом отодвинул стул и грузно упал, ворча себе под нос.

Гилем с давящими веками на глаза таранил взглядом господина Зигфрида, несмотря на попытки Далана что-то шептать ему. А потом вдруг откинулся назад и, сцепив замок на затылке, с широченной улыбкой сказал:

— Да будет вам, госпожа Аллана. Вам без нас скучно было бы. Дал, чего застыл? Ешь скорей, опоздаем. — Он взъерошил ему волосы. Повернулся к девчонкам и щелкнул пару раз перед той, что сонно ковырялась ложкой в каше. — Чиара, первый-первый я второй, база вызывает Чиару. Посмотри на Мелл, она скоро и твою порцию сметет, ты за ней в оба глаза следи, — смеялся Гил.

Темненькая макушка дернулась. Чиара с круглыми глазами, словно сова, уставилась на Гила, а потом на ее щеках выступили ямочки. Она заболтала ножками, как сестра. Мелл ерзала рядом и энергично болтала головой, вслушиваясь в разговор. Обе были бледные-бледные и худенькие.

— Вот вы взъелись на него, господин Зигфрид, а наш Гил голова смышленая. Родись он в благородном доме, точно дипломатом бы стал. Держи еще галету, с собой возьмешь.

Ногти заболели, и только тогда я заметил, с какой силой сжимаю косяк. На дереве остались полумесяцы. Я никогда не мог быть таким же, как Гил. Мой лучший друг. Он самый старший среди нас, ему только восемнадцать, а уже заручился покровительством знатного дома. Ничего, через три года и я таким стану. Наверно.

Пропади Гил, его бы точно искали.

— Разбалуете, госпожа Бальтерваль, сами потом с ними и мучайтесь, — язвительно брякнул Зигфрид.

— Его поискать бы надо… вдруг, что случилось, — робко, с нотками заискивания, чтобы не разгорячить, подал голос Далан.

— Кого? А! Иш как заговорил. — Шмыгая носом, Зигфрид намазывал паштет на кусок хлеба. — Сбежал и ищи его, всем будто делать нечего. Неблагодарный поганец. И где только шляется со своей палочкой. Зачем притащил ее, Гил, бестолочь! Такую еще найти надо, выкрал небось. Отвечай, украл?! — Он резко наклонился через стол.

— Нет! Друг достал за услугу. — Гил поднял ладони.

Зигфрид хмыкнул.

— За услугу, говоришь. Смотри, чтоб из-за этой услуги ко мне не пришли.

Аллана многозначительно кашлянула, и господин недовольно отвернулся.

Парни молча переглянулись между собой.

Надо выйти. Если сделаю вид, что только пришел… может, обойдется.

— Найдется, найдется, куда он денется, — видя, как мальчишки тревожатся, сказала Аллана, — вы главное кушайте хорошо и на занятия ступайте, а господин со всем разберется.

С полминуты Зигфрид супился, стуча пальцем по столу, потом вдруг остановился и выпрямил горбатую спину. Сально улыбнулся одними уголками губ, чем-то ободрившись, и пробурчал:

— Разберусь, поспрашиваю наших, сам поищу. Так и сделаем. А вы нос не суйте, усекли? Все, закрыли тему.

Ложь. Зигфрид лжет! Не будет он меня искать.

Глаза прострелила боль, я зажмурился и отпрянул от косяка.

С чего я это вообще взял?

Понимание возникло из ниоткуда. Но я был уверен. Просто… почувствовал. Столь же отчетливо, сколь видел новыми глазами.

А потом раздался детский визг. Я вскинул голову и перестал дышать, сердце упало куда-то вниз. Дверь в кухню была открыта. Как? Кто ее открыл? Я?.. Из проема на меня вылился весь свет утреннего солнца.

Черт.

Стул с противным скрежетом проскользнул по полу, выпуская Чиару из-за стола. Она бросилась к госпоже Аллане, схватилась крохотными ручками за кружевной фартук и уткнулась в него. Я резко обернулся, ожидая увидеть за спиной… грабителя, демона, одержимого, кого угодно! Но нет. В коридоре никого не было.

Был только я.

Аллана держала в обеих руках тарелки, хлопала белесыми ресницами, а когда наши глаза встретились, она вскрикнула, выронив обе посудины, и прижала ладони ко рту. Тарелки со звоном разлетелись на осколки. Далан, Гил и господин Зигфрид застыли. Только Мелл ничуть не смутилась, продолжала озорно поглядывать на всех, точно ничего и не произошло.

Секунда, еще одна.

— Э-эй, вы чего… это же я, Артур. — Голос предательски дрожал.

Третья. Четвертая.

Зигфрид стрелой вскочил с места и завопил с остервенением:

— Дал, Гил, живо за стражниками! Аллана, уводи мелких наверх! Запрись! — распорядился он, схватил кухонный нож со столешницы и вышел вперед, заслоняя собой остальных.

— Г-господин… постойте… — Я попятился, вытягивая руки перед собой.

«Объясни им! Расскажи все! Скорее, ну же!» — кричал внутренний голос, но язык отказывался слушаться.

— Дрянь, все-то вы не вымрете, всех губите, — цедил Зигфрид, впиваясь взглядом, в котором не было ничего, кроме ненависти.

Аллана грубо схватила Мелл за руку, стащила со стула и, прижав к себе вместе с плачущей Чиарой, словно мать защищающая своих детей, поторопилась прочь. На долю секунды я заметил, как Мелл обернулась и вытянула ко мне хрупкую ручонку. Ее большие голубые глаза округлились, безмолвно спрашивали: «Что случилось?»

Грудь болезненно сжало.

— Этого не может быть, — тихо бормотал Далан. — Он не мог… не мог…

— Заткнись! — рявкнул Зигфрид. Одним рывком, не поворачивая головы, он вытащил парней из-за стола и толкнул их в сторону смежного прохода. — За стражниками, быстро!

Спотыкаясь, Далан вылетел из кухни. Звуки детского плача, криков, грохота, доносились отовсюду. Осели в ушах.

— Глупый паршивец, надо ж было связаться с гнилью! Чего ради, чего?!

«Он мне ни за что не поверит, никто не поверит», — пронеслось в голове, стоило взглянуть на Зигфрида.

Морщины змеились по его лицу, желваки гуляли, а жилы на шее натянулись струнами. Я уже был для него мертв. Я был для него не воспитанником, а монстром. Таким же одержимым, что когда-то убил его любимую.

— Бездна, Артур… ты и правда пошел на сделку… — наконец сказал Гил.

Он один смотрел на меня не с гримасой, а… любопытством? Удивлением?

— Не… — лишь подал я голос и захлебнулся. Не воздухом. Словами. Они будто превратились в тысячи шипов и сдавливали горло.

Трость с глухим стуком упала. Я скрючился в кашле, царапал шею, но пальцы ничего не находили. Проклятый ошейник не снять.

Опять. В храме было то же самое. Теперь здесь.

«Весы мироздания всегда ищут баланс», — вспомнились слова Кассиэля, и пазл сложился.

Глаза видят, дают почувствовать ложь, а взамен — карают за любую попытку соврать самому. Тогда я не знал, что боль можно превозмочь. Не мог сказать, что Гил ошибается. Что я никем не одержим. Не заключал сделок с демоном.

— Только с Богом… Я заключил… сделку, — задыхаясь, я мотал головой. Отступал, пока лопатки не уткнулись в стену.

— Заткнись! — рыкнул Зигфрид и ринулся ко мне, замахиваясь ножом.

Я закрыл голову руками и зажмурился.

Мне конец.

Весь съежился в ожидании удара. Но… его не последовало.

Медленно открыв глаза и все еще глотая воздух, я поднял голову. Гилем вцепился в Зигфрида со спины, еле удерживал его за предплечье. Он спас меня.

— Отпусти, идиот! — завопил Зигфрид.

— Постойте, господин! С чего вы взяли, что он одержим?! Что если у него получилось? Прошел испытание и подчинил себе силу демона!

— Чушь! Мозги все вам запудрили! Все сосуды прокляты! Нельзя их подчинить! Нельзя! — Он указал свободной рукой на меня. — Нашего Артура больше нет. Есть безднова тварь! Такие глаза могут быть только у демона. — Зигфрид сорвал хват.

— Глаза? Что с глазами? — вырвалось у меня.

— Всех вы забираете! Всех губите! Грязные демоны. Сгиньте!

Я оставался неподвижным — просто не мог шевельнуться. Смотрел, как Гил отчаянно сдерживает рывки Зигфрида, тащит назад и беспрерывно умоляет остыть.

Внезапно Зигфрид застыл, разом окаменел и прищурился на Гилема.

— Ты… — Его брови подлетели, смяв лоб в гармошку, и все лицо вытянулось, пораженное мыслью. — Ты с ним заодно, да? А может и сам давно демон? И меня в могилу утянуть хотите, душу мою сожрать! Не позволю! — Выронив нож, он вцепился в горло Гила.

Безумец… он вконец обезумел.

Гилем кряхтел, задыхался, тщетно вырывался из тяжелой хватки. Господин не давал ему и шанса, душил все сильнее.

Он же так убьет Гила… И меня. Нужно что-то делать. Срочно. Хоть что-то! Я судорожно прижал ладони к груди.

А потом замер. На полу мерцал синий огонек в стекле.

Я подхватил трость и с размаху ударил Зигфрида набалдашником по затылку. Он остановился, руки его расцепились. Гилем тут же обмяк, жадно втягивая воздух. На его шее отпечатались яркие багровые следы. Пошатываясь, господин обернулся ко мне, коснулся рукой головы — на ней осталась алая кровь. Чуть постоял с краснющими глазами на выкат, разомкнутыми губами, тупым выражением лица. И наконец упал.

Что-то мокрое тронуло пальцы, я выронил трость и дергано обтер их о себя. Это кровь стекла с набалдашника.

Я перестал слышать все, кроме громыхания сердца в ушах. Пульс расходился по всему телу. Руки дрожали, но разум был чист. Я знал, что должен делать. Должен защитить их от Зигфрида. От себя.

Гил оперся ладонью о стол и еле поднялся. Я в два шага оказался рядом и, схватив его за плечи, затараторил:

— Запомни все, что сейчас скажу. Все! Стражники скоро придут, они помогут. Скажи, что господин пытался убить тебя, он опасен, где я ты не знаешь, сбежал, понял?! — Я встряхнул его, убеждаясь, что Гил в сознании. — Больше ты ничего не знаешь, про трущобы молчи! Повтори!

— Артур… я и правда ничего не понимаю, — захрипел он. — Что случилось? Просто расскажи…

— Нет! — с напором перебил я.

— Так нельзя. — Гил вцепился в мой ворот. — Что с твоими глазами? Почему они… черт, ты же теперь видишь. Ты видишь меня! Они тоже тебя выбрали?

— Что? О чем ты… Нет… неважно. — Я опустил голову. — Просто сделай, как я сказал. Ты ничего не знаешь, я скрылся, на тебя напали, отметины на шее это докажут. Сделай все, чтобы защитить себя и остальных.

— А ты? — спросил он, будто и не слышал всего, что я твердил.

— А я… уйду.

— Издеваешься? — со злостью бросил Гил, поднял меня за грудки. — Что значит уйдешь?!

— Ты знаешь, как все относятся к одержимым! Сначала старик в храме, теперь Зигфрид меня принял за одного, думаешь другие будут иного мнения? Чушь! В городе уже хотели задержать, пока шел к вам. Не могу я остаться, иначе… иначе и вы будете в опасности. Вас будут подозревать!

Его хватка ослабла, руки безвольно упали вдоль тела. Гилем все понимал и знал, что делают с теми, кого заподозрили в одержимости. Им дорога под лезвие Аделисов.

— Ты не можешь… мы же… мы семья, — сказал он, и губы его исказились в подобие улыбки.

Кривой. Скорбной.

Черты в глазах размывались.

— Я смогу именно поэтому. Защити их. — Я крепко обнял его и рванул за порог.

Бежал, не смея оборачиваться, иначе бы дрогнул и все бы испортил. Этот город больше не примет меня, никогда. Им не обязательно следовать той же участи, рушить свои жизни, когда есть шанс на будущее. Пусть оно будет хотя бы у них. Свое я продал за глаза.

Так будет правильно.

Издали доносились топот и голоса стражников.

Трость осталась там. На кухне. У тела Зигфрида. Там же остались моя прошлая жизнь и часть меня. Я бежал с тарабанящим сердцем и молил только об одном: пусть они выживут. Пусть они выживут. Пусть они...

Воздух кончился внезапно — легкие взвыли. Я перешел на шаг, уткнув подбородок в грудь. Мимо текли прохожие в дрянной одежде, заношенной обуви, грязью под ногтями, и каждый их взгляд был как прикосновение мокрой тряпки к загноившейся ране. Я чувствовал кожей — смотрят здесь по-другому. Не так, как на средних улицах. Хуже.

Мужчина в засаленном чепчике, с плешивой бородкой, сидел сбоку дороги и наблюдал за мной исподлобья, как ящерица за мухой. Он лениво крутанул нож, расколол грецкий орех, не сводя с меня глаз.

Я резко отвернулся.

Знает, что я чужой. Поджилками чую.

Но он меня не боится.

Так, может… может, со мной все нормально? Тогда отчего остальные…

Недалеко ржала лошадь, брусчатка цокала под копытами. Я зажался в поросшем сорняками переулке. Дальше Плющевого квартала никогда не заходил — это граница Среднего района с Нижним. Трущобы для нас — чужой мир. Здесь, внизу, никто не жалует чужаков. Странники, одержимые, знать — все враги для вольников, которых аристократы с Верхнего района скармливают демонам, чтобы отвести тех от себя. Вольники — щит. Только с клыками, которые отрастили, чтобы выжить. Знать презирает их, но боится. И я боюсь.

Что теперь? Они за мной? Или стража ищет кого-то другого? А если за мной… прочь из Талинвера. Сейчас же.

Рука сама собой вытянулась, но привычного стука впереди не прозвучало. Я сжал пустой кулак. Выглянул наружу, пытаясь понять, в какую сторону двигаться — безуспешно. Соломенные крыши, заколоченные окна первых этажей, два ряда деревьев и ни единого столба-указателя. Шуршание опавших листьев клена мешалось со звуками тележных колес, стуком кувшинов с «лечебной глиной» и парфюмерными бальзамами — телеги были загружены ими доверху. Брызги летели на брусчатку от тряски и разносили по улице ароматы мяты, мыльной розы и мака.

Ржание смолкло. Я прислонился спиной к стене, и шеи коснулся влажный мох. Поднял взгляд — и содрогнулся.

На противоположном доме висела мозаика из осколков зеркал. Я вжался в стену, будто хотел, чтобы заросли поглотили меня и спрятали от того, кого я в ней увидел.

Хотелось отвернуться, сделать вид, будто ничего не произошло и просто уйти. Проигнорировать так же, как игнорировал догадку, осевшую пылью в животе с тех пор, как я вошел в город. Она не переставала тянуть ни на секунду. Все дергала и дергала нерв. Сейчас затихла.

В стеклянных кусочках отражалось с десяток чудовищ. Их желтые, светящиеся глаза следили за мной, руки повторяли мои движения. Я подошел вплотную к всклокоченному, худому существу. Нижняя губа у него дрожала. Он заскреб ногтями по лицу, оставляя красные борозды, зажмурился и принялся тереть веки, будто это могло что-то изменить.

Нет.

Ничего уже не изменится.

Мне не содрать шрам, протянутый поперек глаз. Жутких, уродливых глаз. Радужки окутало пламя — не огненное, а блеклое, болотно-желтое, как свечение гнилушки. Вытянутые зрачки пульсировали в такт сердцу.

Чудовищные глаза.

И это чудовище — я.

— Бред, — пробормотал я, не слыша себя.

Таких не бывает у людей. Я одержим. Теперь демон съест мою душу? Будет мучать меня?

— Что я наделал…

Под ребрами кольнуло — и обожгло нутро. Черт.

Я тут же сбросил на землю накидку, стянул рубаху через голову. Весенний ветер обдул голую кожу, пустил ворох мурашек по ней, и все мышцы разом натянулись. Вдоль груди, на стороне сердца, отчетливо проступал рубец, точь-в-точь как на лице. Я провел по нему подушечками пальцев, неестественно гладкому, розовому, с острыми концами.

Грудь тяжело вздымалась.

— Это сделал Кассиэль. За что? — безжизненно прошептал я.

Уличный шум вдруг отдалился. Стал глухим, ненастоящим. Меня накрыл протяжный невыносимый писк. Я не мог больше там оставаться. Подхватил одежду и бросился вдоль проулка, на ходу надевая вещи. Отталкивался ладонями от стен, когда меня прибивало к одной. Очертания вокруг плыли. Разум отказался воспринимать окружающее, попросту не мог, не улавливал и не распознавал тех, кто попадался на пути. Я сосредоточил все свое естество, стараясь продержаться еще хоть сколько-нибудь, на главном — как можно скорее выбраться из лап улиц.

Я несся, не замечая, как брусчатка сменилась почвой, а песчаные стены — кустами и сучками деревьев. Ветки рвали кожу на щиколотках, хлестали по щекам и шее, оставляли жгучие раны. Я их не чувствовал.

Не от Аделисов я бежал, не от стражи. От правды. И правда эта была внутри.

Нога запнулась об огромные корявые корни, что лезли из земли, как черви в дождливый день, и я упал, покатился кубарем. Открыл глаза, а перед носом — лицо.

Оно застыло с выражением крика. Я закричал.

Оттолкнулся назад и пополз, взрыхляя грязь подошвами, пока не понял — оно не живое.

— Я же бежал в Багряный храм… А оказался на Горе Тысячи Ликов. — Я мотал головой, натыкаясь повсюду на корявые лица в плотном тумане.

Слышал легенды про это место, как и каждый ламарантец, но видеть самому гробницу, сотворенную двенадцатью Святыми Благодетелями… Страшно. Просто страшно.

Лики демонов в деревьях были везде, смотрели в никуда и одновременно — все на меня. Вытянутые, круглые, с искаженными чертами и раскрытыми ртами они перетекали из одного в другое, сливаясь в виноградные грозди.

— Они же не выберутся? — Пальцы сжали землю.

Даже в окаменевшей плоти исполинской горы тлеет ярость низвергнутых сил, рвется наружу через мощные корни и стволы, оставаясь с выражением вечного крика, что никто не услышит.

Гил не был сказочником. Все эти легенды — правда. Кассиэль — правда. Демоны в стволах — правда. В храмах твердят, будто они прокляты. Врут.

Варган, покровитель путников, надеюсь, твой ветер никогда не найдет меня. Не скажет, где упрятаны сосуды с тьмой. Не хочу могущества, испытаний. Я не странник, не герой. Я поверил Богам — и погубил себя.

Хочу назад. В слепоту.

Я упал на спину и неподвижно лежал, хватая ртом воздух. Мышцы пульсировали от напряжения.

— Так хотел его увидеть, а в нем ничего такого и нет, — подумал я, глядя на небо. Место, где сокрыт Небесный Чертог, обитель Благодетелей.

Вихри белесых облаков неподвижно возвышались надо мной. Лишь ветер создавал иллюзию движения и напоминал о том, что время идет. Он перешептывался с лесом, а я подслушивал, как делал в храмах. В святилищах я ловил ушами истории, если везло — мольбы. Они доказывали мне: у каждого свои тягости. Здесь же — шелест красной и желтой листвы, щебетание птиц и щелканье веток. Все предзнаменовало перемены, к которым я не был готов.

Ветер снова подул, и поредевшие кроны затрепетали. Солнечные лучи скакали по лицу, мерцая, слепили глаза, но вовсе не грели ни кожу, ни душу. Настоящая подлость, что именно сегодня такой хороший день.

Новое сердце просто было не способно чувствовать его свет, как и понять, что в нем хорошего. Наверное, прошлый владелец этого поломанного органа не знал добрых чувств. Был ли он тоже проклят им? Или… оно его собственное и почернело именно потому, что он знал их, но утратив, не выдержал.

Как я не выдержал слепоты.

Потерял будущее, цели. Семью и сердце способное любить. Себя.

Слезы скатились по вискам.

«Ты и правда выжил». — Голос соткался из ниоткуда.

Я подскочил. Мир закружился, сотня искр вспыхивала и тут же гасла.

«Смог принять их. Твоя звезда вышита золотой нитью на гобелене Марвы. И моя, раз услышать тебя суждено было именно мне».

— Где ты? Покажись! — кричал я. Лихорадочно озирался, но никого не было.

Слышал ли я его? Или только хотел слышать?

Голова закружилась от жадного вдоха. Воздух был насыщенный. Землистый.

«Артур, каково человеку обрести зрячесть в обмен на слепость души?»

— Ты знал, что так будет с самого начала. Верни! Верни все как было! — Я вскинул голову к небу.

«Ценна ли жизнь, если ты не способен возрадоваться ей и можно ли назвать это жизнью? Или все вздор и даже волочение опустошенного существования не пародия, а тоже жизнь? Ответь». — Кассиэль говорил, пронзая мое сознание множеством своих наслаивающихся друг на друга голосов. Он не обращал на мои мольбы и крохи внимания.

— Не издевайся надо мной. Не смей! Не смей играть! Забери глаза, верни сердце! В бездну твою сделку!

«Знай свое место, человек. Мое терпение не безгранично», — ровным тоном бросил мне Бог. — «Тебе должно благодарить меня за то, что я исполнил твое желание. Разве у вас не так принято? Неблагодарное существо».

— Благодарить? — оторопел я. — Какой смысл в глазах, если я даже порадоваться тому, что вижу не могу?! Ничего не могу. Не чувствую. Только злое, гадкое теперь в моей душе… Ты меня… ты… — Колющая боль не позволяла закончить фразу. — Да что за чертовщина!

Кассиэль засмеялся, как гиена над падалью. Надо мной, будто я сказал нечто невероятно глупое.

«Ваше невежество несколько забавно». — Ледяной порыв обдал затылок. Я обернулся к пустоте. — «Я даровал тебе то, о чем ты просил и забрал то, что обещал забрать. Здоровые глаза в обмен на сердце. И разве не счастье, что они видят ложь? Я не обманывал тебя. Ты сам обманулся своими ожиданиями».

Он замолчал, а потом добавил почти с сожалением:

«Я был уверен, что ты умрешь. Глупый, везучий мальчишка».

Я наконец остановился и забормотал в ступоре. Кроны деревьев продолжали кружить.

— Зачем… зачем тебе это? Ты же Бог. Боги не могут быть столь…

Жестоки.

В ответ — ничего. Звон голосов стих, уступил шепоту демонического леса.

Птица вспорхнула неподалеку, я вздрогнул вместе с ней и рухнул на колени в сырую землю. Слов не осталось. Только безысходная боль. Я вцепился в ткань на груди до судорог в пальцах и выпустил утробный вопль, раздирающий гортань. Кричал, пока связки не закололи, а из горла не полез сухой, сипящий хрип. Воздух кончился. Бог молчал.

Что мне теперь делать? Что?!

Это не моя вина. Я взывал к Богам так же, как и все. Кассиэль обвел меня.

«Твоя. Ты замахнулся на то, что обрести не должен был, не так», — сказал мне нежный внутренний голос матери.

Нет!

Я сцепил кулаки на земле и уткнулся в них лбом.

— Ненавижу, — еле слышно процедил я то ли себе, то ли Богу, то ли судьбе.

«Может, стоит обнять дерево, и пусть Лики заберут меня? Тогда все закончится», — стоило мне подумать об этом, как чьи-то руки крепко схватили меня за шкирку и впечатали в дерево.

Спина взвыла от острых углов коры, что впились мне в лопатки, удар выбил остатки воздуха из легких и сдавленный стон.

— Не убивайте! Не надо! Умоляю! — сипел я, отбиваясь руками.

Молниеносным движением незнакомец придавил грудь тяжелым предплечьем. Леденящее прикосновение металла обожгло подбородок — он поднимал лезвием мою голову.

Бледно-серый мужчина громоздился надо мной, источая смертоносную ауру, вонь соли и дыма. С щетиной, шрамом на всю правую скулу и угольными волосами, влажными от пота, он всматривался в меня черными глазами, точно душу вытягивал. Сперва его редкие брови подскочили, всего на миг, и сразу сдвинулись к переносице. Он цокнул языком.

— Только зря время потратил, — прорычал он прокуренным голосом и отпустил меня.

Я схватился за шею, вжимаясь в ствол. На пальцах растеклись скудные капли крови.

— В-вы не убьете меня?

Незнакомец достал из-под плаща огниво, трут и сигару. Зажал ее в зубах, высек искру и прикурил. Совершенно спокойно, будто только что не собирался вырезать мне кадык.

— С чего бы? Ты не демон, — разочарованно заключил он.

Я выдохнул и плечи опустились.

— Слава Святым… — Я осекся и прикусил язык. Отодрал кусочек коры ногтями. — Как вы это поняли? Вы Аделис? — выдавил я хрип, уставившись на человека, чье одеяние тонуло в черноте.

Мужчина смотрел на меня сверху вниз с прищуром хищника, не надменно, не уничижительно — изучающе. Он поднял руку к моему лицу и постучал указательным пальцем под правым глазом. Сухо сказал:

— Твои глаза, они блестят.

— Блестят?

Он сделал тягучую затяжку.

— Ага. У демонов и одержимых глаза, как у дохлой рыбы. Под каким углом ни смотри, все одно. И знаешь почему? — Мужчина усмехнулся и внезапно оживился, будто долго ни с кем не разговаривал. — У демонов нет души, вот и лакомятся чужими. Обгладывают и присваивают тело дурака. Пусть хоть наизнанку вывернутся, а их гниль никуда не деть. Глаза все с потрохами выдадут, — закончил он, поджал челюсть и умолк на полминуты. А затем — я и дернуться не успел — обхватил мое лицо шершавыми пальцами и прошипел: — Потому ты не демон, но и на человека не смахиваешь. Что ты такое, а? Горят они у тебя так…

— Чудовище? — выплюнул с желчью, позабыв о страхе.

