Read the book: «Маленькая для великана»

Глава 1. Последний день отпуска

Последний день отпуска должен был закончиться в машине.

Девять часов по трассе. Кофе на заправке. Спор из-за музыки. К полуночи – квартира, душ и попытка не думать о понедельничной планёрке.

Вместо этого Ангелина тащит меня через лес к озеру, где, по словам продавщицы из деревенского магазина, «случалось всякое».

– Я тебя предупреждаю: если там змеи, я ухожу, – говорю я.

– В воде?

– В траве.

– В воде ты их не увидишь.

– Это не делает ситуацию лучше.

Ангелина переступает через поваленную берёзу и поправляет рюкзак. Рыжий хвост качается между лопатками. На носу солнечные очки, хотя под елями сумрачно, а солнце мы видели последний раз возле трассы.

– Ты три дня прожила с моими родственниками, – напоминает она. – После тёти Лиды тебе уже ничего не страшно.

– У тёти Лиды дверь в ванную не закрывается.

– Зато она стучит.

– Уже после того, как входит.

Ангелина смеётся. Ветка, которую она отпускает, хлещет меня мокрыми листьями.

Я останавливаюсь.

– Ты это специально.

– Нет.

– Ты даже не обернулась.

– Я доверяю пространству.

– Пространство тебя ненавидит.

Она возвращается, снимает с моего плеча прилипший лист и улыбается так, будто этим всё исправила.

Иногда исправляет.

Мы знакомы восемь лет. На первом курсе Ангелина заняла моё место у окна и объяснила, что у неё аллергия на свет люминесцентных ламп. Через неделю забрала мою синюю ручку. Через месяц – половину картошки из контейнера. Потом каким-то образом забрала меня целиком.

С тех пор она принимает решения, а я составляю к ним план эвакуации.

– Далеко ещё? – спрашиваю я.

– Полкилометра.

– Пятнадцать минут назад было полкилометра.

– Мы идём по сложной местности.

– Мы идём по тропе.

– Она сложная эмоционально.

До машины, по моим расчётам, полтора километра. До квартиры – девять часов, если на объездной снова не ремонт. До рабочего стола – меньше двух суток. Я вижу его слишком ясно: монитор с жёлтой запиской на рамке, таблица просроченных задач, кружка с засохшей заваркой.

Перед отпуском я собиралась её вымыть.

Потом позвонил начальник и спросил, могу ли я «на минутку подключиться». Через сорок минут я закрыла ноутбук, схватила чемодан и уехала.

Кружка осталась.

Почему-то мысль о ней угнетает сильнее, чем сама работа.

– Ты опять считаешь, – говорит Ангелина.

– Что?

– Расстояние. Время. Бензин. Количество причин, по которым нам не стоило сюда идти.

– Причин семь.

– Было шесть.

– Я вспомнила про змей.

– Зато будет красиво.

– Так обычно говорят перед тем, как человек падает со скалы ради фотографии.

– Мы не полезем на скалу.

– Потому что ты нашла озеро.

Она оборачивается и идёт спиной вперёд.

– Ника, это последний день. Мы и так ещё девять часов проведём в дороге, потом ты вернёшься домой и снова станешь отвечать на письма в десять вечера.

– Не стану.

– Станешь.

– Возможно.

– Именно. Поэтому сегодня мы купаемся.

– Мы ещё не видели воду.

– Я чувствую её.

– Это пот.

– Ты очень неприятный человек.

– Зато живой.

На слове «живой» из леса доносится короткий крик птицы.

Мы одновременно замолкаем.

Звук обрывается так резко, будто кто-то зажал его рукой.

Ангелина снимает очки и смотрит между деревьями.

– Это кто?

– Надеюсь, птица.

– Спасибо, биолог.

Я прислушиваюсь. Ветер шевелит верхушки елей, но внизу воздух стоит. Нет привычного стрекота, треска веток, шороха в траве. Даже наши шаги кажутся слишком громкими.

– Может, вернёмся? – спрашиваю я.

Ангелина смотрит вперёд.

– Теперь точно полкилометра.

– Это не ответ.

– Это надежда.

Она продолжает идти.

Я иду следом.

Не потому, что верю в её надежду. Просто оставлять Ангелину одну в лесу опаснее, чем встретить змею.

Через несколько минут деревья расступаются.

Озеро лежит перед нами круглым тёмным пятном.

Я видела фотографии. На них была обычная вода среди елей: синее небо, солнечные блики, люди на берегу. Фотографии врали.

Вживую озеро похоже на отверстие, вырезанное в лесу.

Ни камышей. Ни уток. Ни мошек над водой. Поверхность гладкая, почти чёрная. На противоположном берегу стволы стоят так плотно, что между ними нет просвета.

У самой воды покачивается табличка.

Один столб накренился. Краска облупилась. Но слова читаются.

«ОЗЕРО НЕМОЕ».

Ниже:

«КУПАНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».

Ангелина кладёт ладони на табличку.

– Красивое название.

– Запрет ниже тоже выразительный.

– Буквы почти стёрлись.

– Значит, предупреждают давно.

– Или давно не перекрашивали.

Я ставлю рюкзак на корень. Возле воды холоднее. Воздух пахнет мокрой корой, тиной и железом. Последний запах слабый, но неприятный – будто я прикусила губу.

Ангелина уже снимает футболку.

– Нет.

– Что «нет»?

– Всё, что ты сейчас задумала.

– Я переодеваюсь.

– Мы пришли посмотреть.

– Ты пришла посмотреть. Я тащила маску через весь лес.

– Полтора километра.

– По ощущениям – границу.

Она остаётся в чёрном купальнике, складывает одежду на рюкзак и подходит к воде.

Я скрещиваю руки.

– В магазине женщина сказала, что здесь пропадали люди.

– Она сказала: «Бывало всякое».

– Это не успокаивает.

– В деревнях «бывало всякое» означает что угодно. Кто-то утонул. Кто-то украл лодку. Кто-то увидел русалку после самогона.

– Во всех вариантах купаться не стоит.

Ангелина опускает ступню в воду и резко втягивает воздух.

– Холодная.

– Озеро в лесу. Какая неожиданность.

– Зато прозрачная.

Я подхожу ближе.

У берега видны серый песок и плоские камни. Дальше, метрах в трёх, дно резко исчезает. Не уходит постепенно – обрывается в темноту, как край лестницы без следующей ступени.

– Глубина четырнадцать метров, – говорит Ангелина.

– Ты всё-таки читала про это место?

– Конечно.

– И решила, что запрет – рекомендация?

– Мы не поплывём на середину. Войдём по пояс, нырнём у берега и выйдем.

– Нет.

Она поворачивается.

Этот взгляд я знаю. Голова чуть набок. Губы сжаты, чтобы не улыбнуться. Молчание, в котором я должна сама назвать условия капитуляции.

– Нет, – повторяю я.

– Ты надела купальник.

– Потому что ты обещала пляж.

– Вот вода. Вот берег.

– Пляж предполагает хотя бы одного человека, который продаёт кукурузу.

– Я продам тебе печенье.

– Оно моё.

– Тогда бесплатно.

Она делает ещё шаг. Вода доходит ей до колен.

По поверхности расходятся круги.

Слишком ровные.

Я замечаю это и сразу решаю, что показалось. Вода спокойная, любое движение здесь заметнее.

– Пять минут, – говорит Ангелина. – Я одна. Ты стоишь на берегу и следишь.

– За чем?

– За чудовищем.

– И что я сделаю, если оно появится?

– Скажешь, что мы заняты.

– Очень убедительно.

Она натягивает маску.

– В боковом кармане тряпка. Кинешь? Стекло запотело.

Я не двигаюсь.

– Ника.

– Ты всё равно полезешь?

– Да.

– Даже если я уйду?

– Ключи от машины у меня.

Она похлопывает по рюкзаку и улыбается.

Я закрываю глаза.

Иногда быть взрослой – это не запрещать. Это выбирать, насколько близко стоять, пока другой человек делает глупость.

– Только у берега, – говорю я. – Никаких заплывов. Никаких «смотри, как глубоко». Никаких попыток подружиться с подводной жизнью.

– Согласна.

– Ты даже не дослушала.

– Потому что уважаю твоё время.

– Я иду рядом.

Ангелина снимает маску и обнимает меня мокрыми руками, хотя в воду вошла только по колени.

– Я знала, что ты меня любишь.

– Я иду, чтобы потом правильно описать место происшествия.

– Тоже любовь.

Мы раскладываем вещи на корнях.

Полотенца. Запасную одежду. Бутылку воды. Печенье. Пакет с абрикосами, который мы купили у старика возле трассы.

Один плод подгнил сбоку.

– Выбросить? – спрашивает Ангелина.

– Оставь. Ты за него торговалась.

– Я торговалась за справедливость.

– В размере сорока рублей.

– Справедливость начинается с малого.

Она кладёт абрикос обратно.

Я снимаю шорты и майку. Под ними тёмно-синий слитный купальник, купленный для бассейна и ни разу не использованный.

Ангелина оглядывает меня.

– Что?

– Ничего.

– Говори.

– Просто даже купальник у тебя цвета офисной папки.

– Он синий.

– Он цвета «Документы за прошлый квартал».

– А твой чёрный – цвет радости?

– Он стройнит.

– Для рыб?

– Особенно для рыб. У них строгие стандарты.

Я улыбаюсь.

Напряжение отпускает меня. Почти.

Мы входим в воду.

Холод сначала кусает щиколотки, потом обхватывает колени. Дно твёрдое, песчаное. На нём лежат круглые чёрные камни с белыми полосами.

Я поднимаю один.

– Сувенир? – спрашивает Ангелина.

– Проверяю, настоящий ли.

– И как?

– Убедителен.

Камень тяжёлый и ледяной. Я бросаю его обратно.

Он уходит под воду почти без плеска.

Только один короткий звук.

Будто озеро сглатывает.

Мы двигаемся медленно. На глубине по пояс становится легче: кожа немеет, дыхание выравнивается. Поверхность остаётся гладкой даже вокруг нас. Отражения елей ломаются ровно там, где мы проходим, и сразу смыкаются за спиной.

– До того камня, – говорю я, показывая на плоскую плиту в нескольких шагах. – Потом назад.

– Мы только вошли.

– Именно поэтому ещё можем выйти без спасателей.

– Хорошо, мама.

– Никогда так меня не называй.

– Хорошо, начальник.

– Ещё хуже.

Ангелина смеётся, опускает маску и ныряет.

Её рыжий хвост исчезает под водой.

Я считаю.

Пять.

Семь.

Десять.

На счёте «двенадцать» она выныривает у плиты и сдёргивает маску.

– Там что-то есть.

Улыбки нет.

– Что?

– Свет.

– Какой свет?

– Зелёный. Ниже камня.

– Бутылка.

– На дне?

– Стекло отражает солнце.

– Солнце за деревьями.

– Тогда водоросли.

– Светящиеся?

– Такие бывают.

– Здесь?

– Не знаю.

– Посмотри сама.

– Нет.

Она молчит.

Любопытство – не только её проблема. Моё просто говорит спокойным голосом и всегда объясняет, что действует рационально.

Я натягиваю маску.

Под водой лес исчезает.

Остаются приглушённый стук моего сердца и склон, уходящий вниз слишком круто. Водорослей почти нет. Только несколько тёмных лент медленно колышутся там, где я не чувствую течения.

Ниже каменного уступа мерцает зелёное пятно.

Оно не отражает свет.

Оно светится само.

Я выныриваю.

– Видела? – спрашивает Ангелина.

– Да.

– Ну?

– Там зелёный свет.

– Невероятное заключение.

– Возможно, минерал.

– Или портал.

– Конечно. У нас последний день отпуска. Самое время открыть портал и не выйти в понедельник.

– Ты сама сказала, что не хочешь на работу.

– Не настолько.

Ангелина снова смотрит вниз.

– Ещё раз. Чуть глубже.

– Нет.

– Ника.

– Мы договорились до камня.

– Мы у камня.

– Значит, возвращаемся.

Она собирается спорить.

За спиной, в лесу, ломается ветка.

Мы обе оборачиваемся.

На берегу никого.

Одежда лежит на корнях. Телефон Ангелины поблёскивает рядом с полотенцем. Белый пакет с абрикосами шевелится, хотя ветер не касается воды.

Одна из елей возле тропы качается.

Остальные стоят неподвижно.

– Кабан? – шепчет Ангелина.

– Надеюсь, белка.

– Очень тяжёлая белка.

Мы ждём.

Лес молчит.

– Уходим, – говорю я.

На этот раз Ангелина кивает сразу.

Мы поворачиваем к берегу.

Делаем два шага.

И слышим стук.

Он приходит снизу.

Три медленных удара.

Ровных.

Будто кто-то по ту сторону воды проверяет, закрыта ли дверь.

Глава 2. Немое озеро

Первая мысль – камни.

Подземная полость. Давление воды. Что-нибудь нормальное, научное и не имеющее пальцев.

Потом стук повторяется.

Три удара.

Точно такие же.

Ангелина хватает меня за локоть.

– Ты слышала?

– Да.

Мы стоим по пояс в воде и смотрим на зелёный свет под каменным уступом. Всё разумное во мне требует одного: к берегу. Медленно, чтобы не упасть. Быстро, чтобы успеть. Одеться, добраться до машины и никогда больше не смеяться над предупреждающими табличками.

Свет вспыхивает ещё раз.

На секунду становится виден ровный круг.

Потом гаснет.

– Пойдём, – говорю я.

Ангелина не спорит.

Это пугает больше стука.

Мы делаем шаг.

Потом второй.

Посреди озера что-то всплывает.

Сначала я вижу серую ветку. Гладкую, без коры, с пятью короткими отростками. Она лежит на воде, медленно поворачивается и поднимает один конец.

Отросток сгибается.

Это не ветка.

Это кисть.

Белая, распухшая от воды и слишком большая для человека.

– Ника, – выдыхает Ангелина.

Рука поворачивается ладонью к нам.

Один палец шевелится.

Мы бежим.

Вода взрывается вокруг бёдер. Песок, ещё минуту назад твёрдый, уходит из-под ног. Я проваливаюсь по грудь, выныриваю и хватаю воздух.

До берега несколько метров.

Там полотенца. Телефоны. Пакет с абрикосами. Там дорога к машине, трасса и понедельник, который кажется обещанием нормальной жизни.

Ангелина впереди.

– Быстрее!

– Я пытаюсь.

Под правой ступнёй скользит что-то мягкое.

Лента обвивает щиколотку.

Я дёргаю ногой. Петля ослабевает, потом затягивается снова – выше, крепче.

– Ангелина!

Она оборачивается.

– Что?

– Запуталась.

Она возвращается сразу.

Ни вопроса. Ни раздражения. Ни «я же говорила». Хотя говорила как раз я.

– Не двигайся.

– Очень полезно.

– Я серьёзно.

Ангелина опускается под воду. Рыжие волосы исчезают. Я стою, раскинув руки, и смотрю туда, где была огромная кисть.

Поверхность гладкая.

Руки нет.

Можно решить, что нам показалось. Мы обе испугались ветки. Вода искажает форму. Пальцы двигались из-за волн.

Только волн нет.

Ангелина выныривает, отбрасывает волосы с лица.

– Там толстый корень.

– Сними.

– Не получается. Он уходит вниз.

– Водоросль?

– Не знаю. Надень маску. Посмотри.

Я опускаю её на лицо.

– Нож в рюкзаке.

– Я добегу.

– Нет.

– До берега пять шагов.

– Не оставляй меня.

Фраза вырывается слишком быстро.

Я не прошу людей остаться. Обычно я заранее решаю, что справлюсь сама, и только потом злюсь, когда получается плохо.

Ангелина смотрит мне в лицо.

Шутки исчезают.

– Не оставлю, – говорит она.

Мы набираем воздух и ныряем вместе.

Под водой холоднее.

Я вижу наши ноги, серый песок и тёмную ленту вокруг моей щиколотки. Она толще водоросли, гладкая, почти чёрная. Один конец обхватывает щиколотку. Второй тянется за край склона – к зелёному кругу.

Ангелина берётся за неё обеими руками.

Я просовываю пальцы под петлю.

Лента пульсирует.

Не качается.

