Read the book: «Не говори мне «нормально»»

Пролог. Девочка, которую никто не ждал

В день, когда отец увозил нас из родного города, я впервые поняла простую вещь: иногда предательство приезжает не с ножом, а на семейной машине.

Я сидела сзади, вцепившись в ремень безопасности так, будто он мог удержать не только меня, но и мою прежнюю жизнь. За стеклом таяли огни улиц, где я выросла, где знала каждый двор, каждую выбоину на асфальте и каждую лавочку, на которой мы с Сашкой обсуждали чужие поцелуи и свои будущие великие драмы. В наушниках играла грустная песня, выбранная не для красоты момента, а для обороны. Когда у тебя в ушах музыка, взрослые реже лезут в душу.

Отец называл этот переезд шансом. Повышение. Карьера. Руководящая должность в филиале крупной компании. Новый город. Новая квартира. Новая школа. Новые перспективы.

Он произносил слово «новое» так, будто оно автоматически означало «лучшее».

Для меня это звучало иначе.

Новое – значит чужое.

Новое – значит без меня.

– Насть, ты слышишь? – Мама обернулась с переднего сиденья.

У нее были мои глаза и та же дурная привычка надеяться до последнего. Даже сейчас, когда мы молча уезжали из города, который не хотел нас отпускать, она пыталась говорить мягко, будто ласковый голос способен отменить чужое решение.

– Слышу, – соврала я.

Хотя на самом деле я слышала только дождь по стеклу и то, как внутри у меня трещит что-то очень хрупкое.

Мне было восемнадцать. Возраст, в котором девочки любят придумывать себе красивую взрослость. Я тоже придумывала. Думала, что уже умею отличать любовь от привычки, заботу от контроля, семью от тех людей, которые просто живут с тобой под одной крышей.

Как оказалось, нет.

Позади осталась школа, где я была не мебелью, а человеком. Позади осталась Сашка, которая ревела на прощание так честно, будто мы не города меняли, а эпоху. Позади осталась бабушкина квартира с запахом пирожков, горячего утюга и безопасности. Позади осталась моя комната, где я была собой без оглядки.

Последним в коробку я убрала альбом для рисунков. Отец называл его «милым увлечением» и каждый раз спрашивал, не пора ли подумать о чем-нибудь серьезном. Я не спорила. Просто рисовала дальше – подъезды, лица в автобусах, бабушкины руки, Сашку с вечно растрепанным хвостом. На бумаге у меня хотя бы оставалось право решать, что сохранить.

Впереди была пустота, завернутая в красивую упаковку.

Новый город встретил нас серым небом и бетонными коробками – так обычно встречают тех, кому тут еще только предстоит заслужить право на место. Отец привез нас в элитный жилой комплекс на окраине. Высотка из стекла и металла, охрана на въезде, безупречная плитка во дворе.

– Тут спокойно, – сказал он.

Спокойствие, построенное на пропускной системе и чужих деньгах, меня не впечатлило.

Квартира действительно была хорошей. Просторная кухня. Панорамные окна. Светлые стены. Идеально чужая жизнь.

– Настя, посмотри, какой вид. – Мама распахнула шторы.

За окном был двор, похожий на каталог недвижимости. Ровные дорожки, детская площадка, тонкие деревья, которым явно было холодно жить в этом декоративном раю.

– Красиво, правда?

Красиво.

Как открытка, которую тебе дарят вместо дома.

– Я устала, – сказала я и ушла в комнату.

Отец вошел через несколько минут без стука. Он всегда так делал. В его вселенной уважение к чужим границам считалось слабостью, а не воспитанием.

– Через два дня в гимназию, – сказал отец. – Документы уже оформлены.

Я даже не села на кровати.

– Конечно. Куда же без готового решения.

– Настя, не начинай.

Вот что взрослые особенно любят говорить детям, когда сами давно уже начали все без них.

– Мы не ради прихоти сюда приехали. У меня новая должность. У нас будет нормальная жизнь.

Я повернулась к нему.

– У тебя будет новая должность. Не путай.

Отец застыл. Я увидела, как у него дернулась скула, и поняла, что попала точно. Прежний папа, который носил меня на плечах и покупал сахарную вату в парке, исчез не за один день. Он стирался постепенно. Его съели амбиции, статус, чужие ожидания и собственная жадность до одобрения. Остался мужчина в дорогих часах, который путал любовь с обеспечением, а власть – с заботой.

– Еще спасибо скажешь.

– Не думаю.

Дверь хлопнула так, будто последнее слово в этом доме тоже принадлежало ему.

В ту ночь я почти не спала. Я лежала в новой комнате и слушала незнакомую тишину. У каждой квартиры есть свой голос. У нашей прежней были скрипучие половицы, кашель соседки за стеной и запах хлеба из пекарни напротив. У этой – гул лифта, шуршание шин под окнами и слишком аккуратная пустота.

А через два дня меня отвезли в новую школу.

Гимназия выглядела как место, где детей выращивают не для жизни, а для витрины. Стекло, бетон, мрамор в холле, огромный экран с достижениями учеников, идеально выглаженная форма, лица, на которых уже застыла ранняя взрослая надменность. Я в своей скромной белой блузке чувствовала себя не новой ученицей, а ошибкой доставки.

Директор посмотрел сначала на мое личное дело, потом на фамилию отца и только потом на меня. Это многое объясняло.

– Школа сильная, – сказал директор. – Темп высокий. Придется быстро догонять.

Я кивнула.

Здесь и люди, видимо, по прайсу.

Классная руководительница довела меня до 11 «А», открыла дверь и с тем привычным школьным бодрячеством, за которым прячется равнодушие, произнесла:

– Ребята, познакомьтесь. Это Настя. Переехала из другого города.

Двадцать пар глаз поднялись на меня одновременно.

Знаете это чувство, когда тебя еще никто не ударил, но воздух уже ведет себя как перед грозой?

Вот именно оно.

– Здравствуйте, – сказала я.

– И надолго? – лениво спросила девушка с задней парты.

Я сразу увидела ее. Девушка с безупречной укладкой, дорогими серьгами и лицом человека, который слишком рано решил, что может распределять чужую судьбу. Рядом сидели две подружки того же декоративно-жестокого типа.

– До выпуска собираюсь.

Она усмехнулась.

– Посмотрим.

Так я впервые увидела Алису.

Классная посадила меня за первую парту к тихой девочке в очках.

– Лена, – шепнула она, когда я представилась.

Ее голос звучал так, будто она давно научилась выживать экономией слов.

Дальше все пошло как в плохом сне, где каждое движение слегка не твое. На уроке русского я чувствовала чужие взгляды затылком. На математике решила уравнение быстрее остальных и тут же услышала за спиной тихое:

– Выслуживается.

– Смотрите, какая умная.

Уже в первый день я начала понимать местное правило: появиться на чужой территории и не опустить глаза было достаточно, чтобы кого-то раздражать.

К концу дня я устала так, словно прожила тут не шесть уроков, а маленькую вражескую жизнь. Кристина и Соня, которые сначала сделали вид, что рады познакомиться, уже говорили со мной как с временной неудобной вещью. Лена молчала. Учителя были заняты рейтингами. А школа успела дать понять главное: здесь слабость чуют быстрее, чем запах дорогих духов.

После уроков мне нужно было найти кабинет завуча. Я свернула не в тот коридор, дошла почти до гардероба и поняла это слишком поздно.

Из-за угла вышли Алиса и две ее подружки.

– О, нашлась, – протянула Алиса. – А мы думали, ты уже заблудилась.

Я попыталась держаться ровно.

– Ищу кабинет завуча.

– Можем проводить, – сказала она. Слишком любезно.

Ласка в исполнении таких девушек всегда пахнет хлоркой и неприятностями.

– Только сначала объясни одну вещь. Ты всегда так заходишь в новое место? Будто тебя тут ждали?

– Я просто пришла учиться.

– Вот именно. Просто пришла. И уже ведешь себя как своя.

Я не успела понять, за что именно она меня уже ненавидит. Может, за фамилию отца. Может, за то, что не опустила глаза сразу. Может, за то, что в любой стае новенькую сначала проверяют на прочность, чтобы остальные не забывали правила.

– Короче, не усложняй себе жизнь. Сиди тихо – и до выпуска доживем все.

Она подошла совсем близко, похлопала меня по щеке и улыбнулась.

– И жаловаться не бегай. Тут это не любят.

Я кивнула. Потому что иногда лучше отступить на шаг, чтобы понять, с кем вообще имеешь дело.

Домой я шла пешком. Ветер бил в лицо, небо было низким, как крышка. Мне хотелось позвонить Сашке, разреветься, попросить забрать меня обратно в ту жизнь, где меня звали по имени, а не «новенькая». Но я молчала.

Дома мама принесла чай и спросила, как прошел первый день.

– Нормально, – ответила я.

Удивительно, как легко это слово врет.

Перед сном Сашка написала: «Ну как там?»

Я ответила: «Нормально», положила телефон экраном вниз и поставила будильник на семь. Утром мне снова нужно было идти в эту школу.

Глава 1. Парень с разбитыми костяшками

В новой школе я быстро поняла: чтобы тебя не добили, надо стать меньше собственной тени.

Я и стала.

Ходила вдоль стен. Садилась раньше остальных. Уходила сразу после звонка. На переменах делала вид, что пишу сообщения, лишь бы никто не заметил, что мне некому писать. Даже дышать старалась тихо, словно лишний вдох тоже может стать поводом.

Алиса не трогала меня открыто после разговора в коридоре. Она действовала умнее. То «случайно» задевала плечом. То роняла на мои тетради сок. То говорила именно настолько громко, чтобы я слышала, а учитель – нет.

– Некоторые люди не понимают намеков.

– Некоторые слишком быстро забывают, где их место.

Я терпела. Не потому, что была слабой.

Потому что у одиноких девочек очень короткий список вариантов.

Лена, моя соседка по парте, оставалась тихой, как библиотека перед закрытием. Иногда я ловила на себе ее быстрый сочувствующий взгляд, но она тут же пряталась обратно в молчание. Я не осуждала. В этой школе каждый спасался тем способом, который еще не отобрали.