Его треснутые губы скривились в ухмылке.

— Не зазнавайся. Все мы чудовища. Вопрос лишь в том, уважают тебя, презирают или ни во что не ставят, — сказал он и, отпустив меня, зашагал прочь.

Я стоял в полнейшей растерянности. Мужчина так и не ответил, кто он, но эта странная встреча избавила меня от разъедающей тревоги. В сознании впервые за долгое время воцарилась тишина. Это был настоящий дар.

Черная спина отдалялась. Лес скрипел. Я смотрел на него — человека, чья темная сила звала за собой. Причины не было, однако я знал: с ним я выживу. А может, найду новый смысл. Я оттолкнулся от дерева и пошел за ним. За тем, кто был еще большим чудовищем, чем я.

Глава 3 Элеонора. Партия

9 лет спустя

Никогда еще так сильно не хотелось уметь останавливать время. Чтобы раз — и тишина. Где не надо никого терпеть и ничего объяснять: почему ты молчишь или что у тебя с лицом. Не надо кого-то из себя строить.

Я скользила взглядом по длинному столу, широкому и гладкому, как спинка жука. Ловила блеск столовых приборов, аромат жареной крольчатины и слушала бессмысленный треп.

— Удалось договориться со священнослужителями Рубинового храма. Церемонию проведет их главный ларк, — сказала Фелиция, размешивая нектар в вине.

Она сидела в центре и улыбалась кончиками тонких губ, как положено тем, кто знает о своем превосходстве. Хотя морщины на лбу и одна между бровей были словно вмурованы в лицо. Никакой мед не усладит гадкий язык этой женщины.

Ками подалась к ней:

— Вы удивительны, Ваша Светлость! Жду не дождусь Вечера Золотых Уз, чтобы стать Альтенбург.

— Разумеется, дорогая. Это твой день. Главное, чтобы брак состоялся. Не хочется повторения досадной истории. — Она покосилась на тетю Джанет по ее левую руку.

В глазах Фелиции блестело торжество.

— Не переживайте. — Джанет отставила кубок и повернулась к ней, заправляя темную прядь за ухо. — Это было слишком давно, чтобы вспоминать. Камилла ни черточки не унаследовала от своей тети, вся в Роджера. И меня. Я позаботились о ее воспитании. К тому же, если подумать, только к лучшему, что все так сложилось с Лукрецией, иначе мы бы не породнились с вами. У Марвы на все свой замысел.

— Верно. Вы на стороне Империи. — Фелиция подняла кубок, Джанет тоже.

Я фыркнула — и тут же получила под столом от Ками по ноге.

Что? Мои брови выразительно подскочили.

Она покачала головой и отвернулась.

Но это правда фарс. Еще вчера в доме не было ни одного знака лояльности императорской семье, а сегодня, куда ни глянь, везде букеты с колосьями: на столе, подоконниках, тумбах. Даже шторы сменили с серебристых на золотые.

— Ставлю вальдор, что она прибьет тебя, если ты что-нибудь выкинешь, — шепнул мне Рон.

— Оставь свое золото при себе. Лучше скажи, где твой брат? Из-за него я пропускаю фехтование.

Он пожал плечами, забавляясь.

— Наверно, Игнар в шахтах Роджера. Они хотели заехать туда после городского совета. Должны скоро быть.

— …С ее смерти и правда много воды утекло, время безжалостно… Элли, напомни, сколько тебе лет? — Я услышала свое имя и дернулась.

Ко мне обращалась Фелиция.

Бездна.

Я выглянула из-за Камиллы (она сидела слева) и с натянутой улыбкой ответила:

— Двадцать, Ваша Светлость.

— Уже совсем взрослая. Совершеннолетие не за горами, твой день рождения весной, если не ошибаюсь. Джанет, дорогая, вы подобрали партию для младшенькой?

— Еще нет. Роджер только присматривается к парочке домов, — уклончиво ответила та.

— А я говорил, что так будет, — пробормотал Рон.

— В смысле? Зачем? — резко спросила я, уставившись на Джанет.

Дядя ничего мне об этом не говорил.

— Как зачем? — Она впилась в меня взглядом, удерживая на лице безукоризненное выражение. — Чтобы исполнить долг перед семьей. Построить свою, укрепить узы. В конце концов, стать настоящей леди. Не все же время Роджеру потакать твоим прихотям.

Пальцы смяли брюки.

— Разве я… — я сглотнула, — не должна перенять дело Роджера? Если выйду замуж, у меня не будет права…

Их смех, противный, колючий, будто иголки всаживали, окатил меня жаром и вдруг отдалился, стал шумом на фоне пульса в ушах.

— Назвала тебя взрослой, а ты тут же глупости говоришь. Не тем забита светлая головушка, — цокала Фелиция и прибавила вполголоса: — Не хватило вашего воспитания. Яблочко от яблоньки.

Я встала. Все уставились на меня.

— Мне… Джанет, я кое-что забыла в библиотеке. Прошу меня простить, — сказала я ровным тоном и, не дожидаясь разрешения, вышла из-за стола. Неудобные туфли натирали и стучали по дубовому паркету.

— Характерная, — послышалось за моей спиной.

Закрыв дверь, я прислонилась к ней. В лопатки давили объемные узоры.

— Ладно твоя ненависть к маме, я проглотила ее, но это… — Ногти до боли впились в ладони.

Думала, Роджер больше не считает меня «ошибкой», что увидел потенциал и потому был так строг. Чтобы я стала достойной его места преемницей. А он решил выдать меня, как холеную скотину. Я для него такой же политический капитал, как Камилла.

Не прощу.

Кулаки задрожали от силы, с которой сжимала их.

Роджер ждет покорности? Тогда надо было иначе растить. Безвольных подчинить — не задача. Они и не воспротивятся, наоборот, радость взыграет: ни выбирать, ни решать, следуй, куда поводок дергают, да и все. Сами понесутся за умелым дрессировщиком. Еще и счастливы будут. Но волевых ломать? Увольте — себе дороже. Эго взбунтуется. Гордость не позволит смолчать.

Мое эго. Моя гордость.

Я не сломаюсь.

Хотя и те, и другие искренне верят в благо порядков. Камилла верит, Джанет. Им для счастья свобода от мук выбора требуется, убежденность в принадлежности к общему. Даже если сущность не той формы — извернутся, лишь бы в чужое платье втиснуться.

Я так не хочу. Не буду.

Хочу выбрать сама. Даже если выбор — мука. Даже если пожалею о нем. Только так останусь собой.

Выбирать из предложенного другими — тяжело, из отобранного самолично — еще тяжелее. Но именно эта тяжесть ответственности и делает тебя личностью. Той, что проживает, а не проходит жизнь. И это та тяжесть, которую я понесу. Потому что страшнее любого выбора — будущее, где я даже не попробую. Я проживу свою жизнь. Не чужую.

Услышав скрип половиц под чьими-то шагами, я отошла от двери.

К слову о дрессировщиках.

— Так и знала, ничего ты не забыла в библиотеке, — зашипела Джанет, прикрыв за собой дверь. От каждого ее движения россыпь хрустальных бусин на корсете переливалась тихим звоном. — Прекрати выступать и сделай физиономию проще. Знаю я твои уловки, Элеонора. Ты сейчас же вернешься со мной и будешь улыбаться, будто это лучший день в твоей жизни. Ясно?

— А если не вернусь?

Она взметнула руку — я вся сжалась, но тут же заставила себя поднять на нее глаза.

— Чего остановилась? Не хочешь следов оставлять? Вы с ней из одной колоды, только ты — трефы, а она — пики. Удивительно, как еще не спелись, ты же так стараешься.

— Паршивка, следи за своим языком.

— Кстати, не боишься, что тебя в этом увидит Роджер? — Я демонстративно окинула взглядом ее фиолетовое платье. Открытый лиф, золотая вышивка, голые плечи.

Старое — сразу видно. И куплено не на деньги мужа: слишком вычурное. Оно — отражение того, что Роджер презирает.

Светлая кожа мигом покрылась красными пятнами, оттеняя идеально прямые темные волосы, что струились до поясницы. Камилла точная копия Джанет. Красива и элегантна, вот только в сестре нет той железной хладнокровности, что отпечатана в лице этой женщины. У меня всегда возникал вопрос, глядя на нее: насколько именно хладнокровной ты можешь быть?

Так же глубоко, как Роджер прячет под землей свои богатства, Джанет скрывает ядовитый нрав. До путеводной звезды Варгана в небе ближе, чем до их тайн.

— Ты побледнела, все в порядке? — Я силой вскинула брови и жалостливо округлила глаза. Шагнула к ней. — Подожди, у тебя что-то на лице. — Она перехватила мою руку и сжала кисть так крепко, что я не могла выпрямить пальцы. Стиснув зубы от боли, я мягко улыбнулась ей. — А, нет. Ты просто подвела глаза. Показалось — грязь.

Джанет вдруг отпустила меня и, делая вид, что отряхивает ладони, сказала:

— Ты груба, но я прощаю тебя на этот раз. Юность, вспыльчивость: сама через все проходила. Вижу, как непросто тебе дается учеба, из-за нее голова может кругом идти, а расшатанные нервы — беда.

Лгунья. Все у меня отлично с учебой, я просто пропускаю ненужное.

В груди осел воздушный ком. Тяжелый, он давил на ребра, то раздувая, то сужая их.

— На что ты намекаешь? — вкрадчиво спросила я, чувствуя собственное дыхание.

— Как на что? Очевидно, тебе нужна более спокойная обстановка. Была такой тихой малышкой, когда обучалась на дому. Я поговорю с Роджером, чтобы он забрал тебя из Академии Мудрого Ориона. Эта затея изначально мне не очень понравилась, но что ни сделаешь, ради жаждущего впечатлений ребенка. Насладилась?

Я насупилась.

«Если нападаешь, будь готова, что на тебя нападут в ответ», — вспомнила я наставления дяди, протяжно вдохнула через нос и отступила.

— Ты права, — только начала я, как натянутые уголки ее губ рухнули. — Все равно программа для девушек напичкана глупыми предметами. Так будет к лучшему, Джанет.

— Вы все это время были здесь? — Из-за створки выглянула темная макушка.

Сестра вошла в коридор и прикрыла за собой дверь.

— Камилла, зачем ты оставила Фелицию? Иди сюда. — Джанет обернулась и мигом переключилась на нее, начала поправлять прическу. — Перестань трогать шею, ты задеваешь волосы и открываешь висок. Шрам видно.

Я цокнула языком.

— Да, мам.

— Нуарваль еще пожалеет о своем решении. Не расстраивайся, моя красавица. Ты все равно станешь герцогиней.

— Мам, все хорошо. — Ками отстранилась от назойливых рук Джанет. — Пойдем, неприлично заставлять ждать. Тем более Рональду, кажется, уже плохо от компании его матери. Я сижу между ними, как под стрелами!

— Не говори так! При ней, — хохотнула Джанет и вошла в зал.

— Элли, чего застыла? Пойдем. — Ками схватила меня за руки и потянула за собой, пятясь. Теплая, нежная, милая.

На секунду буря в груди развеялась, а потом сестра резко отпустила меня и сделала поклон, склоняя голову.

— Счастье вас видеть, Ваша Светлость.

— Прошу, обращайся ко мне просто Игнар, когда мы в непринужденной обстановке, — послышался за моей спиной мужской голос. — Изумительно выглядишь. — Он поцеловал тыльную сторону ее ладони.

«Как давно Альтенбург там стоит?» — судорожно трепыхалась мысль.

Я развернулась и встретила карие глаза, два хризоберилла. Хищные. Без искры тепла. Он смотрел на меня, как Маат перед обедом.

Ками незаметно ткнула меня локтем в бок. Я опомнилась и быстро поклонилась.

— Всех благ небесных, Ваша Светлость.

— И тебе благосклонности Чертога, Элеонора. Ах да, пока не забыл, Роджер просил тебя зайти к нему после обеда. — Он улыбнулся одними губами.

— Конечно.

— Сначала десерт, потом все остальное! — проворковала сестра, обнимая меня за плечи.

— Дамы. — Игнар открыл дверь и пропустил нас вперед, придерживая створку.

Бездна. Прислуга уже доложила Роджеру? Или он заметил, что я копалась в его вещах? Наверняка нас с Роном подслушивали. Идиотка. Молчи, как Орион. У стен есть уши, а у ушей — Роджер.

— Я согласна, — прошептала я Рону, как только опустилась на стул.

— Уже репетируешь Вечер Уз? — усмехнулся он, отпивая вино.

— Я о твоем предложении в библиотеке. До завтрашнего вечера успеешь?

Его рука замерла, Рон покосился на меня и отставил кубок.

— Элли, я же пошутил тогда… Ты просто расстроена из-за дневника и слов твоей тети.

— Я серьезно.

Белесые брови свелись у переносицы. Со стороны гудели голоса, обсуждали предстоящий Вечер и переезд Ками.

— Уверена?

Цокнув, я отодвинулась от него и расправила салфетку для колен.

— Понял. Собери вещи. Минимум.

***

Шаги тонули в черном ковре с тканым серебряным узором. Роджер точно не из-за Джанет позвал. Он не принимал ничью сторону в наших склоках — они оставались грязным бельем, которое дядя не выносил за порог дома. И мы не выносили. Врагов хватало и без внутренних дрязг.

Перед высокой двустворчатой дверью я остановилась. В пустом коридоре прижала ухо и прислушалась: скрипел наконечник пера, шуршала бумага. Звук замирал — и я переставала дышать. Оживал — и я вместе с ним.

Выдохнув, я отрывисто постучала: два раза быстро, один — медленно. Ладонь обхватила витиеватую бронзу ручки и толкнула створку. Закатное солнце ударило в зрачки, слепящее, как огонь. Я сощурилась и только потом выдохнула:

— Могу войти?

— Подойди, — не глядя на меня, сказал Роджер.

Я шагнула и окунулась в ароматы горьких кофейных зерен и нагретого дерева. Лучи плавились на ореховой мебели, и древесный рисунок темнел, проступая особенно четко.

Роджер протянул руку, не отрываясь от документов. Я взяла из его пальцев крохотную записку и спрятала в складках рукава. Знала его правила наизусть: «Ни о чем не спрашивать. Просто передать человеку, который заберет меня с Ками после академии. Спросят кто — сказать: кузен».

Вот она, моя тайная привилегия, которой я дорожу.

Дорожила.

— Ты позвал меня только за этим? — ровно спросила я.

— Нет.

Бездна. Точно знает. Про план с Роном? Или про чертов дневник Лукреции, который я стащила из его стола?

Роджер неспешно изучал рубин под лупой. Не поднимал головы. Я не смела сесть без приглашения, и молчание вдавливало меня в пол. В темных волосах дяди уже проглядывала седина. Он наконец махнул рукой и сказал:

— Сядь. Я скоро закончу.

Все так же не смотрел на меня.

Я опустилась в одно из кресел. Мягкая кожа прогнулась под весом и обняла спину. Пальцы привычно скользнули по трещинкам обивки.

«Когда-то я любила это кресло. Как и все здесь, в тихой гавани застывшего времени», — думала я, рассматривая кабинет.

Вдоль левой стены возвышались встроенные полки, уставленные множеством часов, ни одни из которых, на моей памяти, не заводились. Вдоль правой — стеллажи со старинными книгами. В пространстве между ними громоздилась приколоченная голова льва.

Сухой кашель разорвал тишину.

Я вцепилась ногтем в нить шва и дернула, надрывая кожу. Опустила взгляд на журнальный столик — черно-белую шахматную доску, и продолжила ковырять шов. Пробежалась по лакированным фигурам. Они блестели на свету.

Опять сменил расстановку. Думает, я клюну?

— Ты слишком много времени проводишь в шахтах, — сказала я, когда приступ кашля стих.

— За людьми надо следить, Элеонор. Чем ближе держишь поводок к шее, — Роджер сжал кулак, — тем меньше у них шансов дернуться.

Он наконец оторвался от работы и снял очки. Тонкий метал стукнул о столешницу. Я сжалась. Дядя принялся массировать переносицу.

— Ты отказываешь присутствовать на Вечере Золотых Уз. Объясни.

Плечи опустились.

Не про дневник. Не про план.

— Да. Я не могу присутствовать на обете, который считаю ошибкой.

— Это не объясняет твой отказ.

— Все слишком странно, ты сам так не считаешь? Альтенбурги — наши прямые враги. С чего им предлагать союз? Не верю я в их предлог «объединить верхи и низы» аристократии. Тем более прекратить вражду.

— Союз был моей идеей, — вдруг сказал Роджер.

— Что… — вырвалось прежде, чем я поймала его испытывающий взгляд.

Роджер проверял реакцию, как фигуру на доске.

— Какой смысл нам отворачиваться от Нуарвалей? — Я попыталась исправить интонацию. — Можно найти кого-нибудь другого из нашей фракции. Игнар и Фелиция разрушат Камиллу. Из них всех только Рон нормальный.

Он выгнул темную бровь, и его вопрос прозвучал как пощечина:

— Хотела быть на ее месте?

— Я? Нет. Ни за что, — сказала я резче, чем стоило.

Тишина загустела. Я сцепила пальцы на коленях, боясь, что снова начну терзать обивку.

— И, кстати, об этом. — Я заставила себя посмотреть ему в глаза, почти не моргала, лишь бы выдержать немое давление. — Джанет упомянула, что ты ищешь мне партию.

— Все так. — Роджер усмехнулся. — Не переживай. Не обижу. Я вижу твои зубы. Но замуж ты выйдешь, это не обсуждается.

Он откинулся на спинку и застучал дужкой очков по столу. Я молчала, вдавливая язык в небо, чтобы не выплюнуть опрометчивую гадость.

— И Камилла выйдет. Ей уже двадцать один, ждать нельзя, пока я разберусь с Нуарвалем. Власть горделивца теперь-то пошатнулась после инцидента со старшеньким, и даже этого оказалось недостаточно. Все дорожки в итоге привели к Альтенбургу. Это шах, Элеонор.

Роджер снова закашлялся. Прикрыл рот платком, и на белой ткани расцвело темное пятно. Он накрыл его ладонью и улыбнулся — страшной, восковой улыбкой.

— Ты говорил, имперский запад душит, — тихо сказала я, делая вид, что не видела кровь.

— Пока душит. Вопрос времени, когда я объявлю мат. Кто знает сколько еще Нуарваль будет удерживать титул наместника. Надо действовать. И наш расклад сейчас лучший из возможных. Разве сама Камилла не хочет замуж? Или она тебе что-то говорила?

Я пожевала щеку.

— А должна была?

— Не знаю, ты мне скажи, о чем вы там, девочками, шушукаетесь. — Он прищурился.

— Мы не шушукаемся.

Бездна… не оправдывайся, Элли!

Я хотела отвести взгляд, но не позволяла себе.

— Ясно, — резюмировал дядя. — Наберись терпения. И не сближайся с младшим Альтенбургом. Не разочаровывай меня.

— Мы учимся вместе. Просто видимся.

— Ты меня не слышала?

Просто согласись. Последний раз.

— Слышала. Не буду.

Роджер встал. Старое дерево пола потрескивало под его шагами. Он тяжело опустился в кресло напротив меня, перед шахматным столиком, и уперся локтями в колени.

— Что касается твоего отсутствия на Вечере. Воля твоя. Я позволю эту блажь при одном условии.

— Условии? — Грудная клетка сжалась.

Я потянулась к белой пешке.

— Не разрешал. — Он даже не повысил голоса, но моя рука замерла сама собой.

Роджер смотрел не на меня — на доску. Медленно поднял черного ферзя, взвесил в пальцах и вернул на клетку. Стук дерева о дерево — сухой, как щелчок замка.

— Как бы ты пошла слоном?

— h6.

— Глупо, — без злости, почти лениво сказал он. — Думай еще.

Я перевела взгляд на его лицо. Ничего не прочесть. Только глубокая тень под скулами и легкая складка между бровей.

— e7.

— Теряешь фигуру без боя. — Он откинулся на спинку. Кресло скрипнуло. — Думай.

Тишина заполнила пространство. Я улавливала, как со свистом входит воздух в его легкие. И как скребет мой ноготь по коже подлокотника. Я убрала руку.

— Обязательно слоном?

— Ход.

— f4, — выплюнула я.

— Нет.

Он не объяснял почему. Просто «нет». Как приговор.

— Я не знаю! — вырвался крик; голос сорвался.

Роджер поднял на меня тяжелый взгляд и вдруг ударил ладонью по столу. Я вздрогнула. Фигуры посыпались на пол. Никто из нас не двинулся поднимать их.

— А я знаю, — тихо, почти шепотом, произнес он. — Так почему же ты смеешь идти против моих решений?

Я сцепила руки под столом, пряча дрожь.

Он дал мне все. И теперь это «все» требовало платы.

А я не хочу платить.

Роджер медленно, одну за другой, начал собирать фигуры. Поставил белую пешку на исходную. Затем черную.

— Ты сместил ее, — процедила я, резко наклонилась и подхватила из-под его ладони черную ладью. — Она стояла на другой клетке!

— Докажи, — бросил он.

Мне нечего было ответить.

— Сыграй со мной по-настоящему, — сказал Роджер, не глядя на меня. — Выиграешь — останешься дома. Вот мое условие.

— Но это нечестно. Я никогда тебя не побеждала!

— Элеонор. Чему. Я тебя. Учил?

— Что есть честно, а что бесчестно никого не волнует.

Я мельком глянула на него: он был доволен. Уголки губ дрогнули в улыбке, и меня затошнило от самой себя — я ждала похвалы.

— Именно. Право выбирать содержание этого понятия есть только у победителей. Проигравшие давятся слабостью и подчиняются. Знаешь почему ты не можешь выиграть? — Он качнул белого ферзя и тот покатился по доске. — Ты зацикливаешься на ней. А ход диктует целое. Ходи.

Тени медленно ползли по ковру.

Взяв белую пешку, я задержала ее в ладони.

Маленькая. Без власти, без права на сложный ход. Инструмент в руках короля. Но даже пешка хочет в ферзи.

Я передвинула ее на d4.

Это была игра не на Вечер — на жизнь, уготовленную мне Роджером. Жизнь, от которой я отказалась еще до того, как вошла в кабинет.

***

В ушах стоял грохот — такой, будто рядом разносили мебель в щепки и били стекло. Или… что на этот раз?

Нечто со свистом пронеслось у виска, обдав потоком воздуха.

Я вжалась в пол. Кафель.

Под ладонями крошились сухие лепестки. Стоило их сжать, и они превращались в труху. Запах трав душил — тошнотворный, как в лавке аптекаря.

Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, кто-то рычал. Нет. Выл, низко, утробно, срывая связки. Голос сочился гневом. И болью. Я не видела лица, только сгусток тьмы в тумане, но этот звук ввинчивался под ребра. Некто крушил все, до чего дотягивался, и с каждым выдохом его агония затягивала просветы тьмой.

Оставалось сидеть и ждать.

Здесь бесполезно идти — тьма не расступалась, сколько ни шагай. Тени мелькали по краю зрения и гасли, оставляя за собой давящую тишину. А потом снова — хрип, тяжелое дыхание, почти мольба. Он не мог выговорить ни слова, я — не могла ответить. Голос отнимало, как всегда в этом месте.

Я рывком поднялась и открыла глаза, будто вынырнула из воды. Обвела взглядом ряды стеллажей, камин, диваны. Библиотека. Напротив, на другом конце широкого подоконника сидела Камилла с книгой на коленях. Она взволнованно на меня смотрела.

В груди колотилось, во рту пересохло. Ногти до боли впивались в краевой бортик — камень холодил кожу. Стоило шелохнуться, и с колен сползла книга — «Кодекс Варгана», путеводитель, который читала перед тем, как провалиться в сон.

— Снова тот кошмар? — Ками наклонилась и смахнула слезу с моей щеки. — Тот же голос?

Я кивнула. Никогда не рассказывала ей всего. Не потому что не доверяла — просто не могла облечь в слова то, что казалось бредом.

Мужчина. Незнакомый голос. Сотни раз одно и то же. Я сама не понимала, сны ли это — слишком ярко ощущалось. Слишком по-настоящему.

— Я не знаю, кто он, — сказала я наконец. — Не знаю, чувствует ли он мое присутствие.

Ками молчала.

— Хочется верить, что это магия артефакта пытается до меня достучаться. Что это отец.

Я выдохнула. Произнесла вслух то, что никогда не произносила.

Тот, кого я никогда не знала. Кого не знает даже Роджер. И даже если это не он... я все равно хочу найти его.

Между бровей Ками залегла тонкая морщинка.

— Ты... — Сестра коснулась моего плеча, но так и не закончила фразу. — Я бы, наверное, с ума сошла, если бы мне хоть что-то снилось.

— Вообще снов не видишь? Ни разу?

Ками покачала головой.

Я поймала в темном окне свое отражение — дрожащее от света канделябра, бледное. Косы совсем распустились.

Уже стемнело.

— Переплети мне их.

— Чего вдруг? Сто лет не просила. — Ками улыбнулась и придвинулась, подмяв под себя платье. — Иди сюда.

Она аккуратно расчесывала волосы пальцами. Я достала из рукава записку, на которой чернилами было тонко выведено:

«Информация будет, когда она переедет к А. Я должен убедиться, что их план в силе, иначе разладить А. и Л. не выйдет. Это ослабит А. с Ш., и Н. согласится. Продолжай уговаривать Н. на союз».