Пульсирует.

Я отдёргиваю руку.

Воздух вырывается изо рта. Ангелина смотрит на меня, не понимая. Я показываю вниз.

По тёмной ленте проходит волна.

Петля затягивается.

Меня дёргает назад.

Мы обе падаем. Колени ударяются о песок. Маска съезжает, в нос входит вода. Я выныриваю, кашляю и тут же снова проваливаюсь по плечи.

– Режь! – кричу я. – Беги за ножом!

– Нет.

– Ангелина!

– Тебя утащит.

– Тогда тяни!

Она обхватывает меня под мышками и упирается ногами в дно.

Мы рвёмся к берегу.

Песок осыпается.

Дно наклоняется, словно под нами медленно поднимают огромную доску. Вода доходит до подбородка, хотя берег остаётся рядом.

Ангелина тянет сильнее.

– Что происходит?

– Не знаю!

– Ненавижу этот ответ!

– Я тоже!

Каждый рывок приближает нас к берегу на ладонь.

Лента оттаскивает обратно на две.

Под водой разгорается зелёный круг. Теперь я вижу его без маски: широкий обод, знаки по краю, тёмная середина. Некоторые знаки похожи на раскрытые рты. Другие – на маленькие тела без голов.

– Отпусти меня, – говорю я.

– Заткнись.

– Возьми нож. Вернёшься.

– Я сказала – заткнись.

– Нас утащит обеих.

Ангелина разворачивает меня к себе.

Её лицо белое от холода. Маска висит на шее. Губы дрожат – не поймёшь, от страха или злости.

– Я тебя здесь не оставлю. Поняла?

– Это не план.

– Зато решение.

Лента дёргает.

Вода закрывает нам рты. Мы уходим вниз, выныриваем и жадно хватаем воздух.

Телефон Ангелины на берегу загорается.

Экран светит между корнями несколько секунд и гаснет.

Мне хочется туда.

К телефону. К машине. К тёте Лиде и её ванной без замка. К начальнику с «короткими вопросами». К кружке, которую я не вымыла.

Вся обычная жизнь выглядит подарком, который я считала слишком скучным, чтобы открыть.

– На три, – говорю я. – Ты толкаешь меня, я рву ногой.

– Хорошо.

– Раз.

Мы набираем воздух.

– Два.

Ангелина упирается пятками.

– Три!

Мы бросаемся к берегу.

Боль обжигает лодыжку. Петля не рвётся. Кожа под ней горит, словно на ногу надели раскалённое кольцо.

Я кричу.

Ангелина тоже – от усилия.

Петля слабеет.

Всего на секунду.

– Ещё раз! – кричит она.

– Не могу.

– Можешь.

– Воздуха нет.

– Тогда украдём.

Она пытается улыбнуться.

Не получается.

Под нами проходит тень.

Огромная.

Не по дну – за зелёным кругом, словно свет открывается не в глубину озера, а в другое место.

Там появляется лицо.

Сначала лоб.

Потом металлический обруч.

Потом глаз, настолько большой, что я вижу в нём зелёные отблески и собственную крошечную фигуру.

Зрачок движется.

Находит нас.

Я забываю дышать.

– Ника… – говорит Ангелина.

Тёмная лента на моей ноге раскрывается.

Это не лента.

Палец.

Из глубины поднимаются остальные.

Пять длинных суставчатых пальцев обхватывают мои лодыжки.

Рука сероватая, ногти тёмные. Она не похожа на руку утопленника. Она живая. Тёплая даже сквозь ледяную воду.

Меня тянет вниз.

Ангелина держит.

Её ноги отрываются от дна.

Мы обе оказываемся над чёрным провалом.

Я хватаюсь за огромный палец, пытаюсь разжать его руками. Кожа под ладонями гладкая и твёрдая. Палец толще моего предплечья.

Рука сжимается.

Из лёгких выходит воздух.

Я вижу поверхность наверху. Светлый круг. Корни. Белый пакет с абрикосами.

Ангелина отпускает моё запястье.

На мгновение внутри становится пусто.

Она выбрала жизнь.

Правильно.

Потом Ангелина набирает воздух и ныряет за мной.

Я хочу ударить её.

Вместо этого хватаюсь за неё обеими руками.

Она обхватывает меня под мышками. Колено бьёт в бедро. Мы мешаем друг другу и всё равно держимся.

И в этот момент я знаю, что будет дальше.

Не предполагаю.

Знаю.

Боль в плече.

Большой пузырь воздуха.

Пакет с абрикосами на берегу.

Зелёный круг внизу.

Это уже происходило.

Хотя мы приехали сюда впервые.

Мысль приходит чужая и ясная: круг показал мне конец раньше начала. Не картинку – связь между тем, что происходит, и тем, чем это закончится.

В глубине мужчина поднимает руку.

Тот, чьи пальцы держат мои ноги, находится по ту сторону света.

Он касается металлического обруча.

Зелёный круг раскрывается.

Не как воронка.

Как стекло, которое поворачивают ребром.

За ним появляется зал.

Каменные стены. Золотой огонь в чашах. Статуя, уходящая вверх. По залу движутся фигуры размером с дома.

Одна склоняется к кругу.

Лицо становится ближе.

Не понимаю, старый он или только кажется старше из-за тяжёлых складок возле рта. Металлический обруч проходит по лбу. От него к кругу тянутся зелёные линии.

Он произносит слово.

Я не слышу его ушами.

Оно входит прямо в грудь.

Рука на ногах сжимается.

Свет обжигает глаза.

Вода перестаёт держать тело.

Мы проваливаемся.

Давление исчезает, возвращается, снова исчезает. Нас крутит в темноте. Я не понимаю, где верх. Ангелина прижимается ко мне так сильно, что ногти входят в кожу.

Вокруг шепчут голоса.

Сотни.

Тысячи.

На чужом языке.

Одно слово я понимаю.

Мелкие.

Я открываю рот.

Вместо воды вдыхаю воздух.

Он пахнет дымом, железом и сладкими пряностями.

Мы падаем вместе с тяжёлым столбом озёрной воды. Внизу приближается камень. За секунду до удара вода густеет, словно становится прозрачной тканью, и тормозит нас.

Не останавливает полностью.

Только не даёт разбиться насмерть.

Спина ударяется о каменную поверхность. Боль простреливает до затылка. Ангелина падает сверху и выбивает из меня воздух.

Я переворачиваюсь, кашляю.

Под ладонью гладкий мокрый камень.

Вода растекается вокруг и уходит по бороздам. Поток обрывается. Последние капли падают сверху тяжёлыми ударами.

Я поднимаю голову.

Зелёный круг висит в воздухе. Внутри ещё видно Немое озеро снизу: чёрную поверхность, размытые деревья, пустой берег и белый пакет у корня.

Круг сжимается.

Становится тонкой линией.

Гаснет.

Остаётся огромный зал.

Мы лежим на дне каменной чаши. Её стенки поднимаются выше человеческого роста, а сама чаша стоит на ладони статуи, которую я успеваю увидеть только кусками: каменные пальцы, складка рукава, лицо под верхней галереей. За ней горят чаши с огнём размером с ванны. Стены теряются в дыму.

Ангелина садится рядом.

По подбородку течёт вода.

– Где мы?

Я хочу ответить.

Не успеваю.

Сверху приходит дыхание.

Глубокое, медленное. От него дрожит дно чаши.

Мы поднимаем головы.

Над каменным краем появляется лицо великана.

Тёмные глаза. Борода, похожая на переплетённые канаты. Металлический обруч на лбу.

Тот самый мужчина.

Он смотрит на нас несколько секунд.

Потом улыбается.

– Две, – говорит он.

Я не знаю ни одного слова его языка.

Но понимаю.

– На этот раз пришли две.

Темнота накрывает меня раньше, чем я успеваю испугаться снова.

Глава 3. Пробуждение среди исполинов

Первым возвращается запах.

Горелое масло. Мокрый камень. Что-то сладкое и тяжёлое, как дешёвые благовония в сувенирной лавке.

Потом – боль.

Пульсирует лодыжка. Ноет затылок. Правое плечо отзывается при каждом вдохе. Я лежу неподвижно и по очереди проверяю тело.

Пальцы двигаются.

Ноги тоже.

Дышать неприятно, но можно.

Рядом кто-то сопит.

– Ангелина?

Голос выходит хриплым.

Ответа нет.

Я открываю глаза.

Надо мной серое небо.

Только слишком ровное.

По нему тянутся золотые линии: круги, углы, незнакомые знаки. В одном месте серый цвет переходит в чёрный – копоть собралась под огромной аркой.

Не небо.

Потолок.

Я лежу внутри каменной чаши.

Мозг несколько секунд перебирает более удобные варианты. Бассейн. Фонтан. Декорация. Очень дорогой павильон, построенный людьми без чувства меры.

Потом я поворачиваю голову.

Край чаши поднимается в нескольких метрах от меня. Стенка почти отвесная, испещрённая неглубокими бороздами. По дну блестят лужи озёрной воды.

У противоположного края лежит Ангелина.

Свернулась на боку. Рыжие волосы закрывают лицо.

Я подползаю к ней.

– Эй. Слышишь меня?

Она не двигается.

Я касаюсь её шеи.

Пульс есть.

Слишком быстрый, но есть.

– Ангелина.

Она морщится, дёргает плечом и открывает глаза.

– Не ори.

Воздух выходит из меня одним резким выдохом.

– Я не ору.

– Тогда почему у меня голова раскололась?

– Возможно, потому что мы упали.

Она медленно садится и обхватывает виски ладонями.

– Куда?

– Хороший вопрос.

На левой скуле у неё красная полоса. Колено содрано. Волосы спутались так, будто она дралась с целым озером и почти победила.

В остальном цела.

Я замечаю, что всё ещё держу пальцы у её шеи, и убираю руку.

– Ты помнишь? – спрашиваю я.

– Озеро. Руку. Тебя тащило вниз. Потом…

Ангелина смотрит на стенки чаши.

– Великан.

– Значит, не показалось.

– Мне очень хотелось бы сказать, что показалось.

Она пытается встать.

С первой попытки не получается. Со второй поднимается, качается и хватается за моё больное плечо.

Я шиплю.

– Прости.

– Ничего.

– Это настоящее «ничего»?

– Нет.

– Хорошо. Значит, ты в порядке.

Я тоже встаю.

Камень ледяной. Мокрый купальник липнет к коже. Воздух теплее, чем у озера, но вода быстро забирает это тепло.

Ангелина обнимает себя руками.

– Где он?

– Кто?

Она смотрит на меня.

– Ника.

– Не знаю.

Мы обе поднимаем головы к краю чаши. Из центра за ним ничего не видно.

– Он нас видел, – говорит Ангелина.

– Да.

– Говорил с нами.

– Да.

– И мы поняли.

– Да.

– Перестань отвечать «да». Мне от этого хуже.

– Хорошо.

Она бросает на меня взгляд.

– Это почти то же самое.

Я подхожу к стенке. Камень шершавый, местами покрыт тонким скользким налётом. Край примерно в два моих роста. Самостоятельно не выбраться.

Провожу пальцами по бороздам и нахожу несколько выступов.

– Подсадишь?

– А потом?

– Посмотрю, где мы.

– Он может быть там.

– Поэтому первой посмотрю я.

– Отличный план. Если тебя съедят, я сделаю выводы.

Ангелина приседает и сцепляет руки. Я ставлю ногу ей на ладони, цепляюсь за камень.

– Только не роняй.

– Я тебя в озеро не бросила. Сейчас поздно начинать.

Она выпрямляется, толкая меня вверх.

Лодыжку простреливает болью. Я нахожу коленом выступ, подтягиваюсь и медленно поднимаю голову над краем.

Чаша стоит на ладони каменной статуи.

Сначала я вижу пальцы – каждый толще моего туловища. Они вытянуты под чашей и держат её, как подношение.

Дальше – запястье, предплечье, согнутая рука.

Статуя изображает женщину с закрытыми глазами. Высотой она с двухэтажный дом. Для этого места – обычное изваяние. Для нас – каменная гора.

Через её губы проходит трещина.

За статуей открывается зал.

Ночью – если здесь была ночь – он казался бесконечным. Теперь его можно измерить.

От этого не легче.

Пол выложен плитами размером с небольшую комнату. Колонны уходят метров на пятнадцать вверх. Столешницы подняты над полом примерно на три метра. Сами столы тянутся на десяток метров.

По стенам висят тканые полотнища.

На ближайшем изображён мужчина в металлическом обруче. Он держит над головой зелёный круг, а из него падают маленькие фигурки.

Люди.

Я всматриваюсь.

Пропорции человеческие. Руки, ноги, головы. Фигурки падают прямо в раскрытую ладонь мужчины.

– Что там? – шепчет снизу Ангелина.

– Зал. Статуя. Никого не вижу.

– Совсем?

– Подожди.

В дальнем конце что-то движется.

Из-за колонны появляется сапог длиной почти в половину моего роста.

Потом второй.

Великан идёт через зал, и каждый его шаг отдаётся в камне под моими пальцами. Он не высотой с башню. Примерно пять или шесть метров – чуть больше трёх человеческих ростов.

То, что я могу назвать число, пугает сильнее.

Это не мужчина из озера.

Этот моложе, без бороды. На нём длинная серая одежда, перехваченная поясом. На плече лежит широкая деревянная лопатка с черенком толщиной с моё предплечье.

Он проходит мимо статуи и не смотрит в нашу сторону.

За ним тянется поток воздуха. Волосы шевелятся у меня на лице.

Я медленно спускаюсь обратно.

– Там кто-то есть.

– Тот же?

– Другой.

– Нас видел?

– Нет.

– Хорошо.

Ангелина садится прямо на мокрый камень.

– Это нехорошо.

– Я знаю.

– Нет, правда. Я сказала «хорошо», но это очень плохо.

Она обнимает колени.

Плечи дрожат.

Я сажусь рядом.

Несколько секунд мы молчим.

Размер зала. Статуя. Понимание чужих слов. Озеро, оставшееся по другую сторону исчезнувшего круга.

Можно назвать всё сном. Галлюцинацией. Последними вспышками мозга перед смертью.

Но боль в лодыжке настоящая.

Я смотрю вниз.

На коже темнеют пять длинных полос.

– Покажи, – говорит Ангелина.

Я вытягиваю ногу.

Она осторожно касается следов. Я всё равно отдёргиваюсь.

– Пальцы.

– Я знаю.

– Очень длинные.

– Я знаю.

– Ладно. Молчу.

Не молчит.

Продолжает смотреть.

– Тебя схватили с той стороны, – говорит она тише. – А великан был здесь. Значит, он мог управлять рукой.

– Или рука принадлежала другому.

– Спасибо. Намного спокойнее.

– Я не пытаюсь тебя успокоить. Я пытаюсь понять.

– А я пытаюсь не заорать.

– Пока у тебя получается лучше.

Она закрывает лицо ладонями.

Я отворачиваюсь, давая ей несколько секунд, и замечаю у стенки комок ткани.

Маленький – по здешним меркам.

Подхожу и разворачиваю.

Одеяло.

Для нас оно похоже на плотный ковёр. Коричневая шероховатая ткань, неровные края, будто кусок вырвали из чего-то большего.

Рядом стоит глиняная миска высотой мне до бедра.

Внутри вода.

Чистая. Без тины и железного запаха.

– Здесь были люди, – говорю я.

Ангелина отнимает руки от лица.

– Почему ты так решила?

Я показываю на одеяло и миску.

Она подходит, трогает ткань.

– Может, это для животных.

– Каким животным нужно одеяло?

– Любимым.

Мы смотрим друг на друга.

Слово остаётся между нами.

Любимым.

Домашним.

Редким.

Каким угодно, только не равным тем, кто поставил чашу на ладонь статуи.

– Надо выбираться, – говорю я.

– Из чаши или отсюда вообще?

– Для начала из чаши.

Мы обходим дно.

На противоположной стенке висит верёвка. Толщиной с моё запястье, с узлами через каждые полметра. Она перекинута через край и закреплена снаружи.

Её оставили для существ нашего роста.

Это пугает сильнее, чем радует.

– Нас ждали, – говорит Ангелина.

– Или тех, кто был до нас.

– Ты умеешь выбрать формулировку.