Единственным местом, где можно было выдохнуть, стал подоконник на третьем этаже в дальнем конце коридора. Там почти не ходили. Я садилась, подтягивала колени к груди и смотрела в окно. На серый двор. На машины. На свою новую жизнь, которая пока даже не пыталась прикинуться родной.

Туда я иногда брала альбом. Рисовать людей в новой школе не хотелось, поэтому я выводила на полях окна, лестницы и руки – все, что не требовало разговора. Когда карандаш двигался по бумаге, я хотя бы на десять минут переставала быть новенькой.

Именно там я впервые увидела его по-настоящему.

Он стоял внизу, прислонившись к стене школы, и курил так, будто дым был единственной вещью, которую он себе разрешал. Черная толстовка, капюшон, темные волосы, жесткая линия плеч. Даже из окна было видно: этот парень не просит у мира разрешения существовать.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Между нами было три этажа, стекло и сырой апрельский воздух.

Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.

Через секунду он снова посмотрел. Не усмехнулся, не оглядел меня с ног до головы. Просто посмотрел.

И я почему-то сразу заметила разницу.

К такому взгляду я не привыкла.

Он бросил сигарету, раздавил ее подошвой и ушел. Но ощущение, что меня только что заметили, осталось.

– Корсаков, – сказала Лена. – Рома Корсаков. Я бы на твоем месте не лезла.

– Почему?

Она помедлила.

– Потому что потом обычно кто-нибудь жалеет. Иногда он.

Красиво. И тревожно.

Потом я стала замечать его в коридорах. Он действительно был не таким, как остальные. Даже школьная форма сидела на нем с каким-то внутренним вызовом. В компании своих приятелей Рома казался отдельной фигурой, словно случайно попал в общий кадр. Парни смеялись, толкались, орали друг другу в ухо. Он молчал. Иногда усмехался уголком губ. И почти никогда не расслаблял плечи.

Я несколько раз ловила его взгляд на себе.

Не длинный. Не навязчивый.

Но такой, после которого весь день чувствуешь себя человеком, у которого под кожей спрятан секрет.

Через пару дней я поняла еще кое-что. Дом напротив, который я видела из своего окна, был не просто домом. В одном из его окон по вечерам загорался свет. Иногда к стеклу подходил силуэт с тем самым разворотом плеч.

Рома жил напротив.

Мы были разделены двором, двумя подъездами и всем тем, что люди называют «не стоит даже начинать». Но иногда мне казалось, что расстояние между двумя окнами честнее, чем расстояние между людьми за одной партой.

Самые страшные вещи в жизни часто начинаются тихо.

Моя история с Ромой началась именно так.

А потом наступила пятница.

Я задержалась после шестого урока, чтобы дописать конспект по истории. Когда вышла из класса, коридор уже опустел. Лампы гудели, этаж казался заброшенным, и мне сразу стало не по себе.

Я почти дошла до лестницы, когда дорогу мне перегородили Алиса, Даша, Карина и еще одна девочка из параллели.

– Новенькая. А мы тебя как раз потеряли.

Все, что случилось дальше, я помнила слишком хорошо – не только головой, но и телом.

– Что вам нужно? – спросила я, уже чувствуя беду.

– Да так. Поговорить. – Алиса кивнула на дверь туалета. – Зайдем.

– Я не хочу с вами никуда идти.

– А кто тебя спрашивает? – Даша вцепилась мне в руку.

Они затащили меня в туалет. Я пыталась вырваться, но их было больше, и они были уверены в своей безнаказанности. Это почти всегда делает людей особенно смелыми.

– Вы чего от меня хотите?

– Ты меня бесишь, – сказала Алиса. – Ходишь с таким лицом, будто тебе на нас вообще плевать.

Я не успела даже понять, какое именно преступление совершила, чтобы заслужить их ярость.

Дальше все происходило быстро и мерзко.

– Завучу уже настучала? – спросила Даша.

– Я не жаловалась.

– Врешь.

Пощечина. Вкус крови. Чужие пальцы в волосах. Холодный пол. Приказ встать на колени.

– Нет, – сказала я.

Голос дрожал, но слово прозвучало.

У меня оставалось только это «нет». За него я и держалась.

Они били меня за него.

Уговаривали. Унижали. Тянули за волосы. Давили руками на плечи. Алиса держала грязную тряпку и смотрела так, будто ей доставляет удовольствие не моя боль, а само ощущение власти.

– Лижи, – повторяла она.

Я зажмурилась.

– Пошла ты.

Удар в живот вышиб воздух. В голове загудело. Мир сузился до кафеля, чужих рук и унижения, которое пытались запихнуть мне в рот как что-то обязательное.

А потом дверь распахнулась.

– Отпустили.

Есть голоса, после которых в комнате становится холоднее.

Голос Ромы был именно таким.

Меня отпустили сразу. Как будто все эти смелые девочки внезапно вспомнили, что за пределами их стаи существует страх.

Сквозь боль я увидела его в дверях. Высокий, мокрый от дождя, с руками вдоль тела. Он не орал и не делал ни шага. От этого стало страшнее.

– Корсаков, иди куда шел. Это не твое.

– Руки убрали. Я второй раз не скажу.

Он подошел ко мне, протянул руку:

– Вставай.

Я вложила пальцы в его ладонь и только тогда поняла, как сильно дрожу. Он поднял меня осторожно, будто я была не вещью после драки, а человеком, которого нельзя дожимать даже прикосновением.

– Слышишь меня? – спросил он. – Голова кружится?

– Нет, – соврала я.

Он повернулся к Алисе.

– Алиса. Мы вроде разговаривали.

– Мы шутили.

– Значит, шутка закончилась.

Она побелела. Еще минуту назад королева класса. Сейчас – просто девчонка, которая внезапно поняла, что нашла себе неправильную жертву.

Они ушли быстро.

Когда дверь за ними закрылась, колени у меня предательски дрогнули.

– Сядь.

– Я сама.

– Настя.

Странно, как сильно может успокаивать человек, которого все считают опасным.

Он вывел меня через черный ход, посадил на скамейку за спортплощадкой и через минуту вернулся с аптечкой. Его движения были резкими, но не грубыми. Внешне он выглядел как парень, который умеет ломать челюсти. На деле же разбитую губу обрабатывал перекисью так осторожно, будто боялся причинить лишнюю боль.

– Жжет? – спросил он.

– Терпимо.

– Врешь.

– Немного.

Он усмехнулся, и я впервые увидела на его лице не мрак, а что-то живое.

– Ты зачем вообще полез? И как понял, где я?

Рома опустил взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в край скамейки.

– Видел, как они за тобой пошли. Сначала думал, просто поругаетесь. Потом услышал шум. И не люблю толпу против одного.

– Ты с ней уже говорил? Про меня?

Он не сразу ответил.

– Да.

– Из-за меня?

– Да.

Я на секунду замолчала.

– Зачем?

Он посмотрел на меня в упор.

– Увидел, как ты по стенам ходишь. Потом они полезли. Хватило.

Я поймала себя на улыбке и тут же сжала губы.

– Я не беспомощная.

– Я видел. Потому и подошел.

Спорить после этого было не с чем.

Когда он закончил с аптечкой, мы пошли к моему дому пешком. Он не спрашивал разрешения проводить. Я не спрашивала, почему рядом с ним вдруг стало легче дышать.

До подъезда я впервые шла рядом с ним без ощущения, что должна каждую секунду быть настороже.

У подъезда Рома остановился.

– Еще раз полезут – скажешь.

– Кому?

– Мне.

– Посмотрим.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно для обычной вежливости. А потом развернулся и ушел в сумерки.

Я смотрела ему вслед и понимала страшную, прекрасную вещь.

В тот вечер я впервые за долгое время улыбнулась.

Потом заметила на рукаве его куртки засохшую кровь с костяшек и напомнила себе: человек, рядом с которым мне спокойно, все еще умеет быть опасным. Забывать об этом не стоило.

Глава 2. Тени прошлого

После того вечера воздух вокруг меня изменился.

Алиса больше не цепляла меня открыто. Ее подружки отворачивались. Кристина с Соней вдруг вспомнили, что умеют здороваться. Даже учителя стали смотреть чуть внимательнее, словно почувствовали, что у новенькой внезапно появился невидимый щит.

Щит звали Рома Корсаков.

И это было одновременно самой успокаивающей и самой тревожной мыслью последних недель.

Мы начали видеться почти каждый день. Сначала действительно сталкивались случайно. Через несколько дней оба уже подстраивали маршрут.

Он ждал меня после уроков у ворот школы, засунув руки в карманы и делая вид, что просто стоит. Мы шли по городу, по набережной, по дворам, где пахло мокрым асфальтом и дешевым кофе из автоматов. Иногда говорили. Иногда молчали.

С ним молчание не унижало.

Это редкий дар.

Я привыкла, что рядом со мной люди либо требуют, либо оценивают, либо объясняют, кем мне удобнее быть. Рома ничего не требовал. Он просто шел рядом, и от этого у меня внутри медленно таял лед, который я уже почти привыкла считать характером.

Однажды мы сидели на скамейке у реки. Вода была темной, тяжелой, ветер лез под воротник.

– Ты вообще разговаривать умеешь?

– Иногда.

– Я заметила.

– И все равно со мной гуляешь.

– Ты первый начал.

Он посмотрел на меня боковым взглядом. Уголок его рта дрогнул.

– Странная.

– Сам такой.

– Это был не комплимент.

– Уже поздно.

– Тогда ладно.

Рядом с ним мне впервые за долгое время хотелось быть не удобной, а настоящей. Я не знала, как это называется. Пока мне хватало того, что рядом с ним не хотелось становиться меньше.

Хотя лицо у него тоже было таким, от которого женская логика периодически сворачивалась в клубок и делала вид, что ее нет дома.

Я замечала в нем детали. Ссадину на костяшках. Привычку смотреть не в глаза, когда речь заходила о семье. Напряжение в плечах, которое не отпускало его даже в самые тихие минуты. Иногда мне казалось, что он весь собран из силы. Иногда – что из усталости.

Однажды я спросила у Лены:

– Почему все так боятся Корсакова?

Она вздрогнула, как от сквозняка.

– Потому что с ним лучше не связываться.

– Это я уже слышала.

– С ним… – Лена сняла очки и потерла переносицу. – Половина слухов вранье. Половина, наверное, нет. Я просто не стала бы проверять на себе, какая именно.