— Ками… — позвала я, смяв бумажку.

— Да?

— Ты от меня ничего не скрываешь? — Я прислушалась к ее дыханию.

Она замерла, а потом глухо рассмеялась и, заплетая косы, сказала:

— А я все гадала, что у тебя на уме. Конечно нет. Это из-за Игнара? Знаю, он тебе не нравится, но я правда хочу за него выйти. Мне не нужны пламенные чувства, глупо лелеять пустые надежды. Я хочу быть полезной. Тем более, есть ради чего. Этот союз даст нам много больше, чем ты можешь себе представить. Других причин нет, — мягко сказала она и развернула меня за плечи. — Готово! Красота.

Будто полезной можно быть только выйдя замуж. Глупо. Но это ее выбор.

Я посмотрела в отражение: два низких пучка, и по две косички из каждого. Моя любимая прическа. Улыбка тронула губы. Я натянула одну из косичек.

— Просто хочу, чтобы ты была счастлива.

«Пора», — подгонял внутренний голос.

— Элли, от тебя это слышать в разы приятнее. Так и скажи, что будешь безумно по мне скучать, — кокетничала она.

— Буду.

Я обвила ее руками и прижала к себе чуть крепче, чем обычно. Может, Ками заметила это и все поняла, а может и нет, но она тоже обняла меня сильнее. Окутывала своим ароматом ванили. Теплым. Сладким.

— Пойду переоденусь к ужину, — сказала я ей, спрыгивая с подоконника. — Ты тоже не засиживайся.

— Ага.

Выходя из библиотеки, я выбросила смятую записку в камин и побежала наверх. Благо, все были заняты приготовлениями к Вечеру.

В своей комнате я быстро стянула одежду. Переоделась в бордовую рубашку и прилегающие кожаные штаны, крепко зашнуровала спереди корсет, закрепила легкую броню на левом плече и натянула сапоги до колена, проверила портупею с кинжалами на ляжках и рапирой на бедре.

Оставался последний штрих.

Я вытащила из-под кровати сумку. Из нее — разбухший по краям дневник.

Роджеру следовало уничтожить его, если хотел до конца делать из Лукреции предательницу. До конца отмахиваться от моих вопросов. К моей удаче, он счел допустимым оставить эту маленькую частичку сестры. Зря.

Пролистав дневник с оборванными страницами, я остановилась на последней записи. Вырвала желтый лист и оставила его поверх дневника на тумбе.

Этого достаточно.

Я вышла через задний двор. В тени сада пробежала к пристройке и завернула в проход между ней и забором.

— Я уж решил, ты передумала, — сказал Рон, увидев меня у калитки.

— Прости, задержалась. Достал? — спросила я и толкнула витые прутья. Петли взвизгнули.

— Отлично, я морозился, пока ты собиралась. Просто восхитительно. — Он бубнил, однако в правой руке уже протягивал короткий черный плащ, в левой — охранную грамоту.

Я взяла бумагу. На миг замерла, разглядывая серебристые переливы печати.

— Рон, ты лучший.

Он отвел взгляд и тронул нос указательным пальцем. Я быстро накинула одежду и спрятала документ в сумке.

— Если из-за этого я стану врагом твоего дяди, я нашлю на тебя порчу.

— Ты не веришь в порчу.

— Зато вполне верю в сэра Роджера. Он живьем меня съест, если узнает.

— Не если, а когда. — Я хлопнула его по плечу. Даже в темноте заметила, как у него округлились глаза. — Ради нашей дружбы, устрой ему несварение.

— Отдай назад грамоту.

— Поздно. — Тихо усмехнувшись, я подалась к нему.

Обняла.

— Для меня это много значит. Я бы не смогла достать грамоту сама.

Под глазами у него залегли тени. Он тут же демонстративно закатил их и ткнул мне ладонью в лоб.

— Запишу это на твой счет. Ты теперь моя должница, Элли. До Поляны Остывших Тел, — протянул Рон гласные, а потом вся веселость улетучилась. — Документ предъявишь на выезде. Лошадь возьмешь сразу за границей. Деньги у тебя есть?

— Есть.

— Хорошо. Главное, помни, у тебя максимум сутки, чтобы как можно дальше уехать от Иксафира. Роджер наверняка разошлет приказ…

— Да поняла я, поняла.

— Иди вдоль Леса Теней, но не заходи в него.

— Рон. — Я остановила его, сжав ткань на предплечье.

Он помолчал, потом положил ладонь мне на макушку.

— Мне надо возвращаться. Я хоть и раильское чадо в семье, но все же мать может что-то заподозрить. Удачи, Элли.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Рональд еще смотрел на меня, когда я развернулась и зашагала в противоположную от главной улицы сторону.

Пути назад не было. Не для меня. Впереди ждало нечто новое, то, к чему я была готова. Так же, как когда-то мать.

Пальцы крепко сжали рельефный эфес. Я не считала Лукрецию предательницей. Она не испугалась следовать мечте о свободе.

И я не испугаюсь.

Я тоже хочу свободы. И мир увидит меня.

Последняя запись в дневнике Лукреции

«Роджер приехал сегодня. Без лекаря, без денег и лекарств, о которых я молила его. Я впервые его о чем-то молила. Единственное, что брат мне привез это брезгливое презрение. Как может родная кровь быть столь жестока? «Это не племянница. Это ошибка и единственная милость, которую могу тебе оказать, — исправить ее, если Боги даруют ей жизнь»: бросил он мне напоследок. Лучшему бы я никогда…»

(страница обрывается)

Глава 4 Артур. Задание

Острая боль пронзала ребра и лишь усиливалась по мере скользящих движений.

Гадство, их много.

Я сжал челюсти, запрыгнул на бочки и быстро огляделся: трое слева, двое справа. На моей стороне только узкое пространство переулка, как и всегда, когда загоняю их в подобные места.

Пары ошарашенных глаз наблюдали из окна. Дети. Я прокрутил рукоятку, ища сцепление. Им не следует этого видеть, но лучше поймут, как устроен мир, раньше, чем их сожрут в Нижнем районе бешеные твари.

Разбежавшись, я оттолкнулся и забрался по мятым решеткам выше, ухватился за протянутую между домами веревку для сушки белья. Быстро, четко, без единого лишнего движения. Тысячи повторений вшили это в плоть инстинктом.

Я рванул конец от крепления и дугой полетел вниз сквозь падающую одежду. Мокрые пряди разлетелись от лица. Снижаясь прямо на одержимых, я сходу нанес точный удар коротким мечом в шею первому, по инерции закрутился и вспорол лезвием горло второму, затем — третьему. Веревка лопнула с сухим треском; я рухнул на землю, перекатился и, достав второй меч, снизу вогнал оба клинка под челюсть ближней цели. Кровь брызнула мне в лицо, стекла по кисти. Не давая одержимому осесть, я с чавкающим звуком вырвал правое лезвие и метнул его в последнего. Ровно в лоб.

Грузное тело еще слишком молодого парня мешком упало на твердую землю. Я опустил левую руку, и мертвец соскользнул, а мои мышцы хоть немного расслабились.

Втянув носом запахи железа, мочи и йодистого океана, я смахнул влагу со лба и спокойно направился к одержимому, переступая через других. Они больше не были моей заботой. Очищение — да. Уборка — головная боль местных старост.

Я задержал взгляд на лице убитого, обезображенного безумной гримасой, бледностью и воспаленной сеткой вен. Мое сердце колотилось, как молот в наковальне: от нагрузки, не омерзения. Приподняв его за волосы, я вгляделся в красные, распахнутые глаза, что смотрели куда-то вдаль.

Хоть убей, не вижу того, о чем говорит Сайрус… Глаза, как глаза.

Уж не знаю, спасаем ли мы души и забирают ли их в самом деле вороны Ноктара на суд Маат или давно они сожраны демонами, а это — лишь оставшаяся оболочка, но в одном убежден:

— Сами виноваты, — пробормотал я, отпустив пряди, и перевернул парня на спину.

Тщеславие, наивность и глупость вас загубила, а могли бы… А уже все равно. Продали все человеческое в себе. Теперь пожинайте плоды, может, научите кого…

Я коротко взглянул наверх, и макушки мигом спрятались за шторами. Высвободив меч, я обтер каждый клинок о черные штанины и спрятал их в кожаные ножны на поясе. Схватился за левый бок, вспоминая о еще не зажившей ране, полученной на вчерашних боях.

— Надо повременить с походами на улицу Дымящих Рук, — скрежеща зубами прохрипел я и подтянул маску на переносицу.

«Или уговорить Селин помочь», — тут же подумал я, но укорил себя за это.

— Только, если сама захочет. Я всего лишь спрошу.

Убираясь прочь с захудалого переулка, я вышел из тени в свет, и шум людной площади будто стих на несколько секунд. Всего на несколько — столько нужно, чтобы подчинить рефлекс испуганной воли, сделать незаинтересованный вид. И все же поглядывать из-под полы.

Торговцы продолжили рассчитывать местных за жирную поджаристую рыбу, которую везли через весь город из порта Девяти Ветров, женщины в пряных духах — зазывать купить у них фрукты в полупустых корзинах, им помогали дети с фальшивыми улыбками и острым взглядом, а рыбаки — вяло тащиться домой с удочками и гнилыми от соли сетями. Я шкурой чувствовал липкое отвращение к моей форме, пропитанной кровью, любопытство, страх, редкий проблеск уважения. Они сочились отовсюду, как сквозняк через щели забитых окон на первых этажах. Дома с такими низкими окнами остались только в трущобах.

Пусть.

Смотрите. Бойтесь. Пресмыкайтесь.

В толпе мелькнуло знакомое лицо. Я дернулся в ту сторону. Гил?

Нет. Показалось. Девять лет прошло, а я все равно высматриваю ребят из приюта.

— Все? — робко спросил коренастый мужчина.

Я холодно посмотрел на него сверху-вниз, — не видел его прежде — на блестящий лоб, прорезанный глубокими морщинами, потрепанный жакет и шапку с колосьями. Он не смел поднять взгляд — тогда бы встретился с моим, янтарным, ядовитым, и потому суетливо бегал глазами от маски, которая скрывала половину моего лица, к броши на плаще и своим стесанным носкам. Что старые, что новые старосты: ничего не меняется.

— Раненых доставили в лечебницу? — спросил я, игнорируя вопрос.

— Именно так, господин Аделис, ими уже занимаются. Да выжжет их недуги Святой Адоникс, — помолился он и осекся, сминая край жилетки. Я бы усмехнулся, если бы не ждал следующих слов. — Двоих… двоих сегодня отправят на Поляну Остывших Тел. Мы передадим их семьям и проведем службу…

— Достаточно, — остановил я, сведя брови. — Замените люки. Эти твари лезут из канализации и не остановятся, если не укрепить выходы. Ясно? И так по окраине шастают.

— Ясно.

— Повтори, что я сказал.

Староста возмущенно вскинул квадратную голову, но встретил мой злобный прищур и потупился.

— На меня смотри, — приказал я.

Это его вина. И я хотел, чтобы он ею подавился. Если бы сразу обратились к нам, а не стражникам, которые плевать на вольников хотели, обошлось бы без невинных смертей.

— А… — замешкался он. — Надо заменить люки.

— Именно. — Обойдя старосту, я бросил руку на его плечо и прошипел: — Ты, видно, еще не освоился, так что я любезно подскажу. Орден Солнечного Креста не заправляет этими территориями. Нижний район — наш.

— Вы, Аделисы, думаете вам все позволено! — набрался дерзости мужчина.

— Да. Позволено. — Я сжал пальцы на плече. Костяшки хрустнули. — Потому что мы нужны вам как глоток сточной воды, которую ты будешь хоть из лужи лакать, если прижмет.

Его кадык дернулся. Вдалеке закричала свора чаек.

— Но имперские уже были здесь, я просто подумал…

— Не надо думать, надо впредь делать, как велят. Докладывать о любых подозрениях на одержимых должно нам. Сразу. — Я хлопнул его по спине. — Надеюсь, мы услышали друг друга. Жду отчет о замене.

***

Три тысячи сто пятьдесят шесть.

Идя в кромешной темноте, я различал каждую трещину в камнях, и знакомый запах плесени щекотал нос. В катакомбах пахло старой землей и чем-то сладковатым — кажется, грибами. Я ориентировался по памяти. Один раз пришлось затаиться: в запретном туннеле прорезалось и стихло эхо рыков. Их все больше и они все ближе.

Четыре развилки, две лестницы вниз, три вверх, два поворота — и я добрался до улицы Рифовых Нор, обойдя все завалы.

Четыре тысячи семьсот восемьдесят два.

«Как обычно в пределах пяти», — подумал я, отворяя дверь подвала.

Я поднялся по скрипучей лестнице в главный зал штаба, который находился на восточной окраине Вальтарии, что было чертовски неудобно. Он стоит недалеко от Верхнего района, когда нам постоянно приходится бегать к Нижнему.

В нос ударили запахи кожи, оружейного масла и пота — казалось, они въелись в плиты серых стен.

— Ну у тебя и видок. — Элион поморщился, завидев меня. — Мог бы хоть раз выполнить работу не запачкавшись с ног до головы. Мерзость, от тебя разит! Иди вымойся. — Он демонстративно зажал нос, лежа поперек на зеленом кресле.

— Пошел ты, — огрызнулся я, бросив сдобную булку в Элиона.

Тот поймал ее, заулыбался своей кривой улыбочкой на левую сторону. Элион был без сапог, в одной рубахе, словно и не ходил никуда.

— Ты вообще патрулировал утром? Я тебя не видел.

Он откусил приличный кусок и, активно жестикулируя, заговорил:

— Меня уже воротит от этих демонов! Они отвратительны. Сначала утром, потом вечером… Не хочу…

— Не называй их так.

Я упал на соседний диван и закинул ноги. Усталость мигом налилась свинцовой тяжестью в теле.

Как же, бездна, приятно просто полежать.

Сквозь пыльный витраж в сводчатом потолке струился глубокий приглушенный свет, рисовал на полу размытые тени. На стене висела одна из карт Империи, вся в булавках и пометках. Ничего не меняется.

— Хочешь того или нет, тело без души — кусок мяса. Я говорил и буду говорить — эти твари не заслуживают называться людьми.

— Попробуй повторить свои слова Селин, я позабавлюсь тем, как она открутит тебе голову. Или то, что у тебя вместо нее, — коротко хохотнул я и подтянул маску на переносицу. — Так что лучше выбирай слова, Элион.

Алая макушка тут же повернулась ко мне. Задел.

— Не перевирай. Ты знаешь какого я мнения. Они потеряли это право в ту самую минуту, когда уступили им. Сел не проиграла, и она выигрывает каждый день, — сухо сказал он, растеряв всю игривость в голосе.

— Ты так думаешь или знаешь?

Он закатил глаза.

— Ага. Поэтому она сидит в подвале целыми днями, а ты выполняешь двойную работу.

— Не слышу-у. Я не слышу твои гадости. Не возьмешь! — Элион заткнул уши.

— Плевать. — Я устало вздохнул и прикрыл веки, наслаждаясь драгоценными минутами покоя. — В любом случае, если не будешь выполнять нормативы, на тебя доложат. Не угроза. Просто предупреждаю.

— Кто? Ты доложишь? — В его тоне проскользнула непозволительная дерзость.

Моя бровь изогнулась.

Нахальный мальчишка.

Я уставился на него неподвижным взглядом. Испытывающим. Он почти сразу отвел свой.

То-то же.

— Да-да, — как ни в чем не бывало отмахнулся Элион, — Густав меня живьем съест и до Сайруса не дойдет. Точно! — Он щелкнул пальцами, закинув последний кусок булки в рот. — Сайрус просил тебя зайти к нему. Поторопись, иначе тыковку открутят уже тебе, а не мне, — сказал он и загоготал, довольный своим парированием, сполз поудобнее, устраиваясь дремать на своем любимом месте.

Я протяжно вздохнул и глянул на пропитанный кровью кожаный ремень, несколькими кругами опоясанный вокруг бедер и выше. Зашитый порез кровоточил, пульсируя, и это начинало досаждать. Он не спешил заживать даже с исцеляющим артефактом. Заставив себя встать, я подошел к Элиону и взял его за ворот.

— Марш патрулировать.

— Эй!

Он вцепился в мой железный хват, попытался пнуть носком по челюсти — не всерьез, так, для виду. Я поймал его, он дернулся и обмяк. Понимал: если я могу швыряться булками и гонять его в патруль, значит, еще жив.

«Акробат несчастный», — подумал я, сбрасывая его на пол.

— Ладно-ладно! Понял. — Он потягивался с довольной лыбой, словно рыжий кот, и я гадал, как ему удается оставаться легкомысленным даже спустя два года службы в Аделисах. Будет ли таким через тринадцать лет? Вряд ли.

Элион опять бубнил себе под нос и сетовал — его голос сливался с треском досок. Красный ковер под ногами протерся до основы; когда-то он был ярким. Я свернул к лестнице в арке по левую сторону. Она вела на несколько уровней вниз. Прошел до конца длинного коридора, освещенного желтым, как масло, светом магических камней в настенных канделябрах, и толкнул тугую дверь кабинета — без стука. Петли будто завизжали. Стена густого сигарного дыма ударила в лицо. Я поморщился от едкого запаха — он перебивал даже затхлость подземелья — и вошел.

— Ты здесь скоро скуришься.

— Очень надеюсь, — хрипло усмехнулся Сайрус и положил отчеты на захламленный стол.

— Тогда купил бы что получше, чем травиться дешевкой. Твое положение позволяет достать что угодно.

— И променять вкус родного табака на безвкусную дрянь? Ни за что. Мне нравится их кислота. Навевает воспоминания о Талинвере.

Сайрус сделал затяжку, и его острое лицо вытянулось. В сизой дымке серая кожа и круги под глазами человека, не знающего сна, выглядели трупными.

Он так же смаковал, когда взял меня в ученики. Не из жалости. Из интереса. Как редкий сорт табака.

— Зачем звал? — спросил я и прислонился спиной к двери.

Он выдохнул клуб дыма.

— Как обстановка у вольников?

— Ты лучше меня знаешь, как.

Сайрус затушил окурок о прожженный дубовый стол и выбросил его в набитую доверху чашу, из которой они вываливались. Клацнул застежкой нагрудного кармана и, достав новую сигару, поднял на меня рыбий взгляд с вечным прищуром. Его зрачки медленно скользнули по запекшимся брызгам крови на одежде и открытой части моего лица.

— Утром пришло письмо из дворца, мелкая работенка, а исполнить требуют быстро. — Он отомкнул ящик, вынул вещицу, завернутую в хлопковую ткань, и протянул сложенную вдвое записку. — Здесь координаты, выйдешь на рассвете.

— Кому доставить? — поинтересовался я и пошел к столу.

Я взял из костлявых рук сверток весом не больше трех кило. На указательном пальце Сайруса громоздился серебряный перстень в виде шестилистника. Наша эмблема.

— Какому-то ларку, видимо могущественному, раз в такую глушь отправляют и не могут в храм завербовать. Кстати, — он сухо откашлялся, — тебе может быть интересно. Расспроси связующего, глядишь вытрясешь что-нибудь или сам сболтнет о проклятиях или про что ты там читаешь. Сильные много чего слышат из уст Святых.

Сайрус не сводил с меня взгляда, и я знал: это не добрый жест опекуна.

— Прекрати. — Горло сцепила боль, но я сглотнул ее и продолжил: — Все это было глупостью. Я давно бросил эту идею.

Его густая, как и черные волосы, бровь приподнялась. Он помолчал.

— Бросил. Ну-ну. А книги все копишь. От надежд одни покойники, Артур. Ты не хуже меня знаешь.

Я ничего не ответил.

— А еще говорят, Бог Ночи сына ищет, — добавил он, ставя кольцом печать на документ. — То ли пропал, то ли убили. Смертный бог. Ха. Ну не брехня ли?

— Задание принял. Вернусь — доложу.

— Артур, — окликнул меня Сайрус, когда я уже собирался уйти. — Не спросишь, что там?

Я слегка наклонил голову в бок, покрутил сверток в руке.

— А должен? Это не мое дело.

— Не твое, — согласился Сайрус, снова закурив, и уголок его тонких, пересохших губ дернулся вверх. — Свободен.

Покинув облачный кабинет, я поднялся через скрытый проход и оказался в помывальной с нишей, высеченной прямо в скальной породе. Вода темнела в купели — соленая, она поступала сюда по старому акведуку. Я сбросил одежду на скамью, которая тянулась вдоль стен, и погрузился в нее. Стопы колола теплая магическая руда, нагревавшая воду до едва терпимого жара, но способная обжечь острыми гранями, если не быть аккуратным. Рану и мелкие царапины защипало. Я быстро соскреб кровь, растекшуюся вокруг черными маслянистыми разводами. Сменил повязку на боку, переоделся и направился в архив на первом этаже.

Если любимое место Элиона — зал, а Селин — лекарная, то мое — цитадель тишины, бесчисленных историй и света.

Сайрус заставлял меня читать и отрабатывать каллиграфию каждый божий день, с тех пор как я увязался за ним. Терпеть не мог наши занятия: буквы мешались, чернила мазались, а потом это стало потребностью. Моей тишиной. Здесь царили чистота и запах старой бумаги с чернилами. Не то, что сырость нижних помещений.

Я прикрыл двустворчатую дверь и устроился за своим рабочим местом в центре комнаты — такой же круглой, как зал, но меньше. Закинул ноги на соседний стул и развернул записку. Поджав губы, я бросил ее на стол. Конечный путь находился в глубинах мерзопакостного Леса Ворхов: одного из тех облюбованных нечестью мест, куда я по своей воле и носа бы не сунул.

Взгляд упал на стопку книг, прежде аккуратно сложенных корешок к корешку, — теперь они были сдвинуты. Поправив их, я устало запрокинул голову на спинку.

— Если роешься в чужих вещах, то хотя бы делай это лучше.

— Серьезно? Как ты понял? — воскликнул певчий голос.

Позади раздались глухие шаги. Наверно, сидела за одним из стеллажей. Они так стиснуты, все равно, что лабиринты.

— Не скажу. Селин, чего надо?

— Да брось. Будто я не могу зайти к своему дорогому сычу напарнику, может, из глубочайшего беспокойства! Может, хочу узнать, как твои побитые ребра, — с явной иронией проворковала она, бесцеремонно обвила мои плечи, но я тут же сбросил ее руки.

От Селин тянулся горьковатый запах лечебных трав.

— Неужели?

Я следил за ее взглядом. Сел прекрасно знала о бесполезности лжи передо мной, и все же натура, склонная к циркаческому баловству, не могла устоять.

— Свезло же тебе в эту дыру идти, — сказала она, подхватив записку.

— Элион язык за зубами держать не умеет, — буркнул я, понимая к чему ведет.

— Возьми полынь, — как ни в чем не бывало продолжила Сел. Сгребла все в сторону и уселась на край стола, положив ногу на ногу. — Не то мелкотня мозги запудрит, очухаться не успеешь.

Ее огненные кудри лежали в беспорядке, пара седых прядей обрамляла наглое веснушчатое лицо — такое же, как у ее братца близнеца.

— Без тебя знаю. Слезь. И повторяю: зачем пришла?

— Достань мне белый Воронец, — выпалила Селин и спрыгнула на пол. — Да чего ты сразу кривишься! Ты и так должен мне, не так что ли? Кого недавно штопала? Я ведь могла оставить тебя истекать кровью.

— Принесу. Главное, не маячь, — перебил я, лишь бы остановить ее словесное извержение. — И залечи рану. Сейчас.

Алебастровое лицо застыло в непонятной эмоции. Или эмоции вовсе не было, я не понимал. Лишь видел, что взгляд зеленых глаз неподвижно уткнулся в рукава, которые она вдруг начала оттягивать.

— Имеешь в виду… — неуверенно начала она, подбирая слова.

— Ага.

«Я просто спрошу», — напомнил внутренний голос.

Но ведь все честно. Она попросила, я тоже.

И если бы у меня было нормальное сердце, оно бы не отличалось от слепка совести, воссозданного мною по памяти.

Селин молчала, а потом, как по отрепетированной связке, улыбнулась и протянула мне худую руку. Я стянул с себя перчатку и слабо пожал ей ладонь. Из-под задранной ткани выглядывали бинты.

— Полынь только не забудь. — Мы разок встряхнули наши руки.

Под ее прикосновением и в моих ранах вспыхнул жар. Они бездново горели, затем мелко покалывали — и ничего. Легкость и сила наполнили жилы.

У самых корней рыжих волос чуть удлинилась седая прядь.

— А то я ни тебя, ни драгоценный Воронец вовек не увижу, — прибавила Селин и вышла из архива.

***

Путь от столицы до Последнего Огня, постоялого двора у границы территории Ворхов, занял чуть больше суток. Это играло мне на руку — заходить в логово демонических тварей ночью отвратительная затея, а оставаться здесь с проезжим сбродом — еще хуже. Одержимые и демоны порой не столь искусны, как отчаянные шайки бандитов, наемных одиночек и работорговцев, переправляющихся через запретные дебри.

— Тише-тише, — похлопал я бурого жеребца, ослабил уздечку и снял ее вместе с седлом.

— На сей раз надолго? — спросил гнусавый старик, ростом с ребенка.

Никогда не спрашивал его имени, а он — мое. Тем мне и нравился.

— Держи, — сказал я, кинув ему вальдор. — Хорошо корми и пои, этого хватит сполна.

Прежде ленивый, неповоротливый карлик юрко поймал золотую монету и спрятал ее за неприлично густой бородой, что доходила чуть ли не до его колен.

— Возвращайся живой, парниш.