Я дёргаю верёвку.

Держится.

– Поднимемся и спрячемся. Потом найдём выход.

– В зале, где до дверной ручки не допрыгнуть?

– Есть предложение лучше?

– Остаться здесь и притвориться подношением.

– Они уже знают, что мы живые.

– Тогда предложение действительно слабое.

Я лезу первой.

Узлы неудобные. Мокрые ладони скользят. Лодыжка болит при каждом толчке, но высота небольшая.

Я переваливаюсь через край и оказываюсь на каменной ладони статуи.

Под ногами вырезаны линии кожи. Каждая борозда глубиной мне по щиколотку.

Отсюда видно ещё больше зала.

И ещё меньше надежды.

До ближайшего укрытия – складок каменного рукава – около восьми метров. Предплечье статуи уходит к полу под наклоном, но до каменных плит около четырёх метров.

Сорваться всё равно значит разбиться.

Ангелина выбирается рядом.

– Ненавижу высоту.

– Ты прыгала с моста на верёвке.

– Там верёвка вела вниз.

– Здесь тоже.

– Эта ведёт обратно в миску.

Мы пригибаемся и бежим к запястью статуи.

Камень сухой, но неровный. По залу гуляют широкие потоки воздуха.

На середине ладони Ангелина останавливается.

– Слышишь?

Слышу.

Шаги.

Молодой великан возвращается. Теперь на деревянной лопатке лежат угли. Красные куски размером с рюкзаки тлеют и роняют искры.

Он идёт к огненной чаше возле статуи.

– Быстрее, – говорю я.

Мы бросаемся к рукаву.

Восемь метров.

Шесть.

Четыре.

Великан останавливается.

Камень перестаёт дрожать.

Я не оборачиваюсь. По резкому вдоху Ангелины понимаю: он нас заметил.

Над залом прокатывается голос.

– Стоять.

Слово сказано на чужом языке.

Но смысл возникает в голове по-русски и давит на виски.

Мы не останавливаемся.

– Быстрее!

– Я и так!

Тень накрывает статую.

Одна ладонь опускается впереди, отрезая путь. Вторая приближается сбоку. Каждая похожа на небольшой овальный стол с глубокими линиями кожи.

Для одного человека места едва хватает.

Для двоих – точно нет.

– Влево! – кричу я.

Мы меняем направление.

Указательный палец ударяется о камень справа. Толщиной почти с мою голень.

От толчка я падаю на колено.

Ангелина хватает меня за руку и дёргает вверх.

Перед ней ложится другой палец.

Кожа тёплая, в мелких трещинах и пятнах золы. Ноготь шире моей ладони.

Ангелина упирается в него обеими руками.

Бесполезно.

– Назад!

Поздно.

Великан подводит одну ладонь под меня, другую – под Ангелину. Пальцы смыкаются высокими бортиками, оставляя головы открытыми.

Я падаю на бок и упираюсь коленями в основание большого пальца.

Ангелина оказывается в соседней руке.

Нас поднимают.

Желудок остаётся внизу.

Мы обе кричим. Великан говорит что-то ещё, и его голос перекрывает наши звуки.

На этот раз смысл приходит не сразу, будто проходит через густую воду.

– Тихо. Сидеть.

– Поставь нас! – кричу я.

Он сводит ладони краями и подносит к лицу.

Мы сидим каждая в своей, прижавшись к пальцам.

Один его глаз заполняет половину мира. Радужка светло-коричневая, с золотыми прожилками. На нижнем веке лежит крупинка золы размером с пуговицу.

Он моргает.

Воздух от движения ресниц толкает волосы.

– Говорит, – замечает великан.

Он удивлён.

Наверное, ожидал писка.

– Поставь нас обратно, – повторяю я медленнее. – Мы хотим уйти.

Он хмурится.

– Уйти куда?

– Домой.

– Домой, – повторяет он, будто слово смешное.

Ангелина поднимается на колени в соседней ладони.

– Скажи ему, что нас похитили.

– Он тебя слышит.

– Тогда ты! – Она задирает голову. – Нас похитили. Верните обратно.

Великан смотрит на неё.

Уголок рта дёргается.

– Вернуть решает владыка.

– Какой ещё владыка? – спрашиваю я.

Он не отвечает.

Поворачивается и идёт через зал.

Каждый шаг качает руки. Мы цепляемся за складки кожи. Падение с высоты его груди разобьёт нас о камень, и великан, кажется, это понимает: держит ладони возле тела и прикрывает пальцами.

Осторожность не делает нас свободнее.

Мы проходим мимо погасших огненных чаш, столов и колонн.

Вблизи всё выглядит не просто большим.

Чужим.

На столе лежат инструменты из тёмного металла. Похожи на хирургические. Один зажим длиной с меня.

В стеклянных сосудах плавают растения.

Или части животных.

Я отворачиваюсь.

Возле стены стоит клетка.

Железная, с дверцей и поддоном. Высотой немного больше человеческого роста, достаточно широкая для двух кроватей.

Внутри никого.

На дне – маленькая деревянная кровать, миска, обрывок красной ткани.

У прутьев лежит башмак.

Человеческий.

Я выпрямляюсь, забыв о качке.

– Ангелина.

Она уже смотрит туда.

– Здесь были другие.

– Да.

– Где они?

Великан проходит мимо.

Я смотрю на башмак, пока его не закрывают пальцы.

Ответ может быть любым.

Ни один мне не нравится.

В конце зала открыты двери. За ними тянется коридор шириной с городскую улицу – два великана могут разойтись, не задев друг друга плечами.

По стенам горят светильники. Пламя голубое, без дыма.

Навстречу идёт великанша в тёмно-зелёном платье. Волосы собраны в косы, на поясе звенит связка ключей.

Увидев нас, она останавливается.

– Очнулись?

– Сбежали из чаши, – отвечает наш носильщик.

– Эти всегда бегут.

Она наклоняется ближе.

От неё пахнет мылом и луком.

– Обе целы?

– У светлой нога помечена ловчей рукой.

Светлая – видимо, я.

Ангелина фыркает, словно её обошли при раздаче титулов.

– Владыка ждёт, – говорит женщина. – Он недоволен, что круг закрылся раньше.

– Я не виноват.

– Ты всегда не виноват, Гарн.

– Я был у огня.

– Иди уже.

Они говорят буднично.

Это хуже всего.

Зелёный круг. Две женщины из другого мира. Клетка с человеческим башмаком.

Для них всё это – часть работы. Что-то между уборкой углей и спором о том, кто должен следить за чашей.

Теперь у великана есть имя.

Гарн.

Он идёт дальше.

Ангелина наклоняется ко мне.

– Ты поняла про руку?

– Да.

– Она назвала её ловчей.

– Я слышала.

– Значит, нас ловили.

Я не отвечаю.

Впереди ещё одна дверь. За ней горит золотой свет.

Гарн останавливается перед порогом и опускается на одно колено. Его ладони оказываются почти у пола.

Можно было бы прыгнуть.

Нельзя.

По сторонам стоят двое стражников в металлических нагрудниках. Каждый держит копьё с древком толщиной с моё предплечье.

Из комнаты раздаётся голос мужчины из озера:

– Внеси их.

Пальцы Гарна снова поднимаются вокруг нас.

Перед тем как встать, он смотрит прямо на меня и говорит так тихо, насколько способен великан:

– Не злите его.

В его лице нет сочувствия.

Есть опыт.

Глава 4. Архимаг Вардог

Комната оказывается кабинетом.

Я понимаю это по столу, книжным шкафам и свиткам, сложенным в открытые ящики. Всё остальное напоминает храм, лабораторию и разделочную одновременно.

На стенах висят металлические круги разного размера. Некоторые пусты, внутри других натянуты мутные плёнки, похожие на застывшую воду. Под потолком медленно вращается конструкция из бронзовых колец. Они не касаются друг друга, но при каждом обороте слышится тихий звон. На длинном каменном столе стоят чаши с порошками, ножи, пинцеты и стеклянные сосуды. В одном из них плавает женская коса.

Я стараюсь не думать, к кому она была прикреплена.

Гарн подходит к столу и опускает обе ладони по краям покрытой тканью площадки. Она устроена специально для существ нашего роста: невысокая ограда, ступени, маленькие кресла с высокими спинками. Рядом стоят кувшин и тарелка с нарезанными фруктами.

Снаружи всё выглядит заботливо.

Мы остаёмся сидеть каждая в своей ладони.

За столом сидит мужчина, которого я видела сквозь воду.

Вблизи он кажется старше. Седина широкими полосами прорезает чёрную бороду, кожа у глаз собрана мелкими складками. На лбу – металлический обруч, украшенный зелёным камнем. Камень пульсирует в том же ритме, что круг на дне озера.

На мужчине тёмно-красный халат из тяжёлой ткани. Ворот и рукава расшиты золотыми нитями. На указательном пальце правой руки надето широкое кольцо; зелёный камень в нём размером с грецкий орех.

Он рассматривает нас.

Не так, как Гарн. Тот смотрел на пойманных существ и следил, чтобы не раздавить. Этот смотрит на вещь, которую долго заказывал и наконец получил.

– Поставь, – говорит он.

Гарн наклоняет обе ладони к площадке.

– Мы останемся здесь, – говорю я.

Архимаг приподнимает брови.

– Ты уверенно меня понимаешь.

– Я слышу смысл.

– Это заслуга перехода. И моя.

Он проводит пальцем по зелёному камню на обруче. В висках сразу возникает давление. Я морщусь. Ангелина хватает меня за руку.

– Не трогайте нас, – говорит она.

Мужчина смотрит на неё.

– Вторая тоже говорит. Хорошо.

– У нас есть имена, – отвечаю я.

– Разумеется.

Он ждёт.

Я не собираюсь представляться. Молчание длится несколько секунд. Для него эти секунды, наверное, почти ничего не значат. Великан может сидеть неподвижно дольше, чем человек способен терпеть чужой взгляд. В конце концов Гарн слегка шевелит пальцами, напоминая, что держит нас.

– Ника, – говорю я. – Она Ангелина.

– Ни-ка, – повторяет мужчина. – Ан-ге-ли-на.

В его произношении наши имена растягиваются и становятся чужими. Он произносит каждую часть отдельно, пробуя на вкус.

– Я Вардог, хранитель Круга Семи Истоков, архимаг земель Кроглара и владыка долины от Чёрной гряды до соляных болот.

Ангелина смотрит на меня.

– Скромно.

Вардог слышит. Его губы изгибаются.

– Мелкие часто шутят, когда боятся.

– А большие перечисляют титулы? – спрашивает она.

Я сжимаю её пальцы.

Архимаг смеётся. Негромко, но стол под нами слегка дрожит.

– Эта острая. Таких любят на пирах.

Ангелина перестаёт улыбаться.

– Поставь их, Гарн, – повторяет Вардог. – Они не прыгнут. Здесь слишком высоко.

Он прав. Площадка находится на столе примерно в трёх метрах от пола. Прыжок отсюда всё равно закончится плохо.

Гарн осторожно сдвигает нас на ткань. Под ногами она мягкая, ворс доходит до щиколоток. Ангелина тут же отступает от пальцев великана. Я остаюсь между ней и краем площадки, хотя не представляю, что сделаю, если он решит схватить нас снова.

– Свободен, – говорит Вардог.

Гарн кланяется и уходит. Стражники остаются у двери.

Архимаг берёт со стола маленький медный жезл. Для него маленький, для нас – колонна. На конце жезла горит зелёная точка. Вардог проводит им над оградой площадки.

Воздух дрожит.

Ворота в ограде закрываются сами.

– Откройте, – требую я.

– Чтобы вы упали со стола?

– Чтобы мы не были в клетке.

– Это не клетка.

– Ворота закрыты.

– Для вашей безопасности.

– Откройте их, и мы сами решим, что безопасно.

Вардог кладёт жезл рядом.

– Вы прибыли несколько часов назад. Обе были без сознания, замёрзли и едва дышали. Вам дали воду, тепло и место для отдыха. Мои слуги сохранили вам жизнь. Первое, что вы сделали после пробуждения, – попытались убежать с высоты, откуда неминуемо разбились бы. Ваше понимание безопасности пока не вызывает доверия.

Он говорит спокойно. Настолько спокойно, что на секунду мне нечего возразить. Факты подобраны верно. Всё лишнее убрано: рука со дна, исчезнувший дом, клетка с башмаком.

– Вы нас вытащили из озера? – спрашиваю я.

– Да.

– Верните обратно.

– Сначала вы должны восстановиться.

– Мы восстановимся дома.

– Ваш дом сейчас недоступен.

Ангелина подходит к ограде.

– Вы открыли этот круг. Откройте ещё раз.

– Если бы всё было так просто, мелкие встречались бы здесь на каждой дороге.

– Мы не «мелкие».

– В Крогларе – мелкие. Так называют ваш народ уже много веков.

– Наш народ здесь есть? – спрашиваю я.

Вардог откидывается в кресле. Оно скрипит под его весом.

– Есть.

– Где?

– Повсюду понемногу. В домах знати, при храмах, в мастерских. Некоторые живут отдельными поселениями на юге, хотя плохо переносят тамошнюю жару. Большинство попадает через естественные разломы.

– Такие же озёра?

– Озёра, пещеры, глубокие колодцы, места, где слои мира подходят близко. Разлом открывается на несколько мгновений. Иногда проходит один мелкий. Иногда семья. Иногда никого, кроме воды и мусора.

Он произносит последнее слово без насмешки. Просто перечисляет содержимое ловушки.

– И вы собираете людей, – говорю я.

– Я нахожу их раньше, чем они погибнут.

– Ваша рука схватила меня за ноги.

– Ловчая печать не различает удобные способы спасения.

– Это было спасение?

– Ты тонула.

Я замолкаю.

Он снова прав в одной узкой части. Если бы рука не потянула меня через круг, я могла бы остаться в озере. Но она появилась раньше, чем я начала тонуть. Она обвила ногу, когда до берега оставалось несколько шагов.

– Я запуталась из-за вашей печати, – говорю я.

Вардог не отвечает сразу. Берёт чашу, подносит ко рту. От напитка поднимается пар, пахнущий мятой.

– Ты наблюдательна.

– Это не ответ.

– Печать создаёт зов. Вода приходит в движение, растения тянутся к источнику силы. Иногда это осложняет переход.

– Осложняет? – Ангелина подходит ко мне. – Она чуть не умерла.

– Но не умерла.

– Вы специально заманили нас.

Вардог делает глоток.

– Да.

Признание звучит буднично. Без попытки оправдаться. Я ждала новой обходной фразы, рассказа о спасении или случайном разломе. Его «да» оставляет после себя пустоту.

Зелёный камень на его обруче становится ярче. До этого левая рука Вардога слегка дрожала у чаши; теперь пальцы лежат спокойно. Одновременно из моих ладоней уходит тепло, будто я слишком долго держала их в холодной воде.

Вардог касается обруча и закрывает камень пальцами.

Я решаю, что дело в страхе и усталости. Другого объяснения всё равно нет.

Ангелина хватается за ограду обеими руками.

– Вы похитили нас.

– Я призвал вас.

– Это одно и то же.

– Нет. Похищают у владельца. Вы не принадлежали никому, когда вошли в круг.

– Мы принадлежим себе.

Вардог смотрит на неё дольше.

– В вашем мире, возможно.

У меня холодеют ладони. Я вытираю их о купальник, и только теперь замечаю, насколько нелепо мы выглядим: босые, мокрые, почти раздетые, на столе у существа, которое говорит о нас как о бесхозных предметах.

– Нам нужна одежда, – говорю я.

Слова кажутся неуместными, но произнести их важно. Хотя бы на секунду вернуть происходящее к чему-то обычному: нам холодно, нам нужна одежда. Заставить его сделать что-то не как владыка, а как хозяин комнаты, где мёрзнут два человека.

Вардог смотрит на наши тела без смущения.

– Принесут.

Он звонит в маленький колокол. Его звук низкий и тяжёлый. Почти сразу в боковую дверь входит великанша с ключами, которую мы встретили в коридоре.

– Мара, дай им ткань и еду. Потом осмотри светлую ногу.

– Уже готово, владыка.