Это был самый длинный ее ответ за все время, и я запомнила его лучше половины школьной программы.

Но слухи все равно лезли в уши. Что он дерется. Что водится с плохой компанией. Что его отец сидит. Что мать пьет. Что рядом с ним лучше не задерживаться, если тебе дорога репутация.

Только вот репутация – очень странная валюта. Ее чаще всего требуют беречь именно те, кому плевать на твою жизнь.

Однажды после школы мы зашли в маленький музыкальный магазин. Рома долго рассматривал старые гитары, не прикасаясь. Я поймала этот взгляд.

Перед этим он забежал в старый гаражный кооператив за деньгами за смену. Я ждала у ворот и впервые увидела его не школьным Корсаковым, а человеком, который умеет что-то делать руками. Он вышел с черной полосой масла на запястье и долго оттирал ее ветошью.

– Подрабатываешь?

– В мастерской. У знакомого. Машины удобные – если сломались, хотя бы не врут, что всё нормально.

Мне понравилось, как он это сказал – без позы. Позже я запомнила этот момент гораздо лучше, чем половину его эффектных школьных появлений.

– Ты играешь?

– Когда-то играл.

– Почему бросил?

– Не до того стало.

Через день он сам позвал меня к себе.

Я шла через двор и злилась на собственное волнение. Дом напротив перестал быть просто домом: теперь там жил парень, о котором я уже думала больше, чем собиралась.

Квартира встретила меня запахом крепкого чая, дешевого порошка и какой-то невыразимой усталости, которая бывает в домах, где слишком долго никто не чувствовал себя защищенным. Мать Ромы я не увидела. Он сказал только:

– Ее нет.

И я не стала уточнять.

У него в комнате было мало вещей. Кровать. Стол. Старая полка. Гитара в углу. И ощущение, что тут слишком давно никто не верил в светлое будущее, чтобы покупать для него декор.

– Садись, – сказал Рома.

Он налил мне чай в кружку с отколотой ручкой и сел напротив. Некоторое время мы молчали. Потом он взял гитару.

Мой альбом торчал из сумки. Рома заметил угол обложки.

– Ты рисуешь?

– Иногда.

– «Иногда» – удобное слово. Я тоже так про гитару говорю.

Я посмотрела на него с подозрением.

– А ты у нас специалист?

– Нет. Узнал симптом.

Я все-таки показала ему несколько страниц. Он не стал говорить, что красиво. Долго смотрел на рисунок старого двора и спросил, почему на всех окнах разный свет. Это был первый взрослый вопрос о моих рисунках, который не сводился к тому, собираюсь ли я когда-нибудь заняться чем-нибудь полезным.

– Сыграешь? – спросила я.

– Не смейся.

– Я серьезно.

Он провел пальцами по струнам. Поначалу неуверенно. Потом музыка пошла ровнее. Простая мелодия, чуть грустная, без показной виртуозности. Но живая. Очень.

Я следила, как он ошибся в аккорде, вернулся и сыграл дальше. В эти минуты Рома не защищался и не старался выглядеть опасным.

– Хорошо играешь.

Рома поморщился.

– Не надо.

– Чего?

– Не надо меня хвалить.

– Почему?

Он усмехнулся без радости.

– Потому что потом выяснится, что ты придумала человека, которого нет.

– Тогда не давай мне придумывать. Расскажи.

Он долго молчал. А потом, глядя куда-то в стену, заговорил.

Отец сидел. За убийство. Мать после этого сломалась и стала пить. Он сам учился скорее по инерции и упрямству, чем ради мечты. Работал где придется. Дрался. Выкручивался. Выживал. Говорил об этом спокойно, но это спокойствие было хуже крика.

Когда человек рассказывает о своей боли без пауз на жалость, ты слышишь не только слова. Ты слышишь цену.

– А ты чего хочешь? Не от всех. Себе.

Он провел большим пальцем по краю кружки.

– Проснуться и не дергаться от каждого звонка.

Я провела пальцем по краю кружки. Объяснять не требовалось: я слишком хорошо знала, что значит дергаться от каждого звонка.

– Неплохо для начала.

– Поэтому я и не начинаю.

– Неправда.

Он поднял на меня взгляд.

– Что неправда?

– Врешь. Ты же в мастерскую ходишь. Гитару не выкинул. Это уже планы, Ром.

Несколько секунд он молчал, и я уже решила, что сказала лишнее. Но потом Рома вдруг взял меня за руку.

Его пальцы были холодными.

Сжатие – осторожным.

А доверие в этом жесте – почти невыносимым.

– Ты на меня зря так смотришь.

– Как?

– Будто со мной еще можно что-то сделать.

Я переплела наши пальцы.

– А я и не собираюсь тебя чинить.

Он отвел взгляд, но руку не убрал.

– Вот и не обещай ничего.

– Не обещаю. Я сегодня просто посижу.

Я сказала «я сегодня просто посижу» и только потом поняла, насколько серьезно он это услышал.

Не обещание навсегда. Всего один вечер, в который я не уходила первой.

Мы сидели рядом до темноты. Он больше не играл. Я почти не говорила. Нам хватало того, что между нашими ладонями впервые было не электричество опасности, а тепло.

Когда я уходила, Рома проводил меня до двери подъезда.

– Настя.

– Что?

Он смотрел так, будто собирался сказать что-то большое, но не умел. В итоге произнес совсем другое:

– Я серьезно, Насть. Не лезь глубже, если потом сбежишь.

Я улыбнулась.

– Поздновато предупреждать.

На его лице появилось то редкое, короткое выражение, от которого у меня внутри становилось светло.

Я начинала ему доверять и одновременно знала о нем слишком мало, чтобы превращать это доверие в обещание.

Глава 3. Первая ложь

После вечера у Ромы все стало одновременно проще и опаснее.

Проще – потому что теперь между нами уже не стояла та ледяная вежливость, с которой люди обходят стороной то, что их слишком сильно интересует. Опаснее – потому что интерес превратился в чувство, а чувства никогда не спрашивают, удобно ли им начинаться именно сейчас.

Мы виделись почти каждый день. Он встречал меня после уроков. Иногда мы уходили к реке, иногда бродили по дворам, иногда просто сидели на лавке у моего дома и разговаривали о чем угодно, кроме того, что происходило между нами на самом деле.

Хотя это «что угодно» всё равно сводилось к нам.

– Опять пялишься.

– Куда?

– На меня. Как будто ищешь кнопку выключения.

– А она есть?

– Нет. Заводской брак.

– Тогда гарантия уже кончилась.

Он рассмеялся. По-настоящему. Низко, коротко, неожиданно.

Я запомнила этот смех лучше половины наших разговоров.

Влюбляться в Рому было страшно. Все вокруг уговаривало меня этого не делать. Репутация. Его резкость. Его исчезновения. Эти внезапные темные провалы, когда он не отвечал на сообщения, не брал трубку, а потом появлялся с таким лицом, будто опять кого-то хоронил внутри себя.

Но рядом со мной он был другим.

Он не становился рядом со мной мягким или удобным.

Просто меньше притворялся.

А женские сердца, к сожалению, очень плохо защищены от настоящего.

В тот день, когда он впервые меня поцеловал, мы сидели в парке на облезлой скамейке и делили одну бутылку воды. Было холодно, но уходить не хотелось.

– Ты чего притихла?

– На тебя смотрю.

– Это вредно.

– Уже поздно.

Он повернул голову. Несколько секунд просто смотрел. Не смеялся. Не уходил в привычную иронию. И в этом взгляде было столько напряжения, что мне захотелось либо сбежать, либо сделать шаг вперед. Желательно одновременно.

– Насть. Ты правда не понимаешь, куда лезешь.

– Тогда объясни.

Он качнул головой, словно злился не на меня, а на то, как трудно ему говорить честно.

– Со мной спокойно не бывает.

– Бывает. Вот сейчас, например.

Наверное, именно после этой фразы он меня и поцеловал.

Первый поцелуй не был киношным. Никаких фейерверков, фоновой музыки и ветра, который вовремя подхватывает волосы. Только холодный воздух, его ладонь на моей щеке и ощущение, что мир наконец попал в фокус.

Он поцеловал меня осторожно. Будто давал мне шанс отступить.

Я не отступила.

Когда он отстранился, несколько секунд еще держал ладонь у моей щеки, будто проверял, не оттолкну ли я его теперь.

– Извини.

– За что?

– Давно хотел.

Сердце у меня тогда решило вести себя как дурочка на качелях.

– Я заметила.

Второй поцелуй был уже другим. Смелее. Глубже. Не вопрос, а признание.

С того дня мы официально не договаривались ни о чем. Но к концу недели вся школа уже знала, что я – «девочка Корсакова».

Меня это раздражало.

И почему-то делало счастливой.

Правда, счастье очень быстро показало зубы.

Однажды после уроков я увидела Рому у подъезда с высоким светловолосым парнем. Они спорили. Нет, не так. Между ними искрило такой ненавистью, что воздух звенел.

Я подошла ближе.

– Рома?

Он резко обернулся. Плечи сразу напряглись, взгляд метнулся к Денису, потом ко мне.

– Иди домой, Настя.

– Что происходит?

– Я сказал, иди.

Светловолосый парень усмехнулся.

– Так вот она какая. Корсаков, вкус у тебя улучшился.

Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Слишком липко. Слишком уверенно.

– Закрой рот, Денис, – процедил Рома.

– Что, опять геройствовать будешь? Или она еще не знает, с кем связалась?

Дальше все понеслось слишком быстро. Слова. Толчок. Удар. Кровь на губе у Ромы. Мои пальцы, вцепившиеся ему в куртку. И ярость, с которой он смотрел на Дениса как на человека, давно перешедшего ту черту, за которой вежливость уже выглядит глупостью.

Потом Денис ушел, бросив напоследок:

– Еще встретимся. Оба.

Мне стало холодно даже в куртке.

– Кто это? – спросила я.

Рома вытер кровь тыльной стороной ладони.

– Тот, с кем тебе лучше не знакомиться.

– Не ври мне.

Он раздраженно провел рукой по волосам.

– Денис Лавров. Раньше тусовались вместе. Уже нет.

– Он опасный?

Рома посмотрел мне в глаза.