— Чтоб ты с меня побольше деньжат запросил по ерунде?

— Тц, тц, тц, — зацокал он, отмахиваясь от жужжащих мух. — Язычок у тебя, как моя бородка, парниш. Смотри кабы не укоротили, я то услугу тебе делаю. Знаешь сколько желающих вас вздернуть? Сколько верят, что вы бесчинствуете? Вы ж всех по первому же подозрению на клюв Ноктара обрекаете.

— Лучше клюв, чем демон, старик. Из клюва судьбу души Марва переплетет по заслугам. Из демона — нет, — сказал я и попрощался с владельцем двора.

Проходя из конюшни через общий зал с редкими отшельниками, я бросил взгляд на карту над стойкой — выжженная на коже, а не рисованная. Она была отпечатана и под моими веками, в памяти: у главного порта Империи — Вальтария, у травяных полян — Талинвер, у рудных шахт — земли Иксафирцев, а за ним, в горах, — Орондор. Только в правом углу — сплошная чернота. Никто не знает, что там.

Я закрепил поясную сумку и, надвинув капюшон на лоб, покинул постоялый двор.

Лес Ворхов встретил меня гнилостным дыханием: влажным, плотным, липнущим к коже. Густой воздух отдавал сладостью прелой листвы, а в его глубине вился едва уловимый, тонкий — как лезвие эстока, запах тухлятины. Так пахнут тела, что чаща не успела до конца поглотить.

Пробираясь сквозь заросли, я с настороженностью всматривался между голых стволов елей и сосен. Помечать их крестовидными отметинами не было смысла: знаков здесь так много, что разобрать где чей просто невозможно.

Мох на коре дерева указывал на север. Как и пологий склон муравейников — на юг, крутой — на восток, а куцые ветви елей или блеклые бока ягод — на запад.

Я резко остановился и, осев на корточки, прислушался: среди треска, стрекота, вороньих криков и голосов местной животины слышался отдаленный хохот.

Очередная жертва демонов.

Взгляд заметался между крюком обходной тропы и просветом, где засела нечесть. Я глянул на тучное небо. Время перевалило за полдень, и на обходе тоже могли ждать демоны или разбойники. Пальцы легли на рукоять.

Пробежав пару сотен метров, я заметил фигуру. Не Ворха — человека. И, судя по всему, не одержимого, раз на него напали здешние твари. С каждым шагом смех закрадывался в уши, дергая нерв внутри. Это уже смеялась не жертва — демоны глумились, повизгивали. Я бесшумно подкрался, открыв обзор на сидящую ко мне лицом белокурую девушку. Она, ополоумев, смеялась под действием дурманящих чар, как если бы ей рассказали невероятно уморительную шутку. Или плакала. Не уверен. Смотрела вверх, беспорядочно махала руками, то ли отгоняя от себя невидимых существ, то ли пытаясь за них ухватиться. Движения были резкими, отчаянными, будто часть разума, не впавшая в спячку, билась в паучих сетях, но ничего не могла поделать. Вот что бывает, когда самоуверенные искатели приключений играют в кости Эссара.

Я терпеливо выжидал, а когда один из Ворхов с ногами, как у комаров-долгоножек, проявился и рванул к несчастной, на рефлексе замахнулся и выбросил в него меч. Лезвие со свистом вонзилось в крохотный череп хищника прежде, чем тот успел навредить девушке. Демон завопил и братья его подхватили разъяренный рык, сливаясь в визжащий хор скрипучих голосов. Тени, до сих пор неподвижные, обрели форму. Группа Ворхов разлетелась в стороны, унося с собой истерию, не предпринимая попыток атаковать.

На том месте, куда упал меч, теперь росла кучка красношапок. Грибы, ядовитые до черноты. Шагнув к ним, я выдернул клинок из рыхлой земли и на ходу обтер лезвие о штанину.

Смеющийся девичий голос стих.

Я искоса поглядел на заплаканное лицо незнакомки, не очень-то похожей на преступницу. Обреченно вздохнул и опустился рядом. Проверил перевязь, сумку, убедился, что, кроме шпаги и двух кинжалов, иного оружия при ней нет, и слегка похлопал по щекам.

«Богатенькая выскочка, — заключил я, мимолетно отметив добротные ткани, румяные здоровые щеки и опрятные ногти. — Как она вообще дошла до середины леса? Вечно аристократы в трех шкурах рождаются. Хотя… у нее грубые мозоли на ладонях, может, и не аристократка…»

Девушка внезапно очнулась и накинулась на меня, оборвав мысль. Я впечатал ее в ствол — затылок глухо стукнул о кору.

— Один звук и это дерево станет твоей могилой. Ворхи услышат, — предупредил я.

Она сперва забилась птицей, но стоило словам дойти до нее — остолбенела.

— Кто? — растерянно спросила незнакомка, явно не понимая, что произошло.

Я тупо уставился на нее.

Точно не из трущоб. Девчонка не знает имен бездновых тварей, это вольникам и преступникам надо знать, чтобы сберечь голову. Для нее это просто запретный лес. Лес Демонов. Лес Теней.

— Демоны. Будешь верещать — Ворхи быстро нас найдут. С ними и другие не погнушаются позабавиться. Как сейчас с тобой. Тогда уже никакая полынь не защитит, — говорил и оглядывался по сторонам я.

Никого.

Пока что.

— Так это был не сон… Мне снилось, будто свора светлячков летала надо мной, выкрикивала гадости и смеялась, а я смеялась вместе с ними… — вдруг призналась она.

В ее лице, когда она осмыслила, что с ней случилось, отразились черты, выдающие злость: сдвинутые светлые брови, поджатые губы.

Я отстранился. Ожидал сопливого припадка, но вместо глупой паники она спокойно вытерла непроизвольные слезы. Ни намека на дрожь, словно страх — нечто омертвевшее в ней. Уставилась на меня бычьим взглядом. Вид у нее сразу переменился. Слишком резко. Впору было подумать, что ничего не произошло, и мне все привиделось. Если бы не частое дыхание и покрасневшие глаза цвета льда. Что-то царапало изнутри, пока я не понял: она не опускала взгляд. Наоборот, пристально изучала, словно препарировала. Узнала меня. Гордая и любопытная.

— Я буду тихой, — сказала незнакомка. — Спасибо.

Коротко кивнув, я отпустил ее. Достал из поясной сумки маленькую связку сухоцветов и всучил ей большую часть.

Мне и пары хватит.

— Это позволит остаться в себе, даже вдыхая испарения, и отпугнет Ворхов — они тебя не увидят, если не будешь шуметь, и не разбудят крупных тварей. Главное, выберись до ночи. На этом все, экскурс окончен. Удачи.

Я развернулся, чтобы уйти, как цепкая рука схватила край моего плаща.

— Я пойду с тобой, — требовательно сказала она, словно и не слышала всего того, что я говорил.

У меня дернулась скула.

— Нет, — отрезал я, выдернув накидку.

— Почему?!

— Я же сказал не шуметь, — прошипел я. — Я тебе не доверяю — ни один честный человек не пойдет через лес, это раз. Своими ногами пришла, своими и шагай отсюда, это два. И защита девиц не входит в круг моих обязанностей, это три. Еще нужны доводы?

— Меня преследовали! Пришлось зайти в лес.

— Что и требовалось доказать. Мне ни к чему проблемы.

Я продолжил идти — она следом. Ускорил шаг — она тоже. Не отцеплялась, точно клещ. Не выдержав, я обернулся:

— Чего еще тебе надо? Иди куда шла.

— А я так и делаю, — огрызнулась девица. Она буравила меня взглядом. — Иду, куда шла. Очевидно, нам в одну сторону. Бывают же такие необыкновенные совпадения.

Каждая мышца во мне натянулась от желания задушить ее прямо сейчас. Это наказание мне за непрошеное благодеяние.

— Давай так, — нахалка и не думала отступать, — ты помогаешь мне выйти живой из этой дыры, а я взамен дам десять лайров. Договор?

Последнее слово еще висело в воздухе, когда я сделал крутой поворот и приставил лезвие к ее горлу. Девица вся встрепенулась и застыла с распахнутым одичалым взглядом.

— Вот тебе договор: я не рублю твою глотку, а ты отваливаешь на все четыре стороны.

Где-то затрещали птицы. Подул холодный ветер и листва зашелестела, обещая скорую непогоду.

— Какие мы пылкие. Слухи не врали, — сглотнув, сказала она.

Вместо того, чтобы отступить, ведь было куда, она задрала подбородок и, секунду помешкав, будто решалась, надавила на лезвие. Я одновременно почувствовал укол. Опустил взгляд и наткнулся на ее кинжал. Она держала его у солнечного сплетения.

Бездна. И когда только достала. Надо было забрать.

— Хотел бы убить, сделал бы это сразу, не давал бы полынь или вовсе оставил бы умирать в роще, — не мигая вернула мне девица.

Мы таращились друг на друга, испытывая терпение, выжидали, когда один или второй сдастся в молчаливом поединке. Я отчетливо видел, как на ее лбу выступила испарина, как сжимался кулак, что скрывал дрожь, как вена синела от напряжения на правом виске.

Да почему ты нарываешься? Думаешь, тебя не сломать? Думаешь в настоящей жизни одной храбрости достаточно? Таких как ты только страх лечит.

Я медленно убрал меч в ножны. Выдохнув, она расслабилась на долю секунды. Этого хватило: я поймал ее кисть с кинжалом и вывернул. Лезвие уперлось ей в сонную артерию. Правой рукой завел ее запястье за спину. Она выгнулась в тростинку, шумно выдыхала — редко, прерывисто. Тонкая струя крови поползла к ключице. Пульс девицы бил под моей ладонью, как птичье сердце. Могу поклясться, я слышал это шуршание в ее голове.

— Так мы договорились? — спросил я, чувствуя, как ее дрожь от сопротивления отдается в мои руки.

Девица молчала. Решительно продолжала давать отпор, давить. В ее глазах пылало сумасшедшее отчаяние, безумие, которое смело всякую надежду избавиться от ее надоедливой персоны. Казалось, она и вправду была готова умереть, лишь бы не отступать. Или надеялась на мою жалость?

Гадство. Я стиснул зубы.

Да и пусть. Все равно.

Я разжал хват и зашагал по намеченному пути. Она часто задышала, с присвистом, а через несколько секунд — зашуршали ее шаги за спиной.

Сама отвалится. Важно другое: три кило в свертке и закат через шесть часов.

Глава 5 Элеонора. Беглянка

Это он. Без сомнений: красные колосья на жакете, глаза цвета янтаря, жуткий шрам и маска — все сплетни совпадают. При нем брошь с шестилистником — их знак.

В Ламаранте никому не позволено скрывать лицо. Никому, за исключением наследника главы Аделисов. Бездушного. Когда ты негласный сын четвертой власти, тебе закон не писан. Когда ты — ферзь.

Я цокнула языком, ветки хрустнули под сапогами в такт.

Как такое совпадение возможно? Сначала пригородные стражники нагнали, потом заблудилась в Лесу Теней и эти убогие Ворхи с дурманом. Откуда мне было знать? В наших кругах не принято открыто осведомляться о темных силах — это удел черни. Мы же аристократы. Мы «верующие». Хотя гаденьких набожных везде немеряно. Вспомнить хотя бы Лору из академии. Улыбалась нежнее нежного, когда глумилась над падением дома Мираины — подстрекала проучить ее чужим хлыстом и считала это себе в достоинство. А ведь за день до этого разглагольствовала о пожертвованиях в храм. Мило напоказ богоугодничать, не брезгуя после, с отмоленной совестью, помоями обливать неугодных. Верещат все верещат, сами же разносят, словно заразу, горячие кривотолки об очередном одержимом или о жертвах в низших кварталах. Надо было и про это слушать. Чего мне теперь их слабости, их тайны, когда сейчас пригодилась бы именно та, казалось, бессмысленная болтовня?

Ничего не вылетает из уст просто так.

Хотя, пытаться выцапать достоверную и сколько-то не переработанную информацию среди туповатых, как скот, и всех на одно лицо академных девиц, — сомнительное занятие.

«Какая же дура», — ругала я себя за распущенную самонадеянность, стоило позорным воспоминаниям о недавнем происшествии зашевелиться.

Я точно любимица Марвы.

— Далеко еще? — спросила я, тяжело дыша.

Аделис в очередной раз ускорился, не проронил ни слова и даже не бросил на меня косой взгляд.

Мерзавец.

Сплетники не врали и о его характере! Что за человек. Или не человек.

Уверена, он неустанно ждал, когда я сдамся — специально по самым дебрям лез. Все чистые тропы обходил.

Я быстро оглянулась. Среди обшарпанных столбов деревьев никого. Вроде.

— Ты вообще знаешь куда идешь? Или просто кружишь? — не отступала я.

В ответ — шелест листвы, стрекот, карканье.

Что с ним не так? Помог, даже полынь отдал, а теперь по-скотски себя ведет. Нет, я, конечно, сама прицепились, и мои ожидания — мои проблемы, но… Не игнорируй меня! Я не обуза.

Я прожигала взглядом затылок своему вынужденному компаньону.

Ноги упрямо несли меня за ним, лишь бы не отстать от черного плаща, что мелькал среди сухих веток. Знала: стоит остановиться и ноющие мышцы мигом одубеют. Тогда уж точно не поспею, ни от кого не убегу. Как и знала, что следовать за львом столь же опасная затея, как остаться в этих дебрях одной. А бьющая под кожей тревога — не один лишь сбитый пульс, но предчувствие, что демоны злосчастного леса могут выскочить в любую минуту. Это живое чувство опасности. Игра в дичь и хищника. Выживание.

Уголки моих губ дернулись вверх.

— Так здесь живут люди. — Я заметила ветхий дом в отдалении.

Из-за посеревших стен он почти сливался с деревьями и выглядел так, будто вот-вот развалится. Ни малейшего желания останавливаться в нем не было, впрочем, права голоса я была лишена.

Черт с этой хижиной — хоть в волчью пасть, главное отдохнуть.

— Неужели я слышу утверждение, а не вопрос. Ты не лишена светлых мыслей.

Он замер так резко, что я впечаталась лицом в его спину. Аделис бросил в меня колкий взгляд.

— Какая щедрость, — я сжала рукоять шпаги и отступила на шаг, — одарил меня целым предложением. Чем заслужила такой подарок после молчанки? Или Аделисам не пристало разговаривать с простыми смертными?

«Элли, зачем ты его провоцируешь!» — возопил внутренний голос.

— Я не обязан отвечать.

Щеки опалил жар.

— Хам, — выплюнула я, перепрыгнув через бесконечные переплетения толстых корней. Лишь они способствовали смирению, заставляя концентрироваться на том, чтобы не переломать себе кости.

Жесткая рука схватила за локоть и дернула назад. Где-то справа, в кустах, хрустнуло — и смолкло. Аделис замер на секунду, прислушался, затем пошел дальше. Я не стала спрашивать.

— Пусть и хам, зато не я чуть не стал закуской здешних тварей. И раз увязалась — не мешайся. Тихо заходишь следом, язык в трубочку и никаких надоедливых вопросов. Поняла?

Я вперила в него ядовитый взгляд, высоко держа подбородок.

— Поняла, — огрызнулась и выдернула руку.

Как только он вышел вперед, сделала полупоклон и прошептала:

— Как пожелаете, Ваше Сиятельство. Что угодно за ваше благородство.

— Мне все слышно. Лучше двигай поршнями, Беглянка. И береги силы. Впереди еще много возможностей для твоих остроумных комментариев.

— Я еще даже не… Почему беглянка?

Аделис ступил на гнилую доску, густо поросшую мхом. Под его тяжестью она застонала, точно несмазанная дверь.

— Тебя же преследовали. Или уже позабыла? — Он бросил через плечо горящий взгляд. — Зачем же тогда девушке добровольно идти в запретный лес? Либо ты беглянка, либо смертница. Либо все сразу. А раз так далеко за мной прошла и еще не наложила на себя руки, значит первое. Я прав.

Я прищурилась, защелкав ногтем.

— Неплохо соображаешь для наемника.

— Я не наемник. А вот ты нахалка для леди.

— Какая досада. — Я развела руки. — Мы оба не оправдали ожиданий.

С тем воинственным расположением духа мы подошли к темной от влаги двери с приколоченным ржавым колокольчиком.

Аделис немедля дернул шнурок, и раздался звон, похожий на бьющийся фарфор. В глубине дома послышалось шуршание, а потом тяжелые шаги, что приближались. Я сжалась в настороженных чувствах.

«Кто там… Другие исполнители? Надзиратель Аделисов?» — слишком много всего проносилось в голове, пока время тянулось.

Наконец, дверца с треньканьем отворилась, и перед нами показался не дряхлый отшельник, прозябающий в унылом лесу, и не безобразная карга-целительница, а крепкий, даже красивый мужчина старых лет. Он возвышался над нами своим могучим ростом. С широкими плечами с проем и густой бородой, такой же седовласой как шевелюра, брови и ресницы. Совершенно белесый человек.

Незнакомец вытаращился одними глазами на Аделиса. Все его лицо осталось неподвижным, точно оно позабыло вкус эмоций и годами имело вид непроницаемой глыбы. Но какие у него были черные глаза! Бездна воплоти. В них плескалось сшибающее с ног потрясение.

Конечно, никто не хочет видеть Аделисов у своего порога.

— Чем обязан? — спросил незнакомец шершавым голосом после затянувшегося молчания.

Он как бы опомнился и быстро вернул равнодушие.

— Из дворца, — сухо ответил Аделис, оттянул край безрукавного плаща.

Старик покосился вниз, и я поняла — Аделис ему что-то показал.

Его взгляд теперь перескакивал с меня на мужчину. Я же уверилась в том, что они не приятели и не напарники, даже не знакомые. Старик кивнул и отошел в сторону, чтобы пропустить нас внутрь.

— Проходите.

Мы вошли в дом, который оказался еще меньше, чем представлялся снаружи. Мой нос сморщился от терпкого запаха смолы с ладаном. Внутри почти ничего не было: креденец, стол, стулья да и все. Никаких пледов, одежды или книг. Настолько пусто, будто здесь никто и не жил. Мой взгляд зацепился за единственный заполненный стеллаж: вдоль левой стены поблескивала коллекция артефактов. Настоящая сокровищница. Каждый магический предмет аккуратно красовался в витрине, приковывая к себе не только драгоценностями, но и неосязаемой вуалью — защитой, что переливалась тусклой радугой.

Интересно, сколько из этих камней добыли в шахтах Роджера?

— Положи его на стол, — скомандовал седовласый. — Чай будете? Согреет кости после дороги. Трудный небось путь выдался.

— Вы очень любезны, — не отрываясь ответила я.

— Нет, — в унисон отозвался Аделис и сжал мой ворот сзади. Как почувствовал, что я хотела подойти к артефактам. — Спасибо за предложение, но мы торопимся, — зыркнув на меня, прибавил он.

Я мысленно выругалась и сбросила его руку, когда старик отвернулся.

Про личное пространство он, видимо, не слышал.

— Понимаю-понимаю, молодость кипит, — глухо хохотнул старик. — А все же не спешите. Ко мне редко заглядывают люди. Успеете еще покинуть лес до темноты.

Аделис выложил на дубовый стол какой-то сверток и не стал спорить. Я его поняла. У хозяина была некая аура неоспоримого авторитета. То ли виной тому его могучая фигура, то ли спокойствие удава. Он наливал в жестяную чеплышку воду и косо изучал нас. Особенно впивался в Аделиса, что не удивительно. Какая еще может быть реакция на его внешность? Вернее, на тот узкий клочок плоти, что не скрывался под маской и капюшоном. Он чудным образом сочетал в себе черты, вызывающие отвратительные мурашки под лопатками, но и нечто притягательное в своей чудовищности. Напоминало цирк уродов: вроде жутко отталкивают, пугают, а все равно тянет повернуться. Поглазеть на дикость.

Никогда прежде не встречала людей с такими глазами. Глядишь и видишь одни змеиные зрачки в янтаре под густющими бровями. Могу поспорить, он никогда их не стриг. Еще и блеклый шрам… Кто его так цапнул? Не хотела бы я повстречаться с этой кисой. Любопытно.

Однако порочное любопытство надо давить в зародыше, иначе ты его заложник.

— А вы… — начал Аделис, поглядывая на меня, будто решал, стоит при мне спрашивать или нет. — Вы правда их слышите?

Сказал никаких вопросов, а сам задает непонятно что.

— Кого? — Старик оторвался от кипящей воды.

— Как кого. Богов.

— Так вы ларк, а не мастер, — влезла я, разуверившись в прежнем подозрении.

Я сочла его тайным ремесленником Императора, раз к нему аж из дворца посылают в такую глушь. Хотя, можно было догадаться: среди вещей и намека нет на инструменты, а вонь благовоний стоит удушающая.

Никогда не встречала ларков вне храма. Обычно, их сразу забирают на воспитание священнослужители и дальше благой территории не выпускают. Кто он такой, что ему позволили блажь?

— Какому храму вы служите? Рубиновому или Сапфировому? Отсюда ближе всего к Иксафиру со столицей.

— Эй, я же сказал молчать.

— Будет вам, — отозвался старик. — Ничего страшного, я только рад поговорить.

Я коротко взглянула на Аделиса с выражением, которое так и говорило: видишь. И нетерпеливо повернулась к старику.

— Вы правда можете их подслушивать или только послания из Чертога получаете?

— Могу. Я все слышу.

— Редкость, — хмыкнула я. — Значит вас благословили на нечто значимое.

— Благословление ли это, — усмехнулся Аделис. — Если ты не в курсе, многие ларки и головы не высовывают из святых стен.

— В курсе и, уверена, знаю больше тебя. — Я зыркнула на него и передразнила: — Ты смеешься, а это ради самих же связующих. Если ты понимаешь о чем речь.

Им так проще справиться с гудящими голосами, чтобы не сойти с ума. Но откуда Аделису знать такие нюансы, наверняка книгу пару раз в руках держал.

Оба мужчины уставились на меня. Один с добродушием старого человека, второй — злобно.

— Так из какого вы храма? — невозмутимо повторила я.

Старик отвернулся заварить чай и сказал:

— Считайте, я старый друг Идриса. Служу исключительно ему.

Я свела брови и переглянулась с Аделисом. Идрис — первый император Ламаранта, давно покоится в земле. Либо старик все же безумен, либо слышит мертвых. Не знаю, что хуже.

— А отвечая вам, юноша. — Он посмотрел прямо ему в глаза. — Слышу. Даже больше, чем хотелось бы. Что хочешь узнать?

Аделис даже не моргал.

— Богов же считают бессмертными, да, — вкрадчиво начал он. — Но я читал… их облик в сказаниях меняется, хотя в них описывают одних и тех же Благодетелей. Может, вы скажете? Те, кто спасли нас в Битве Двенадцати, даже через тысячелетия… это все еще они? Те же Благодетели, которым люди молятся сейчас?

На устах ларка расцвела широкая улыбка, и вокруг глаз разбежались лучики, словно ему особенно понравился вопрос.

— Я их слышу, — старик потянулся к чайному сервизу из креденца, — но не вижу. Так что, боюсь, эта правда не для человеческих умов. А тебе зачем?

— И что слышите? — вопросом на вопрос ответил Аделис, беря чашку.

Он немного подержал ее в руках, прежде чем опустил на стол, так и не притронувшись.

— Много чего. Там, — ларк указал пальцем вверх, — давно уже переполох. Слишком много отголосков вот и сливаются в один вой. Особенно Марва тоскует, бедняжка, что с ней будет, когда узнает…

Он осекся. Взгляд застыл. В комнате густела тишина, что поглощала дыхание леса. Ни свиста, ни хруста веток, ни пения птиц. Только пальцы старика отбивали по столешнице: стук, стук.

«Услышал, — догадалась я. — Прямо сейчас».

Пламя свечи на столе дрогнуло. Мне показалось — или оно и правда посинело на миг?

— И голос Бога Утешения слышите? — уточнил Аделис.

Тот поднял на него взгляд.

— Нет, не слышу. Давно как не слышу, но хотелось бы. К нему у меня особенно много вопросов. А тебе-то что?

— Вас не касается, — отрезал Аделис и уставился в пол с видимым разочарованием.

«Не такие уж головорезы и бездушные, и у них есть кровоточащие раны, — подумала я, делая вид, будто отпиваю душистый жасминовый чай. — К Кассиэлю ведь обращаются только страждущие в горе».

Седовласый ничуть не сконфузился и не возмутился грубости молодого человека. Он смотрел на него немигающим сквозным взглядом, точно пытался разгадать возникшую перед ним загадку. Иногда опускал голову и начинал задумчиво проводить кончиками пальцев по ободку чашки, странно шевеля губами. Несколько минут длилось неловкое молчание.

— Дитя, — ларк обратился ко мне, заставив вздрогнуть, и прихватил связку ключей с торчащего гвоздя, — имени не спрашиваю, знаю, у вас не принято. Размотай и поставь это, — он мотнул головой на посылку, — к другим безделушкам в шкафу. Я пока схожу за одной вещицей.

— Конечно, — хмыкнула я, решив не поправлять ошибочное мнение старика о моей связи с орденом.

Интерес будоражил сильнее.

— Аккуратнее, — буркнул Аделис.

Я закатила глаза, стоя к нему спиной, и подошла к столу. Сняла мотки толстой ткани. К моему удовольствию, за ней скрывалась чарующая статуэтка в форме двух изящных голов. Они смотрели в противоположные стороны. Нефритовые, кристальной чистоты белого глянца.

За такую не жалко и мешок вальдоров отдать.