Она ставит на край стола деревянный ящик и открывает его. Внутри лежат свёртки ткани, маленькие полотенца, две пары сандалий и корзина с едой.

Маленькие – для них. Для нас всё почти обычного размера, только сшито грубо.

Мара открывает ворота площадки медным ключом, хотя Вардог только что запирал их магией. Я замечаю это и запоминаю. Значит, замок работает двумя способами.

Она просовывает внутрь свёртки.

– Снимите мокрое, – говорит великанша.

– Здесь? – Ангелина оглядывается на Вардога и стражников.

– В укрытии.

Мара нажимает на рычаг у ограды. Из пола поднимаются деревянные перегородки, образуя небольшую комнату. Внутри стоят скамья и пустой таз.

– Я осмотрю ногу после, – добавляет она.

– Не нужно, – отвечаю я.

– Рана от ловчей метки может загноиться.

– У меня просто синяк.

– Как хочешь. Загниёт – отрежем.

Она говорит это без угрозы, словно сообщает погоду.

– Мара, – говорит Вардог.

– Что? Я предупредила.

– Мягче.

– Они всё равно не верят мягким словам.

Великанша закрывает ворота и отходит. Я беру свёртки. Внутри простые длинные рубахи, штаны на завязках и бельё. Ткань чистая, пахнет щёлоком. Размеры примерно подходят.

Мы прячемся за перегородками.

– Он нас похитил, – шепчет Ангелина, стягивая мокрый купальник. – И даже не скрывает.

– Тише.

– Ты думаешь, перегородка останавливает звук?

– Нет. Но думать легче, когда ты не кричишь.

– Я не кричу.

– Почти.

Она натягивает рубаху через голову. Рукава закрывают пальцы, подол доходит до середины икр. На груди ткань расходится, потому что завязки пришиты слишком далеко. Я отдаю ей шнурок от своих штанов.

– А ты?

– Подвяжу тканью.

– У тебя нога.

– Нога не удерживает штаны.

– Очень смешно.

– Я не шутила.

Мы переодеваемся молча. Мой купальник тяжёлый от воды. Я выжимаю его над тазом и складываю на скамью. Хотелось бы спрятать – единственную вещь из дома, которая осталась со мной, – но прятать негде.

В карманах новой одежды пусто. Нет телефона, ключей, документов. Всё лежит на берегу Немого озера, если он ещё существует для нас.

– Как думаешь, наши вещи найдут? – спрашивает Ангелина.

– Наверное.

– Решат, что утонули.

Я завязываю штаны.

– Наверное.

– Мама с ума сойдёт.

Она отворачивается. В голосе нет слёз, и от этого хуже.

– Мы вернёмся, – говорю я.

– Ты не можешь знать.

– Не могу.

– Тогда зачем говоришь?

– Потому что другого плана пока нет.

Ангелина проводит ладонью по волосам. Они начинают подсыхать и вьются сильнее обычного.

– Хорошо, – говорит она. – Сначала узнаём, как работает портал. Потом выбираемся.

– Да.

– И если этот Вардог полезет руками…

– Что?

Она смотрит на свои кулаки.

– Придумаю.

Мы выходим из-за перегородок.

Вардог за это время не изменил позы. Он читает свиток, держа его одной рукой. Рядом Мара раскладывает еду на площадке: куски жёлтого фрукта, лепёшки, сыр, миску с густым супом. Запах заставляет желудок болезненно сжаться. Я не помню, когда ела в последний раз. Утром был бутерброд, потом печенье в машине.

– Садитесь, – говорит Вардог, не отрываясь от свитка.

– Мы ещё не закончили разговор.

– Вы голодны.

– Это не отменяет разговор.

– Ешьте и говорите.

Я не хочу брать его еду. Это похоже на согласие принять правила. Но Ангелина уже садится у миски.

– Если нас решили отравить, – говорит она, – могли сделать это в озере.

– Утешает.

Я сажусь рядом.

Мара оставила две ложки. Суп пахнет мясом и травами, которых я не знаю. Я пробую совсем немного. Вкус простой, солёный, без странной горечи. Желудок требует ещё. Через несколько глотков руки перестают дрожать.

Вардог сворачивает свиток.

– Итак, Ника и Ангелина. Из какого вы края?

– Россия, – отвечает Ангелина с набитым ртом.

Он ждёт продолжения.

– Страна, – объясняю я. – Наш мир разделён на страны.

– Как называется мир?

Мы переглядываемся.

– Земля.

– Земля – это почва.

– У нас это ещё и название планеты.

– Планеты, – повторяет он. – Вы знаете, что живёте на шаре среди звёзд?

– Да.

Вардог чуть наклоняется вперёд. Впервые в его глазах появляется интерес, не связанный напрямую с владением нами.

– У прежних мелких знания различались. Одни считали, что их мир лежит на спине животного. Другие умели описывать движение небесных тел. Переходы открываются в разные эпохи.

– Вы забирали людей из прошлого? – спрашиваю я.

– Из иных времён относительно друг друга. Я не могу установить, какое из них для вас прошлое. Потоки между мирами редко совпадают. Один человек прожил здесь одиннадцать лет и вернулся в свой мир через два дня после исчезновения. У другой женщины дома прошло тридцать лет, хотя у нас – одна зима.

– Откуда вы знаете?

– Первая вернулась через тот же круг и оставила запись. Вторая увидела на берегу взрослую дочь.

Ложка застывает у меня в руке.

– Значит, дома может пройти сколько угодно?

– Не сколько угодно. Сколько позволит смещение слоёв. От нескольких мгновений до многих лет.

Ангелина опускает кусок лепёшки.

– Когда мы вернёмся, там могут пройти годы?

– Могут.

– А может не пройти ничего?

– Может.

– Вы не знаете?

– Я умею открывать путь. Время выбирает не маг. Договор может назвать мир и место выхода. Момент – нет.

Я пытаюсь понять, говорит ли он правду. Удобная неопределённость помогает держать нас в страхе, но он не выглядит человеком, который врёт ради эффекта. Ему проще сказать то, что считает нужным, и не объяснять остальное.

– Сколько людей вы уже призвали? – спрашиваю я.

Вардог касается пальцем кольца.

– За свою жизнь – тридцать семь.

– Где они?

– Некоторые умерли.

Ангелина медленно кладёт ложку.

– От чего?

– Болезни, несчастные случаи, старость. Один попытался убить моего предшественника и был казнён. Четверо бежали в леса. Двоих нашли звери раньше, чем стража. Остальные служат там, где оказались полезны.

– В клетках?

– Иногда клетка спасает жизнь. Вы малы. Кошка может унести вас, как мышь. Птица – поднять в воздух. Даже крысы здесь крупнее вас.

Я вспоминаю пустую клетку в зале.

– Чей башмак лежит возле прутьев?

Вардог не спрашивает, о чём я.

– Девушки по имени Лейна. Она жила при святилище девять лет.

– Где она теперь?

– Умерла зимой.

– От болезни?

– От возраста.

– Сколько ей было?

– Около сорока ваших лет, по её подсчётам.

– Это не старость.

– Для мелких в Крогларе жизнь короче. Местная пища, магический фон, размер мира – всё влияет. Некоторые приспосабливаются лучше.

Я отодвигаю миску. Голод исчезает.

– Вы знали об этом и всё равно призвали нас.

– Я вложил в ритуал значительную силу. Разумеется, знал, ради чего.

– Ради чего?

Вардог смотрит на нас поверх сцепленных пальцев.

– Мелкие редки. Редкость имеет цену.

В большую дверь стучат дважды. Не слуга: стук слишком короткий, почти невежливый. Один из стражников открывает, и в кабинет входит мужчина в дорожном плаще.

Сначала я замечаю, что на плаще нет ни золота, ни вышитого знака. После Вардога и его людей отсутствие украшений выглядит отдельным заявлением. Потом – шрам у виска, тёмные волосы, собранные на затылке, и левую руку с укороченным безымянным пальцем.

Он выше и Гарна, и Вардога. Гарн был около пяти метров, этот ближе к пяти с половиной. Три с лишним моих роста – не башня, но достаточно, чтобы его колено оказалось над моей головой.

Мужчина останавливается, увидев нас.

Не подходит ближе.

– Ты сказал, круг открылся пустым, – говорит он.

– Я сказал, что не знаю результата, – отвечает Вардог. – Ты слышишь только то, с чем удобно спорить, Кель.

Имя мне незнакомо, но по тону ясно: они знают друг друга давно и не любят ещё дольше.

Кель переводит взгляд с наших мокрых волос и грубых рубах на тёмные следы у меня на лодыжке. Лицо остаётся жёстким; на следах он задерживается дольше, чем на одежде.

– Они вошли сами?

– Спросите нас, – говорю я.

Он смотрит прямо на меня. Серые глаза. С такого расстояния их цвет почти неразличим, но сам взгляд ощущается ясно.

– Вы вошли сами? – спрашивает Кель.

– Меня схватила печать. Она нырнула следом.

Ангелина поднимает руку, как на перекличке.

– Та, которая совершила вторую ошибку, – это я.

Уголок его рта двигается, однако он не улыбается.

– Ты называл это естественным разломом, – говорит Кель Вардогу.

– Я называл естественными разломы, которыми пользуется ловчая сеть. Не приписывай мне свою невнимательность.

– Сеть тянет живых людей.

– Именно для этого построена.

– Тогда не говори о спасении.

Вардог кладёт ладонь рядом с нашей площадкой. Кольцо на его пальце отбрасывает зелёный отблеск на ткань.

– Ты приехал за картами западного тракта, Ториан, а не за правом читать мне нравственные наставления. Особенно после того, как сам месяцами пользуешься моими дорогами, рынками и домами.

Ториан не отводит глаз.

– Пользоваться дорогой – не то же, что называть клетку гостевой комнатой.

– Но дорога оплачена тем же серебром. Тебе просто нравится выбирать участок системы, на котором твои сапоги выглядят чище.

Он не отвечает.

Это важнее красивого возражения. Если бы Ториан был невиновен, он бы уже сказал.

– Вы его знаете? – спрашиваю я.

– К сожалению, – отвечает Вардог.

– Достаточно, чтобы знать: он оформит принуждение аккуратно, – говорит Ториан. – Если даст договор, читайте сами. Особенно строку о безопасных способах возмещения.

– Вы нам помогаете? – спрашивает Ангелина.

Ториан смотрит на закрытые ворота площадки.

– Пока только называю замок замком.

– Очень щедро.

– Нет.

В этом слове нет защиты. Он понимает, что этого мало. И всё равно не открывает ворота.

Вардог разворачивает свиток, лежавший возле чаши.

– Ларна будет завтра. Она и прочитает им условия.

– Из Палаты связей? – спрашивает Ториан.

– Других Ларн ты знаешь мало.

– Тогда не называй её своей советницей. Синяя печать не принадлежит хранителю круга.

Вардог смотрит на него без улыбки.

– Пока книга Палаты открыта, нет. Именно поэтому её свидетельство признают даже мои враги.

– И именно поэтому ты не можешь переписать договор после крови.

– Не собирался.

Ториан смотрит на нас.

– Он не сможет заставить Ларну выдать ложь за точность. Но она не отменит закон только потому, что закон отвратителен.

– Закон отвратителен не всегда, – говорит Вардог. – А теперь забери свои карты и не мешай мне оценить результат семи месяцев работы.

Ториан подходит к краю стола. Стражник передаёт ему кожаный тубус. На мгновение его рука оказывается рядом с нашей площадкой. Шрамы на костяшках старые; под ногтем большого пальца застряла тёмная земля.

Он мог бы опустить палец на ограду. Сломать замок, подхватить нас, сделать хоть что-нибудь, что в книгах выглядело бы спасением.

Вместо этого забирает тубус.

Перед дверью оборачивается.

– Не подписывайте, пока не поймёте цену каждого слова.

– Мы вообще ничего не подпишем, – отвечаю я.

– Хороший ответ.

– Он не сработает, – говорит Вардог.

Ториан смотрит на него, не на меня.

– Тогда проблема не в ответе.

Дверь закрывается.

После него в комнате остаётся запах холодного воздуха и мокрой кожи. Вардог ждёт, пока шаги стихнут, и только потом возвращает внимание к нам.

– Цена, – повторяет Ангелина.

– Вы умеете работать в местах, куда великан не просунет руку. Чинить тонкие механизмы. Искать жилы в узких шахтных трещинах. Ухаживать за некоторыми растениями. Развлекать гостей. Служить при дворах. Ваши изделия ценят за точность. Ваше присутствие – за необычность.

Он перечисляет занятия, словно читает хозяйственный отчёт.

– Вы продаёте людей, – говорю я.

– Я распределяю службу.

– За деньги.

– За золото, землю, клятвы и услуги. Деньги – лишь одна форма.

– Это рабство.

Вардог слегка пожимает плечами.

– У вас нет слова для долга перед тем, кто спас жизнь?

– Есть. Благодарность. Она не означает, что спасённого можно продать.

– В вашем мире.

– В любом.

– Ты быстро объявляешь свои обычаи законом для всех миров.

Я встаю.

Ограда доходит мне до груди. За ней стол тянется до края, дальше пропасть. Вардог может одним движением ладони прижать нас к площадке, и спор закончится. Но сидеть перед ним труднее.

– Вы устроили ловушку, – говорю я. – Мы попали в неё. Вы не спасли нас. Вы создали опасность, а потом вытащили из неё туда, куда вам было выгодно.

В комнате становится тихо.

Мара перестаёт поправлять корзину. Стражники у двери не двигаются, но один смотрит на Вардога.

Архимаг поднимает чашу и допивает напиток.

– У тебя хороший ум, Ника.

– Не меняйте тему.

– Я не меняю. Хороший ум полезен. Острый язык – не всегда.

– Это угроза?

– Наблюдение.

– Тогда наблюдайте: мы не собираемся вам служить.

Ангелина встаёт рядом со мной.

– И ничего развлекать тоже не будем.

На этот раз Вардог не улыбается.

Он берёт медный жезл. Зелёная точка на конце вспыхивает, и по ограде пробегает свет. Ворота исчезают – не открываются, а растворяются вместе с частью прутьев.

– Подойдите к краю, – говорит он.

Мы остаёмся на месте.

– Зачем?

– Вы хотите понять своё положение. Подойдите.

Я смотрю на Ангелину. Она слегка кивает.

Мы идём к открытому краю площадки. За ним ткань стола продолжается чуть больше метра, затем обрывается. Вардог протягивает обе руки и кладёт ладони по сторонам от ворот.

– Садитесь.

– Нет, – отвечает Ангелина.

– Я не причиню вреда.

– Вы уже причинили.

– Тогда останетесь здесь и не увидите.

– Что?

– Кроглар.

Я не хочу садиться ему на ладонь. Но мне нужно знать, где мы, сколько вокруг дверей, окон, стражи. Любая информация важнее отвращения.

Я опускаюсь на правую ладонь, поджав колени. Ангелина – на левую. Вардог поднимает нас одновременно. Делает это плавнее Гарна, почти без качки. Пальцы остаются раскрытыми.

Он подходит к окну.

До него я считала комнату высокой. Окно начинается над столом и уходит к потолку. Вместо стекла в раме натянута прозрачная плёнка. Вардог касается её кольцом. Плёнка расступается, и в кабинет входит холодный воздух.

Снаружи день.

Дворец стоит на склоне горы.

Под нами раскинулся город великанов. Каменные дома поднимаются террасами, крыши покрыты красной и чёрной черепицей. По широким улицам движутся фигуры. Телеги тянут звери, похожие на лошадей, только тяжелее, с шестью ногами и роговыми пластинами на мордах. Между домами висят мосты. Над дальними башнями кружат птицы с размахом крыльев в несколько человеческих ростов.

За городом лежит долина. Поля разделены каменными стенами, река блестит широкой лентой. На горизонте стоят горы с тёмными вершинами.

Всё огромно.

Не только жители и здания. Трава у подножия дворца доходит нам до пояса, цветы раскрываются чашами размером с таз. Возле стены ползёт жук длиной с мой ботинок. Один из стражников наступает на него сапогом и идёт дальше.

Я сильнее упираюсь спиной в основание большого пальца.

– Красиво, – шепчет Ангелина.

В голосе у неё ужас и восхищение одновременно.