– Да.

Мне нравилось, что, решаясь на правду, он не подсовывал мне удобную версию мира. Даже когда настоящая была хуже.

После той драки что-то изменилось. Я стала острее чувствовать, что между мной и Ромой есть не только притяжение, но и чужая тьма, которой я пока не знаю цены. Он мог быть ласковым. Мог быть внимательным. Мог проводить меня до подъезда и писать ночью короткое «дома?». Но иногда уходил внутрь себя так резко, будто захлопывал дверь прямо перед моим лицом.

И все же, когда через пару дней он взял мою ладонь на пустой остановке и тихо спросил:

– Ты зачем со мной вообще связалась?

Я ответила сразу:

– С тобой мне не надо делать вид, что все нормально.

Он долго молчал. Потом наклонился и коснулся лбом моего лба.

– Хреновая причина.

– Другой пока нет.

Мы оба знали: я уже слишком глубоко.

Потом была школьная неделя, в которой все будто специально стало притворяться нормальным. Алиса меня игнорировала. Учителя говорили о пробниках и выпускном. Кристина вдруг вспомнила о дружелюбии, Соня – об улыбке.

– В субботу у Макса вечеринка, – сказала Кристина. – Родители уехали, он зовет всех. Пойдешь?

– Денис там будет?

Кристина поморщилась.

– Скорее всего. Но дом не его, народа будет полно. Я тебя одну не оставлю.

После разговора у подъезда я не хотела видеть Дениса вообще. И все же мысль о вечеринке не казалась безумием. Мне надоело, что школа сжимается для меня до маршрута класс – ворота – Рома. Я хотела хоть один вечер сделать что-то не из страха и не потому, что меня кто-то сопровождает.

– Ненадолго, – сказала я.

– Ненадолго, – сразу согласилась Кристина.

Роме я сказала заранее. Он отреагировал именно так, как я ожидала.

– Лавров появится – напиши. Я приеду.

– Если попрошу – приедешь. Не раньше.

Он сжал губы.

– Настя.

– Я не разрешения прошу, Ром. Я говорю, где буду.

Ему не понравилось. Но после паузы он кивнул.

– Ладно. Напиши, когда дойдешь. И когда домой соберешься.

– Это могу.

Вечеринка оказалась обычнее, чем я боялась. Чужая трехкомнатная квартира, куртки на кровати, музыка из колонки, пицца в коробках, кто-то спорил о поступлении, кто-то уже пил слишком быстро. Первые полчаса я даже расслабилась. Кристина не отходила далеко. Дениса не было.

Он появился позже.

Я увидела его в прихожей и сразу почувствовала, как тело вспомнило угрозу раньше головы. Денис заметил меня, усмехнулся, но не подошел. Я решила, что выдержу еще десять минут и уйду.

Кристина потащила меня на кухню помочь найти чистые стаканы. Я налила себе сок из закрытой бутылки, сделала пару глотков и поставила стакан на подоконник, когда Соня позвала меня показать фотографии с выпускной съемки. Меня не было рядом меньше минуты.

Когда я вернулась, стакан стоял там же.

Я допила его почти машинально.

Денис сел на край стола напротив.

– Ну что, освоилась уже?

– Я ухожу.

– Корсаков домой приказал?

– Я сама умею принимать решения.

– Проверим.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Пол под ногами качнулся.

Сначала совсем немного. Потом сильнее.

Музыка будто отодвинулась за стену. Я схватилась за стол.

– Кристин…

Ее рядом уже не было.

Денис смотрел на меня слишком внимательно.

И тогда я поняла.

– Что ты мне дал?

– Да ничего. Перебрала, наверное.

Я попыталась достать телефон. Пальцы не слушались. Кто-то прошел мимо, кто-то засмеялся. Я сказала громче:

– Позовите Кристину.

Денис забрал у меня телефон.

– Потом.

– Отдай.

Я потянулась к нему и едва не упала.

Он подхватил меня под локоть.

Со стороны это, наверное, выглядело заботой.

– Ей плохо. Отнесу, пусть полежит.

Я пыталась вырваться, но тело уже жило отдельно. Последнее, что я отчетливо запомнила, – коридор, дверь незнакомой комнаты и то, как я повторяла одно и то же слово:

– Нет.

А потом мир выключили.

Глава 4. Нулевой день

Я очнулась от холода и чужого запаха – тяжелого, сладкого, липкого, как если бы в комнате пролили дешевый алкоголь и забыли открыть окно.

Сначала я не поняла, где нахожусь. В висках стучало, язык был сухим, тело казалось не моим – тяжелым, ватным, слишком далеким от головы. А потом я увидела потолок, незнакомые шторы, темный торшер в углу и Дениса, сидящего на краю кровати так спокойно, будто все происходящее было не преступлением, а заранее согласованным свиданием.

– Проснулась? А я уже думал, до утра проспишь.

Я попыталась сесть, но мир накренился. Комната качнулась, и меня снова вдавило в матрас.

– Что… что ты мне дал?

– Да успокойся. Ничего такого. Просто расслабилась.

Он потянулся ко мне, и я резко дернулась, хотя тело слушалось плохо.

– Не трогай меня.

– Тише. Ты сама пришла. Сама пила. Чего теперь устраивать сцену?

– Я сюда не шла. Меня принесли.

– Ну и что?

Вот именно тогда, на этом дурацком «какая теперь разница», меня по-настоящему затрясло. Не потому, что я вдруг поняла опасность. Я поняла ее раньше – еще там, в гостиной, когда пол ушел у меня из-под ног. Меня затрясло, потому что я увидела его лицо без маски. Не красивого мальчика из богатой школы. Не самоуверенного придурка с вечеринок. А человека, который искренне считает, что если девочка не может толком двигаться, то у нее больше нет права на «нет».

– Уйди, – сказала я. – Пожалуйста.

Он рассмеялся.

– Вот так лучше. Просить ты все-таки умеешь.

Дальше все стало происходить очень быстро и в то же время чудовищно медленно. Его пальцы на пуговицах моей блузки. Моя попытка схватить его за запястье. Собственный страх, который разливался по телу не криком, а ледяной, почти медицинской ясностью.

Если сейчас никто не войдет, дальше будет хуже.

Я закричала. Вернее, попыталась. Из горла вышел только сиплый, жалкий звук.

– Тихо. Не ори.

В этот момент дверь распахнулась.

Некрасиво, неэффектно – с таким грохотом, будто кто-то выбил не только замок, но и весь воздух из комнаты.

– Руки убрал.

Есть голоса, после которых в человеке срабатывает что-то древнее. Даже не разум. Инстинкт. Голос Ромы был именно таким.

Денис отшатнулся так резко, что едва не упал. Я увидела Рому в дверях – мокрые волосы, куртка, тяжелое дыхание. Он смотрел на Дениса так неподвижно, что мне стало страшно раньше, чем прозвучало следующее слово.

– Корсаков, тормози. Ты не так понял.

– От нее. Руки.

И в этой тишине было столько угрозы, что даже мне стало страшно.

Денис отступил еще на шаг. А Рома уже был рядом со мной.

– Настя. На меня посмотри. Слышишь?

Я кивнула. На самом деле не слышала половину слов – в ушах шумело. Но его лицо я видела ясно. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то не сломалось окончательно.

– Помоги мне, – прошептала я.

– Я здесь.

Он стянул с кровати плед, укрыл меня, а потом медленно повернулся к Денису. И вот тогда я поняла, почему Ромы боятся даже те, кто считает себя бессмертным.

Он не орал. Не размахивал руками. Не угрожал театрально.

Он просто шел.

Первый удар был коротким и таким точным, что Денис сразу потерял равновесие. Второй – в челюсть. Третий я уже почти не видела, потому что снова закружилась голова. Я только слышала глухой звук чужого тела о пол и крик из коридора. Кто-то вбежал в комнату, кто-то пытался оттащить Рому, кто-то матерился.

– Ром, хватит! Ты его сейчас добьешь!

– Отойди.

– Ром. Всё.

– Я сказал: отойди.

Я приподнялась на локтях и поняла, что еще секунда – и действительно будет кровь, которую уже нельзя отмотать обратно.

– Рома! Всё, пожалуйста!

Он замер.

Это было почти физически ощутимо – как будто в комнате резко остановился поезд. Он смотрел на Дениса, лежащего на полу, и дышал так тяжело, словно каждое следующее решение давалось ему через боль. А потом повернулся ко мне.

– Домой не поедем. Сначала в больницу.

Я хотела отказаться. Слово «больница» означало свет, чужие руки, вопросы и необходимость признать вслух, что случилось. Но Кристина уже стояла в дверях, плакала и сбивчиво повторяла, что видела Дениса у моего стакана, а потом – как он забрал у меня телефон и повел в комнату.

– Я не поняла сразу, – выговорила она. – Когда тебя повело, я позвонила Роме. Он был недалеко. Я показала ему комнату.

– Я с ней, – сказала Кристина.

Рома посмотрел на меня, а не на нее.

– Насть, решай сама.

Это было первое решение той ночи, которое никто не пытался у меня отнять.

– В больницу, – сказала я.

Он помог мне одеться. Когда мы вышли в коридор, Алиса отвела глаза. Макс – хозяин квартиры – стоял у стены белый и растерянный. Кто-то уже звонил родителям. Кто-то пытался удалить видео с телефона. Я запомнила не лица, а общее движение людей, которые только что поняли: вечеринка закончилась, начнутся последствия.

В приемном покое было слишком светло. Меня тошнило от ламп, запаха антисептика и необходимости отвечать на простые вопросы.

– Что принимали?

– Ничего.

– Алкоголь?

– Нет.

– Потеря сознания была?

– Да.

Врач говорила спокойно и не называла меня ни глупой, ни неосторожной. Это почему-то оказалось важнее, чем я ожидала.

У меня взяли кровь и мочу на анализ. Зафиксировали синяки, разбитую губу, следы на запястьях. Женщина-врач отдельно сказала, что результаты анализов и данные осмотра можно будет использовать, если я решу писать заявление.

Я услышала это «если» и впервые за вечер смогла нормально вдохнуть.

Мама приехала через сорок минут прямо со смены. Увидела меня на каталке, Рому с разбитыми руками и Кристину, которая сидела у стены, прижав ладони к лицу.