Жаль, я не могу чувствовать ее магические потоки. Наверняка они бы приятно покалывали в подушечках пальцев. Грели и…

Я коснулась холодной каменной глади. На секунду показалось, что меня что-то укусило — а потом мир провалился в пустоту. Свет померк. Я отключилась, как в обмороке, и следом меня обволокло нечто тягучее. Толком не успела ни испугаться, ни вскричать. Усталость, голод, напряжение: все исчезло.

Чары удерживали меня в приятном состоянии умиротворенного опустошения. Я стала ничем. Видела ничто — даже темнота не смела протягивать свои лапы. Но вскоре новые ощущения медленно отяжелили тело, наполнили душу, колыхая в памяти давно позабытые воспоминания.

Я пыталась отделить друг от друга чувства, что нахлынули на меня валом, осмыслить их. Лишь одно осело в голове четким пониманием — мне почему-то стало безумно страшно. Оттого вновь обретенное тело пылало в поту, подбородок и губы дрожали, а сердце птичкой колибри билось в груди.

Моя фигура, зажатая в тесном пространстве, кажется, это был шкаф, скрючилась в попытке уменьшиться до крошечного комочка. И что страннее всего — она зашевелилась, ужаснула меня окончательно, потому что двигалась без моей на то воли. Совсем не подчинялась разуму.

Совсем ребенок. Маленькие ручки перед моим носом приоткрыли дверцу. Я узнала запах раньше, — лавандовое масло, которым натирали полы в особняке Грейвудов — чем посмотрела в щель и увидела знакомую комнату.

«Это не мое тело, — поняла я. — Но и не совсем чужое. Меня засунули в мое прошлое, как в тесное платье».

Судорожные попытки разобраться в ворохе мыслей оборвались в ту самую минуту, как послышались голоса. Знакомые.

— Как ты не понимаешь, она чудовище. Она чуть не убила нашу дочь! — Девушка влетела в покои.

Бездна… это же Джанет. Молодая Джанет!

— У Камиллы всего лишь царапина, не начинай драму. Переживет, — ровным тоном сказал Роджер, проходя следом.

Я с остервенением наблюдала за вошедшими.

— Всего лишь? — Она ткнула пальцем в его грудь. — А если останется шрам? Если бы попала по правому глазу? Что прикажешь говорить людям? Святые Благодетели, за что эти мучения! Мало мне нашего бремени, так ты еще и поганку сестрицы привел. Я не хочу ее терпеть. Видеть ее не хочу!

— Джанет, успокойся. — У Роджера выступили желваки от сжатой челюсти. — Она не может это контролировать.

— Как я могу быть спокойна, когда ты подвергаешь всех нас опасности? Она убьет кого-нибудь, и нас запишут в одержимые. Этого ждешь? А я тебе вот что скажу: так и будет, если не избавиться от девчонки. Не позволю загубить мое будущее. Твоя сестрица и так постаралась… — Джанет осеклась, когда Роджер дал ей пощечину наотмашь.

Она застыла, сжав подол по бокам. Я задержала дыхание от прозвеневшего на всю комнату звука. Тишина после нее была еще громче.

— Не смей говорить о моей семье в таком тоне. — Каждое слово Роджер ронял с расстановкой. — Элеонор останется в нашем доме, а ты научишь ее всему, что знаешь сама. Я найду способ все уладить и не допущу, чтобы запятнали репутацию Грейвуд. И так слишком много бездарно упущено. Поняла?

Не получив ответа на свое приказание, он схватил Джанет за предплечье и встряхнул ее — я видела, как побелели костяшки его пальцев, как напряглась шея.

— Отвечай, когда я с тобой разговариваю.

— Поняла, — выплюнула она мужу.

Джанет стояла ко мне спиной, но, зная характер этой властной и горделивой женщины, могу поклясться — она смотрела на Роджера с непримиримой ненавистью.

Ребенок забился в угол, зажмурился, прижимая обе ладошки ко рту, лишь бы не выпустить всхлипы. Так и сидел, тихонько глотая нескончаемые слезы. Никем не услышан, никем не утешен.

Когда в нос ударил запах смолы и ладана, я осмелилась открыть глаза.

Вернулась.

Отдернув пальцы от статуэтки, я отшатнулась. Взгляд заметался. По ощущениям прошло не меньше получаса, а в действительности… пара секунд, минута? Все осталось в точности, как и было до того, как попала под чары: старик направлялся к лестнице, Аделис, как стоял, привалившись к стене, так и не сдвинулся.

— Все в порядке? — спросил ларк, заметив мое смятение, не столько встревоженным, сколько настороженным тоном.

Я быстро смахнула слезы и отрезала:

— Да. Все хорошо просто… господин…

— Коэн, можешь звать меня Коэн.

— Господин Коэн, этот артефакт, он… то есть…

Мысль никак не формулировалась: до сих пор чудилось, будто я зажата в коробке, глотаю пыль, колени ломит, а пропитанная потом рубашка прилипла к спине. Или не чудилось? Я и правда взмокла. Кулаки сжались, скрывая дрожь.

— В чем его сила? — Горло саднило от сухости.

— Ааа, — бесцветно протянул он, — интересная вещица. Это Двуликий Хронос — показывает владельцу воспоминания.

— Прошлое значит. Только того, кто использует артефакт?

— Не всегда. Он сам выбирает чьи показать, как и то, что именно должно увидеть.

— В чем тогда смысл? — спросил Аделис. — Если не можешь контролировать, то и желаемое не увидишь. Бесполезный мусор.

— Не скажи. — Уголки рта ларка тронула снисходительная улыбка. — Любая магия тяготеет к всплескам чувств. Она питается ими как лакомым кусочком. Потому обязательно явит нечто, способное удивить, выпотрошить тебя наизнанку. Всякое можно узнать.

Последние его слова долетели до меня отдаленным гулом.

Мало чего сохранилось из детских воспоминаний. А это, столь яркое, напрочь стерлось из памяти. Словно разум испепелил их каленым железом, лишь бы не сгореть самому. Или… Роджер их выжег? Значит, я ранила Камиллу. Но как? И почему Хронос сработал?..

Голова закипала от новых вопросов. Роджер сказал, что со всем разберется. Ничего не понимаю. Сколько еще он делал втайне? Одна гадкая ложь сменялась другой.

— Стащишь что-нибудь, клянусь, я заберу полынь и брошу тебя здесь, — прошипел за спиной Аделис.

Я вздрогнула: он подошел совершенно бесшумно. Ларк уже скрылся в лестничном проеме.

— Издеваешься? — Я повернулась к нему, еле сдерживая желание вцепиться в наглую рожу, и процедила: — Извинись.

— Я видел, как ты пялилась на артефакт. И на стеллаж. — Он шагнул ближе, нависая надо мной.

— И что? У тебя настолько зашоренный кругозор, что ты всех поголовно в преступники записываешь? Не ровняй по себе, Аделис. Я тебе не воровка и не позволю себя унижать. Извинись.

Его брови сурово свелись к переносице.

Никаких извинений, естественно, не последовало. Тишина. Мы стояли почти в упор, испытывали друг друга, пока не скрипнули половицы. Аделис наконец посмотрел поверх моей головы. Зрачки его сузились, будто некая мысль поразила сознание.

— Мы уходим, — выпалил он и грубо потащил меня к выходу.

— Что? — Я нахмурилась и попыталась выдернуть руку — бесполезно. У него железная хватка. — Почему? Это неприлично! Да стой же. К чему такая спешка? До темноты еще несколько…

— Куда вы? — раздался голос хозяина позади.

Глубокий. Отдающий эхом.

Метнув к нему взгляд, я открыла рот и не произнесла ни слова: от холода в лице Коэна, язык прилип к небу.

— Прошу прощения, но мы не можем задерживаться. Всего доброго, — не оборачиваясь, сухо ответил Аделис.

Он напоминал хищника, который нутром чувствовал опасность.

Я не успела опомниться — крепкие руки подхватили меня и закинули на плечо. Аделис только распахнул дверь, впуская ледяной ветер, как ларк вцепился в него обеими руками, хотя могу поклясться, он секунду назад был у лестницы. Коэн захрипел, будто в горле застрял песок:

— Береги их! Чтобы ни случилось, ты должен защитить глаза!

Сперва я пыталась подняться, но его слова прогремели отрезвляющим бредом. Я обмерла.

Аделис вырвал плащ и выбежал из дома. Старик так и стоял у порога, провожая нас взглядом, от которого я сжималась.

«Безумцы. Ларки точно безумцы», — думала я, пока мужчина несся через лес, лавируя меж деревьев и ловко перескакивая рвы, громадные корни, отчего меня всю трясло.

На щеку упала капля. Затем еще одна. Нас накрыл ливень. Я боялась поднять голову: при каждом крутом повороте инстинктивно съеживалась, цеплялась за его одежду. Казалось, вот-вот и слечу прямо в грязь или не смогу увернуться от очередного ствола.

— Хватит! Мы уже достаточно… — ребра ударились о плечо, и у меня сперло дыхание, — оторвались… Немедленно поставь меня! Сама могу бежать!

Он не слушал.

Закипев, я изо всех сил оттолкнулась руками от спины Аделиса, вытянулась струной, чтобы вырваться. И замерла.

Святые Благодетели.

Все это время я смотрела вниз, в хлюпающую землю, а стоило устремить взгляд вверх — и открылось невероятное.

Капли сливались в серебристую завесу, окутывали густые и колючие кроны деревьев. Замерзшие иголки мерцали в свете алой реки, что разлилась вдоль горизонта. С этой минуты я смотрела только вверх. Нашла опору в ладонях и представила, будто лечу. Воздух дул в затылок, капли ласкали лицо приятно, освежая. Я глубоко вдохнула запах мокрой древесины и цитруса, очарованная мрачностью, рожденной из единения небесного огня с тьмой леса. Всецело отдалась сумасшедшему моменту.

Мы выбежали на поляну и Аделис наконец остановился. Легко сбросил меня перед собой, как мешок, набитый безделушками. Молчание заполняло шипение дождя.

Я тупо уставилась на него. Он — на меня.

Аделис стоял, промокший до нитки. Его грудь вздымалась от жадности, с которой вбирал воздух в легкие. Накидка бесформенно обвисла и черные завитки прилипли к его лбу, а из-под сдвинутых густых бровей на меня уставились два горящих янтаря. Наверное, я выглядела так же: как жертва кораблекрушения, выброшенная на берег.

Резко опустив голову, я начала смеяться. Не знаю почему. Я не могла остановиться.

— Ты… плачешь? — впервые в голосе Аделиса прорезалась… тревога? Растерянность?

— Не ты ли угрожал меня бросить там? — сказала я, вскинув подбородок.

Мои губы непослушно растягивались в улыбке.

— А ты хотела остаться с чокнутым ларком?

— Нет, разумеется нет. Я, по-твоему, тоже сумасшедшая?

Он выразительно приподнял бровь и слегка склонил голову на бок.

— Не исключаю.

Я прищурилась.

— Лучше скажи, что случилось? Из-за чего…

— Так было быстрее, — отчеканил Аделис и натянул маску на переносицу, накинул капюшон.

— Я про ларка и ту… последнюю фразу.

— Без понятия. Не лезь не в свое дело. Выбрались и хорошо.

Он обошел меня и двинулся к дороге.

— Постой!

— Слушай, — Аделис обернулся, — мне нет дела до любопытной девчонки, решившей позабавиться или чем ты там решила заняться. Я вывел тебя из леса. Все. Отвали. — Он задержал на мне взгляд.

Злой.

«Я не шучу», — говорил им мне.

И отвернулся.

Щеки зарделись.

— Сначала обозвал воровкой. Теперь смеешь говорить мне подобные гадости. Да ты ни черта обо мне не знаешь.

«Элли, он убийца, глупо искать в нем достоинство», — успокаивал внутренний голос.

Его презрение — ничто.

Он — никто.

Я выдохнула и расправила плечи. Молча достала из сумки серебряные монеты. Догнала Аделиса и, схватив его за руку, решительно вложила их ему в ладонь.

— Теперь мы в расчете. Прощай.

Глава 6 Артур. Хищники

— Мельтешишь, — бросил я и подсек ноги Элиона.

Он рухнул на спину, увлекая меня за собой — я держал его за ворот, не разжимая пальцев. Мы упали у самого ручья, что кольцевал арену. Элион захрипел — влажно, надсадно, — ударил меня по лицу, но я лишь сильнее вдавил его в каменный пол.

Свет голубых кристаллов отражался в воде и дробился на тысячи искрометных осколков. Взгляд на миг прикипел к этим бликам; хрип напарника истончился и превратился в скулеж. Светлая вода пошла алыми разводами, вышла за края, густея, и... вдруг взмыла над нами.

«Что за...» — мысль захлебнулась — волна обрушилась на меня.

Я распахнул глаза — их щипало — и резко огляделся. Дыхание сбилось, а потом я выдохнул.

Это же Морская улица.

Кровь ручьями стекала с брусков мостовой в трущобные канавы, разнося металлическую и гнилую вонь. На обнаженном по пояс мужчине не было видно и дюйма чистой кожи — он давно окрасился в багровые и темно-синие цвета. Остальные одержимые, которых уже предали очищению, лежали на площади вразброс с телами их жертв. Двое убитых. Пятеро раненых. Точно… это все из-за меня. Сайрус успел бы помочь другим Аделисам и спасти всех, не напросись я пойти с ним, не будь я таким медленным.

Я ждал, когда придет стыд. Жалость. Живот тянуло — я решил, что это оно. Оказалось, просто хотелось есть.

Последний одержимый не мог встать, скулил о жене и дочери, закрываясь руками, и в этом не было ничего демонического. Мышцы на его руках вздувались, извилистые вены набухали и чернели — тело не выдерживало магических потоков, хотя лицо оставалось человеческим. Испуганным.

Я перебирал пуговицы жилета и разглядывал мужчину — как дети разглядывают кузнечиков, пойманных поиграться.

Интересно, если прислонить ухо к его груди, я услышу шепот тьмы в костях? Или только хрип умирающего?

— Не трогайте его! Пощадите! — Женский крик разорвал воздух.

Двое Аделисов мигом схватили ее и оттащили за ограждения. К горлу подступила тошнота, окислила язык. Я до немоты сжал кулаки, чтобы не сорваться и не заткнуть ладонями уши. Нахлынула поздняя мысль: он и есть человек.

Я огляделся — будто впервые увидел тела тех, кто попытал удачу с сосудом и не справился.

Так не должно быть. На лбу выступила испарина.

Сбоку раздался влажный хлюпающий звук — с таким вытаскивают лезвие из плоти. Я уткнулся взглядом в свои ботинки, но хлюп эхом повторялся в ушах вместе с криками женщины. Казалось, даже если уберусь подальше отсюда, они не перестанут меня преследовать. Слишком глубоко засели.

Я отвратителен. Понимал это, но не чувствовал.

— Артур, — завибрировал прокуренный голос.

Сайрус равнодушно глянул через плечо. Меня передернуло сначала от его ровного тона, затем от лица, залитого алыми брызгами.

Я знал: он не потерпит слабости. Знал, что должен сейчас же подойти к нему без малейшего сомнения. И не шел. Хотел, чтобы Сайрус сделал выбор за меня. Так было проще — потому что я понимал, что от меня потребуют.

— Так и будешь стоять якорем или перестанешь мочить штаны и подойдешь? Не нагрешил еще столько, чтобы левый глаз тебя к земле припечатывал.

Он выпрямился возле полуживого одержимого.

— Возьми. — Сайрус протянул мне два коротких меча, тех самых, с которыми я спарринговался. Тогда я думал, что способен на все — ведь мое сердце мертво. Нет. Разум и память живы.

Серебряные лезвия расплывались в глазах, как и все вокруг.

— Покажи мне, что я не зря трачу время.

— Я-я… я не могу… В следующий раз… пожалуйста…

Сайрус спокойно подошел ко мне и рванул за мокрые волосы, задирая голову так, что я выгнулся. Я выпустил сдавленный вдох, открыв рот, и схватился за его костлявые руки.

— Запихни свои слюни в задницу. Следующего раза не будет. Либо ты сейчас же перережешь ублюдку глотку, либо я вас обоих прикончу.

Он грубо оттолкнул меня.

Ноги запнулись о выпирающий булыжник. Я рухнул в лужу. Она всплеснула — не холодом грязи, а теплой, густой липкостью, что впиталась в ткань за мгновение. Вскочив, я вытер ладони об одежду. Зажмурился, лишь бы случайно не посмотреть вниз. Пусть это будет грязь. Только бы грязь. От резкого сладковато-железного запаха заложило нос.

Оружие с лязгом упало рядом.

Не отвертеться.

Сколько бы ни тер, подушечки пальцев прилипали друг к другу. Желудок скрутило рвотным спазмом.

Ну же, Артур, докажи, что не бесполезен. Я вытер рот тыльной стороной ладони. Ты справишься. Должен справиться. Выдохнув, я открыл глаза и стиснул желваки.

То была не грязь.

Послышалось знакомое чирканье. Наставник закурил и выпустил горький дым, прокручивая сигару между пальцев. На меня он больше не смотрел, но даже сквозь дымку я ощущал его вездесущий, пристальный взгляд. Ему и не надо было поворачиваться — его образ отпечатался в подкорке. Остальные Аделисы не двигались: те, чьих имен я не знал, стояли у развилок и следили, чтобы никто не зашел, только Густав наблюдал исподлобья. Лучше бы никто не смотрел.

Я подобрал мечи, быстро, чтобы не передумать, и двинулся на существо. Он, точно почуяв, вскинул голову, и на секунду его руки отнялись от лица. Стеклянные, налитые глумливым презрением глаза уставились на меня. Насмехались, как над убогой мошкой, когда он продолжал жалобно выть.

Все это время… не плакал… Смеялся.

Изображал из себя человека.

Лезвия выпали. Пальцы разжались сами, а потом я накинулся на одержимого, повалил на землю, обхватил шею и душил до ломоты в суставах. Его зрачки закатились под веки, обнажив белую пелену с лопнувшими сосудами. Он рычал. Или это мои рыки вылетали из горла от остервенения, с которым я давил его под собой. Темные вены расползались на бледном лице. Он бил меня по спине, затылку, драл волосы, впивался в руки и царапал их до крови. Я даже не моргал, не замечал боли, только повторял про себя: умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри…

Чтобы я жил.

Лицо одержимого пошло рябью, черты поплыли, как воск на свече. Я моргнул, пытаясь сфокусироваться. Вонь гнилой крови сменилась запахом пота и сырого камня. Сверху слепил свет. Истошный женский визг «Пощадите!» обратился мужским рыком:

— Артур, хватит! Черт… Да прекратите же!

Ребра пронзила режущая пульсация — отрезвляющая, простая, понятная боль. Я разжал руки. Подо мной, красный и задыхающийся, лежал Элион. Не одержимый.

— Ты чуть… не прикончил меня! — просипел он, откашливаясь и потирая горло. — Ты мне должен две кружки эля за это. Минимум.

Я оглянулся: нас окольцовывали колонны с реями, оружие привычно висело на сферической стене, голубые кристаллы пиками свисали с потолка, излучая мягкое свечение и превращая тренировочный зал в подобие морского дна.

— Ты слишком крикливый для того, кого чуть не прикончили.

Элион, морщась, распластался на спине звездой.

— Да-да, как обычно, сам напросился. — Он помолчал, потом снова посмотрел на меня. — Опять приступы?

— Захват локтя у тебя дерьмовый. Сколько раз показывал: не прижмешь плечо — не заломаешь сустав.

Он усмехнулся, но взгляд остался цепким.

— Уходишь с темы.

— Кончай трепаться и вставай. Спарринг не окончен.

Демонстративно закатив глаза, Элион рывком закинул ноги за голову и, оттолкнувшись руками, приземлился на стопы.

— Ну уж нет. На сегодня я пас.

— Как знаешь, — сказал я.

Не поверил. И пусть. Все равно не его дело.

Подойдя к наполненной бочке, я зачерпнул ледяную воду и умыл лицо. Тремор в пальцах не унимался.

Два дня прошло после возвращения из Леса Ворхов, а я до сих пор не показывался на арене. Зря. Дело дрянь, раз уже дошло до наваждений.

Я наклонился к мечам, приставленным к бочке, и в ребрах прострелило. Сдавил железные края, пережидая спазм. Кинул взгляд на Элиона — он не смотрел. Хорошо.

В подернутой зыбью воде отражались мои глаза.

Что тот ларк имел в виду? Если бы я не сорвался… мог бы выудить из него что-нибудь кроме пустой болтовни.

Нет.

Все мое естество вскричало об опасности. Хотя что мог сделать мне несчастный старик?

Сжав челюсти, я плеснул водой и вышел из зала.

Надо срочно на Дымку. Бои обнуляли то, что копилось внутри. Позволяли мне держать себя под контролем. Сайрус зовет это проклятьем мертвого сердца и верит, что я хочу его снять. Он ошибается. Мне не нужно его снимать. Мне нужно, чтобы оно работало на меня.

Я сжал пальцы в кулак, вспоминая, как ломаются кости под чужой кожей. Сердце в груди толкнулось в ответ — благодарно. Демоническая чернь не отравляла меня. Она была мной. И она хотела жрать. Я знал это так же ясно, как знал, что Кассиэль существует, а если что-то существует — оно может исчезнуть. Умереть. Даже Бог Утешения.

Свою радость я не мог потрогать. Свое счастье. Не могу сейчас нащупать пустоту и злость — но они есть, как есть и Боги. Не плод воспаленных фантазий ларков. Я убедился сам. И я положу жизнь, чтобы добраться до него, чего бы это ни стоило. Мне уже нечего терять.

Я тихо усмехнулся, прокручивая в голове видение моего первого убийства. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

«Адаптируйся или умри» — однажды сказал мне Сайрус.

В ту ночь он нарочно выбрал целью «скрытого» одержимого. Будь это неконтролируемый, слабый демон, было бы слишком просто. Разумные — самые мерзопакостные, и в этом заключалось испытание. Ему нужен был не сам факт очищения. Сайрус хотел именно убийства. Хотел инструмент. И я им стал. Адаптировался. Иначе давно бы сам был предан очищению — Сайрус не позволил шакалам наброситься на меня. Он покровительствует мне как глава Аделисов, против которого никто не смеет раскрывать рта. Ни знать, ни сошки поменьше, пусть и захлебываются недовольством. Я волен бродить где угодно и делать что угодно.

Я свободен.

Пройдя по катакомбам, я вышел на улицу Дымящих Рук, где веселье не угасало даже днем. Вывески лавок, кабаков и борделей пестрили синим, красным и золотым. Разодетые женщины у входов зазывали прохожих, а нескончаемые толпы гуляк, туристов и прочего сброда заполоняли дорогу и тротуары, не давая пройти. Я протискивался среди галдящих мужиков, что обсуждали ставки на бой и торопились так, будто двери вот-вот закроются перед самым носом. Запах кислого пойла въедался в одежду и волосы прохожих. Казалось, сама мостовая впитала его — столько дешевого алкоголя изливалось на нее изо дня в день.

Я свернул со звериной тропы в переулок, обогнул давку и вышел к каменной арене, чьи стены возвышались над землей. Отворил деревянную дверь с ручкой в виде копыта и вошел в просторное помещение, которое предназначалось для участников сражений. Владелец обзывает это место «приемной» — сюда приходят подать заявки на участие и внести плату.

— Уважаемый, — растягивая гласные, заискивал Малгреф — управляющий арены, — давно же ты не захаживал. Я было подумал окочурился где-нибудь, ан нет, живее всех живых.

Он посмеивался, сотрясая складки живота под натянутой рубашкой. Но сквозь узкие щелочки глаз я видел, как его блестящие зрачки оглядывали меня, точно товар на пригодность.

— Когда следующий бой? — сухо спросил я.

— Можешь выйти на следующем. Сегодня хорошо идет, замечательный день. — Он облизнул тонкие пересохшие губы и расплылся в змеиной улыбке. — Пойдешь после нового личика.

— Нового? — Я выгнул бровь. — О чем ты, здесь постоянно снуют заезжие слабаки. Неужели сильный, раз ты так его выделяешь? Орондорец? Они хорошие бойцы. Поставь меня с ним, если выиграет схватку.

Я кинул ему три миля.

— Нет-нет, не сильный — сильная, — сказал он по слогам. — Даже жалко было записывать. Смазливая, честное слово, Гвинеей поцелованная. Ей бы не сюда, а в местечко более подходящее устроиться. — Малгреф визгливо хохотнул. — Изуродуют же. Но кто я такой, чтобы упускать вальдоры? Зрители рекой полились. Падкие ублюдки.

— Женщина, значит, — ответил я с досадой.

— Что ты заладил: женщина, женщина! — Он всплеснул руками. — Гадины все. Ты их пожалеешь, а они тебя — нет. Поди посмотри хотя бы, глядишь — передумаешь. Я на вас знаешь какой куш сорву. Тебе хорошо заплачу, не обижу.

Я метнул в него взгляд, полный отвращения.

«Самый падкий и гадкий ублюдок здесь именно ты», — крутилось на языке.

Прекрасно знает, что я не сражаюсь с женщинами, а все равно смеет предлагать.

— Ладно, чего ты сразу. Не настаиваю. Я так, для осведомленности. — Он стушевался и тут же напыжился, схватился за ремень под брюхом, выпячивая подбородок, якобы гордый павлин.

В приемную зашли еще мужики. Я накинул капюшон и направился к винтовой лестнице, ведущей с цокольного этажа на смотровые зоны. Крепко сжал рукояти мечей на поясе, чтобы пальцы меньше дрожали. Не помогало. В узком проеме гулял сквозняк. С каждым пролетом публика гудела все отчетливее. Я вышел на трибуны, и плотный, заряженный воздух обдал духотой.