– Это Кроглар, – говорит Вардог. – Мои земли. Здесь вы не сможете пройти до соседней улицы без защиты. Не сможете добыть пищу и разделать её без помощи. Не переживёте ночь в открытом поле. Вы зависите от тех, кого называете похитителями.

– Тогда отправьте нас домой, – отвечаю я.

– Круг закрыт.

– Откройте.

– Для этого нужно время, сила и подходящее положение слоёв. Ритуал готовили семь месяцев. Я отдал ему кровь трёх магических зверей, серебро из северных шахт и часть собственной жизни.

– Ради двух рабынь? – спрашивает Ангелина.

– Я не знал, сколько придёт. Иногда ловчая печать приводит одного. Иногда круг остаётся пустым.

– А если бы пришёл ребёнок?

Вардог молчит.

Ответа не требуется.

Он закрывает окно и возвращается к столу. Когда ладони опускаются к площадке, я сразу перебираюсь на ткань. Ангелина задерживается на секунду, рассматривая кольцо на его пальце. Потом соскальзывает рядом со мной.

Ограда снова появляется.

– Мы будем жить здесь? – спрашиваю я.

– Сегодня – в гостевом доме при святилище. Завтра обсудим вашу службу.

– Мы уже обсудили. Её не будет.

– Вы устали. После сна мысли становятся практичнее.

– А если нет?

Вардог поворачивается к Маре.

– Отнеси их. Дай свет, воду и замок с внутренней стороны, чтобы они не жаловались на клетку.

– А с внешней? – спрашивает Мара.

– Разумеется.

Она протягивает ладонь к площадке.

Я отступаю.

– Мы пойдём сами.

Мара смотрит на пол, потом на меня.

– До двери кабинета тебе идти половину дня. За дверью тебя раздавит первый невнимательный слуга.

– Тогда поставьте нас в переноску.

– Ты требовательная для той, у кого нет ничего.

– У меня есть выбор, на чьей руке стоять.

Великанша фыркает. Вардог наблюдает, чуть прикрыв глаза.

Мара уходит к шкафу и достаёт деревянную коробку с ручкой. В боковых стенках вырезаны окна, внутри лежит мягкая ткань. Та самая переноска, которую я попросила, только по виду она предназначена для дорогого животного.

Она ставит коробку на стол и открывает дверцу.

– Заходите.

Ангелина смотрит на меня.

– Хотела выбор?

– Не лучший момент.

– Других у нас теперь мало.

Мы забираем одежду, мокрые купальники и остатки еды. Я прячу ложку в складках ткани. Не знаю зачем. Металл тонкий, край тупой, но это первый предмет, который оказался у меня без разрешения Вардога.

Мара замечает движение. Ничего не говорит.

Мы заходим в коробку. Внутри можно стоять в полный рост. На полу закреплены две скамьи, у стены – ремни. Я не пристёгиваюсь. Ангелина тоже.

Дверца закрывается. Ключ поворачивается снаружи.

– Внутренний замок обещали, – говорю я.

– Он будет в комнате, – отвечает Вардог.

Мара поднимает переноску.

Кабинет качается за решётчатыми окнами. Вардог снова разворачивает свиток, словно разговор закончен. Мы для него уже превратились в задачу на завтра.

Перед дверью Ангелина просовывает пальцы между деревянными планками.

– Эй, архимаг.

Он поднимает глаза.

– Что будет, если мы откажемся от любой службы?

Вардог смотрит на неё, потом на меня.

– Тогда я выберу за вас.

Мара выходит в коридор.

Некоторое время слышны только её шаги и скрип ручки над коробкой. Я сажусь на пол, прижимаю к груди мокрый купальник. Ангелина опускается рядом.

– У тебя есть план? – спрашивает она.

– Есть ложка.

Она смотрит на меня, потом начинает смеяться.

Сначала тихо. Через секунду смех ломается, и она закрывает рот ладонью. Я обнимаю её за плечи. Мы сидим так, пока Мара несёт нас по коридорам чужого дворца.

За окном переноски мелькают каменные стены, края огромных ковров, ноги слуг. Никто не останавливается. Для них мы уже не чудо.

Просто новая работа, которую утром кому-то поручат.

Глава 5. Условие

Ложка входит в щель между досками на толщину ногтя и застревает.

Я нажимаю сильнее. Металл гнётся, край впивается в ладонь, замок снаружи молчит. Уже третий раз. На четвёртый он, вероятно, тоже не изменит решения, но заниматься чем-то всё равно лучше, чем лежать на кровати и слушать чужой дом.

– Дай сюда, – говорит Ангелина.

– Ты пробовала.

– Тогда я была слабая и голодная.

– Это было полчаса назад.

– С тех пор я съела половину лепёшки.

Она сидит на полу, завернувшись в коричневое одеяло. Рубаха сползла с одного плеча, мокрые волосы разложены по ткани вокруг неё и начинают пахнуть щёлоком: Мара оставила нам маленький кусок мыла, таз с тёплой водой и две расчёски, вырезанные из кости. Одна расчёска уже лишилась трёх зубцов. Ангелина уверяет, что вещь была плохой. Я видела, как она дёргала колтун.

Комната построена внутри большей комнаты.

Для великана это, наверное, шкаф или ниша в стене. Для нас – дом: две кровати, стол, умывальник, отхожее место за перегородкой и дверь в человеческий рост. Маленькие окна прорезаны высоко, под самым потолком. За ними темно. Внешняя стена комнаты уходит вверх на несколько этажей, и где-то далеко над нашей крышей горит один великанский светильник. Его пламя видно через щели в досках как оранжевое небо.

Внутренний засов на двери есть. Вардог сдержал обещание. Снаружи дверь заперта ещё одним замком, о котором он говорить не стал.

Я снова нажимаю на ложку.

Она соскальзывает и царапает доску.

– Всё, – говорит Ангелина. – Ты сейчас сломаешь единственное оружие.

– Это столовый прибор.

– С таким отношением он никогда не раскроет потенциал.

Я вытаскиваю ложку и осматриваю. Черенок слегка выгнут, на краю осталась светлая полоска древесины. Замочная скважина находится по другую сторону. Даже если снять петли – а снять их нечем, – дверь открывается наружу и упрётся в наружный засов.

– Нужно спать, – говорю я.

– Спи.

– Ты тоже.

– Мне не хочется закрывать глаза.

Это произнесено ровно. Без шутки. Я кладу ложку на стол и сажусь рядом.

За стеной проходит кто-то большой. Пол вздрагивает два раза, потом ещё два, всё тише. В первый час мы вскакивали от каждого шага. Теперь только перестаём говорить.

– Здесь есть мыши, – говорит Ангелина.

– Откуда ты знаешь?

– Мара сказала, что крысы могут быть нам по пояс. Значит, мыши примерно с кошку.

– Не обязательно.

– Очень утешительный ответ.

– Я не знаю, что ты от меня хочешь.

– Чтобы ты сказала, что никакие мыши сюда не попадут.

– Доски толстые. Щелей почти нет. Дверь заперта.

– Снаружи.

– Сейчас это преимущество.

Она подтягивает колени к груди. Одеяло открывает босые ступни. На левом мизинце содрана кожа, возле ногтя засохла тонкая полоска крови. Я не помню, когда она успела пораниться. Возможно, в чаше. Возможно, пока мы бежали по ладони статуи. Событий хватило бы на неделю, но с озера прошло меньше суток.

Мара всё-таки намазала мою лодыжку. Мазь пахнет горькой травой и жиром, холодит кожу. Метки пальцев потемнели, зато боль стала тише. Великанша осматривала ногу через увеличивающую линзу и держала меня двумя пальцами за голень. Осторожно. От этого было не легче.

– После меня мама первой позвонит тебе, – говорит Ангелина.

Я не сразу понимаю.

– Когда увидит, что я не вернулась. Сначала мне, потом тебе. Потом твоей маме.

– Да.

– А твоя решит, что мы задержались. Она всегда думает лучшее.

– Первые два часа.

– Потом они найдут машину.

– Если её не угонят.

Ангелина поворачивает голову.

– Ты серьёзно сейчас переживаешь за машину?

– Нет. Просто думаю, что будет.

– Не надо.

– Хорошо.

Я замолкаю. Она тоже. Через минуту за стеной что-то скребётся.

Мы обе смотрим на дверь.

Звук повторяется у самого пола. Медленный шорох, потом короткий удар. Ангелина хватает ложку. Я встаю и беру костяную расчёску. Три сломанных зубца торчат неровно; оружие хуже ложки, но спорить поздно.

Под дверью появляется тонкая тень.

Что-то принюхивается снаружи. Я слышу влажное сопение.

– Мышь? – одними губами спрашивает Ангелина.

Я пожимаю плечами.

Тень двигается вдоль порога. В щель просовывается чёрный ус, толщиной со шнурок. За ним – блестящий нос.

Ангелина поднимает ложку над головой.

Снаружи раздаётся щелчок. Существо пищит, отскакивает, и сразу же слышится тяжёлое мяуканье.

Мы стоим неподвижно.

Мяуканье повторяется. Низкое, раскатистое, от него дрожит дверная ручка. Потом кто-то скребёт когтями по внешней доске. Один коготь проходит сквозь нижнюю щель и загибается внутрь. Белый, острый, длиннее моего пальца.

– Это кошка, – шепчет Ангелина.

– Вижу.

– Она ловит мышь.

– Тоже вижу.

– Ника, её коготь у нас в комнате.

Я отступаю. Коготь исчезает. За дверью начинается возня: шорох, удар о стену, ещё одно мяуканье. Потом всё стихает. Через несколько секунд снаружи хрустит.

Ангелина медленно опускает ложку.

– Хорошо, что дверь заперта, – говорит она.

– Да.

Мы возвращаемся к кроватям. Внутренний засов я проверяю дважды, хотя кошке всё равно, с какой стороны заперта дверь.

Спать мы ложимся одетыми. Свет оставляем. Ангелина не хочет отдельную кровать, и мы помещаемся на одной, если лежать боком и не двигаться. Матрас набит сухой травой. Она колется через ткань и пахнет летом, но не нашим. В запахе есть что-то острое, похожее на укроп.

– Если завтра он заставит нас выбрать работу, – говорит Ангелина в темноте под одеялом, – что мы скажем?

– Что не согласны.

– Он уже это слышал.

– Услышит ещё раз.

– А потом выберет сам.

– Тогда будем смотреть по обстоятельствам.

– Ненавижу эту фразу.

– Я тоже.

– Ты её постоянно говоришь.

– Потому что обстоятельства постоянно портят хороший план.

Она тихо фыркает. Некоторое время лежит спиной ко мне, потом находит мою руку и сжимает пальцы.

Я не помню, как засыпаю.

Утро начинается с того, что наша крыша уезжает вверх.

Доски скрипят. Над комнатой открывается квадрат света, и в него заглядывает Мара. Её лицо занимает почти всё небо.

– Живы, – говорит она.

– А должны были не пережить ночь? – Ангелина садится, придерживая рубаху на груди.

– Кот добрался до дверцы.

– Мы заметили.

– Хороший кот. Ни одной крысы в гостевом доме.

– Он пытался добраться до нас.

Мара наклоняется ниже и рассматривает царапины снаружи.

– Не пытался. Если бы пытался, дверь была бы открыта.

Она произносит это как очевидность и опускает внутрь деревянный поднос с завтраком. На нём каша, яблоко размером с мою голову, две кружки и маленький нож.

Я сразу беру нож.

Мара видит.

– Для яблока.

– Конечно.

– Владыка ждёт после еды.

– Мы не закончили спать, – говорит Ангелина.

– Значит, ешьте медленно.

Крыша возвращается на место. Я слышу, как снаружи поворачивается ключ.

Ангелина смотрит на нож в моей руке.

– Вот. Уже лучше ложки.

– Он тупой.

– Не лишай его потенциала.

Каша сладкая, с орехами. Мы едим почти молча. Я разрезаю яблоко, откладываю семечки и заворачиваю две дольки в ткань. Не знаю, когда дадут следующую еду. Ангелина замечает и тоже прячет кусок лепёшки.

Когда Мара приходит снова, мы готовы.

Она открывает внешнюю дверь, ставит перед ней переноску и ждёт, пока мы войдём. На этот раз внутри лежат ремни и две подушки. Я беру нож с собой, засунув за пояс. Мара либо не видит, либо не считает его оружием.

Нас несут не в кабинет.

Коридоры светлее, чем ночью. Через решётчатые окна переноски я вижу святилище: ступени, широкие галереи, двор с каменными бассейнами. Слуги в серых и зелёных одеждах расходятся перед Марой. Некоторые останавливаются посмотреть. Один мальчик-великан – ещё не взрослый, но ростом около четырёх метров – тянется пальцем к нашей переноске. Мара ударяет его по руке связкой ключей.

– Не трогай.

– Я только хотел увидеть.

– Глазами и видь.

Мальчик идёт следом несколько шагов. Его лицо мелькает в окне, любопытное и обиженное. Потом кто-то зовёт его, и он исчезает.

– Зоопарк, – говорит Ангелина.

– Тише.

– Они всё равно понимают.

– Поэтому и тише.

Мара приносит нас в зал, которого вчера я не видела. В центре стоит круглый стол. На нём устроены площадка с оградой, несколько маленьких стульев и макет местности. Горы по колено, серебряная река, крошечный город, чёрные точки шахт. Рядом лежат три свитка человеческого размера.

Вардог стоит у окна. Сегодня на нём чёрная одежда без вышивки, обруч тот же. Возле стола ждут двое незнакомых великанов: женщина в синем плаще и мужчина с широкой грудью, серой бородой и кожаной повязкой на левом глазу.

Мара ставит переноску на площадку и открывает дверцу.

– Садитесь, – говорит Вардог.

Мы выходим, но не садимся.

– Вы обещали обсудить, как вернуть нас домой, – говорю я.

– Я обещал обсудить службу.

– Мы обсуждаем только возвращение.

– Это части одного разговора.

Вардог подходит к столу. Незнакомцы остаются позади. Мужчина с повязкой рассматривает нас так, будто оценивает груз. Женщина почти не смотрит на нас; её внимание сосредоточено на свитках.

– Круг можно открыть снова, – продолжает Вардог. – Не сегодня и не завтра. Мне понадобится собрать силу, восстановить печати и дождаться совпадения потоков. При благоприятных условиях – через год.

– Вчера вы говорили, что готовили ритуал семь месяцев, – замечаю я.

– Готовил. Затем круг закрылся раньше, чем должен был, и часть устройства разрушена. Год – честная оценка.

– А если условия не будут благоприятными?

– Тогда позже.

– Насколько?

– Этого я не знаю.

– Удобно, – говорит Ангелина.

Вардог не отвечает ей. Он разворачивает один из свитков. На пергаменте крупные строки и мелкая человеческая подпись внизу. Буквы чужие, но когда я смотрю дольше, смысл начинает складываться. Переход оставил в голове не только понимание устной речи. От чтения болят глаза, отдельные слова расплываются.

– Я предлагаю условие, – говорит архимаг. – Один год честной службы в моих землях. После его завершения я открою путь в ваш мир за свой счёт и отпущу вас без долга.

– За свой счёт, – повторяю я. – Вы нас похитили и хотите, чтобы мы оплатили обратную дорогу работой.

– Я хочу вернуть то, что вложил в призыв.

– Мы не просили нас призывать.

– Но оказались здесь. Прошлое не меняется от спора.

– И мы должны поверить вашему слову?

– Нет. Поэтому будет договор.

Он касается свитка. Знаки на нём загораются бледным светом.

– Магическая клятва связывает обе стороны. Вы служите год, не совершаете побега, не вредите моим людям и имуществу. Я обеспечиваю пищу, одежду, защиту и возвращение при первой возможности после истечения срока.

– «При первой возможности», – читаю я. – То есть можно ждать ещё десять лет.

Женщина в синем плаще впервые поднимает глаза.

– Срок ожидания не более трёх лун после завершения службы, – говорит она. – Я внесла ограничение. Путь должен вести в ваш мир и по возможности к исходной точке. Совпадение времени договор не гарантирует: ни одна Палата не закрепляет то, чем маг не управляет.

– То есть мы можем вернуться через год здесь и через тридцать лет дома? – спрашиваю я.