Мама ничего не спросила сразу. Просто подошла и обняла меня осторожно, будто проверяла, где можно прикасаться.

Отец вернулся из командировки утром.

Он выслушал короткую версию стоя на кухне. Чем дольше мама говорила, тем неподвижнее становилось его лицо.

– Заявление писали?

– Пока нет, – ответила я.

– Не спешите.

Мама резко повернулась к нему.

– Игорь.

– Я не про «замять». Я про то, что начнется потом: полиция, школа, родители этого… Дениса. Ей это всё придется повторять.

– Мне уже пришлось достаточно.

Он замолчал.

Отец снял очки и начал протирать их салфеткой, хотя стекла были чистыми. Я слишком хорошо знала этот жест: он тянул время, когда разговор уходил из-под его контроля.

Я не написала заявление в тот день. Не потому, что отец убедил. Я просто не могла еще раз пересказывать случившееся незнакомому человеку.

Мама не давила.

Рома тоже.

Зато семья Дениса действовала быстрее.

К обеду отцу позвонил какой-то адвокат. Денис лежал в больнице со сломанной челюстью и двумя ребрами. Адвокат говорил об избиении, компенсации и «нежелательности дальнейшего раздувания ситуации обеими сторонами».

Когда отец положил трубку, я поняла простую и очень мерзкую вещь: молчание оказалось выгодно сразу двум семьям, только по разным причинам.

Кристина прислала мне сообщение: «Я скажу правду, если понадобится. Я видела Дениса у твоего стакана и видела, как он тебя увел».

Я сохранила его.

Вечером Рома пришел ко мне. На костяшках были свежие бинты.

– Тебя вызывали?

– Участковый звонил. Его родители пока молчат. Им невыгодно первыми поднимать шум – тогда придется объяснять, почему у тебя брали анализы и что они могут показать.

– А нашли?

– Результаты завтра.

Он сел на пол возле моей кровати, как в первую ночь, но теперь между нами лежало слишком много вещей, которые нельзя было исправить одним присутствием.

– Я его чуть не убил.

Я посмотрела на него.

– Да.

– И я не знаю, остановился бы сам.

Он говорил без гордости. Это отличало признание от угрозы.

– Мне от этого страшно.

– Мне тоже.

Он впервые не стал обещать, что больше никогда. Просто сидел и смотрел на свои руки.

На следующий день анализ подтвердил, что в моем организме было вещество, которого я не принимала добровольно. Врач записала результат в карту. Мама сделала копии.

Отец сказал, что копии лучше хранить «на всякий случай». Я услышала в этих словах трусость, но хотя бы полезную.

А вечером Роме пришло сообщение.

Он прочитал его при мне и сразу убрал телефон.

– Что?

– Старое.

– Какое?

– Не сейчас, Насть.

– Рома.

Он долго молчал, потом показал экран.

«Пора закрывать то, что оставил отец. Один рейс. Потом свободен. Откажешься – начнем с матери. Или с девочки, если так понятнее».

Я перечитала дважды.

– Кто?

– Люди одного человека. Виктора.

Имя я уже слышала в обрывках слухов, но никогда не видела, как оно меняет Ромино лицо.

– Ты к ним не поедешь.

– Я еще ничего не сказал.

Это была ложь. Я поняла сразу.

Через два дня он исчез.

На столе у меня осталась записка: «Прости. Мне надо закончить это один раз. Не ищи меня».

Я разорвала ее пополам, потом склеила скотчем.

Не потому, что собиралась простить.

Потому что впервые захотела сохранить доказательство того, как человек может любить тебя и все равно решить за тебя.

Глава 5. Человек, который обещал спасение

Рома уехал. Просто исчез, оставив после себя пустоту, которая заполнила всю мою квартиру, всю мою голову, все мои сны.

Три дня я не выходила из дома. Лежала на кровати, смотрела в потолок и перечитывала его записку снова и снова. «Прости. Мне надо закончить это один раз. Не ищи меня». Что это значило? Куда он уехал? Надолго? Почему не взял меня с собой?

Мама волновалась. Приносила чай, суп, уговаривала поесть. Я отказывалась. Отец звонил из командировки, говорил, чтобы я брала себя в руки, что «мальчики приходят и уходят, а учеба остается». Я бросала трубку.

На четвертый день я заставила себя встать. Посмотрела в зеркало и не узнала себя – бледное лицо, синяки под глазами, потухший взгляд. После той ночи боль вообще перестала складываться в один вид. Тело помнило Дениса. Голова – чужую комнату. А поверх этого лежала новая злость: Рома исчез именно тогда, когда я впервые попросила его не оставлять меня одну.

Я пошла в школу. Не потому, что хотела, а потому что не могла больше сидеть в четырех стенах.

В коридоре меня встретили шепотом. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то – с любопытством. Весть о том, что случилось на вечеринке, разлетелась по всей школе. Но правду никто не знал – только то, что Рома избил Дениса, а меня увез.

Алиса и ее подружки делали вид, что меня не существует. Денис в школу не пришел – говорили, он в больнице с переломанными ребрами и сломанной челюстью.

Кристина подошла ко мне на перемене.

– Насть, прости. Я правда не знала, что он задумал. Я видела его у стакана, но сначала не поняла, что он сделал. Когда тебя повело – сразу Роме позвонила.

– Ты могла сказать, что видела его у стакана, – ответила я холодно.

– Я спросила, чего он там крутится. Он сказал не лезть, иначе со мной будет то же самое. Я испугалась. А потом увидела, что тебя уже ведут.

Я посмотрела на нее. В ее глазах стояли слезы. И хотя обида еще кипела во мне, я не могла не поверить ей.

– Я тебя понимаю. Но «проехали» не будет.

Она облегченно выдохнула и обняла меня. Я не отстранилась.

С того дня мы с Кристиной начали осторожно собирать дружбу заново. Мы сидели вместе на уроках, ходили в столовую, болтали о пустяках. Но я не рассказывала ей о Роме. О том, что он значил для меня. О том, как я скучаю.

Она и сама догадывалась.

– Он вернется, – сказала Кристина. – Корсаков не умеет бросать своих.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– По нему видно.

Я хотела в это верить. Но с каждым днем надежда таяла, как снег под весенним солнцем.

Прошла неделя. Рома не звонил, не писал. Его телефон был выключен. Я пробовала дозвониться до его друзей – Илья сказал, что Рома предупредил его, что уезжает, но куда – не сказал. «Не лезь, Настя, – посоветовал Илья. – Ему нужно разобраться с делами. Он вернется, когда сможет».

Я пыталась жить дальше. Училась, гуляла с Кристиной, помогала маме по дому. Но внутри оставалось пустое место, которое я весь день старательно обходила мыслями.

Сашке я все-таки позвонила. Не рассказала деталей вечеринки – только сказала, что случилось плохое и парень, которому я доверяла, после этого исчез.

Она молчала так долго, что я проверила связь.

– Насть, я не буду сейчас обещать, что он вернется и вы поженитесь. Просто поешь, ладно? И отвечай мне хотя бы иногда.

Я заплакала именно от этого – от отсутствия красивой версии.

Мы договорились списываться вечером. Не всегда получалось. Но Сашка осталась единственным человеком, который помнил меня до новой школы и не пытался объяснить меня через Рому.

Через два дня после разговора с Сашкой меня вызвали к директору. Не одну – с мамой и отцом.

Я увидела их в приемной раньше, чем секретарь назвала мою фамилию. Мама сидела на краю стула, сжимая ремешок сумки. Отец листал что-то в телефоне и выглядел так, будто пришел решать рабочий вопрос, который неприятно затянулся. Мне захотелось развернуться и уйти. Вместо этого я села рядом с мамой.

– Что случилось? – спросила она.

– Не знаю.

Отец наконец поднял глаза.

– Директор хочет обсудить, как ты будешь заканчивать год. Ничего страшного.

После последних недель фраза «ничего страшного» звучала почти издевательски.

В кабинете директор долго говорил о «нежелательном внимании», «эмоционально сложной ситуации» и необходимости обеспечить мне спокойные условия до экзаменов. Слова были правильные. Даже заботливые. Только я никак не могла понять, почему от них чувствую себя человеком, которого аккуратно заворачивают в пленку и убирают с витрины.

– Мы можем перевести Анастасию на частично индивидуальный график, – сказал он. – Меньше пересечений с классом, отдельное помещение для самостоятельной работы.

Отец кивнул раньше меня.

– Разумно.

Я повернулась к нему.

– Я не согласна.

Директор сложил руки на столе.

– Почему?

– Потому что меня уже один раз пытались выгнать из нормальной жизни чужими действиями. Если теперь я перестану ходить на уроки, людям будет очень удобно считать, что проблема ушла вместе со мной.

Мама тихо выдохнула. Отец нахмурился.

– Настя, речь не о наказании.

– А выглядеть будет именно так.

Директор снял очки и посмотрел на меня внимательнее. Впервые не на фамилию в документах, а будто действительно на меня.

– Чего вы хотите?

Вопрос оказался неожиданным. Я несколько секунд молчала.

– Чтобы меня не обсуждали на педсовете как источник репутационных рисков. Чтобы учителя пресекали шепот на уроках, если слышат. Чтобы никто не заставлял меня сидеть рядом с людьми, которые участвовали в травле. И чтобы, если Денис вернется, меня заранее предупредили.

Отец дернулся.

– Он не вернется.

– Ты не знаешь.

Он хотел возразить, но директор поднял ладонь.

– Это возможно организовать.

Я кивнула.

– Тогда я буду ходить как все.

В какой-то момент речь зашла о вечеринке. Директор осторожно произнес, что школа не несет ответственности за события в частной квартире. Формально это было правдой. Но за этой формальностью я услышала знакомое взрослое желание провести жирную линию там, где начинается неудобство.

– А за то, что до этого меня месяц травили в школе, кто отвечает? – спросила я.

В кабинете стало очень тихо.

Отец произнес мое имя тем голосом, которым обычно предупреждал: хватит.

Я не остановилась.

– Я никому не сказала. Это моя ошибка. Но учителя видели, что я хожу одна, что на мои вещи льют сок, что меня толкают. Алиса не становилась невидимой, когда рядом был взрослый. Просто было проще считать это «девочками, которые не поладили».