Жар разгоряченных тел пробирал даже через одежду. Казалось, зрители сами были не прочь вырваться на поле и вцепиться в противника, против которого поставили сокровенные монеты. Только кишка тонка, а лаять из-за ограждения — милое дело.

Я проталкивался через толпу к первому ряду. Это не составило труда — стоило людям увидеть маску с эмблемой, как они сразу расступились. Передо мной открылся проход почти к самым прутьям, к месту с хорошим обзором. Взглянув на песчаную арену, я вцепился в ограду, чем напугал парня, стоявшего вплотную к ней.

— Сумасшедшая, — вырвалось у меня.

В самом центре стояла Беглянка. Пригнувшись, она ступала по периметру, отрывисто дышала, и, кажется, была ранена — по наплечнику стекала кровь.

— Добивай ее и выпускайте следующих! — выкрикивали скучающие лица.

— Да-да! Выпускайте!

— Зачем только идут на бои позориться. Смотреть больно, — сказал незнакомец передо мной.

— Так не смотри. — Я схватил его за воротник и отпихнул от ограды.

Против девушки выступал здоровяк раза в три больше нее, и будь она хоть вся обвешана артефактами, все равно уступала бы по силе. Только артефакты на арене запрещены, а без них она — труп.

Малгреф больной ублюдок.

Беглянка вдруг остановилась, игнорируя свист зрителей, наклонилась еще ниже, вскинула шпагу к виску и бросилась в атаку. Противник — грузный, неповоротливый. Она же наносила быстрые, мелкие удары, звон которых разносился по рядам, и легко уходила в перекаты, уворачиваясь от тяжелых замахов.

Чего ты добиваешься? Не сможешь ведь бегать вечно.

Я облокотился скрещенными над головой руками о ржавые прутья.

Одно попадание — и конец. Повезет, если отделается сломанными костями. Тоненькая шпага уж точно не могла пробить стальную броню.

Гигантские песочные часы в стене почти закончили отсчет. Значит, громила сейчас ее добьет, иначе после боя прикончат его самого за ничью и потерянные деньги.

Буду ли я вмешиваться? Нет.

Глупая девчонка либо умрет по «неосторожности», либо выживет и умрет в другом месте. Такие всегда наживают себе и окружающим неприятности. Еще там, в лесу, я заметил это — безумие. Оно рвется наружу, словно хищник, изголодавшийся по лакомой дичи. Это видно даже по ее стойке. Только Беглянка не знает, как им управлять, слышит зов яростной энергии, поддается ему и сгорает в хаосе суеты, в дерганых движениях. Все ее тело сковано книжными рамками и заученными выпадами, которые только мешают.

Предрекая исход, я развернулся и зашагал в подтрибунные помещения готовиться к собственному бою. В этот миг арену накрыла волна рева. Зрители разразились криками эйфории, вытягивая руки и оглушительно освистывая.

Я обернулся и не заметил, как поток людей вынес меня обратно к ограждению. Двухметровый мужчина пал на колени перед девчонкой и не мог сдвинуться с места.

Громила вымотал ее — она задыхалась от истощения и едва стояла на ногах, — но, черт возьми, улыбалась. Я точно видел: всего на пару секунд ее лицо исказил оскал довольства, и тут же исчез. Беглянка замерла над противником, свысока наблюдая, как под ним расплывается багряная лужа, что впитывалась в глину с песком. Она окинула публику высокомерным взглядом, пока те бранились, выкрикивая всевозможную дрянь.

Все злились из-за проигранных ставок, но никто не понял главного: победа — не случайность, а ее хитрый план, о котором я догадался только сейчас.

Беглянка все это время делала вид, будто пытается пробить защиту, когда на деле раз за разом прорезала кожу через крохотные щели в броне, медленно подбираясь к сухожилиям. Теперь из щелей сочились раны, а мужик не мог двинуться — она добилась своего.

Не сразу, но я вдруг осознал: пальцы на рукоятках лежали спокойно. Я больше не дрожал.

Глава 7 Элеонора. Фигуры

— Постой-постой! — Малгреф семенил за мной, переваливаясь с боку на бок. — Куда же ты? Вышло недоразумение!

Я резко остановилась. Он едва не врезался в меня брюхом.

— Ты сказал: «Я знаю Кирана Обергина». Слово в слово.

— Так я знаю Кирана! — Он всплеснул руками. — Кирана Оберлина. Торговец с Верхнего рынка, почтенный человек. А ты ищешь Обергина. Ну похожие имена, согласись! С кем не бывает?

Я молча смотрела на него. Капли пота блестели на лысине, стекали по вискам за воротник. В приемной пахло рыбой — он ел, когда я вошла, и теперь рыбья кость прилипла к рукаву.

— Ты с самого начала знал, что не поможешь. Знал и отправил меня в бой.

— Я... — Малгреф осекся под моим взглядом. Потом вздохнул, вся дежурная улыбка сползла с его лица — медленно, как жир со сковороды. — Ладно. Допустим. Но бой-то ты выиграла и деньги получила. В накладе не осталась. Участвуй еще! Мне нужны такие подснежники. Эй! — последнее он выкрикнул, когда я направилась к выходу.

Дверь позади меня грохнула так, что колокольчик слетел с крюка.

Быстро отца я не найду. Если он вообще жив. Роджер как-то обмолвился, что Лукреция познакомилась с Кираном именно здесь, на арене. Тогда он был Аделисом. Дядя называет их имперской опухолью: говорит, без нее Ламарант гниет изнутри, и гниль эта пойдет не на удобрение, а разъест все якоря, на которых держится порядок.

Может… та встреча в лесу была знаком? Не надо было давать ему уйти.

Я сошла с улицы Дымящих Рук — дымящих, по слухам, из-за постоянных мордобоев и похоти — на смежные улочки и заблудилась в бесконечных проулках, уводящих прочь от центра. Здесь не плескались волны и не рокотали цепи, как на Якорной набережной, где я сняла номер за два лайра. Там даже ночью не стихал ажиотаж торгового порта, создавая иллюзию жизни. В этом же районе тишина звенела громче цепей, и лишь тихий гул рынка слышался где-то в стороне. Скрип редкой телеги пробирал до мурашек, пронзительный, словно крик чайки. Воздух становился спертым, и каждый вдох наполнял легкие тяжелой влагой, будто глотаешь саму соль. Дома из синего мрамора с флагами золотистых колосьев сменились грязно-серыми коробками. Ни тебе императорских знамений, ни сияющих шпилей. Даже ветер покинул эти окрестности. Только красные лапки крыш оставались неизменными в столице.

Выйдя к площади, я остановилась у указателя — старого якоря, поросшего мхом, точно бархатом. Атмосфера была под стать: мягко обволакивала сладковатым запахом, но стоило задержаться, как он начинал душить, и ты узнавал в сладости плесень.

В лавках мужчины с закатанными рукавами и по локоть в слизи очищали свежую рыбу. Серебристая чешуя слетала под взмахами ножей, как платья с пайетками с тел танцовщиц на Дымной улице.

Я жадно впитывала каждый закуток этих отвратительных, но отчего-то притягательных мест. Может, то было наваждение, взбудоражившее меня после сражения, а может, просто голод по новым впечатлениям. Или желание заглушить назойливую мысль: «Чтобы фигуре стать ферзем, ей надо знать, куда двигаться. Иначе ее съедят».

А я не знала.

От каждого шага монеты — выигрыш за победу, позвякивали и оттягивали кошель на поясе. Синяки ныли вместе с мышцами, что натянулись скрипичными смычками. Соперник оттаскал меня по песку — специально заводил публику и медлил, наслаждаясь. Он толком и мечом не атаковал, считал велика честь для какой-то соплячки. И славно. От этого было еще приятнее размазать самоуверенность по лицу громилы. Жаль, что бои официально проводят лишь в Вальтарии, правда… Участвовать ли дальше в них? Этот вопрос крутился в голове, когда я спускалась по длинной лестнице с множеством ответвлений. Сегодня мне повезло, но неведомо, что принесет завтра, послезавтра или любой другой день. Как долго Марва будет оставаться на моей стороне? Ногти впились в ладони.

Чья-то рука рванула меня за плащ и утянула в темноту проулка. Я открыла рот, чтобы закричать, но голос утонул в прижатой к лицу перчатке. Вырвалось лишь сдавленное мычание. Я забилась всем телом, уперлась руками, пытаясь оттолкнуть неизвестного. Тщетно. Он развернул меня и придавил предплечьем к стене, грудную клетку сдавило так, что заныли кости. Свежие синяки.

— Да угомонись ты. Какого черта шатаешься здесь, Беглянка? Не терпится, когда продадут в рабство или на рынок? — прошипели над ухом.

Голос… знакомый. И это глупое прозвище.

Я замерла. Он немного отстранился, света с главной улицы хватало ровно настолько, чтобы я увидела темные кудри и янтарные глаза. Сомнений не осталось — это тот самый Аделис.

Накаркала…

— Я отпускаю руку, а ты не кричишь. Поняла? И думать больше не смей соваться в Нижний район. Таким, как ты, здесь не место.

Таким, как я? Да кем он себя возомнил?

Я коротко кивнула.

Он медленно убрал ладонь. Шершавая кожа перчаток скользнула по моим губам. Аделис не сводил с меня взгляда, и глухая, невозмутимая пустота в его глазах раздражала до скрежета. В голове мелькнуло: «А если он сдаст меня патрульным?»

Надо бежать.

Втянув воздух, я дернулась к шпаге.

— Гадство. — Аделис рванулся, чтобы снова зажать мне рот.

Я оттолкнулась от стены и вцепилась зубами в его пальцы. Инстинктивно. На языке разлился кислый привкус пота и медный — крови. Это закровоточила губа, разбитая в бою.

Прорычав что-то невнятное, он отдернул руку и отступил, уставившись на место укуса.

— С ума сошла?!

— Отойди от меня! — ядовито прокричала я и ударила его кулаком в грудь. Отшагнула и вмиг выхватила шпагу, увеличивая дистанцию. — С какой стати ты смеешь раздавать мне команды? Тащить в переулок — это у тебя такой особый жест вежливости?

— Акт милосердия, идиотка.

— К твоему сведению торговля людьми запрещена.

— В твоих снах она запрещена.

— Мы в столице.

— Добро пожаловать в рассадник, дорогая. — Он развел руками.

Аделис и не думал отступать от выставленного лезвия. Гораздо больше его занимало место укуса.

Святые Благодетели, я же едва его задела.

— Зачем тебе бои? — Он наконец оторвал взгляд от перчатки. — Денег у тебя хватает, одета не как нищенка.

— Откуда… Ты все-таки следил за мной.

— Ты рисковала не ради выигрыша. Я видел твое лицо. Тебя могли убить, ты в курсе? — Голос Аделиса звучал ровно и спокойно. Даже слишком.

— Прямо как ты сейчас? На арене запрещено убивать.

Мужчина взметнул густую бровь.

— Да что ты говоришь, — зло усмехнулся он, — все чхали на это правило. Знаешь сколько я видел таких наивных? Убийства запрещены, а случайные смерти — нет.

— Умолкни. — Я шагнула к нему. Он не отступил. — Я победила.

— Ты просто облажалась чуть меньше, чем тот идиот. Будь он серьезен, он бы размазал тебя, и ты ничего бы не смогла сделать, ясно? Не лезь туда, где не знаешь правил. И в нижние кварталы не суйся. Нам и так не хватает рук, чтобы…

— Урод, сама разберусь!

Я резко развернулась к главной улице и остолбенела: перед самым носом, дрожа, короткий меч вонзился в щель между кирпичами.

— Для чертовых приезжих и жителей Верхнего и Среднего районов Нижний — закрыт. Пусть стража с тобой разбирается.

— Стой! Мне нельзя к страже… — Я едва успела выставить оружие.

Лоб опалило жаром, захотелось закричать. Ведь он прав, бездна его раздери. Серьезный противник размажет меня в секунду. Бойцы арены — убийцы. Одержимые — еще хуже. Сколько бы я ни тренировалась с дядей и Роном, опыт кровопролитных сражений не заменишь, а без него отца не найти, не выжить. И признания Роджера не получить.

Опыт, сила и поиски отца.

Пальцы жгло — так сильно я сдавливала рукоять. А потом разжала их, вскинула на Аделиса взгляд и выпалила то, что секунду назад сочла бы полным безумием:

— Помоги мне вступить в Аделисы. У вас же открытый набор для добровольцев? И рук не хватает, твои слова. Я хочу.

Я сбежала, чтобы поймать двух стрекоз за крылышки, не зная как, но сейчас они, кажется, сами сели мне на ладони. Надо только успеть сжать.

— Врешь, — отрезал он.

— Вру.

Темные брови взметнулись на лоб.

— У тебя проблемы с головой?

— Ты сам сказал, что я слаба. Видел бой. Я хочу стать сильнее, а в Орден Солнечного Креста мне путь заказан по… кое-каким причинам. И я ищу человека, который был Аделисом. Может, до сих пор служит. Мне это надо.

Я знала: стоит проявить сверхуверенность, и он упадет мне в руки, точно спелая слива. Это безотказно работало.

— С чего вдруг мне тебе помогать?

Где-то пробежали дети — их голоса взлетали и падали. Я молчала, пытаясь найти хотя бы один аргумент. Его не было.

Аделис прожигал меня желтыми глазами, нагнулся ближе. В его волчьем взгляде клубилось… веселье? Не знаю. Он смотрел с той хищной пристальностью, от которой слова застревали в горле, оставляя холод вдоль хребта. Озноб.

— Тебе настолько хочется риска?

Я сглотнула.

До сумасшествия.

— С чего ты взял? — Я выгнула бровь, в остальном сохранив полную невозмутимость. Зеркалила его.

Он усмехнулся и уперся грудью в острие шпаги. Подходил ближе, оттесняя меня. Я поднимала клинок все выше и выше, пока лезвие не устремилось ему прямо в горло. Лопатки прижались к холодному камню. Аделис стоял слишком близко. Снова. Настолько, что я могла чувствовать обжигающее тепло его тела, терпкий, мягко обволакивающий горечью, запах табака.

— С того, что нормальные не пойдут на бои. Не будут так нагло смотреть мне в глаза. Не будут улыбаться, как чокнутые. Смешно тебе? Думаешь все шутка? Вот только тела, которые ежедневно соскабливают с улиц здесь — нет. Они настоящие.

— Я не шучу.

— Тогда прекрати лыбиться, Беглянка, — сказал он и выдернул лезвие у моего виска.

Я вытаращилась на него, хотела уже осадить, как вдруг поняла… Бездна. Я в самом деле все это время улыбалась. Какого черта? Весело… мне, а не ему. И блеск в его глазах — лишь отражение моего собственного.

— Какое тебе вообще дело до причин? Я сама вольна решать, что мне делать. — Отпихнув его, я нырнула под руку и зашагала к главной улице. — Веди к вам в штаб или где вы там собираетесь.

Звука шагов позади не последовало. Я обернулась и напряглась каждой мышцей — во тьме горели два янтаря.

Аделис бесшумно двинулся на меня.

— Ладно, пусть Сайрус с тобой разбирается, — сказал он и потащил за предплечье.

— Так просто?

— Успела передумать?

— Нет. — Я сорвала его хват.

— Вот и отлично, шевелись. Все только начинается.

Почему он вдруг согласился? Думает, испугаюсь и сбегу? Уверен.

Я нахмурилась. Ага. Десять раз.

Мрак зябкого проулка сменило блеклое осеннее солнце на широкой лестнице. Прохожие ступали в своих заботах, не обращая ни на кого внимания: женщины придерживали на макушке корзины с бельем, мужчины несли сумки — возвращались с работы, молодь — с занятий. Из приоткрытых окон доносился тонкий наигрыш — кто-то фальшиво играл на свирели.

Аделис рывком накинул спавший с меня капюшон, указал вниз, намекая следовать за ним, и сказал:

— Не свети лицом. Нигде. Постарайся хорошенько это запомнить, а то, видно, чувство самосохранения у тебя напрочь отсутствует.

Я спрятала шпагу в ножны и бросила на него недоверчивый взгляд.

Напыщенный гад.

— Уж извини, не довелось как-то ознакамливаться с правилами головорезов, мое упущение, — съязвила я и почтенно склонилась в реверансе за его спиной.

— Избавь меня от своей язвы, Беглянка, мы не головорезы.

Я насупилась. И не из-за хамства, а идиотского прозвища, которым он продолжает меня называть. Издевается?

— Вы убиваете одержимых, — ввернула я. — И между прочим у меня есть имя.

— Во-первых, — он понизил голос до шепота, обходя людей, — всем плевать, как зовут кошку, пока она не принесет мышь. А во-вторых, мы не убиваем, а очищаем. Так называется процесс освобождения души от демона. Если правда решила вступить, то должна это знать. И очищения — не единственное, что нам поручают. Любая грязь — на наших пальцах. Не боишься замарать ручки?

— Я думала это ты боишься. Милые перчатки.

Он бросил в меня хмурый взгляд и поправил маску, натянув ее на переносицу.

— Думать вредно. Особенно тем, кто не умеет.

— Сочувствую.

Мне показалось, или у него дернулся глаз? Я жевала щеку, чтобы не ухмыляться. Хотелось бы увидеть его лицо без маски. Такое же ли оно равнодушное, как его взгляд? Он носит ее из-за шрамов? Я толком не успела разглядеть тот, что тянется от виска до виска, но рубец выглядит болезненным. Как он не ослеп от такого?

— Отстанешь — ждать не буду, — сказал Аделис и перепрыгнул ржавые перила, не дойдя до конца спуска.

— Эй! Серьезно? Здесь метров десять… — Черный плащ скрылся под лестницей. — Не дождешься, — прошипела я и вцепилась в ограждение, перекинула ногу и замерла перед пустотой, которая, казалось, только увеличивалась между мной и землей. Толпа, как ручьи из муравьишек, проплывала по мостовой. Ладони взмокли. — Давай же, Элли, где твоя Бартирова храбрость.

Но я не могла. Смотрела вниз и не шелохнулась. Стиснув зубы, забегала глазами по сторонам в поисках выступов или чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться.

— Мне долго тебя ждать? — послышался голос Аделиса. Он стоял в конце лестницы, прислонившись к закрученному столбу перил. — Не вынуждай меня сменять тебе прозвище на Клуша.

— Что… можно просто спуститься? Чтоб у тебя ячмень вскочил!

— Обязательно. По крайней мере, у тебя достаточно мозгов, чтобы слепо не повторять, — последнее он прибавил шепотом, но я услышала.

Мы обогнули шумные скопления и пробирались через узкие переулки, порой настолько тесные, что приходилось протискиваться боком. Ноги утопали в кучках опавших листьев — их сметали сюда с основных дорог. Строение улиц напоминало срез коралла, в котором пряталось бесчисленное количество тоннелей.

Буйство запахов щекотало ноздри, отчего поминутно хотелось чихать. С одних сторон тянулись приятные ароматы свежего хлеба, пряностей и сушенных яств, с других душили специи. Все это перемешивалось с отдаленной вонью канализационной гнили.

Я ожидала увидеть крепость на отшибе или что-то в таком жутком духе, пока шла в штаб мрачнейшего ордена империи, однако мы остановились у неприметного трехэтажного дома. Такого же серого, как и везде в трущобах. Аделис достал ключ на шнурке, подошел к люку от погреба и принялся его отпирать.

«Несущие смерть, что знаменует перерождение», — прочитала я одними губами надпись, вырезанную в камне над входом.

— Дальше пойдем через катакомбы, — осведомил меня Аделис и щелкнул замком.

Он с визгом отворил железные дверцы. Холодные лучи света заползли во тьму прохода, в котором ступени уходили глубоко под землю. Из него потянуло сквозняком.

— Отлично, спешу сообщить, что я не планировала сегодня умирать. Вообще умирать не планировала, — сказала я, мерно вжимая и разжимая ногти в ладони.

Сердце билось так, будто хлопала крышка клавикорда. Обычно так и появляются истории о городских трупах в летучих листках. Хотя нет, жертвы не идут добровольно в темный подвал с подозрительным незнакомцем, тем более убийцей. Да, Элли, тебя оставил не только Бартир, но и мудрость Ориона улетучилась.

— И не придется. По крайней мере, если будешь делать так, как я говорю. Не отходи ни на шаг, не наступай в лужи и ради всего святого, просто не шуми. Повтори, что я сказал.

Я уставилась на него, а когда поняла, что он не шутит, склонила голову в бок.

— Я не твоя подчиненная.

Его веки нависли на глаза, всем видом демонстрируя, сколь мало терпения у него осталось. Аделис молчал и в этом было столько давления, что можно подавиться собственной слюной.

— Пока нет. Не буду я отходить.

— Дамы вперед, — сказал он бесцветным тоном, имитируя приглашение джентльмена.

— А свет?

— Зачем?

— Смеешься? Там же ничего не видно. Мы все ноги переломаем.

Вздохнув, Аделис протянул мне край своего плаща.

— Факела нет, светового камня тоже. Я их не использую. Так что выбирай: остаешься здесь или идешь.

Я смерила его настороженным взглядом, пытаясь прочитать хоть одну эмоцию. Напрасно. Маска скрывала лицо выше скул, а внимательные глаза морозили своей черствостью душу. Я усмехнулась и облизнула пересохшие губы.

Что я творю?

Разум верещал бежать стрелой прочь, но здесь… в этом чувствовался вызов. Опасность. Жар раскалил нервные окончания, как пламя — угли. До самого нутра.

«Давай. Ты же хотела испытать себя», — шепнул внутренний голос.

Я жадно втянула морской воздух и… ступила внутрь. Аделис вошел следом и запер замок изнутри, погрузил нас во мрак.

Теперь пути назад точно нет.

Пешка сделала второй шаг.

Под Вальтарией разрастался извилистый лабиринт. Не знаю сколько мы шли по витиеватым тоннелям: здесь не слышно храмовых колоколов, отбивающих каждый час. Время растворилось, как соль в воде — мы могли идти час, а могли десять минут. Эти пути были способны вывести в любую точку столицы, оставив тебя сокрытым от чужих глаз. Я пыталась запомнить дорогу, но сбилась на четвертом десятке поворотов. Аделис же знал каждый камень, каждую выбоину и предупреждал, когда надо поднять ногу выше, наклониться или обойти яму. Он ни разу не замялся. А я ни разу не отпустила плащ. Холодные порывы кусали щиколотки и забирались за воротник, с потолка на голову изредка падали капли. Мне постоянно чудилось, будто я вижу кого-то в темноте. Будто тот, чьи рыки и визги доносятся до нас, позади и вот-вот набросится. Оборачивалась — видела мрак. Я больше не могла идти на ощупь. Каждый шорох в темноте казался занесенным над головой когтем.

— Как ты здесь видишь? — спросила я шепотом, но голос отразился от стен звонким эхом.

Аделис резко притянул меня за шею под затылком и уставился в глаза. Так близко, что я ничего не видела, кроме горящих радужек со змеиными зрачками. Они кричали мне: «Молчи». Я не дышала. Рычание то приближалось, то отдалялось. Когда оно стихло, Аделис продолжил вести. Его рука так и осталась на моей шее. Я не осмелилась ее сорвать, пока мы не подошли к тупиковой стене. Она отодвинулась в сторону, стоило надавить на скрытый механизм. Из проема потянулся комнатный свет. Я мысленно выдохнула.

Серьезно. Впечатляет.

Руки подрагивали. Я шагнула в коридор, освещенный магическими камнями в канделябрах. Под их маслянным светом гладкие плиты блестели.

— У вас всегда так тихо? — спросила я, когда Аделис закрыл тайную дверь и крошка под камнем перестала шуршать.

— Подожди немного. В нашем отделении нас всего пятеро, но одна парочка заменяет целый табор. Смотри на зевай рядом с ними, Беглянка, — сказал он и хлопнул меня по спине, подгоняя идти к лестнице.

Оттуда мы вышли в просторный круглый зал с креслами и диванами цвета изумруда. В воздухе витал запах кожи — по всему периметру были развешаны пергаменты с городами Ламаранта и тремя районами столицы, из которых самой большой висел чертеж нижнего, подписанный чернилами. Наверное, раньше это был храм — за картами, на стенах, виднелись фрески с рисунками богов. Их не перекрыли — соскребли. Половицы стреляли под ногами сухим, рваным треском. Тусклый свет падал на красный ковер, проеденный пятнами, о происхождении которых мне было лучше не знать. Серость с улицы лишь подчеркивала выцветшую краску и проплешины. Я запрокинула голову, отмечая красоту деталей былой роскоши: обломанная лепнина с колосьями тянулась вдоль купола на потолке, а витражные белые, синие и зеленые стекла соединялись в виде цветка с шестью лепестками — эмблемы Аделисов.

Интересно, в солнечные дни здесь расцветает танец разноцветных лучей или толстый слой пыли разбивает их в молоке?

— Раздери меня тысяча чертей! — хрипло, будто спросонья, воскликнул незнакомец позади. Я тут же схватила эфес и обернулась. — Артур, что за прелестная девушка с тобой? Пополнение, а я и не в курсе. Обидно знаешь ли.

В кресле, сцепив руки на затылке, развалился лохматый парень. Его ухмылка была ленивой, как у сытого кота. Не отпуская шпагу, я глянула на Аделиса. Он качнул головой, однако на переносице у него залегла складка.

Артур значит.

— Ты целыми днями здесь валяешься? — рявкнул он и стащил парня с кресла за ногу. Тот вяло пытался его отпихнуть пяткой.

— Сайрус знает? — спросил незнакомец, не утруждаясь подняться с пола — просто прильнул виском к сиденью и обмяк.

В тени его волосы отливали бордовым. Артур молчал, сверля того взглядом, будто решал, что с ним делать. Парень поморгал в ожидании и вдруг энергично вскочил с кривой ухмылкой.