– Можете. Или через несколько часов после исчезновения. Я обязана сказать это до крови.

Голос у неё сухой, деловой.

– Кто вы? – спрашивает Ангелина.

– Советница по договорам Ларна. Связующая Третьей Палаты.

На застёжке её синего плаща я замечаю знак: раскрытая книга внутри серебряного круга. Такой же знак выжжен на обложке, лежащей возле свитков.

– Вы работаете на него? – спрашиваю я.

– На Палату связей. Вардог оплатил пошлину за разбор, не мои выводы.

– И не может приказать вам написать удобное?

– Пока книга открыта, хранитель круга не вправе удалить свидетеля, изменить запись или применить к свидетелю силу. Нарушит – синяя печать закроет его большие круги до суда Палаты.

Вардог смотрит в окно.

– Ларна любит перечислять полномочия.

– Особенно рядом с теми, кто любит забывать ограничения, – отвечает она.

– Тогда вы можете запретить этот договор? – спрашивает Ангелина.

– Могу запретить ложную формулировку, скрытое условие и клятву, нарушающую право самого круга. Я не могу отменить закон Кроглара или придумать вам безопасный выход, которого здесь нет.

– Значит, вы помогаете ему продавать людей.

– Я помогаю формулировать обязательства так, чтобы стороны не могли притвориться, будто поняли их иначе.

– Мы понимаем. Нас заставляют.

Ларна слегка склоняет голову.

– Это отражено в шестой строке.

Я нахожу её. «Согласие даётся при отсутствии иных безопасных способов возмещения долга». Ниже написано, что отказ передаёт право выбора службы владельцу призыва.

Строка та самая, о которой предупреждал Кель. Он знал, где искать ловушку. Я перечитываю её ещё раз.

– Даже ваше признание в принуждении ничего не меняет? – спрашиваю я.

– Меняет, – отвечает Ларна. – Договор не сможет причинить вам боль за нарушение, совершённое для спасения жизни. И Вардог не сможет продать право на ваш год другому лицу без вашего отдельного согласия.

– Как великодушно.

– Это не великодушие. Это точность.

Мужчина с повязкой усмехается.

– Мелкие любят слова, пока не видят работу.

– Освальд, – говорит Вардог.

– Молчу.

Имя я запоминаю.

Архимаг показывает на макет.

– Вам доступны две службы. Первая – северные рудники. Узкие жилы серебряного камня проходят в трещинах, куда не входят наши рабочие. Мелкие собирают отколотую руду и выносят её к основным штольням. Работа тяжёлая, зато понятная. Пища, жильё и лечение предоставляются.

Освальд кладёт два пальца на чёрную точку у гор.

– Подъём до первого колокола. В шахту – после него. Две остановки на еду. Кто работает хорошо, получает дополнительную порцию и тёплую воду раз в три дня.

– А кто работает плохо? – спрашиваю я.

– Учится работать хорошо.

– Каким способом?

Он улыбается одним углом рта.

– Быстрым.

Вардог убирает его руку с макета.

– Вторая служба легче физически. Городской дом утех, принадлежащий Гроа. Заведение называется «Медовый Улей». Там уже есть мелкие женщины. Вы будете жить в защищённых комнатах, получать хорошую пищу и одежду. Хозяйка опытна.

Несколько секунд я не понимаю. Возможно, потому что не хочу.

Ангелина понимает первой.

– Бордель?

Вардог не моргает.

– Дом утех.

– Для великанов?

– Его посещают состоятельные жители Кроглара. Мелкие редки и ценятся высоко.

Внутри становится холодно. Я смотрю на его лицо и ищу хотя бы тень неловкости. Ничего. Он описывает ещё одну отрасль хозяйства.

– Вы предлагаете нам спать с существами вашего размера, – говорю я.

– Формы услуг различаются. Хозяйка объяснит правила и обеспечит безопасность.

– Безопасность? – Ангелина смеётся, но звук выходит коротким. – Вы вообще видели разницу?

Освальд снова усмехается.

Ларна смотрит на свиток.

Вардог отвечает спокойно:

– Видел. За последние годы в «Улье» не погибла ни одна мелкая служанка.

– Какой показатель, – говорю я. – Нужно повесить на входе.

– Я не требую выбрать этот путь. Напротив, предоставляю другой.

– Рудники, – говорит Ангелина. – Где нас будут учить работать «быстрым способом».

– Вы хотели решать сами.

Она отступает от ограды, будто архимаг приблизился, хотя он не двигался.

Я беру второй свиток. Он описывает работу в «Медовом Улье». Строки расплываются, но отдельных слов хватает: приём гостей, прикосновения, представления, личные комнаты, наказания за отказ от назначенного посетителя. Внизу указана доля прибыли, которая будет идти Вардогу в счёт долга.

Я кладу свиток обратно.

– Нет.

– От какой службы? – спрашивает Ларна.

– Этой.

– Тогда рудники, – говорит Вардог.

Ангелина поворачивается ко мне.

– Подожди.

– Что?

– Нам надо подумать.

– О чём?

– Просто… не здесь. Не перед ними.

Её лицо побледнело. Она держит руки на животе, словно ткань рубахи вдруг перестала прикрывать тело.

– Мы не пойдём в бордель, – говорю я.

– Я знаю.

– Тогда остаются рудники.

– Я знаю, Ника. Дай мне минуту.

В её голосе появляется раздражение. Я замолкаю.

Вардог ждёт. Ларна ждёт. Освальд переступает с ноги на ногу. Для них наша минута ничего не стоит, а для нас в ней почему-то должно поместиться решение на год.

– Можно отказаться от обеих служб? – спрашивает Ангелина.

– Можно, – отвечает Вардог. – Тогда выбор сделаю я.

– И что выберете?

– То, что принесёт больше пользы.

– Бордель.

– Вероятно.

Она закрывает глаза.

Я касаюсь её локтя.

– Рудники, – говорю тихо. – Мы будем вместе. Продержимся.

– Ты не знаешь, что там.

– Знаю достаточно.

– Нет. Мы вообще ничего не знаем.

– А про второй вариант знаем.

Она смотрит на Освальда. Тот ничем не помогает нашему решению: широкие ладони в шрамах, кожаный фартук, тяжёлые сапоги с металлическими носами. На поясе висит короткая плеть. Короткая для него. Её ремень длиннее двух человеческих ростов.

– Вместе? – спрашивает Ангелина.

– Вместе.

– Если одна не справляется, вторая не оставляет?

– Не оставляет.

Она кивает.

– Рудники.

Ларна берёт перо.

– Решение принято добровольно в пределах предоставленного выбора?

– Вы издеваетесь? – спрашивает Ангелина.

– Я обязана произнести формулу.

– Напишите, что нас загнали туда угрозой борделя.

– Это уже написано.

– Тогда да. В пределах вашей прекрасной свободы.

Я ожидаю, что нам дадут перо. Вместо этого Ларна достаёт две тонкие иглы человеческого размера и ставит перед нами маленькую чашу.

– Кровь закрепит договор. По капле.

– А если нет? – спрашиваю я.

– Вардог выберет службу без клятвы. Тогда его обязательство вернуть вас также не будет закреплено.

Ещё одна дверь, за которой стена.

Я прокалываю палец. Игла острая, боль короткая. Капля падает в чашу и растекается по дну тонкой красной линией. Ангелина делает то же самое. Вардог касается своей ладони концом большого ножа. Его капля падает тяжело, расплывается рядом с нашими двумя и пахнет железом.

Ларна подносит чашу к свитку.

Кровь поднимается из неё нитями и входит в буквы. Пергамент вспыхивает. Жар касается лица. На моём запястье появляется тонкое тёмное кольцо, будто под кожу протянули волос.

От кольца на одно мгновение уходит зелёная линия – к обручу Вардога. Камень над его лбом вспыхивает, и лицо архимага словно разглаживается после бессонной ночи. Ларна резко накрывает договор ладонью. Синий знак на её застёжке отвечает холодным светом, обрывая линию.

– Закрепление завершено, – говорит она Вардогу. – Дальнейший ток по меткам не входит в условие.

– Я знаю формулу, – отвечает он.

– Тогда мне не придётся повторять.

Ангелина вскрикивает и трёт руку.

– Что это?

– Знак срока, – отвечает Ларна. – Он исчезнет после исполнения.

– А если Вардог нарушит договор?

– Знак перейдёт на него и лишит его возможности открывать круги, пока он не исполнит обещание или не умрёт.

Архимаг смотрит на своё чистое запястье без беспокойства.

– Я исполняю договоры.

– Потому что вы хороший человек? – спрашиваю я.

– Потому что иначе со мной перестанут заключать новые.

Это самый честный ответ за утро.

Освальд поднимает переноску и ставит перед нами.

– В дорогу, мелкие. До северного склона далеко.

– Сейчас? – Ангелина смотрит на Вардога. – Мы только вчера пришли.

– Сегодня вы доедете до рудников, – говорит архимаг. – Работать начнёте завтра.

– Нам нужны вещи.

– Всё необходимое выдадут.

– Наши купальники остались в комнате.

Вардог смотрит на Мару. Та уходит и вскоре возвращается с небольшим мешком. Внутри сложены влажные купальники, расчёски, яблоко, которое мы спрятали, и моя ложка.

– Яблоко было под матрасом, – говорит Мара.

– Мы собирались съесть позже.

– Я не спрашивала.

Она ставит мешок рядом. Я замечаю, что ножа среди вещей нет, хотя он всё ещё за моим поясом. Наши с Марой взгляды встречаются; потом она смотрит на переноску.

– На рудниках кошки хуже, – говорит она. – Не выходите из малого барака без проводника.

Это похоже на предупреждение. Или просто на факт.

Мы заходим в коробку. Освальд закрывает дверцу и проверяет замок.

– На северной дороге трясёт, – сообщает он. – Держитесь за ремни.

– Очень заботливо, – говорит Ангелина.

– Я берегу имущество владыки.

Он поднимает переноску.

Вардог уже отворачивается к свиткам. Ларна убирает чашу. Мара стоит у стола, сложив руки на животе.

– Через год, – говорю я громко.

Архимаг останавливается.

– Что?

– Через год вы откроете портал. Не через год и три месяца. Не когда вам станет удобно. Как только срок закончится.

Он подходит ближе. Его лицо возникает за решёткой.

– Если слои совпадут – открою в тот же день.

– Добейтесь, чтобы совпали.

Вардог улыбается без тепла.

– Работай так же упрямо, как требуешь, Ника. Тогда год пройдёт быстро.

Освальд уносит нас.

Через окно переноски я вижу, как зал остаётся позади. Макет долины уменьшается, чёрная точка рудников исчезает за деревянной планкой.

На запястье жжёт тонкое кольцо.

Ангелина садится напротив и прислоняется затылком к стене.

– Мы выбрали правильно? – спрашивает она.

Я смотрю на мешок с нашими мокрыми вещами, на ложку, на едва заметный бугорок от ножа под рубахой.

– Да.

Она кивает, будто этого достаточно.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы она не увидела моего лица.

Глава 6. Масштаб рудников

Первый толчок бросает меня на стену.

Ремень, который я отказалась застёгивать, бьёт по лицу. Ангелина успевает ухватиться за скамью, но мешок с вещами летит через переноску и раскрывается. Купальники, ложка и расчёска разлетаются по полу.

– Он предупреждал, – говорит она.

– Не начинай.

Снаружи грохочут колёса. Переноска раскачивается на крюке, подвешенном внутри повозки. Через решётку видно только кусок деревянной стены и редкие полосы света. Освальд едет где-то впереди; иногда его голос доносится сквозь шум, но слов не разобрать.

Мы всё-таки застёгиваем ремни.

Дорога занимает несколько часов. Время приходится считать по остановкам и свету. Сначала в щелях мелькают стены города, затем поля, потом каменные склоны. Воздух меняется: запах дыма исчезает, ему на смену приходят смола, сырость и что-то горькое. Несколько раз над повозкой проходят тени огромных птиц. Один раз когти скребут по крыше, и кто-то снаружи бьёт древком, отгоняя их.

Нам дают воду через маленькое окошко в переноске. Руку просовывает незнакомый великан, держа кружку двумя пальцами. Мы пьём по очереди. Он смотрит с интересом, но ничего не спрашивает.

– Представляешь, если дома сейчас всё ещё тот же день? – говорит Ангелина после очередной остановки.

– Представляю.

– Наши полотенца лежат у озера. Абрикосы тоже.

– Подгнивший уже съели муравьи.

– Здесь муравей съел бы нас.

– Возможно.

– Не говори «возможно» таким голосом.

– Каким?

– Будто составляешь список рисков для отчёта.

Я подтягиваю колени.

– Ты хочешь, чтобы я сказала, что мы точно вернёмся?

– Нет.

– Тогда что?

Она долго смотрит в окно.

– Не знаю.

Мы больше не разговариваем о доме.

К вечеру повозка начинает подниматься. Колёса буксуют, животные впереди тяжело ревут. Через щель видно серую горную стену. Она закрывает небо, и я сначала принимаю её за облако. Потом замечаю на ней дороги – тонкие светлые линии, по которым движутся телеги. Над дорогами висят мосты. В скале темнеют входы высотой в два-три этажа – достаточно для гружёных повозок великанов.

Рудники.

Повозка проходит через ворота, обитые железом. Здесь громче, чем в городе. Гул не прекращается ни на секунду: удары, скрежет цепей, голоса, звон металла. Земля дрожит так часто, что перестаёшь различать отдельные толчки.

Освальд снимает переноску с крюка.

– Прибыли.

Его лицо появляется за окном. Вечерний свет ложится на повязку, открытая сторона лица блестит от пыли и пота.

– Сейчас вас покажут лекарю и выдадут вещи. Потом в барак.

– Мы хотим сначала увидеть работу, – говорю я.

Ангелина резко поворачивается.

– Хотим?

– Завтра будет поздно выяснять, куда нас ведут.

Освальд усмехается.

– Умная. Увидишь.

Он несёт нас по двору. Через решётку открывается рудничный посёлок: склады, кузницы, навесы, казармы. Между ними ходят великаны в кожаных фартуках и шлемах. Некоторые тянут телеги вручную. На земле лежат инструменты, от одного вида которых становится не по себе. Кирка длиной с высокий шкаф. Боёк молота доходит мне до груди. Лопаты похожи на широкие металлические двери на длинных черенках.

Рядом с кузницей двое рабочих поднимают каменную глыбу цепями. Она медленно идёт вверх. Один крюк срывается. Цепь хлещет по земле, выбивая искры. Великаны отскакивают, кто-то ругается. Если бы мы стояли там, нас не пришлось бы искать.

– Это не наша работа? – спрашивает Ангелина.

– Нет, – отвечает Освальд. – Вы бы не подняли даже цепь.

Он говорит без издёвки. Просто сообщает предел.

Лекарь оказывается пожилой великаншей по имени Сорда. Она работает в низком каменном здании, где пахнет спиртом, травами и старой кровью. На полках стоят банки с бинтами. Несколько лежанок заняты шахтёрами. У одного перевязана рука, у другого лицо серое от пыли. В дальнем углу кто-то стонет под полотном.

Освальд ставит переноску на стол.

– Новые мелкие. От Вардога.

– Две? – Сорда надевает на глаз линзу. – Давно он так удачно не ловил.

– Эта с меткой на ноге.

– Вижу.

Она открывает дверцу и протягивает ладонь.

– Выходите.

Мы не двигаемся.

– Я не стану вас хватать, – говорит она. – Но если хотите жить здесь год, придётся позволять мне осматривать вас после травм.

– У нас нет травм, – отвечает Ангелина.

Сорда смотрит на её содранный мизинец.

– Разумеется.

Я выхожу первой. Ладонь у неё холоднее, чем у Мары. Она переносит меня на кусок белой ткани и опускает рядом небольшую металлическую рамку с делениями. Измеряет рост, ширину плеч, длину ступни. Потом слушает грудь через воронку размером с таз.

– Дыши.

Я дышу.

– Ещё.

– Я не могу глубже.

– Можешь.

Она нажимает пальцем между лопатками. Воздух выходит рывком.

Ангелина сидит на краю переноски и следит за каждым движением.