Директор долго смотрел на стол.

– Возможно, мы недооценили ситуацию.

Не извинение. Но хотя бы фраза, в которой признавалась ответственность.

После встречи отец догнал меня уже у лестницы.

– Зачем было устраивать обвинительный процесс?

Я остановилась.

– Потому что меня пытались заставить лизать грязный пол, потом меня накачали чем-то на вечеринке, а вы все очень переживаете, чтобы я не слишком громко это переживала.

Мама побледнела.

Отец посмотрел по сторонам.

– Не здесь.

Вот тогда я рассмеялась. Без веселья.

– Конечно. Главное – не здесь.

Он схватился за переносицу.

– Я пытаюсь тебя защитить.

– От чего? От того, что люди узнают, что со мной сделали? Или от того, что они узнают, что ты не смог это проконтролировать?

Мама тихо сказала:

– Настя.

Я уже приготовилась услышать привычное «не надо с отцом так». Но она добавила:

– Пойдем домой. Ты устала.

Отец остался на лестнице один.

По дороге мама не пыталась объяснить его. Это было новое и почти непривычное качество тишины.

У дома она спросила:

– Ты правда хочешь дальше ходить в школу?

– Да.

– Тогда ходи. Если передумаешь – тоже можно.

Я посмотрела на нее.

– И ты не будешь говорить, что я обязана быть сильной?

– Нет. Я вообще, кажется, слишком долго путала «быть сильной» и «не создавать проблем».

Вечером я достала из шкафа медицинские бумаги из больницы, разложила их на столе и впервые прочитала все от начала до конца. Фамилия. Дата. Анализы. Синяки. Чужой сухой почерк, в котором моя ночь выглядела набором показателей.

Меня мутило, но я не убрала листы обратно сразу.

Я сделала фотографии каждой страницы и отправила себе на почту. Не потому, что уже решила идти в полицию. Я по-прежнему не была готова. Просто впервые захотела, чтобы факт существовал где-то еще, кроме моего тела.

Потом сложила бумаги в папку и подписала ее обычной синей ручкой: «Мое».

Не «вечеринка».

Не «Денис».

Не «позор».

Мое.

Именно поэтому предложение Кирилла, появившееся через несколько дней, ударило точно в слабое место. Я уже поняла, насколько медленно и неохотно взрослый мир двигается, если просишь его не превращать тебя в удобную проблему. А он обещал то, чего мне в тот момент хотелось почти физически: один понятный рычаг, после которого опасность закончится.

Возвращаясь из школы, я увидела его.

Нет, не Рому. Другого парня. Он стоял у моего подъезда, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом черном пальто. Когда я подошла ближе, он поднял голову.

У него были необычные глаза – серые, почти прозрачные, с длинными темными ресницами. Идеальные черты лица, словно вырезанные скульптором. Красивый. Очень красивый. Но холодный, как лед.

– Настя? – спросил он.

– Да. – Я насторожилась. – А вы кто?

– Кирилл. Одиннадцатый «Б».

– Я тебя не помню.

– Еще бы. Ты кроме Корсакова последние недели мало кого замечаешь.

Я вздрогнула от того, как он произнес эту фамилию – с насмешкой, почти с презрением.

– Что тебе нужно? – спросила я.

– Пять минут. Присядем?

– У меня мало времени.

– Мне тоже. Поэтому без длинного вступления.

Мы сели. Кирилл смотрел на меня в упор, и я чувствовала себя под микроскопом.

– Что ты вообще знаешь про Корсакова?

– Достаточно.

– Например, знаешь, за что сидит его отец? И на кого он работал до тюрьмы?

У меня похолодело внутри.

– Что ты несешь?

Кирилл достал телефон, открыл фотографию и протянул мне.

– Вот. Год назад. Видишь взрослых рядом? Рома там не в гостях.

– Его прижали через мать. Сказали: будешь делать, что велят, – она останется цела.

– Работать кем? – прошептала я.

– Возил вещи. Лучше тебе не знать какие.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что он снова поехал отрабатывать. Не гулять же он исчез.

– Чем его держат?

– Тобой. Если он откажется, ударят по тебе.

Мир покачнулся. Я схватилась за край лавочки, чтобы не упасть.

– Это неправда, – прошептала я. – Ты врешь.

– Зачем мне врать? Я как раз пришел помочь.

– Помочь? – Я посмотрела на него. – Чем?

– Он думает, сделает еще одно дело – и его отпустят. Не отпустят. Такие люди всегда находят следующий повод.

– И что мне делать?

– Вариант есть. Тебе не понравится.

– Какой?

– Перехватить этот долг.

– Кто его перехватит?

– Я. У моей семьи хватает денег и знакомых, чтобы с нами разговаривали.

– И что ты хочешь взамен?

– Будешь со мной. До выпускного. Для всех – по-настоящему. Больше ничего.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– Ты псих, – сказала я.

– Может быть. Но если хочешь его вытащить, другого варианта у тебя сейчас нет. Подумай.

Он встал, достал из кармана визитку и протянул мне.

– Мой номер. Решишь – позвони.

И ушел, оставив меня сидеть на лавочке в полном оцепенении.

Я унесла визитку домой, но номер не набрала.

В его истории слишком многое совпадало с тем, что я уже знала: сообщение Роме, фамилия Виктора, фотография, страх за мать. Именно поэтому ложь, если это была ложь, работала так хорошо. Она не придумывала новый мир. Она брала настоящий и чуть-чуть переставляла в нем мебель.

Глава 6. Цена сделки

После встречи с Кириллом я еще три дня жила как в тумане.

Ходила в школу, делала уроки, разговаривала с мамой, смеялась вместе с Кристиной – но все это было не по-настоящему. Словно я смотрела на свою жизнь со стороны, через мутное стекло.

Мысли о Роме не отпускали ни на минуту. Где он? Что с ним? С ним все в порядке? Каждый вечер я смотрела в окно его квартиры – там было темно. Он не возвращался.

Визитка Кирилла лежала в моем столе, и я перечитывала ее каждый день. Номер, имя, название какой-то компании. Я не звонила. Но и выбросить не могла.

Кристина заметила, что со мной что-то не так.

– Ты сегодня вообще здесь? – спросила Кристина. – Или опять где-то у себя в голове?

– Ничего, – соврала я.

– Не ври мне. Это из-за Ромы?

Я кивнула, не в силах говорить.

– Он вернется, – сказала она. – Обязательно.

– А если нет? – прошептала я.

– Вернется, – повторила она твердо.

Я хотела рассказать ей о Кирилле, о его предложении. Но что-то остановило меня. Может быть, стыд. А может быть, интуиция, которая шептала, что этому парню нельзя доверять.

На третий день я не выдержала и позвонила Илье.

– Насть, не знаю, где он. И даже если бы знал, по телефону не сказал бы.

– Он жив?

– Да.

– Это ты знаешь точно?

– Вчера писал.

У меня подогнулись колени от облегчения.

– Он сказал, когда вернется?

– Нет. Сказал только: закроет старое дело – и его должны оставить.

– Должны?

– Именно.

– Мне сказали, его не оставят. Будут дергать дальше.

Он сразу насторожился.

– Кто говорит?

– Кирилл из одиннадцатого «Б».

На линии стало тихо.

– Насть, что бы он тебе ни предложил – не соглашайся сразу.

– Ты его знаешь?

– Семью знаю по слухам. Связи есть. И он давно зачем-то пасет Рому.

Это не успокоило. Наоборот. Теперь Кирилл выглядел не случайным школьником с красивой сказкой, а человеком, который действительно мог иметь доступ к чужой грязной жизни.

Я положила трубку и поняла, что ждать еще неделю не смогу.

После разговора с Ильей я не позвонила Кириллу сразу.

Сначала решила проверить хотя бы то, что могла проверить сама.

На школьной доске спонсоров его фамилия нашлась за три минуты. Я раньше проходила мимо этих табличек, не читая: фонд развития, партнеры гимназии, компании, чьи логотипы взрослые любят печатать рядом со словами «будущее детей». Одна из компаний называлась так же, как на визитке Кирилла.

Я сфотографировала табличку и показала Лене.

– Ты про них что-нибудь знаешь?

Она поправила очки и посмотрела сначала на фото, потом на меня.

– Богатые. Очень. Его отец раньше всем занимался. После смерти там родственники и какой-то управляющий. Кирилл всё равно ходит так, будто школа тоже часть наследства.

– Его отец действительно погиб?

– Да. Это не слух.

Мне стало хуже именно от этого. Ложь, построенная вокруг настоящего горя, всегда звучит убедительнее.

Кристина знала другое.

– Кирилл почти никогда ни с кем не встречался нормально, – сказала она, когда мы шли после уроков к остановке. – Были девочки, но быстро. Он вообще странный. Может месяц человека не замечать, а потом вдруг решить, что тот ему что-то должен.

– С Ромой давно конфликт?

– Сколько помню. Только раньше молча. Они в разных классах, но когда пересекались, там всегда было… ну, такое.

– Какое?

Она поморщилась.

– Как будто два человека уже подрались, просто мы пропустили саму драку.

Я не сказала ей про предложение. Не потому, что ей не доверяла. Мне было стыдно произнести вслух условия: «Я стану девушкой человека, которого почти не знаю, а он за это освободит другого человека от преступников». Даже в собственной голове эта формула звучала не как план, а как сюжет, в котором героиня обязана быть глупее читателя.

Поэтому я проверяла дальше.

Нашла сайт компании. Ничего криминального. Глянцевые фотографии офисов, новости о благотворительности, поздравления сотрудникам, раздел про социальную ответственность. На одной фотографии Кирилл стоял рядом с пожилой женщиной и мужчиной в сером костюме. Того самого мужчину я потом увидела в бизнес-центре.

Под фотографией было написано: «Сергей Павлович Мельников, советник группы компаний».

Я сохранила страницу.

Потом нашла старую заметку о смерти Кириллова отца. Короткую, без подробностей. Дорожный конфликт, драка, смерть от травмы, обвиняемый – мужчина с фамилией Корсаков.

Я закрыла ноутбук.

До этого момента часть меня надеялась поймать Кирилла на дешевой выдумке. Найти одну неправильную фамилию, один несуществующий адрес и с облегчением выбросить визитку.