— Ха! Привел чужачку, да еще и без ведома Сайруса.

Он шагнул ко мне, Артур подставил ему подножку, но парнишка мягко сделал кувырок и встал прямо передо мной, вытаращился в упор. Глаза у него были зеленые, как бутылочное стекло на солнце.

— Веди себя прилично, — велел Артур.

«У него что, парализована правая сторона лица?» — подумала я, когда только левая бровь подскочила, левый глаз — распахнулся, а вся правая сторона осталась неподвижным камнем. Кривая улыбка напоминала одну из масок, что я видела в цирке. Я отвела взгляд.

— Тебе влетит, — ехидничал лохматый.

— Заткнись и присмотри за ней.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — не выдержала я.

Артур тяжело втянул воздух.

— Я схожу к Сайрусу. Жди здесь и не смей ничего выкидывать. Оба. — Он указал на нас пальцами.

— Почему я должна ждать? Я тоже пойду и…

— Тихо-тихо, сестрица, спорить бесполезно. — Парень закинул руку мне на плечо.

Металл его серебряных колец царапнул броню. Тело сработало раньше, чем мозг: я перехватила мощную кисть, рванула ворот и еле перекинула тушу через плечо.

Зараза, тяжелый.

— Мило, — присвистнул он, распластавшись на ковре. Протянул мне руку все с той же лыбой. — Элион.

Я метнула взгляд к коридорам, — их было ровно шесть и все под номерами — но не знала, в котором из них скрылся Артур.

Сжав пальцы, я до боли впилась в ладони. Как шавке бросил приказание ждать.

— Расслабься. — Элион сам схватил мое запястье и поднялся. — Считай ты уже в команде, нашему наследничку все позволяется. Вот только мне крайне интересно, зачем мрачный и нелюдимый Артур привел тебя к нам.

Он поиграл бровями.

— Вот у него и спроси, — огрызнулась я, не желая объяснять, что сама напросилась. Пусть думает — я важна. Роджер всегда говорил использовать любое незнание человека.

— Как тебя зовут? — Элион спрятал руки в карманы, раскачиваясь с мыска на пятки.

Я помолчала, гадая, чего добивается парнишка.

Кто он? Какая фигура на этой доске?

За его непринужденной насмешливостью в чертах скрывалась хитрость. Коты милые, пока не выпускают когти. У этого они точно есть.

— Элеонора.

— А фамилия?

— Просто Элеонора, — настояла я.

— Как-то слишком длинно… Буду звать тебя Элли. Хотя на сцене лучше бы звучали Эльвира или Эсмеральда. Ну что? Объятия по случаю знакомства? — Элион распростер руки, я наполовину вытащила шпагу.

— Не наглей.

— Какие мы колючие. — Он поиграл рыжей бровью и снова начал раскачиваться.

Как дите малое, и смазливое, а он в самом деле красив лицом, несмотря на недуг. Я высматривала шрам или что-то подобное, но за лохмами и плутовских глаз толком не было видно. Как специально отрастил: выдают же.

— Опасная штучка знаешь ли. И дорогая.

Элион скользил по мне взглядом. Не пошлым — оценивающим, будто подсчитывал сколько может стоить каждая вещь. Послышался скрип.

Завидев Артура первым, ибо я стояла спиной к коридорам, он молниеносно подошел и приблизился щекой к моему лицу.

— А мы тут сдружились, пока ты был у главы, — промурлыкал Элион. — Только не завидуй, знаю сложно, но ты постарайся, ладно? — прибавил он с дельной лаской.

Я с размаху, как учил Роджер, ударила его локтем в солнечное сплетение. Наглец судорожно согнулся пополам, не в силах глотнуть воздух.

— Будто первого предупреждения было недостаточно, — сказала я, смотря сверху вниз.

— Я же не трогал! И рядом… кха… постоять уже нельзя?

— Знаешь, Элион, а я все же завидую, — издевательски начал Артур. — У тебя талант сходиться с людьми.

Простонав пару ругательств, парень беззлобно рассмеялся хриплым голосом. Восстановил дыхание, выпрямился и… исчез из виду. Я отшатнулась, рука дернулась к поясу — шпаги там уже не было.

У него артефакт ускорения?

Одна секунда. Одна безднова секунда!

«Конь», — мелькнуло чужое, Роджерово. — «Ходит криво, бьет сбоку. Не угадаешь».

— Я не ошибся, и вправду не дешевая вещица, и гравировка искусно выполнена, красота, — послышалось впереди. Элион, как прежде, развалился на кресле и вертел мою шпагу. — За такую вальдоров пятьдесят дадут, не меньше. Элли, а ты у нас из богатеньких.

— Отдай, это подарок, — прошипела я, надвигаясь на него. — И нет, Элион, я из вольников.

— Житель Нижнего района? Ты? Артур, у меня такое чувство, будто меня оскорбили… Если она вольник, то я кто? Червь?

Я выхватила шпагу.

«Надо было проще одеться», — подумала я, стискивая желваки.

— Лучше закрой рот и ступай за Сел. А ты, — Артур обратился ко мне, — за мной.

Элион обреченно вздохнул. Мои брови взлетели.

У него привычка раздавать приказы?

— Я и шага не сделаю, пока ты не объяснишь… — Голос оборвался.

Аделис рывком поднял меня за ворот сзади и поволок к центральной лестнице.

— Поаккуратней, Артур, девушки не любят грубиянов! — весело прокричал Элион.

— Отпусти! — Я извивалась ужом, не веря в происходящую наглость. Вырваться не удавалось. — Ладно! Я пойду, сама, только отцепись.

Жилистые пальцы, намертво вцепившиеся в ткань, разжались. Мы вгрызлись друг в друга взглядами. Его — пустой, как заброшенный колодец, мой — полный гнева.

— Прикоснись ко мне еще раз, и я всажу тебе клинок в брюхо, — процедила я сквозь сжатые зубы.

Он одарил меня снисходительностью и выплюнул:

— Если бы ты сразу послушалась, мне бы не пришлось тащить тебя. В отличие от некоторых, у меня есть обязательства.

Я вспыхнула раньше, чем успела осознать безрассудность поступка. Рука скользнула к мечу на его поясе. Дернулась и… повисла в воздухе: Артур рефлекторно поймал лезвие, остановил у своего бока. Меч дрожал от сопротивления двух сил.

— Я не собака, чтобы выполнять команды. Если бы ты вел себя подобающе, а не как невоспитанное животное, я бы слова не сказала… — Я осеклась.

Меня не слушали. Аделис отстраненно смотрел куда-то вниз. Острые зрачки сузились в тонкую, вертикальную линию. Проследив за его взглядом, я заметила скупую каплю крови. Она просочилась через прорез в перчатке, окрашивая серебристую сталь.

Я его ранила. Хотела стащить меч… доказать, что могу. Не это.

Отпустив рукоять, будто та раскаленная кочерга, я отшатнулась. В груди заколол комок — то ли злости, то ли стыда, я не разобрала. Сжала кулаки и двинулась к лестнице. Куда угодно, лишь бы не стоять на месте, не сгорать от съедающей изнутри злости, не трястись перед ним.

— Пятая справа, — донесло за спиной, когда мы вышли в коридор.

Этот был значительно глубже под землей.

Как он может оставаться настолько невозмутимым?!

Не оборачиваясь, я молча приближалась к указанной двери. Заставила себя идти медленнее, хотя ноги несли. Он неспешно следовал за мной — я слышала стук его ботинок позади. Здесь полы были выложены камнем. Артур хладнокровно наблюдал. Сознание подкидывало воспоминание о его змеиных, горящих глазах, то, как они пульсировали в такт моему сердцу всего минуту назад. Захотелось стряхнуть побежавшие мураши. Сдержалась.

— И где глава Аделисов? — спросила я, когда вошла в помещение, похожее на кладовую.

От стены до стены тянулись ряды громоздких шкафов, они возвышались до потолка, разделяя пространство на узкие проходы.

— Серьезно думала, что мы идем к Сайрусу? Он сам решит, когда позвать тебя. Не ты.

Я цокнула языком.

Главное, что мы встретимся. Если постараюсь, заручусь его расположением. Сплету больше полезных связей. И пусть у меня нет дюжины шахматных комплектов, как у Роджера, зато я у самого основания короля четвертой власти. Сейчас важно не количество — качество.

— Сюда. — Артур скрылся за крайним левым поворотом.

Узкие секции давили со всех сторон, грозясь стиснуть, расплющить и выплюнуть. Настолько близко они друг к другу стояли в неподвижной тишине. Этаж превращался в немую могилу. Только глухие звуки моих ботинок и шуршание Аделиса у полок нарушали покой. Сырой холод покалывал кожу, спертый воздух душил легкие.

— У того парня, Элиона, нет тлиписиса. Он исполнитель?

Артур окинул меня внимательным взглядом, протягивая вещи из жесткого хлопка: рубашку, жакет, брюки, панталоны. В такой же форме были сам Артур и Элион. Стоило обхватить шершавую ткань, он рванул к себе, оказался глазами на одном уровне с моими. Совсем близко — еще чуть-чуть и соприкоснемся носами.

— А что? От страха наконец поджилки затряслись?

К остывшим щекам хлынула разгоряченная кровь.

— Осведомляюсь, — выдавила я из пересохшего горла. — С вами со всеми надо быть начеку.

Его хищные зрачки сузились и тут же поглотили медовую радужку на выдохе. Казалось, он видел сквозь меня, забрался в голову и рылся в ней. Я смотрела прямо на него. Не дождется, что отвернусь.

— Долго же до тебя доходит.

Аделис выпрямился и принялся что-то искать.

— Не дольше, чем до тебя, что я просто хочу знать, кто есть кто. Надзиратели должны носить его на шее. А если артефакта контроля нет, значит Элион либо доброволец, либо исполнитель. Но я и клойоса на нем не видела.

— Конечно ты его не видела. Никто не должен распознавать исполнителей. Пусть народ всех боится.

— Умно. Сколько ему лет?

— Восемнадцать.

— Всего? — У меня вытянулось лицо. — Он ведь даже не совершеннолетний…

А уже Аделис. И убийца.

— Ты бы выбрала сгнить в Глотке вместо возможности выкупить свободу?

Меня передернуло от названия башни, что внушала ужас не только жителям Ламаранта, но и народам за его пределами. В ее кромешную тьму заточают преступников на вечные муки. Одним орондорским рыцарям и Богам Чертога известно какие кошмары творятся внутри.

— Нет. Но пятнадцать лет службы… Он не выглядел преступником. Совсем юный.

— Не заблуждайся на его счет или чей-либо еще здесь. Тут не играют, Беглянка. Исполнители не рыцари Креста с заветами о чести и достоинстве. Они преступники. Пока ты будешь жалеть их, на тебя навострят клыки. Все они сброд, которому всего лишь повезло иметь совместимость с боевой рудой.

— Эссар им благоволит.

Аделис усмехнулся, прошел к соседнему шкафу, раза в три длиннее предыдущего.

— Не думала, что удача Бога не благословила их, а прокляла? Лучше сразу умереть, чем попасть в башню или стать заложником на цепи.

— У них есть возможность умереть, но они этого не делают. Значит есть что-то сильнее, чем страдания.

— Что например?

— Надежда.

— Глупо. Она — одни слова, которыми ты утешаешь себя, пока кто-нибудь не разобьет тебе лицо. Есть только факты, а фантазии делают человека жертвой. Ты жертва?

Я сглотнула и, заметив, что все время накручивала конец косы, отдернула руку, повела ей вдоль полок, следуя за Аделисом.

— Тогда можно вообще не жить. Зачем брыкаться, если, возможно, ты завтра умрешь? Заболеешь чумой, иссохнешь от голода или, не знаю, тебя убьет одержимый, задавит карета. Все это только возможность. Такая же гипотетическая, как и возможность обратного. Если исход мы не можем выбрать, зачем лишать себя тех крошек, что у нас есть? Никто не отнимет права верить в желаемое, кроме тебя самого. Права на ту реальность, где ты отслужил и смог начать заново. Кто доказал, что перерождение и правда существует? Никто. Может, это наша единственная попытка. — Щепка впилась мне в палец, легкая боль уколола. — Прости, меня… что-то я разговорилась.

— Порядок. Ты по-своему права. Только не все могут верить, когда вера уже предала. И не раз.

Молчание заполнило каждый уголок пространства. Оно словно густело в сыром воздухе. Я не выдержала и спросила, приподняв форму:

— А это обязательно?

— Да, — отрезал он, беря большим и указательным пальцем брошь из черненого серебра. Я потянулась к ней, но Аделис сжал ладонь и спрятал ее в карман. — Рано. Шестилистник ты еще не заслужила.

Я вобрала воздух через нос. Сбежала, а все как дома.

— И как прикажешь заслуживать, Артур… Мортемар?

— Сайрус даст тебе задание. Пройдешь — получишь. До тех пор ты на птичьих правах. И да, Беглянка, не Мортемар, а Лансерберг. Я не брал фамилию главы.

Или он не позволил ее тебе взять. Я ошиблась… Ферзь — нет. Ладья? Ладья не берет фамилии. Ждет приказа.

Артур открыл шкаф, я заглянула в набитые полки — и обомлела. В шкатулках с инкрустированными в них камнями переливались магической энергией подвески, браслеты, серьги и кольца, их было так много, что они свисали за края. На внутренней стенке и дверцах висело холодное оружие — боевые артефакты. В оправу каждого был вставлен хотя бы один магический камень, чарующий блестящими пылинками внутри, а в некоторых — сверкала целая россыпь. Я сразу узнала почерк иксафирских мастеров. Наши ремесленники поставляют их во все города Ламаранта. Узнала камни из наших шахт: их специально полируют так, чтобы просвечивались потоки магии. Роджер неоднократно рассказывал мне, как от чистоты зависит цена и качество артефакта.

— Это умножит силу удара, — объяснил Аделис, возвращая к себе мое внимание.

В его руках переливались тонкие цепочки, сплетенные в колосок. Я не шелохнулась и с досадой уставилась на протянутый артефакт.

— Спасибо, но я не смогу его активировать, — призналась я на выдохе.

Артур нагнулся, уставился мне в лицо и, словно что-то определив в своей больной голове, склонил ее в бок.

— Я не обманываю.

— Знаю, — отчеканил он и бросил цепочку обратно в шкатулку, запер дверцы. — И все же тогда, у ларка, статуэтка тебе что-то показала, не так ли?

Черт. Заметил.

Я прикусила язык.

— Сама бы хотела знать, почему она сработала. Только это ничего не значит, я купила после того случая плащ незамерзайку и ничего, только деньги зря потратила. У меня нет совместимости с артефактами. Совсем.

Как бы я ни хотела, чтобы было иначе.

Для человека без потенциала любой магический предмет ничем не отличается от обыкновенного.

— Не думала, что такое бывает. — Раздался сзади женский голос. Я резко повернулась. Совсем не слышала, как она вошла. — Ладно боевые, с ними совместимость — редкость, но чтобы и обычные… Не свезло тебе, подруга. Хотя…

Ко мне подошла девушка, и по медной гриве сразу стало ясно — она родственница Элиона. Только в отличие от парня ее волосы уходили в тускло-рыжий и вились крупными локонами. На их фоне особенно выделялись седые пряди у лица, подчеркивающие нездоровую бледность кожи, и окрашенные красным губы, будто она недавно ела ягоды. Слышала, некоторые специально так красятся, чтобы придать цвета.

«Наверное, она из Талинвера», — подумала я, ощупывая взглядом ее руки, перебинтованные от кистей по самые плечи.

От нее разило горькими травами.

— Это справедливо, — сказала девушка, разглядывая меня.

Она потянулась к моей косе, я тут же отшагнула, и ее рот тронула полуулыбка.

— Сел, нельзя такое говорить людям.

— Я всего лишь сказала то, что думаю.

Аделис вздохнул.

— В этом и проблема. Беглянка, это…

Договорить Аделис не успел. Входная дверь с грохотом ударилась о стену, осыпая вибрацией с потолка крошки штукатурки. Я на миг зажмурилась, вжав голову в плечи.

— Я же просил подождать меня, Сел! — крикнул Элион, выскочив из-за угла.

— Сам виноват, нечего было копаться. — Она пожала плечами и привалилась к скрипучим шкафчикам, скрестив руки под грудью.

Ее наряд, если вульгарный лоскут алой ткани можно так назвать, обнимал стройное, как ивовая ветка, тело кленовыми листьями. Разрезы оголяли бедра в узких штанах из кожи. На одном из них за кожаный ремень крепились маленький ножик и связка с темными пузырьками. Девушка переставила ноги, и я заметила тихое бульканье в ее высоких сапогах. Они были густо обшиты кармашками.

— И вообще, я еще злюсь. Артур, ты не принес мне Воронец. — Сел смерила его прищуром, не получила никакой реакции и вдруг переменилась в лице: широко растянула губы в улыбке и указала на меня длинным ногтем. Черным. — Элеонора, правильно? Я Селин. Близняшка этого оболтуса.

— Я все слышу!

— Не обращай на него внимания.

Они близнецы? В жизни не поверю, что одногодки… Селин выглядит намного старше.

— Отлично. Познакомились, теперь покажите ей все, — утомленно заявил Артур, толкнув меня в спину, и первый вышел.

Мою попытку сказать хоть слово протеста подавил энтузиазм новообретенных знакомых: они буквально утащили меня из хранилища. Элион выхватил из моих рук форму и закинул ее в первую попавшуюся спальню. Селин подхватила меня под руку и повела по коридорам, не переставая щебетать.

— Получается, Артур нарушил правило. Его накажут? — спросила я, когда близняшка рассказала о запрете приводить в штаб чужаков.

— О, не беспокойся, я уже говорил — он неприкосновенный, любимчик Сайруса, — отмахнулся Элион. — Ему ничего не будет, а вот ты аккуратнее. С обоими. Яблочко от яблоньки недалеко укатилось.

От яблоньки? Так они родственники или нет?

По слухам, глава Аделисов не может иметь детей, даже никогда не был женат и наследника себе взял на одном из заданий вне столицы. Хотя некоторые сплетничают, будто он его тайный сын.

Близнецы провели мне экскурсию по штабу — оказывается, лестницы уходили глубоко под землю на разные уровни и переплетались между собой скрытыми ходами. Я убедилась в том, что раньше это был храм — в некоторых местах на стенах остались впадины для молельных колокольчиков.

— Что во всех этих склянках? — поинтересовалась я и протянула руку к полкам, заставленным маленькими и большими сосудами всевозможных цветов и форм.

Сел привела меня в свое любимое место — лазарет, куда Элион категорически отказался идти.

— На твоем месте я бы их не трогала.

Она выглянула из-за моего плеча с лукавой улыбкой. Ее черты приняли выражение, которое бывает у человека, предвкушающего нечто опасное и запретное.

— Яды?

— Бинго! — воскликнула она и постучала ноготком по стеклу. — Моя скромная коллекция. Моя страсть. Ты даже не представляешь насколько уязвимы мерзкие твари перед ними.

— Это… опрометчиво, — аккуратно сказала я.

— Отчего же?

— Они же бешеные. Тебя растерзают быстрее, чем успеешь откупорить бутылек.

— О нет-нет! Ты не поняла, я не хожу с ребятами по души безумцев, очищением занимается брат.

— Разве так можно? — Я повернулась к ней. — Поэтому на тебе нет брони? И… — Я хотела сказать приличной одежды, но промолчала.

Это казалось в высшей степени неправильным, и в то же время в голове уложилось понимание, как юная особа, с виду не отличающаяся натренированностью, служит исполнителем. И речь не про ее наряд. Про искупление, которого нет.

— Она мне не нужна, — фыркнула Сел и гордо прибавила: — К тому же, я замечательный лекарь, обращайся при травмах или отравлениях. Подлечу.

Я коротко кивнула на любезное предложение, наверняка не бескорыстное, и отвернулась, чтобы она не видела моего лица. Окинула взглядом беспорядок, поразительно гармонизирующий с его хозяйкой. Тесная лекарная утопала в узких монолитных стойках. На них громоздились толстые свечи, заливая бежевым воском пол, как водопады — озера. Их фетили, охваченные желтым ореолом, создавали мираж мотыльков. Рядом стояли тележки с колбами, бинтами, мазями и цветастыми пастами, между — низкие койки, а в средине — письменный стол из красного дерева. И ни одного зеркала.

Что-то коснулось моей макушки, я вздрогнула и уставилась вверх. Точно… еще когда зашла, удивилась: с потолка свисало шесть или семь ловцов снов. Боится Сомниса?

— Что еще хочешь узнать? Не стесняйся, спрашивай. — Селин уселась прямо на стол и кокетливо закинула ногу на ногу.

«Видела бы это Джанет», — усмехнулась я про себя.

Поразмыслив, спросила:

— Почему Артур не снимает маску?

Я сцепила руки за спиной и медленно прогуливалась по комнате.

— Артур? Самой любопытно до чертиков. Ни разу не видела его без нее, хотя уже как пару лет здесь. А что, влюбилась? — Бутылочные глаза сверкнули.

— В одичалого мерзавца? Нет уж, увольте.

Селин откинулась назад и звонко рассмеялась. Кудри прыгали ей в такт.

— Жа-а-ль, не романтичная ты натура. Я вот обожаю истории о любви. Все легенды о дарах Гвинеи перечитала. — Она мечтательно вздохнула. — А ты в Аделисах что забыла? Не подумай ничего такого, просто ты… хорошенькая, а хорошенькие обычно идут… ну… в другие места. В лучшую жизнь, наверно.

— Эм… — Я опешила, не ожидая такой прямолинейности. — Я ищу человека.

— М-м-м, вот как. И твоя семья не беспокоится? Ты не похожа на сиротку.

Я провела языком по верхним дальним зубам.

— А ты не похожа на преступницу, — сказала я. Ровно, не сводя с нее глаз.

Селин лишь хитро улыбнулась и шустро сменила тему на здешний уклад. Больше она не задавала вопросов. Вскоре я поблагодарила за проведенный ею с братом экскурс и попросила подсказать какую могу занять комнату — вещи из номера решила забрать по утру. На что она изумленно округлила глаза, будто я спросила какую-то глупость.

— Займи любую пустующую, — соскочив со стола, хмыкнула Сел, подошла к стеллажу и принялась перебирать колбочки. — Здесь столько спален, хоть каждый день меняй, всем все равно. Возьми, усталость как Адоникс выжжет. Будешь должна! — Она озорно подмигнула, вручая мне крохотный сосуд с фиолетовой жидкостью.

С этим дружелюбным настроем Селин проводила меня к выходу из лазарета, что-то протрещав про требующие ее внимания неизвестные мне растения и лечебную настойку, над которой она работала.

Дорогу к спальне, куда Элион забросил форму, я нашла быстро. По пути заглянула в уборную, где вылила эликсир в сток. Фиолетовая жидкость закрутилась воронкой и исчезла.

«Слон, — сказал во мне Роджер. — Бьет издалека. Никогда не стой с ним на одной диагонали».

Надо быть беспечной дурой, чтобы так глупо подставляться. Я с детства усвоила, еще когда служанки закладывали меня Джанет: доверять можно только подушке, а легкомыслие — верный шаг к выкопанной недругами могиле. Мое лицо вмиг скривилось. Это снова слова дяди. Насколько же глубоко его влияние пустило корни...

Я встряхнулась, отгоняя непрошенные мысли, и наконец ввалилась в спальню, которая предстала моим новым жилищем, чему была несказанно рада, и в то же время нет. Экономия гигантская, думать не надо, а все же это не отменяет того, что спать мне в одном доме с убийцами и преступниками.

Желание сбежать кольнуло под ребром. Оно всегда подкрадывается в уединении. Разумно ли я поступаю? Нет. Но о разумности не может идти и речи, когда сама цель безумна. Здесь есть расчет на связи, кров, еду и все необходимое для проживания. И самое главное — здесь я смогу стать сильнее. Опаснее.

«В бездну сомнения», — сказала я себе и закрыла дверь на замок.

На всякий случай подперла ручку стулом.

Я развязала стискивающий стальными когтями корсет, сбросила ботинки, штаны, с локтя — броню и упала бездыханной тушей на кровать. Она взвизгнула каждой доской. Жесткий матрас, набитый соломой или сеном, вонял прелостью. Впервые после побега бессонница уступила сну, позволяя ему поглотить меня, точно питону — добычу. Я пару раз содрогнулась, и пасть чуткого, беспокойного и полного усталости сна захлопнулась. Почти. Громкие щелчки забили по вискам. И еще. Кто-то дергал ручку. Следом — требовательный стук. Низкий голос… Артура.

Я подскочила с постели.

— Беглянка, подъем. У тебя максимум три минуты, — прорычал он. — Сайрус определился с твоим испытанием.

Глава 8 Элеонора. Кто ты?

Подслеповатые глаза забегали по комнате, выискивая одежду. Моя валялась на полу, новая форма — лежала стопкой у прикроватной тумбочки. Я натянула новые плотные штаны, облепившие ноги, высокие ботинки и бросилась к узкому зеркалу у стены. Мое отражение, покрытое темной крапинкой, искажалось. Я всмотрелась в свой бледный заспанный вид, подмечая и засохшую кровь на мятой рубашке, и торчащие во все стороны пряди. Между бровей залегла недовольная морщина.

— Черт… — прошипела я. — Выгляжу как драная кошка.

— Кончай любоваться собой и выходи. Не для кого наряжаться, — гаркнул Артур.

Метнув взгляд к двери, я выставила напряженные пальцы, представляя, как впиваюсь ими в него. Фыркнула и скинула через голову грязную рубашку, не утруждаясь расстегнуть, натянула воронье одеяние и поверх жакет с вышивками и плетениями красных колосков, пришитых от левого рукава к груди.