– Рёбра целы, – говорит Сорда. – Лёгкие после воды чистые. Нога заживёт. Ты слишком худая для рудников.

– Я нормальная.

– Для своего мира, возможно. Здесь ешь всё, что дают. Соль не пропускай.

Она осматривает Ангелину. Та спорит больше, но в конце получает тот же совет и маленькую банку мази для ссадин.

– Если начнёте кашлять чёрным, сразу ко мне, – говорит Сорда. – Если моча станет красной – тоже. Если перестанете чувствовать пальцы, не ждите до конца смены.

– Такое бывает? – спрашивает Ангелина.

– Здесь всё бывает.

– Очень полезная беседа.

– Полезнее похорон.

Сорда снимает линзу и обращается к Освальду:

– Первые три дня – половинная норма.

– Они по договору Вардога.

– Лёгкие от этого больше не стали.

– Половинная норма на два дня.

– Три.

Они смотрят друг на друга. Освальд первым отводит глаз.

– Два с половиной.

– Запишу три.

Сорда делает отметку на деревянной дощечке. Освальд ничего не говорит, но челюсть у него двигается.

После лекаря нас относят на склад. Там для мелких выделен отдельный шкаф, в котором устроены полки, ящики и лестницы человеческого размера. Кладовщик выдаёт нам по две серые рубахи, плотные штаны, шерстяные носки, кожаные ботинки, рукавицы и шапки с привязанными спереди светящимися камнями.

Камни размером с ноготь. Они дают тусклый белый свет и греются под пальцами.

– Не разбить, – говорит кладовщик. – Вычтут из пайка.

– Что ещё вычитают из пайка? – спрашиваю я.

– Всё, что испортите.

– А если испортим себя?

Он не понимает шутки или не хочет.

– Тогда Сорда починит. Если сможет.

Нам дают инструменты. Маленькие кирки, молотки, зубила, короткие лопаты, корзины с ремнями. Всё сделано для людей нашего роста, но металл тяжёлый. Я поднимаю кирку и сразу чувствую, как тянет плечо.

– Это облегчённая, – сообщает кладовщик.

Ангелина пробует свою.

– Из чего обычная? Из моста?

– Из железа.

– Эта тоже.

– Тогда тебе повезло.

Он закрывает ящик.

Освальд ждёт у стола.

– Теперь увидите спуск.

– Уже темнеет, – говорит Ангелина.

– Внизу всегда темно.

Мы переодеваемся в маленькой кабинке. Штаны широки в талии, ботинки жёсткие и пахнут дублёной кожей. Моя рубаха колется у шеи. Купальник я складываю на дно мешка. Ангелина тоже. Это нелепо, но переодеваться в шахтёрскую одежду окончательно страшнее, чем подписывать договор. Свои вещи были случайностью. Эта одежда означает, что нас здесь ждали.

Освальд пересаживает нас из переноски в другую коробку – металлическую, с решётчатой крышей и кольцами внутри. Она закреплена на широкой платформе у входа в шахту.

Вокруг собираются рабочие. Великаны стоят группами, проверяют лампы, застёгивают нагрудники. Несколько человек садятся в вагонетки. Каждая размером с небольшой грузовик. По рельсам катятся пустые составы, колёса доходят нам почти до плеч.

Наша металлическая коробка висит сбоку от одной вагонетки на цепях, как клетка для инструмента.

– Почему нельзя нести нас отдельно? – спрашиваю я.

– Потому что это у вас времени много, – отвечает Освальд. – У шахты – нет.

Он закрывает дверцу и поднимается в вагонетку. Рядом с ним садятся ещё трое. Один замечает нас.

– Новые?

– Вардоговы.

– Надолго?

– На год, если не сломаются.

Рабочий наклоняется, чтобы рассмотреть ближе. Лицо у него молодое, нос сломан и плохо сросся.

– Рыжая красивая.

Ангелина показывает ему средний палец.

Он смеётся.

– Эта злая.

– Не дразни, – говорит Освальд. – Укусит – Сорда заставит прививаться.

Они смеются уже вдвоём.

Я кладу ладонь Ангелине на плечо. Она сбрасывает.

– Не надо.

Вагонетка дёргается.

Мир приходит в движение с металлическим визгом. Мы въезжаем в шахту.

Сначала внутри светло. У входа горят чаши с огнём, стены укреплены толстыми балками. Потолок так высок, что камень теряется в дыму. Потом дневной свет остаётся сзади, факелы редеют. Нас окружает чёрная порода.

Вагонетка набирает скорость на спуске.

Цепи нашей клетки натягиваются. Пол уходит из-под ног. Я хватаюсь за кольцо, Ангелина – за меня. Колёса грохочут по стыкам, искры летят вдоль рельсов. Великаны в вагонетке сидят спокойно, упираясь ногами в борт.

Тёмный знак на запястье становится ледяным. Холод поднимается к локтю ровно в тот момент, когда страх сжимает горло. Потом кольцо коротко нагревается, и внутри остаётся странная пустота – словно часть испуга ушла не вместе с дыханием, а куда-то наружу.

Я прижимаю запястье к груди.

Тоннель ветвится. Мы проезжаем площадки, где рабочие грузят руду. Камни падают в вагоны с таким грохотом, что световые кристаллы на наших шапках дрожат. В одной штольне виден огонь. В другой – вода, текущая по стене широким потоком. Над головой проходят мосты с тележками.

Чем глубже, тем жарче. Воздух становится густым, пахнет пылью, железом и сырой землёй. Я пытаюсь дышать через ткань рукава.

– Долго ещё? – кричит Ангелина.

Я не слышу половины слов, но понимаю по губам.

Вагонетка поворачивает. Клетку бросает наружу, цепь звенит. За решёткой на секунду открывается пропасть.

Не яма. Огромная подземная полость, пересечённая мостами и подъёмниками. Внизу движутся огни. По стенам тянутся ярусы выработок. С потолка свисают каменные столбы. Между ними ползут вагонетки, маленькие отсюда, хотя каждая больше гаража.

Я перестаю дышать.

Так, наверное, выглядел бы город, построенный внутри горы и забывший, что снаружи существует небо.

– Главный ствол, – говорит Освальд. Его голос едва доносится. – Запоминайте. Потеряетесь – идите к рельсам и ждите. Не пытайтесь переходить пути.

Мы въезжаем на нижнюю площадку. Здесь вагонетка останавливается.

Освальд снимает нашу клетку с цепей и несёт по деревянному настилу. Рабочие вокруг заняты своим делом. Кто-то толкает платформы, кто-то крепит балки. На полу лежит мелкая щебёнка. Для великанов мелкая. Один камень размером с табурет летит из-под сапога и ударяет по стене возле Освальда.

Он даже не оборачивается.

В дальней части площадки начинается трещина в породе. Её вход прикрыт железной решёткой человеческого размера. Возле неё стоят низкий стол, несколько маленьких вагонеток и подъёмная корзина.

Там я впервые вижу других людей.

Их пятеро.

Мужчина с седыми волосами чинит ремень на корзине. Две женщины разбирают инструменты. Молодой парень сидит на ящике и перевязывает ладонь. Пятый – высокий, темнокожий, с короткими белыми шрамами на щеках – стоит у решётки и разговаривает с великаном, который держит перед ним дощечку.

Все одеты в серое. Все покрыты пылью.

Когда Освальд ставит нашу переноску, разговор прекращается.

Люди смотрят на нас без удивления. Скорее устало, как на новые вещи, которые всё равно придётся куда-то пристроить.

Седой мужчина подходит ближе.

– Откуда? – спрашивает он.

Его я понимаю хуже, чем великанов. Слова складываются с задержкой, произношение чужое. Но смысл приходит.

– С Земли, – отвечаю я.

Он морщит лоб.

– Земля у всех под ногами.

– Так называется наш мир.

– А. Ещё одни.

– Здесь есть другие с Земли?

– Были.

Он не продолжает.

Освальд открывает клетку.

– Это Ивер, старший мелких на шестом ярусе. Делайте, что скажет. Если он говорит выходить – выходите. Если говорит бежать – не задаёте вопросов.

Ивер смотрит на Освальда снизу вверх.

– Они завтра?

– Сегодня только показываю.

– Сорда дала три дня половинной нормы.

– Она дала два с половиной.

– На дощечке три.

Освальд приседает. Его единственный глаз оказывается напротив Ивера.

– Тебе хочется считать мои дни?

Ивер не отступает.

– Мне хочется, чтобы новые не умерли до того, как научатся держать молоток. Мёртвые норму не дают.

Несколько секунд никто не двигается.

– Три, – говорит Освальд. – Но вечером посчитаем общий вынос.

– Всегда считаем.

Освальд выпрямляется.

Ивер поворачивается к нам.

– Выходите. Покажу жилу.

Мы выбираемся из переноски. Под ногами каменный настил, покрытый чёрной пылью. Другие люди снова возвращаются к делам, но я чувствую их взгляды.

– Я Ника. Это Ангелина.

– Ивер.

– Мы поняли.

Он кивает на наши световые камни.

– Зажгите.

– Как?

Ивер касается пальцем своего камня два раза. Тот вспыхивает белым. Мы повторяем. Свет выхватывает решётку, царапины на стене и мелкие блестящие вкрапления в породе.

– Не трогайте кристалл голой кожей после смены, – говорит он. – Нагревается. Не мочите. Если погаснет в жиле – садитесь у стены и кричите. Не идите на ощупь.

– Почему? – спрашивает Ангелина.

– Потому что трещины там не всегда остаются на месте.

Она ждёт объяснения. Ивер уже открывает решётку.

За ней начинается проход высотой чуть больше двух метров. Для нас нормальный коридор. Для великана – щель, куда он может просунуть только два пальца.

– Внутри безопаснее от больших, – говорит Ивер. – Опаснее от всего остального.

Мы идём за ним.

Первые десять метров проход укреплён деревянными рамами. Дальше порода сжимается. Стены почти касаются плеч, потолок опускается. На полу проложены узкие рельсы. На них стоят маленькие вагонетки, доходящие мне до груди.

– Руду откалывают впереди, – объясняет Ивер. – Крупное разбиваем, складываем сюда. До решётки толкаем руками. Там подъёмник пересыпает руду в большую вагонетку.

Он показывает на боковую нишу. В ней лежат куски породы размером с чемодан. Некоторые блестят серебристыми прожилками.

– Это считается хорошим?

– Это считается тяжёлым.

– Я про руду.

– Хорошая. Поэтому Вардог держит здесь людей.

– А сколько вы уже работаете?

Ивер отвечает не сразу.

– Девятый год.

Ангелина останавливается.

– По договору?

– Сначала был долг за еду. Потом за лечение. Потом мне начислили долг за поломку подъёмника, хотя сломал его не я. Сейчас просто живу.

– Почему не уйдёте?

Он смотрит на узкий проход за нами.

– Куда?

Слово звучит знакомо. Мы уже задавали его себе.

Ивер идёт дальше.

В конце коридора слышны удары. Ровные, глухие. Мы проходим ещё одну решётку и оказываемся в рабочей полости. Здесь три человека бьют по стене кирками. Каменные осколки сыплются им под ноги. Пыль висит в свете кристаллов.

Одна женщина снимает платок с лица.

– Новые?

– Завтра, – отвечает Ивер.

– Пусть принесут свои лёгкие.

Она снова закрывает рот тканью.

Ивер показывает нам выработку. Серебряная жила идёт по стене тонкой линией. Её расширяют зубилами, осторожно, чтобы не обрушить трещину. Никаких огромных машин здесь нет. Только теснота, металл и человеческие руки.

– Утром начнёте на выносе, – говорит он. – Десять корзин на двоих до первой еды. Потом увидим.

– Сколько весит корзина? – спрашиваю я.

– Пустая – мало.

– А полная?

– Столько, сколько сможете поднять.

– Очень точная система.

– Точная система наверху. Здесь каждый грузит, чтобы не упасть по дороге.

Он берёт кусок породы размером с большую сумку и кладёт в корзину. Поднимает за две ручки. Мышцы на его предплечьях напрягаются, лицо остаётся спокойным.

– Попробуй.

Я берусь за ручки.

Корзина не двигается.

Я ставлю ноги шире, выпрямляю спину, тяну. Она отрывается от пола на несколько сантиметров и сразу падает. Удар отдаётся в ладонях.

Ангелина смотрит на Ивера.

– Это половина нормы?

– Это один камень.

– Мы не сможем.

– Сможете меньше. Завтра узнаете, сколько.

– А если нет?

Ивер смотрит на решётку, за которой ждёт Освальд.

– Тогда он объяснит.

Освальд не слышит тихих слов, но, кажется, понимает по лицам. Он стучит ногтем по металлической раме. Звук проходит по проходу ударной волной.

– Достаточно. В барак.

Обратный путь кажется короче. Возможно, потому что теперь мы знаем, что ждёт в конце. Вагонетка поднимается медленнее, цепи скрипят. Я смотрю на свои руки. На ладонях уже появились красные полосы от одной попытки поднять корзину.

Ангелина сидит рядом и не отпускает ремень даже на остановках.

– Мы выбрали правильно? – спрашивает она снова.

На этот раз я не отвечаю сразу.

Освальд сидит над нами, его сапог закрывает половину решётки. Где-то впереди рабочие смеются. Мимо проходит состав с рудой, воздух пахнет горячим металлом.

– Мы выбрали то, что могли, – говорю я.

– Это не то же самое.

– Нет.

На поверхности уже ночь. Нас несут к малому бараку – длинному деревянному дому, поставленному на каменный столб. Его поверхность обита гладким металлом, чтобы по нему не забирались звери. К двери ведёт лестница с человеческими ступенями, но начинается она на высоте нескольких метров. Освальд опускает переноску к площадке.

– Подъём после первого колокола, – говорит он. – Ивер придёт за вами. Опоздаете – завтрак уйдёт без вас.

– Где туалет? – спрашивает Ангелина.

Освальд показывает на пристройку.

– Вода внутри. Огонь не разводить. Окна после наступления темноты не открывать.

– Из-за кошек?

– Здесь не кошки.

Он закрывает наружную решётку на площадке и уходит, не объяснив.

В бараке шесть комнат и общая кухня. Сейчас там никого. Остальные мелкие ещё в смене или живут у другого яруса. Нам оставили хлеб, суп и ведро воды. На стене висит колокол размером с кружку и табличка с правилами.

Первое: после общего сигнала не покидать дом.

Второе: не хранить еду у окон.

Третье: при появлении роющего зверя подняться на второй ярус и звонить.

Ангелина читает дважды.

– Что такое роющий зверь?

– Не знаю.

– Может, лучше не знать.

– Согласна.

Мы ужинаем. Суп густой, с кусками корнеплода. Хлеб жёсткий. Я ем всё и собираю крошки в ладонь, чтобы не оставлять на столе.

В нашей комнате две койки и сундук. На стене кто-то вырезал имена. Большинство незнакомые. Одно написано по-русски: «МИША 1987».

Я провожу пальцами по буквам.

Ангелина подходит сзади.

– Год?

– Может быть.

– Он вернулся?

– Не знаю.

Рядом с именем нет ни даты смерти, ни стрелки, ни объяснения. Просто человек когда-то сидел здесь с ножом и хотел оставить доказательство, что существовал.

Я достаю тупой нож Мары и ниже вырезаю две буквы: Н и А.

Дерево сопротивляется. Линии получаются кривыми.

– Ты же не любишь портить мебель, – говорит Ангелина.

– Вардог вычтет из пайка.

Она садится на кровать.

– Пусть попробует.

Я убираю нож.

За стенами барака шумят рудники. Даже ночью работа не останавливается. Далёкие удары приходят через землю. Между ними слышится ветер.

Потом снизу раздаётся скрежет.

Что-то царапает металлическую обшивку столба.

Мы одновременно смотрим на табличку.

Скрежет поднимается выше. Останавливается. В стену ударяет тяжёлое тело, и весь барак слегка качается.

Ангелина берёт колокол.

– Звоним?

Я слушаю. Снаружи раздаётся низкое ворчание, потом треск. Существо обходит столб, принюхивается у лестницы. Металл снова скребётся под когтями.

– Звоним, – говорю я.

Колокол звенит тонко, почти смешно на фоне рудничного гула.