Вместо этого все реальные факты аккуратно поддерживали его историю.

К ночи у меня накопилось достаточно фактов, чтобы перестать считать Кирилла случайным болтуном. Фамилия была настоящей. Деньги – тоже. История с его отцом не оказалась выдумкой.

И от этого мне стало только тревожнее.

Я открыла его визитку, положила рядом телефон и долго смотрела на номер. Проверка не дала мне главного ответа: зачем человек, которого я почти не знаю, так настойчиво предлагает решить мою жизнь за меня.

В ту ночь я решила позвонить Кириллу.

На следующий день после уроков я набрала номер. Трубку сняли после первого гудка.

– Настя. Я ждал.

– Откуда? – спросила я.

– Потому что ты за него испугаешься сильнее, чем за себя.

– Я согласна. Но сначала мое условие.

– Какое?

– Ты вытаскиваешь Рому. Полностью. Потом я выполняю нашу договоренность.

– Хорошо. Завтра в шесть у торгового центра.

Он отключился, а я осталась стоять посреди школьного двора с неприятным ощущением, что согласилась на что-то, смысл чего пойму слишком поздно.

На следующий день я пришла на встречу.

Кирилл ждал у торгового центра и выглядел так спокойно, будто мы собирались выбирать подарок, а не торговаться о чужой жизни.

– Сразу договоримся: Рома выходит из этой истории. Не «постараемся». Не «может быть». Выходит.

– Поэтому я и везу тебя к человеку, который такими вещами занимается.

– К Виктору?

Кирилл усмехнулся.

– К Виктору с улицы не заходят. Есть люди попроще.

Мы приехали не в особняк, а в офис на первом этаже дорогого бизнес-центра. Никаких охранников с золотыми кольцами. Стеклянная дверь, секретарь, кофемашина и мужчина лет пятидесяти в сером костюме.

– Сергей Павлович. Работает с моей семьей.

Мужчина пожал мне руку и сел напротив.

– Корсаков сейчас действительно закрывает последнее обязательство. По старому счету после этого к нему лезть не должны.

– Формально?

– Там вообще мало надежного. Но договориться можно.

– Вы можете гарантировать, что его больше не тронут?

Сергей Павлович посмотрел не на меня, а на Кирилла.

– Сделаем так, чтобы старый счет больше не всплывал.

Я ненавидела каждое слово в этом разговоре. «Можно». «Договориться». «Старый счет». Ни одного обещания, за которое можно было бы схватиться руками.

– И цена – я?

Кирилл ответил раньше него.

– До выпускного ты со мной. На людях. С Корсаковым не встречаешься. Мне этого хватит.

– Для вида.

– Для вида, – повторил он.

Сергей Павлович при этом отвел глаза к бумагам.

Тогда я приняла это за деликатность.

Позже поняла: некоторые взрослые просто заранее не хотят видеть, во что именно помогают превратить чужую жизнь.

На улице я спросила:

– Когда вернется Рома?

– Через несколько дней.

– И ты скажешь мне, когда получишь подтверждение?

– Конечно.

Он взял меня за руку.

Я не ответила на прикосновение.

– С этого момента, Настя, тебе придется играть убедительно.

И впервые я подумала не о том, что подписала договор с дьяволом.

Я подумала, что договор вообще-то не подписан.

А значит, однажды мне придется доказать, что его условия существовали только потому, что я поверила.

Глава 7. Возвращение

Рома вернулся через четыре дня.

Я увидела его из окна школы – он шел по двору, один, ссутулившись, с тем же выражением усталости на лице. Сердце пропустило удар. Я хотела выбежать, броситься к нему, обнять, поцеловать, сказать, как я скучала.

Но рядом стоял Кирилл.

Он взял меня за руку и сжал ее так сильно, что я поморщилась.

– Не смей, – прошептал он. – Ты моя. Помнишь?

Я кивнула. Слезы подступили к глазам, но я сдержалась.

Рома вошел в школу. Я видела, как он поднимается по лестнице, как проходит мимо нашего класса. Он даже не посмотрел в мою сторону. Словно меня не существовало.

– Ты Роме сказал? Про нашу сделку?

– Уже знает. Я сказал, что ты выбрала меня.

– Зачем ты это сделал?

– Чтобы не бегал за тобой. Ему полезно привыкать к фактам.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева.

– Ты не имел права!

– Ты сама согласилась, Настя. Не делай теперь вид, что тебя сюда приволокли.

Он был прав. Я согласилась. Сама. Потому что хотела спасти Рому. Но теперь, когда он стоял в нескольких метрах от меня, я поняла, что совершила ошибку.

Весь день я не находила себе места. На уроках не слушала учителей, на переменах смотрела в окно. Рома не появлялся – может, ушел, может, прятался.

После школы я вышла на улицу и увидела его.

Он стоял у крыльца, прислонившись к стене, и курил. Заметив меня, он выбросил сигарету и направился в мою сторону.

– Настя, – сказал он. – Можно поговорить?

Я оглянулась – Кирилла не было. Но он мог появиться в любую минуту.

– Не надо. Говорить не о чем.

– Не о чем? Насть, я уезжал, я…

– Я знаю. И про долг знаю. И про отца. И зачем ты уехал – тоже.

– Откуда ты…

– Уже неважно. Всё кончилось. Я с Кириллом.

Его лицо исказилось. Сначала боль, потом гнев.

– С Кириллом? – переспросил он. – С этим…

– Просто прими. Пожалуйста.

– Для кого лучше? Для тебя? Для меня? Насть, посмотри на меня. Я вернулся к тебе. А ты сейчас говоришь, что всё кончено?

– Да. Я выбрала другого.

Я развернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но я не вытирала их.

Дома я закрылась в комнате и проплакала до вечера.

Мама стучала в дверь. Я долго не открывала.

В конце концов она добилась, чтобы я открыла дверь.

Она вошла без чая, без советов и села на пол у кровати. Я лежала лицом к стене и делала вид, что могу не замечать ее присутствия.

– Я не буду спрашивать, почему, – сказала она.

– Хорошо.

– Но если тебе плохо из-за человека, ты не обязана доказывать ему ничего своим молчанием.

Я резко повернулась.

– Мам, пожалуйста.

– Всё. Молчу.

И она действительно замолчала.

Телефон завибрировал на подушке. Я схватила его, думая, что это Рома. На экране было сообщение от Кирилла.

Фотография.

Рома стоял у школьных ворот, снятый со спины. В углу кадра виднелось время – меньше часа назад.

Под фотографией: «Не ломай то, ради чего согласилась».

У меня заледенели пальцы.

Мама заметила.

– Что там?

– Ничего.

Слово вылетело автоматически. Старое, удобное, надежное. Я почти физически почувствовала, как оно возвращает меня в прежнее место – туда, где можно переживать что угодно, если достаточно убедительно сказать «нормально».

Я выключила экран.

– Не ничего. Просто я пока не могу рассказать.

Мама кивнула.

– Хорошо. Но хотя бы скажи: ты в опасности?

Я посмотрела на нее и не смогла ответить быстро.

– Не знаю.

Она закрыла глаза на секунду.

– Тогда я сегодня дома.

– Не надо меня караулить.

– Не буду. Я просто буду дома.

Разница была маленькая, но я ее услышала.

Ночью Кирилл написал еще раз: «Завтра без сцен».

Я не ответила.

Утром нашла его у лестницы до первого звонка.

– Ты за Ромой следишь?

– Нет.

– Тогда откуда фото?

– Мне прислали.

– Кто?

– Какая разница?

– Большая.

Он вздохнул, будто я была утомительно буквальной.

– Настя, ты согласилась на условие. Если сейчас побежишь к нему и всё расскажешь, я просто перестану вмешиваться. Дальше он сам будет разбираться со своими людьми.

– То есть ты ничего не гарантируешь.

– Я гарантирую, пока ты выполняешь свою часть.

Вот тогда договор окончательно перестал быть даже притворством добровольности.

– Ты сказал, что сначала вытаскиваешь его.

– Я вытащил. Он вернулся.

– А фотография зачем?

Он подошел ближе.

– Чтобы ты не решила, что можно взять нужное и уйти.

Я отступила на шаг.

– Не трогай меня.

Он не коснулся. Только посмотрел так, что стало понятно: отказ он услышал не как границу, а как временную неприятность.

– До выпускного, Настя. Несколько месяцев. Потом живи как хочешь.

– А Рома?

– Пусть тоже учится терять.

Я замерла.

– Так вот в чем дело.

Кирилл чуть изменился в лице.

– В чем?

– Тебе не нужна я.

Он усмехнулся.

– Не льсти себе.

– Ты хочешь, чтобы ему было больно.

Молчание длилось всего секунду. Но этой секунды хватило.

– Иди на урок, – сказал он.

Когда он ушел, я достала телефон и сохранила переписку в отдельную папку. Пока еще не как доказательство для полиции. Просто потому, что слишком многое в последние недели существовало только в словах, которые люди потом могли переписать задним числом.

На уроке я увидела Рому через стекло двери. Он разговаривал с учителем в коридоре. На секунду повернул голову в мою сторону.

Я почти встала.

Почти вышла.

Потом вспомнила фотографию и села обратно.

Я ненавидела себя за это решение. Но впервые хотя бы понимала, что это не любовь заставляет меня лгать.

Страх.

А страх, как я уже начинала узнавать, всегда любит выдавать себя за единственно возможный вариант.

Я предала его. Предала ради того, чтобы спасти. Но какая теперь разница? Он думает, что я выбрала другого. Что я его бросила.

Лучше бы он никогда не возвращался.

На следующий день в школе меня ждал сюрприз.

Кирилл подошел ко мне на перемене, обнял за талию и поцеловал – при всех. Я не сопротивлялась. Что мне оставалось?

– Теперь хотя бы никто не перепутает, с кем ты.

Я посмотрела в сторону Ромы. Он стоял у окна, сжимая кулаки, и смотрел на нас с такой ненавистью, что мне стало страшно.

– Ты этого хотел? – спросила я у Кирилла.

– Да. Хотел, чтобы он увидел.

– За что ты его ненавидишь?

– Потому что его отец убил моего.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Пять лет назад его отец убил моего. Хоть случайно, хоть как они там это называют. Мне от этого не легче.