«Не дождется от меня реакции. Не выведет», — думала я, слишком туго затянув оружейный пояс.

Поправила его и отчаянно пригладила макушку, закрепив булавками растрепанные косы вокруг пучков. Проверила новое отражение — сносно. Не хватало только плаща расшитого все теми же колосьями на отворотах и по краю, чтобы спрятать светлые волосы и окончательно утонуть во мраке ткани.

Взяв шпагу, я отставила стул, щелкнула замком и наконец показалась нетерпеливому Аделису, готовясь держать ударную волну претензий. Он стоял напротив входа со скрещенными руками под грудью. Смерил меня острым взглядом, таким, будто по мне провели холодным лезвием.

— Идем, — бросил он, поправив маску.

И все?

Не знаю, как ему удается иметь столько энергии в голосе и одновременно быть невозмутимым внешне. Артур оттолкнулся от стены и устремился на верхний этаж. Разжав покрасневшие пальцы, непонятно когда впившиеся мне в ладони, я последовала за ним. С каждой пролетающей ступенью мандраж подстегивал сердцебиение и покалывания в теле.

Десять секунд. У меня будет только десять секунд, чтобы произвести хорошее впечатление.

Я мысленно считала вдохи и выдохи. Раз, два. Раз, два. «Это всего лишь человек», — сказала себе, когда мы вошли в коридор под первым номером на медной табличке.

Всего лишь человек, о котором сплетен столько же, сколько об императорской семье. Еще бы, как не взвешивать глаза того, кто имеет свободы больше, чем кто бы то ни было в Ламаранте? Бастард предшествующего правителя, чистильщик и вор теней. Говорят, только благодаря нему в Талинвере девять лет назад сдержали наплыв одержимых. Всех в одиночку перерубил. Как? Никто не знает. Шепчутся, будто он спустился в саму Бездну — воронку без дна на юго-востоке империи — и заключил сделку с демоном. Сказочники. Будь это правдой, не росли бы барвинки на Полянах Остывших Тел.

Лестница уходила глубоко под землю, и под конец ступени стали настолько крутыми, что приходилось держаться за стены, чтобы не соскользнуть.

— Мы не вовремя? — спросила я, когда в конце коридора послышались голоса.

В кабинете спорили.

— Цыц. — Артур поднял палец и, подойдя к двери, прислонил ухо.

— Отправь своих ребят, — сказал мужчина.

— Отказываюсь. Верхний район головная боль твоих мышек, — захрипел второй. — И нечего там патрулировать.

— Нападения участились! Знать гудит, всю душу из меня высосала.

— Потому что мы не справляемся в Нижнем! Я и так пошел на уступку с этим бездновым указом. Аделисы не должны протирать задницы на ваших мероприятиях.

— Сейчас совсем другая ситуация…

— Нет. Мои ребята будут очищать Нижний район и точка. Если не сдержим их, тогда у твоих засранцев, и у знати появится настоящая причина наложить в штаны.

Раздался глухой удар, как кулаком по столу.

— Мои засранцы блюдут порядок и границы, одержимые — не наша работа.

— Ничего, научитесь и с ними справляться.

— Я добьюсь своего.

— Да хоть Эссар тебя поцелует, а Лайфринт будет на моей стороне.

Дверь распахнулась. Мы отпрыгнули с Артуром к стенам.

— Вот и посмотрим! Затворный мерзавец.

Крупный мужчина в темно-синем мундире вылетел, рывком захлопнул дверь и разъяренным шагом двинулся к выходу. На его спине подпрыгивали тугие плетения в виде золотых колосков. Их было ровно семь, значит — главнокомандующий армии. Латные вставки и кольчуга клацали в такт по плечам. Правду говорят, что Орден Солнечного Креста с Аделисами, как жемчуг с ржавчиной.

Я вобрала в себя воздух и звучно хлопнула ладонями по щекам. Артур недоверчиво покосился на меня.

— Собираюсь с мыслями, — объяснила я.

Жгучий приток крови разгорячил ледяную кожу, легкое покалывание щек вернуло мне ощущение реальности. Я протянула руку, чтобы постучать, но и коснуться не успела — Артур перехватил меня за предплечье и развернул к себе.

Что опять? Я встрепенулась и опешила от волос, защекотавших щеку: он склонился к уху и низко прошептал:

— Не смей перечить ему. Соглашайся во всем, не зли, не нарывайся. — Артур отпрянул, буравя дыру в моей голове. — Поняла?

Я заставила себя кивнуть, чувствуя собственное дыхание, язык, который, вдруг, не знала, куда деть.

— Вот и отлично, — сказал он и первым вошел в кабинет.

Без стука, без приветствия.

Ступив в помещение, я погрязла в сизой дымке табака. От первого же вдоха на языке осела горечь, в горле запершило. Я сощурилась, почти не моргала, не дышала, вглядывалась в худого мужчину за широким столом, заваленным документами, картами и окурками, которые чаша на тонкой ножке словно извергала. Позади горел камин.

«И это он глава?» — с разочарованием подумала я, склонила голову в полупоклоне.

— Благослови вас Адоникс на вечное здравие, господин…

— Почему я должен тебя взять? — перебил Мортемар, не отрывая взгляда от бумаг.

Сухо. Строго. Он постукивал по темному дереву указательным пальцем с большим перстнем, и пепел сигары падал прямо на стол. Я мельком глянула на Артура — тот стоял у стены, смотрел в пол и, казалось, был вовсе не здесь.

Я выпрямилась и безотчетно расправила плечи сильнее обычного.

— Потому что я хочу. К вам может вступить кто угодно.

Вот так, без колебаний.

— Хм-м. Жить, спать, жрать за казенный счет. — Он сделал глубокую затяжку. Тонкие губы зашевелились, точно пробовали дым на вкус. — Хорошо удумала устроиться, девчонка.

— Я не нахлебница.

— Ну это мы посмотрим. Я словам не верю. Ты мне делом докажи, что можешь окупить свой хлеб.

— Докажу. Только дайте шанс, — сказала я, и Мортемар наскочил на меня едким взглядом мертвеца.

Он безмятежно поднялся с кресла. Бесшумно, будто вовсе не касался каменных плит — проплывал по ним, приближаясь ко мне. Настенные лампы задрожали, отбросили паучьи тени на стены и пол. Они протянули лапы к господину, вливаясь в единый черный сгусток под ним. Мои пальцы теребили край рукава.

Это не артефакт. Мысль обожгла, как жгла указка на занятиях по музыке.

Магия всегда заточается в предмете, любой дурак это знает. Иначе она не работает. Никогда. Только если...

Инстинкты взмолили отступить, но тело оцепенело от ужаса. Подавляющее присутствие Мортемара крошило волю.

Я силой задрала подбородок, когда он подошел вплотную. В такой же черной форме, но с семью темно-алыми, словно обожженными колосьями на жакете, высокий, скуластый; жилы пухли на его шее и кистях, как корни в почве. Глаза — два черных турмалина — совсем не моргали, смотрели на меня с той жесткой проницательностью, от которой все живое сбежало с моего лица. Он поддел пальцем красные колоски на жакете — всего три, и на секунду я подумала, что Мортемар сорвет их.

— Вольница, говоришь, — прохрипел он и выдохнул густое облако мне в лицо.

Я сдержала кашель. Горло першило так, что на глаза навернулись слезы. Рука с наждачной кожей обхватила мою челюсть и мягко повернула голову в обе стороны. Мортемар рассматривал, как бывает охотник вертит пойманную добычу, решая судьбу несчастного зверя. Вдруг прищурился, словно что-то увидел. Что? У меня громыхало в ушах.

«Терпи», — приказала себе.

Мужчина, похожий на смерть, на Ноктара, что приходит с шорохом воронов к гиблым по их души, расцепил хватку и сказал:

— Если хочешь прикидываться простушкой, то хотя бы веди себя как одна из них. — Он злобно усмехнулся, и тени взбрыкнули в такт ему. — То, как ты вошла, как держишь спину, даже чертов подбородок, твои жесты и цвет лица: все выдает в тебе наглую холеную девицу. Глаза опусти, — приказал он и схватил мою руку. — Даже ногти чистые. Работы не знают.

Его пальцы замерли, большой — скользнул по мозолям на ладони. Цокнув языком, Мортемар пренебрежительно отпустил меня и зашагал к столу. Я жадно втянула ядовитый воздух, позволяя дыму расцарапать гортань и отравить легкие.

— Из какого дома? — спросил он. — Мне не нужны проблемы с высшей знатью из-за выскочки, решившей порезвиться.

— Я не резвлюсь!

— Дом.

— Низшей аристократии.

— Либо сейчас же говоришь фамилию, либо следующий раз, как откроешь глаза, будешь на пути домой. И пусть там с тобой разбираются. Уж поверь, мне не составит труда проверить списки пропавших.

Ногти впились в ладони через ткань. Сжала. Разжала. Сжала…

— Грейвуд, — выплюнула я признание.

Мужчина замер, откинул голову и засмеялся.

— Тоже мне низшее звено: дочь иксафирского Короля крыс. Да он из грязи целую паутину сплел, Нуарваля теснит. — Мортемар лениво затушил окурок о столешницу. — Ну и ну, чего же тебе на месте не сиделось? Клетка ребрышки сдавила? Слышал, у вас сложилась отличная партия с Альтенбургами. Или не с тобой?

Я смолчала.

— Младшая значит. Хотя, будь я на вашем месте, тоже сбежал бы. Неприятно быть очередным камушком в коллекции? Смотри и запоминай, Артур. Вот что происходит, когда слишком сильно пережимаешь горло. Птички либо сдыхают, превращаются в пугало, либо беснуют, пока им крылышки не переломают.

Мои брови сдвинулись.

Уж лучше подавлюсь, чем спрошу его про отца. Сама все узнаю.

— Хар-рактерная. Такие всегда проблемные. Не покажешь себя на балу — мигом отправишься к папочке, поняла?

— На каком балу? — удивилась я. — И Роджер мой дядя, не отец.

— Да хоть Лайфринт пятый. Плевать мне. Здесь ты никто и зовут тебя никак. Ясно?

Черт… мне казалось, Джанет дрессировщик, но она с ним и рядом не стояла.

— Отвечай.

— Ясно.

— Через месяц у Белингверов состоится Бал Уходящей Осени, — начал объяснять Мортемар обманчиво спокойным голосом. — Ты посетишь его под чужим именем. Все равно тебя здесь не знают. Будешь блеклой декорацией, сольешься с массой тупоголовых девиц. Разговариваешь, только если к тебе обратятся, танцуешь, если тебя пригласили.

С каждой фразой мои глаза становились шире, брови поднимались выше.

— Постойте… Я думала, что буду очищать одержимых. Буду полезна так, а не плясать на балах! Дайте другое задание.

Язык развязался быстрее, чем сработал инстинкт самосохранения. Мортемар вперил в меня взгляд. Я опустила свой и тут же подняла.

Нет. Успокойся. Пусть недооценивает. Бал — возможность познакомиться с кем-то полезным. Роджер узнает, да и пусть. Смотри, где я. В столице, которую ты так ненавидишь. Справляюсь без тебя.

— Ты не думала, ты придумала. Называй вещи своими именами, Грейвуд. Уж кто-кто, а ты должна знать вес слов. Как и цену права относить себя к кому-то. — Он рассматривал свои большие, костистые руки, перстень. — И если твое запачканное снобизмом личико позволит мне получить информацию, ты выполнишь работу. А не нравится — на выход. Продолжишь соваться — знаешь, что будет.

Пальцы заломило от силы, с которой я сжимала кулаки. Во рту разлился вкус железа — прикусила щеку.

Тишина сгустилась. Мои зубы скрежетнули. Колени пробирала мелкая дрожь, которую, надеюсь, никто не замечал.

— Как я найду правильную комнату в поместье?

Мортемар насмешливо хмыкнул, точно и не ждал иного исхода. Знал, что не сбегу.

Это не я у основания шеи короля. Это он — держит мою.

Нечто рванулась, приковав взгляд к полу — я невольно отшатнулась и попятилась. Сгусток мрака отделился от тени главы и проскользнул по неровным плитам к моей. Они соединились, и мои ноги примерзли к полу, а после… зашагали вперед.

— Какого…

— Тебе не придется ничего искать. — Мортемар достал из нагрудного кармана подвеску и протянул мне руку. На тонкой цепочке вращался серебряный компас. — Одно касание металла к коже Белингвера и компас вберет в себя его воспоминания. Стрелке достаточно твоей мысли о «пропаже», чтобы воскресить в разуме ее последний след. Твоя задача — достать письма.

Я все хмурила брови, еще не переварив тот факт, что не могу шевелиться — одеревенелые конечности не поддавались контролю.

— Не получится, — обронила я и, почувствовав, как бездонные глаза укололи с угрозой мой лоб, торопливо добавила: — Магия не сработает! У меня нет…

— Ерунда, — перебил он, дернул шнурок и подхватил артефакт. Моя ладонь сама вытянулась к нему, как бы воля ни сопротивлялась. — Найдешь способ, не привлекая внимания, передать компас Артуру, он скажет куда идти. У нас есть план дома.

Артур все ему уже растрепал.

Кожи коснулся холодный металл.

— Свободны, — заключил глава.

— Но…

Я сдавленно вдохнула от грубого рывка назад. Артур поймал мой взгляд и мотнул кудрями в сторону выхода. Хотя не сказать, что он дал мне возможность выйти самой — Аделис буквально выволок меня из кабинета. По телу разом побежала щекочущая рябь — оно вернулось в мое подчинение, но сил не было. Мне только и оставалось наблюдать, как створка захлопывается перед носом.

Артур тащил меня к лестнице, поддерживая под мышкой.

— Отпусти! — слабо пискнула я и закашлялась — дым все еще жег горло.

Сопротивляться не получалось. Наконец, на ступенях, он обернулся с издевательски изогнутой бровью.

— Как скажешь, Беглянка, — сказал он бесцветным тоном и разжал хват.

В ватных ногах не нашлось и крохи силы — колени подогнулись. Вскрикнув, я раскинула ослабевшие руки в надежде удержаться за стены. Зажмурилась, предвещая болезненное падение с лестницы, которого… не случилось. Аделис подхватил меня в последнюю секунду.

Я вцепилась в жакет Артура, его плечи. Дрожащие пальцы сжимали компас.

— Говорил тебе не перечить. Предупреждал, — сказал он, поднимаясь в главный зал со мной на руках.

Мои губы сжались в тонкую линию. Предупреждал. Но вслух я этого не признаю.

— Его… — Артур замялся, — сила вытянула твою энергию. Истощение пройдет через пару часов. Этого бы не произошло, послушай ты меня.

Сквозь плотную ткань жакета ощущалась каменная твердость его рук, что крепко прижимали, — они выдавали его напряжение.

— Какая сила? — В моих глазах мерцали блестки. — Я никогда не встречала руду с такой магией. Изменять внешность или усиливать качества вещей, свои способности — да, но управлять тенями? Это не одна из четырех стихий. Тем более контролировать человека… немыслимо. Может ли быть… может… — мой голос сорвался до шепота, — он правда… спустился в Бездну?

Это последний вопрос, слетевший с моих губ, — я провалилась в сон, а когда очнулась, оказалась в спальне. Одна.

Хотя бы не грейвудской усадьбы.

С того дня была сотня шансов сбежать и навеки забыть об этой истории, об ордене и его членах. Но сколько бы ни слонялась по Вальтарии, ноги неизменно вели обратно к потайным ходам.

Каждый день я общалась с Элионом, заставая его в излюбленном им кресле. С ним невозможно не общаться — он сыпал вопросами. Напоминал одного дурака. Хорошего дурака. С Селин виделись реже — она пропадала за исследованиями в лазарете, как и Мортемар в кабинете, чему я невероятно радовалась.

Да… заручилась поддержкой. Ничего не скажешь. Роджер давно бы наточил хоть что-нибудь на главу, сыграл бы грязно, найдя через своих крыс куда давить. Не удивилась бы, если он уже знал его секреты, тайну подвластных ему бездновых теней. Но я не Роджер и не могла им стать. Я даже не смогла выудить у близнецов про Мортемара или Кирана — они лишь отшучивались, меняя тему. То ли не смели лезть в чужие ларцы, то ли не доверяли мне. Наверняка все вместе. Потому мне было необходимо настоящее признание, иначе оно и мили не будет стоить.

***

Треск дрожью пробегал по позвоночнику. Я медленно опустилась с кровати, ведомая невидимой нитью — нечто эфемерное тянуло меня за собой. Осторожно ступала босыми ногами по ледяным плитам, хрустящим цветам — красным анемонам. Битому стеклу.

— Дыши, — приказала я себе, морщась от покалываний.

Ноздри обжигал мороз.

Я знаю сюжет до малейшей детали, но в этот раз было… тихо. Настолько, что я могла услышать свист сквозняка. От стен не отлетали утробные рыки, глухие и звонкие удары — звуки ненависти. Мебель не разбивали в щепки, не разрывали на куски — она давно была сломана и разбросана. Новой нет. Осталась разгромленная комната в молчаливом дворце. По крайней мере, именно такими просторными я их представляла.

Повсюду валялись гобелены, украшенные кружевами, сломанные стулья, перевернутые комоды, столы и осколки ваз. Солнечный свет падал на них через купольный потолок, увитый лепниной. Сегодня мгла впервые рассеялась, я видела мозаичные стены, служившие мне все эти годы опорой — так четко, как никогда. Ощущала боль в стопах. Живо чувствовала древесно-фруктовый аромат, будто это и не сон вовсе. Реальность.

«Ты в безопасности. Дыши», — беззвучно произнесли мои дрожащие губы.

Не от страха — холода.

Тупая боль в теле пульсировала волнами. Я резко обернулась на шелест — никого. А когда вернула взгляд к дверям — тело парализовало. В проеме стоял человек. Хозяин сна.

Он смотрит… на меня? Он меня видит?!

Мужской силуэт скрывался в белом тумане.

— Вы меня слышите?! — надорвала я безмолвные связки, побежала к нему, не обращая внимания на режущую боль.

Лишь бы дотянуться до разгадки. Получить ответы.

Я вытянула к нему руку, но незнакомец захлопнул двери. Мраморный пол задрожал, а в следующий миг подо мной разверзлась пропасть. Судорожный вдох. И я понеслась вниз, в пиранью пасть, чьи зубы сомкнулись, затмив солнечный купол. К горлу подлетели внутренности. Она проглотила меня вместе с моим криком, который так и не обрел звук.

Подскочив, я схватилась за одеяло так, будто это единственная вещь, способная меня спасти. Глаза забегали по комнате: серые стены, зеркало, стол, моя сумка с вещами. Я выдохнула и сползла на плоскую подушку. Все тело затекло и ломило от жесткости тонкого матраса. Сердце колотилось запертым голубем в груди, а голова и дыхание были тяжелыми.

«Жарко — подумала я, прижав ладонь к сердцу. — Десять ударов… тридцать… шестьдесят».

Ритм постепенно восстанавливался, сознание прояснялась, но… Некому было погладить по голове, обнять, утешить.

Подбородок задрожал.

Мерзкое постельное белье, мерзкий матрас, под которым постоянно продавливаются веревки, мерзкая духота и тошнотворная вонь сальных свечей. Мне все здесь противно.

Это ты решила показать миру, Элли? Сопли?

Я оттолкнулась от постели и, встав, хлопнула себя ладонями по щекам.

— Он меня видел, — прошептала я, переодеваясь.

Вместе с осознанием накатила плавящая злость.

Этот человек стоял, не шелохнувшись, и наблюдал, как я бегу к нему, кричу. Все время. Все эти чертовы годы он мучает меня во снах. И знает об этом. Теперь знает. Кто он, бездновы твари?!

Желваки заболели от напряжения. Я подхватила шпагу и вылетела из комнаты в полумрачный коридор. Пронеслась по лестнице, перепрыгивая несколько ступеней разом, и через главный зал спустилась в тренировочный, напоминающий пещеру.

Глухие удары раздавались за распахнутыми дверями.

Элион уже тренируется? Рановато.

Коридор выходил на арену, где единая стена по кругу была увешена холодным оружием — оно крепилось на железных ветках плюща, а с потолка свисали внушительные кристаллы сапфирового цвета. Ручей шумно бежал вокруг колонн.

Центр зала был пуст. Взгляд заметался в поисках источника шума и замер на мужской спине, испещренной рубцами. Лица я не видела и, если бы не взъерошенные кудри, ни за что не узнала бы Артура. Вечно спрятанного за чернотой одежды, сдержанного, холодного, пустого.

Сев на корточки, я прижалась к проему и аккуратно заглянула внутрь.

Я не встречала его с того дня, как он отнес меня в комнату. Просто взял и пропал. Или слишком хорошо избегал меня.

Легкие наполнили запахи сырой древесины и металла. В амбаре для тренировок усадьбы Грейвудов пахнет так же, только здесь воздух соленый, влажный. Здесь ощущаешь его на себе.

Артур рвано дышал, почти рычал, впечатывая снова и снова сбитые кулаки в повисший мешок — его удары оставляли кровавые следы. От каждого движения налитые мышцы перекатывались под блестящей от пота бронзовой кожей. Я неотрывно наблюдала, завороженная смертоносной энергией, рвущейся убивать, крушить и стирать в пыль.

Кого он представляет, тренируясь с таким гневом?

На плитах зашуршал песок — он сыпался через трещину в мешке. Аделис поднял раскрытые ладони, неподвижно таращился на них, будто заломы перчаток могли ответить на вопросы.

— Долго будешь ныкаться, как крыса? — спросил он, не оборачиваясь, и зачерпнул воды из бочки.

С моих губ сорвалось цоканье.

— Я не прячусь, — прошипела я, выходя на площадку.

Артур вяло посмотрел через плечо. Наши взгляды пересеклись, он развернулся, и у меня перехватило дыхание. Не только спина: все его тело покрывали бледные и яркие, длинные и короткие шрамы. Вблизи они выглядели еще болезненнее, от чего хотелось растереть себя ладонями, стряхнуть зудящую дрожь. Один взгляд на них вызвал желание скривить лицо в ужасе и отвернуться. А после — опять посмотреть. На эту дикость, будто его разрубали и сшивали заново по кускам тысячи раз. Странно, да? В мире невероятное множество прекрасного и светлого, а человек, как бы ни отнекивался, тяготеет к чудовищному, к тому, что задевает глубоко спрятанную внутри гниль. Солнце еще не встало, нравственные дозорные спят. Тьма — никогда.

Он стер пот с щеки и лба тыльной стороной ладони.

— Топай отсюда, зал занят.

— Да? — протянула я, медленно ступая вглубь, и облокотилась на колонну. — И кем же интересно? Твоей важной персоной?

Глаза, полные равнодушия, грозили выжечь душу дотла. Чем дольше я смотрела, тем ниже нависали густые брови. Аделис направился ко мне большими, уверенными шагами. Я напряглась, но с места не сдвинулась, уперла руку ему в грудь, когда он припечатал ладони у моих висков. Держала дистанцию. Контролировала. От него повеяло терпким табаком, не потом, как думала. Я вперилась взглядом в неестественно гладкий, продольный рубец ровно в середине его грудной клетки.

«Как ты получил его?» — хотелось спросить. Не стала.

— Тебе известно понятие «личное пространство»? Почитай на досуге словарь для развития.

— Что? Комнатная птичка никогда не видела мужчин? — усмехнулся он, я тут же задрала голову. Даже через маску его дыхание обдало лицо горячим воздухом. Аделис возвышался надо мной, нависая; закрученные пряди прилипли к его лбу. — Если пришла потренировать свои никчемные выпады, то не вовремя. Проваливай.

Бездна. В форме он выглядит… меньше. Его точно не смогу перекинуть. Скорее задавит.

— Боишься, что управляюсь с мечом лучше тебя? — Я скрестила руки под грудью.

Его темные брови вопросительно взметнулись.

— Может и лучше, — спокойно согласился он. — Только встреться мы на арене, умерла бы ты, а не я. У меня уж побольше мозгов, чем у того громилы. Да и у любого серьезного настроенного противника. Заученные приемы рассыпятся в реальной схваткой. Красиво? Да. Действенно? Ни черта.

У меня округлились глаза и сразу прищурились.

— Да что ты говоришь. Давай проверим, — процедила я и толкнула Артура в грудь.

Вытерла руки о штанины, на что получила гадкий смешок.

— Я не сражаюсь с девушками.

— Какая жалость.

Я обошла его и, подобрав с пола мечи, кинула Артуру. Он поймал их на лету. Следом вынула шпагу и без колебаний нанесла удар в бок. Я заставлю его меня уважать. Лезвия с визгом встретили друг друга.

— Придется сделать исключение.

— Ты глупая или глухая?

Он не сводил с меня глаз, словно пытался прочитать мысли. А потом отпрянул и сказал чудную вещь:

— Если хочешь, чтобы я научил тебя приемам — попроси. Не надо устраивать цирк.

Я опешила.

— С ума сошел? С чего ты взял…

— Будешь воротить нос, как гордячка, никогда и ничему дельному не научишься. Рост в грязи, боли и преодолении. А ты даже ручки потом замарать боишься, какая тебе кровь?

Скрипнув зубами, я еле сдерживалась от желания задушить гада. За его правоту.

Артур скользнул лезвием по металлу и соскочил со шпаги, я схватила его за кисть, под пальцами натянулись жилы.

— Научи, — выдавила я, о чем сразу пожалела.

Вокруг глаз наглеца расползлись насмешливые лучи. Снисходительность сочилась из него ядовитым соком. Если мне не суждено его сегодня придушить, то хотя бы сотру нахальство с рожи.