– И ты решил отыграться на мне?

– На тебе? Нет. На нем. Ты просто то, что он боится потерять.

Я наконец увидела вторую половину сделки. Кирилл не спасал Рому. Он наказывал его. А я согласилась стать удобным инструментом.

Глава 8. Трещины

Дни тянулись один за другим – серые, одинаковые.

Я играла роль девушки Кирилла. Ходила с ним за руку, улыбалась, когда он говорил что-то смешное, терпела его поцелуи при всех. Поцелуи были холодными, бездушными – он целовал меня так, будто выполнял обязанность. И я отвечала тем же.

Внутри меня было пусто. Я превратилась в марионетку, которую дергал за ниточки этот красивый, опасный парень с серыми глазами.

Рома избегал меня. Мы больше не разговаривали. Когда наши взгляды встречались в коридоре, он отводил глаза и ускорял шаг. Один раз я заметила, как он смотрит на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце. Я хотела подойти, сказать ему правду, но рядом всегда был Кирилл.

Он следил за мной. Не отпускал от себя ни на шаг. Провожал до дома, встречал после школы, звонил каждые полчаса, чтобы убедиться, что я на месте. Я чувствовала себя птицей в золотой клетке.

– Ты опять про него думаешь.

– О ком? – не поняла я.

– Про Корсакова. Ты каждый раз его глазами ищешь.

– Я не…

– Не ври. Любишь его – ладно. Пройдет.

– Никогда, – ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом наклонился и прошептал на ухо:

– Посмотрим.

Самым мерзким оказалось не то, что Кирилл требовал изображать отношения.

Самым мерзким было, как быстро окружающие приняли картинку.

В столовой нам уступали место вдвоем. Девочки из параллели смотрели на меня уже не с жалостью после вечеринки, а с новым видом любопытства: Корсаков исчез, новенькая быстро нашла кого-то «получше». Учителя перестали замечать, что я сижу бледная и молчаливая, потому что рядом теперь был мальчик из правильной семьи, в чистой форме и с идеальной вежливостью.

Один раз классная даже улыбнулась:

– Настя, рада, что у тебя всё налаживается.

Я чуть не подавилась водой.

Кирилл сидел рядом и спокойно ответил:

– Я тоже.

Под столом я сжала пальцы до боли.

После уроков он забрал у меня телефон.

Просто протянул руку.

– Дай.

– Зачем?

– Хочу посмотреть.

– Нет.

Он улыбнулся. Вокруг нас шли люди, хлопали двери, кто-то спорил о контрольной. И именно эта обычность делала происходящее особенно неправильным.

– Что скрываешь?

– То, что тебе не принадлежит.

– Мы вроде договорились.

– Про телефон не договаривались.

Он не убрал руку.

Я тоже не двигалась.

Секунд десять мы стояли друг напротив друга. Потом Кирилл наклонился к моему уху.

– Если Корсаков снова в твоих сообщениях, я хочу знать.

– А если Сашка?

– Кто?

– Подруга из прошлого города.

– Мне всё равно.

– Вот и мне всё равно, что ты хочешь.

На его лице впервые за эти дни промелькнуло настоящее раздражение.

– Не усложняй.

– Это ты пришел ко мне со сделкой. Условия придумывать задним числом не получится.

Он отступил.

Телефон я не отдала.

Это была крошечная победа. Настолько крошечная, что смешно рассказывать. Но именно из таких вещей в тот период состояло мое ощущение себя: не дать пароль от телефона, не позволить зайти в комнату без стука, убрать его руку, если не хочу прикосновения, не смеяться над шуткой ради убедительности.

В тот же день он заставил меня поехать с ним в кафе, где за дальним столом сидели двое взрослых знакомых его семьи. Я поняла это только когда один из мужчин посмотрел на нас и сказал:

– Хорошая девочка. Татьяна была бы рада.

Кирилл напрягся.

– Не начинайте.

Мужчина поднял руки.

– Молчу.

Я запомнила имя.

На обратной дороге спросила:

– Татьяна – твоя мама?

– Да.

– Она знает про эту «сделку»?

– Нет.

– А если узнает?

Он резко затормозил у светофора.

– Не лезь в мою семью.

Я посмотрела на него.

– Забавно.

– Что?

– Ты полез в мою жизнь, в Ромину, в историю его семьи и своей. Но твоя семья – священная территория.

Он промолчал до следующего перекрестка.

Потом сказал:

– Моя мать после смерти отца почти год не вставала. Я был рядом. Мне было тринадцать. Корсаков в это время продолжал жить как ни в чем не бывало.

– Роме тоже было тринадцать.

– И?

– И он не убивал твоего отца.

Кирилл ударил ладонью по рулю.

– Он носит его фамилию.

Я вздрогнула, но не отступила.

– Тогда ты ненавидишь фамилию. А мучаешь живых людей.

Он остановил машину у моего дома и долго смотрел вперед.

– Выходи.

– С удовольствием.

На следующий день Кристина поймала меня в туалете.

Не в том самом. В другом, на первом этаже. И все равно у меня на секунду перехватило дыхание, когда дверь закрылась.

– Ты с ним потому, что хочешь?

Я открыла кран, хотя руки мыть не собиралась.

– Почему спрашиваешь?

– Потому что ты рядом с Ромой выглядела как человек. А рядом с Кириллом – как человек на собеседовании.

Я усмехнулась.

– Сильное наблюдение.

– Насть.

Я посмотрела на нее через зеркало.

Сказать правду хотелось так сильно, что заболело горло.

Но я помнила фотографию Ромы и фразу «я перестану вмешиваться».

– Я сама согласилась.

Кристина нахмурилась.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

Она не стала вытягивать из меня признание.

Только сказала:

– Если однажды появится – я выслушаю.

Потом достала из кармана маленькую упаковку влажных салфеток, положила рядом с моей рукой и ушла.

Я смотрела на эти салфетки и почему-то едва не расплакалась. Не потому, что они были нужны. А потому, что человек может предложить тебе помощь, не забирая взамен право решать.

Кирилл так не умел.

Вечером он позвонил пять раз подряд, пока я была в душе. На шестой я ответила.

– Где ты была?

– В ванной.

– Можно было написать.

– Можно было не звонить шесть раз.

– Я должен знать, где ты.

– Нет. Тебе нужно, чтобы Рома думал, будто мы вместе. Это твое условие. Мой маршрут по квартире в него не входит.

Он долго молчал.

– Ты стала очень смелой.

– Нет. Очень злая.

– Это пройдет.

– Посмотрим.

Я сбросила звонок первой.

Вечером того же дня мне позвонил Илья.

– Настя, можешь говорить?

– Да.

– Рома закрыл последнее дело. Человек от Виктора подтвердил: старый счет закрыт.

Я села на край кровати.

– Точно?

– Насколько там вообще можно быть уверенным. Но главное – никакого долга на Кирилла никто не переводил. Рома об этом впервые от меня услышал.

У меня зашумело в ушах.

– Кирилл водил меня к Сергею Павловичу. Тот сказал, вопрос можно закрыть.

– «Могут закрыть» – не «закрыли». И этот Сергей Павлович, если это он, работает на семью Кирилла.

Я вспомнила кабинет, серый костюм, аккуратные слова и то, как мужчина смотрел на Кирилла, прежде чем отвечать.

– Почему ты раньше не сказал?

– Я не знал, что он тебе наплел. Рома вообще был уверен, что ты сама ушла к Кириллу.

Эта фраза ударила больнее, чем обвинение.

– Я поговорю с Ромой сама.

– Поговори. Только без «я ради тебя умру», ладно? Он и без тебя умеет так жить.

Это было неожиданно разумно для Ильи.

– Постараюсь.

– И ещё, Настя: с Кириллом одна не встречайся.

Я положила трубку и впервые за недели почувствовала не бессилие, а злость. Она была полезнее.

В ту ночь я не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. О Роме, о Кирилле, о себе. О том, как я оказалась в этой ловушке. О том, как выбраться.

К утру я приняла решение.

Я расскажу Роме правду. Пусть будет что будет. Но сначала нужно встретиться с ним наедине.

Я написала ему сообщение: «Рома, мне нужно тебе кое-что сказать. Встретимся сегодня после школы на набережной. Пожалуйста, приди».

Ответ пришел через минуту: «Хорошо».

Сердце забилось быстрее.

После уроков я сказала Кириллу, что у меня репетитор, и что он не должен меня провожать. Он посмотрел на меня подозрительно, но отпустил.

Я побежала на набережную.

Рома уже был там. Он стоял у перил, смотрел на воду, и ветер трепал его темные волосы. Когда я подошла, он обернулся.

– Настя, – сказал он. – Что случилось?

– Ром, мне надо тебе сказать одну вещь. И ты сначала дослушай.

– Говори.

Я глубоко вздохнула.

– Я не выбирала Кирилла. Он сказал, что может закрыть твой долг. Я поверила. Согласилась быть с ним до выпускного. Сегодня узнала, что он врал.

Рома молчал. Сначала сжал губы, потом отвел взгляд и провел ладонью по лицу.

– Зачем ты полезла в это одна?

– Испугалась за тебя. И сглупила.

Он шагнул ко мне и обнял. Так крепко, что я едва могла дышать.

– Дура, – сказал он мне в волосы. – Господи, Насть.

– Знаю, – всхлипнула я. – Прости меня.

– Ты хотела меня вытащить. Он этим и воспользовался.

– Только не говори, что мы квиты. Я больше не хочу жить счетами.

Он улыбнулся – впервые за много дней без усилия.

– Что теперь? – спросил он.

– Иду к Кириллу и заканчиваю это. А дальше – ничего от тебя не прячу.

– А если он…

– Позвоню тебе сразу. Хоть из туалета. Хоть посреди урока.

Он поцеловал меня. На этот раз поцелуй был другим – не осторожным, не нежным. А жадным, голодным, полным всего того, что мы не говорили друг другу все эти недели.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, как он целует меня всё настойчивее. Внутри меня разгорался огонь – тот самый, который я так долго тушила.

– Поехали ко мне. Надо нормально поговорить.

– Вот именно. Поговорить.

Он кивнул. И мне стало легче от того, что это слово не пришлось защищать второй раз.

Мы сели в его разбитую машину и поехали.