Но через минуту земля содрогается от быстрых шагов. Кто-то огромный кричит. Снаружи вспыхивает свет. Существо визжит и убегает, тяжело ломая кусты.

В окно заглядывает молодой шахтёр со сломанным носом, тот самый, что смеялся над Ангелиной. В руке у него длинный крюк.

– Серый крот, – сообщает он. – Почувствовал новых.

– Он ест людей? – спрашивает Ангелина.

– Всё ест.

– Отлично.

– Не бойтесь. Столб гладкий.

Он уходит. Его шаги удаляются.

Мы ложимся каждая на свою койку. Световые камни кладём рядом, не гася.

Я закрываю глаза и вижу корзину с одним камнем, которую не смогла поднять.

До первого колокола остаётся несколько часов.

Глава 7. Один день под землёй

Колокол бьёт, когда я затягиваю второй ботинок.

Звук приходит снаружи и проходит через барак. Стены дрожат, с потолка сыплется сухая пыль. Ангелина сидит на кровати, держа в руке шапку со световым камнем, и смотрит на неё так, словно надеется найти внутри причину не вставать.

– Это первый? – спрашивает она.

– Наверное.

– А если ночной?

– Ивер сказал, что придёт.

В дверь стучат.

Три коротких удара. Человеческих.

Я открываю внутренний засов. За наружной решёткой стоит Ивер, одетый уже для работы. На плечах пыль, хотя смена ещё не началась. Он поднимает ключ, показывает нам и открывает замок.

– Еда на кухне. Пять минут.

– Сколько сейчас времени? – спрашивает Ангелина.

Он смотрит на тёмное небо.

– До света два колокола.

– Очень удобно.

Ивер не отвечает. Он вообще экономит слова так, будто за каждое платит Вардогу.

На кухне нас ждёт каша без сахара, две варёные репы и кружки воды с солью. Я делаю глоток и морщусь.

– Пей всю, – говорит Ивер из дверей. – Внизу потеряешь больше.

– Вкус как у моря, – отвечает Ангелина.

– Я моря не видел.

– Повезло.

Она всё-таки пьёт. Потом запихивает половину репы в карман.

Ивер замечает.

– В жиле не ешь. Пыль садится на пищу.

– Я на потом.

– Потом будет другая еда.

– Эта уже моя.

Он пожимает плечами.

Мы идём к подъёмной площадке. Снаружи холодно. Небо над рудниками почти чёрное, только край горы начинает сереть. По двору движутся огни. Великаны идут к смене, и каждый шаг отдаётся в груди. Малый барак стоит выше земли; Ивер спускает лестницу рычагом, потом поднимает её обратно, чтобы серый крот не забрался днём.

– Он часто приходит? – спрашиваю я.

– Когда пахнет новой едой.

Ангелина ощупывает карман с репой.

– Прекрасно.

До вагонетки нас несут в закрытой тележке человеческого размера. Её толкает Ивер по рельсу, проложенному вдоль стены. С одной стороны – деревянная перегородка, с другой открытый двор. Мимо проходят сапоги великанов. Иногда камни летят из-под подошв и бьют по защитному борту.

У спуска ждут остальные.

Седая женщина, которую вчера я видела у инструментов, представляется Риммой. Имя русское, но сама она из места, которое называет Лесным княжеством. По её словам, там правит князь с тремя жёнами, а железо ценится дороже серебра. Она попала сюда через колодец в возрасте шестнадцати лет. Сейчас ей, по собственному счёту, тридцать два.

Выглядит старше.

Молодого парня с перевязанной ладонью зовут Тек. Он не знает названия своего мира, зато умеет свистеть так громко, что рабочие в жиле слышат через два поворота. Вторая женщина – молчаливая Зана – только кивает. Темнокожий мужчина со шрамами оказывается Боро. Он отвечает за крепления.

Нас семеро вместе с Ивером.

– До первой еды новые носят пустые корзины и мелочь, – говорит он. – Ника идёт с Риммой. Ангелина с Теком. Не разбегаться. Не стоять под крепью, когда Боро стучит три раза. На один длинный свист бросаете всё и выходите. Вопросы?

– Что значит три удара? – спрашиваю я.

– Крепь двигается.

– А один длинный свист?

– Что-то идёт не так.

– Что именно?

– Узнаешь, если не выйдешь.

Освальд появляется у платформы до того, как Ангелина успевает ответить. Он несёт дощечку с нормами и маленькие медные жетоны. На каждом вырезан знак.

– Сегодня половина для новых, – говорит он. – Десять корзин на двоих до первой еды, ещё двенадцать после. Остальные – по записи.

Ивер берёт жетоны.

– Сорда сказала не больше шестнадцати за смену.

– Сорда лечит. Я считаю.

– Три дня половинной нормы.

– Половина от обычной – двадцать две.

– Для тех, кто умеет носить.

Освальд опускает палец на край нашей тележки. Дерево прогибается.

– Ивер, я разрешаю тебе спорить, потому что ты держишь шестой ярус живым. Не путай разрешение с правом.

Ивер молча забирает дощечку.

Мы спускаемся.

Сегодня грохот кажется громче. Возможно, потому что я знаю, куда он ведёт. Вагонетка идёт вниз рывками. На одном повороте Ангелина закрывает глаза и упирается лбом мне в плечо. Я делаю вид, что не заметила.

На шестом ярусе воздух уже тёплый. Пока мы доходим до решётки, под рубахой становится влажно.

Ивер выдаёт нам тряпки для лица.

– Смачивать нельзя, – говорит он. – Влажную пыль тяжелее откашлять.

– А сухая легче? – спрашивает Ангелина.

– Сухую иногда откашляешь.

Она завязывает ткань на затылке.

В узком проходе темно. Наши камни освещают только несколько шагов. Вчера здесь было страшно, сегодня теснота ощущается иначе: как давление, которое начинается у входа и не отпускает. Стены подходят слишком близко. Потолок местами касается шапки. За спиной скрипит маленькая вагонетка.

Римма толкает её одной рукой.

– Сначала спине тяжело, – говорит она мне. – Потом плечи вырастают.

– За сколько?

– За месяц.

– А до этого?

– Болит.

Она говорит так просто, что я не нахожу ответа.

Первая работа действительно кажется лёгкой. Мы собираем осколки, оставшиеся от ночной смены, и складываем в корзины. Камни небольшие, с кулак или с голову. Корзину надо наполнить примерно наполовину, поднять вдвоём и донести до вагонетки в двадцати метрах.

Первую мы несём с Ангелиной.

– Раз, – говорю я.

– Я готова.

– Я ещё не сказала «три».

– Тогда зачем сказала «раз»?

– Чтобы считать.

– Считай быстрее.

Мы поднимаем на два. Ручки впиваются в ладони. Корзина качается между нами, камни перекатываются. Первые пять шагов я смотрю только под ноги. На шестом понимаю, что держу дыхание.

– Не тяни к себе, – говорит Ангелина.

– Я не тяну.

– Она бьёт меня по колену.

– Потому что ты идёшь боком.

– Здесь нельзя прямо.

Коридор и правда слишком узкий. Мы двигаемся неловко, одна впереди, другая сзади. У вагонетки корзину надо поднять выше пояса и опрокинуть. С первого раза не получается. Римма берёт край, помогает.

Камни падают с грохотом.

– Одна, – говорит Ивер и переворачивает наш жетон на дощечке.

У меня уже дрожат руки.

Вторая корзина легче, потому что мы кладём меньше. Ивер ничего не говорит, но отмечает объём отдельной царапиной. Третью несём медленнее. На четвёртой ходке Ангелина спотыкается о рельс. Корзина падает. Камень ударяет её в голень.

Она садится на пол и хватается за ногу.

– Покажи, – говорю я.

– Нормально.

– Покажи.

– Ника, не командуй.

Римма уже рядом. Она ощупывает голень, просит подвигать ступнёй.

– Целая. Синяк будет.

– Я сказала, нормально.

Ангелина встаёт. Глаза у неё влажные, но слёз нет. Мы собираем рассыпавшуюся руду. На это уходит больше времени, чем на путь.

– Падение не считается, – сообщает Ивер.

– Камни те же, – говорит она.

– До вагонетки не дошли.

– Прекрасные правила.

– Не мои.

Пятая, шестая, седьмая.

С каждой ходкой расстояние будто становится длиннее. Ручки натирают кожу даже через рукавицы. Плечи горят. Спина ноет в одном месте справа от позвоночника. Я меняю руку, но корзина начинает крениться.

Перед восьмой корзиной Ангелина говорит:

– Давай меньше.

– Он отметит.

– Пусть.

Мы кладём несколько небольших камней. Ивер действительно ставит рядом короткую царапину.

– Это половина корзины, – говорю я.

– Это треть.

– Мы больше не поднимем.

– Тогда треть.

Освальда рядом нет, но от его отсутствия легче ненадолго. Норма всё равно висит на дощечке.

На девятой корзине я чувствую, как под рукавицей лопается кожа. Боль резкая, горячая. Я ставлю груз, снимаю перчатку. У основания пальцев красная полоса, в середине выступает кровь.

Римма даёт мне кусок ткани.

– Обмотай.

– Перчатка натрёт сильнее.

– Без перчатки сотрёшь до мяса.

– У тебя было?

Она показывает ладони. Кожа на них толстая, почти серая, пересечённая трещинами.

– Было всё.

Я обматываю руку.

До первой еды мы успеваем девять полных корзин и две маленькие. Ивер считает это десятью. Когда из глубины приходит удар колокола, я сначала не понимаю, что можно остановиться.

Мы садимся в боковой нише. Еду принесли заранее: хлеб, сыр, солёная вода и густая паста из орехов. Пыль садится на всё, даже в закрытой коробке. Я вытираю кусок хлеба рукавом.

– Не надо, – говорит Римма. – Рукав грязнее.

Я ем так.

Ангелина достаёт репу из кармана. Она покрыта серым налётом. Ангелина смотрит на неё, потом кладёт обратно.

– Я предупреждал, – говорит Ивер.

– Можешь порадоваться.

– Не радуюсь еде, которую выбрасывают.

Он забирает репу, срезает верхний слой ножом и съедает половину. Вторую отдаёт Теку.

– Я собиралась оставить, – говорит Ангелина.

– Теперь оставила нам.

Она хочет возразить, но устаёт на середине вдоха.

Перерыв заканчивается слишком быстро. Никто не объявляет. Ивер просто встаёт, и остальные следуют за ним.

После еды нас ставят на вынос из дальней части жилы. Там проход ниже, приходится пригибаться. Породу откалывают Боро и Зана. Каждый удар кирки звучит внутри головы. Камни падают крупнее утренних.

– Эти разбивать, – говорит Ивер. – Потом носить.

Он показывает, как поставить зубило в трещину и бить молотком. Работа кажется понятной. После третьего удара молоток тяжелеет. После десятого пальцы перестают нормально сгибаться. Зубило соскакивает, я попадаю молотком по большому пальцу.

Боль проходит от большого пальца до локтя.

– Покажи, – говорит Римма.

– Цел.

– Покажи.

Я вспоминаю себя утром и почти смеюсь. Палец двигается. Ноготь темнеет, но кость, кажется, не сломана.

– Держи ниже, – говорит она. – И не смотри на молоток. Смотри, куда идёт удар.

– Очень логично.

– Логика не спасает палец. Привычка спасает.

К полудню – если здесь можно назвать это полуднем – время перестаёт существовать. Есть только корзины, удары и короткие пути между стеной и вагонеткой. Я считаю сначала до двенадцати, потом сбиваюсь. Ангелина больше не шутит. Она дышит ртом, ткань на лице мокрая от пота. Рыжие пряди выбились из-под шапки и прилипли к шее.

Освальд приходит после второго колокола.

Его глаз появляется за решёткой у главного прохода. Ивер выносит дощечку.

– Новые сделали шестнадцать с половиной.

– До конца смены далеко.

– Сорда ограничила шестнадцать.

– Сорда не здесь.

– Я здесь.

– Поэтому я спрашиваю тебя: они могут ещё?

Ивер смотрит на нас. Мне хочется, чтобы он сказал нет. Я не произношу этого. Ангелина стоит, прислонившись к вагонетке, и не поднимает головы.

– Две лёгкие, – говорит Ивер.

– Четыре.

– Две.

Освальд стучит ногтем по решётке.

– Три. И счёт закрою.

Ивер возвращается.

– Три маленькие.

– Ты сказал две, – отвечает Ангелина.

– Теперь три.

– Почему ты вообще торгуешься нами?

Он смотрит устало.

– Потому что без торга было бы шесть.

Мы идём за последней рудой.

Дальняя полость за это время изменилась. Серебряная линия в стене расширилась, на полу лежит свежая порода. Боро устанавливает новую подпорку – два деревянных столба и перекладину. Дерево толщиной с мою руку, хотя для великанов это щепки.

Он ударяет по перекладине молотком.

Один раз.

Второй.

Третий.

– Отойти, – говорит Римма.

Мы отступаем к стене. Дерево скрипит, принимая вес камня. С потолка сыплется песок, потом всё успокаивается.

– Можно, – говорит Боро.

Мы набираем первую маленькую корзину. Я иду впереди. Колени дрожат, но груз легче утреннего. До вагонетки остаётся несколько шагов, когда под землёй проходит низкий гул.

Я чувствую его стопами.

Боро поднимает голову.

– Стойте.

Все замирают.

Гул повторяется, на этот раз ближе. Стена справа слегка сдвигается. Из серебряной трещины вырывается тонкая струйка пыли.

Ивер свистит.

Один длинный звук.

– Выход! – кричит он.

Мы бросаем корзину.

Римма толкает меня к проходу. Впереди Тек, за ним Зана. Ангелина бежит рядом, но её нога после утреннего удара подгибается. Она цепляется рукой за стену.

Сзади трещит дерево.

Первый столб крепи ломается посередине.

– Быстрее! – кричит Боро.

Потолок опускается не сразу. Сначала сыплются мелкие камни. Один ударяет меня по шапке, световой кристалл мигает. Потом сверху падает плита.

Она перекрывает половину прохода между мной и Ангелиной.

Я оказываюсь снаружи. Она – за камнем.

– Ангелина!

Я разворачиваюсь.

– Иди! – кричит Ивер.

– Она там!

Пыль закрывает всё. Сквозь неё видно рыжий цвет и белое пятно света. Ангелина стоит на коленях, прикрывая голову руками. Над ней трещит вторая перекладина.

Я лезу через щель между плитой и стеной.

Кто-то хватает меня сзади за пояс. Ивер.

– Отпусти!

– Упадёт ещё!

– Она там!

Я бью его локтем, вырываюсь и протискиваюсь. Камень царапает спину. Внутри полости воздух густой, ничего не видно дальше метра.

– Ника! – голос Ангелины срывается на кашель.

– Сюда!

Она пытается встать. Нога не держит. Я хватаю её под мышки и тяну к щели.

Сверху падают камни. Один ударяет рядом, осколок режет мне щёку. Ангелина тяжелее, чем должна быть. Или я уже не могу поднять ничего.

– Ползи, – говорю я. – Я толкну.

– Не могу.

– Можешь.

– Нога застряла.

Я опускаюсь на колени. Её ботинок придавлен куском породы. Не огромным. Размером с чемодан. Таким, какие мы носили весь день.

Я берусь обеими руками.

Камень не двигается.

Вспоминается корзина вчера, один кусок руды, который я не смогла поднять. Сейчас нет Риммы, чтобы помочь, нет времени переставить ноги правильно. Ангелина плачет от боли и пытается вытянуть ступню.

– На три, – говорю я.

– Ника…

– На три тяни. Раз. Два. Три.

Я поднимаю.

Что-то рвётся в спине. Камень сдвигается на ладонь. Ангелина дёргает ногу, ботинок выходит, но остаётся под глыбой.

– Ползи!

Мы добираемся до щели. Снаружи Ивер и Боро тянут Ангелину. Я толкаю сзади. Она проходит. Я лезу следом.

Перекладина ломается.

Удар воздуха сбивает меня с ног. Чья-то рука хватает за ворот и дёргает вперёд. Камень падает туда, где секунду назад были мои ноги.

Проход гаснет.

Не свет – сам проход. Пыль и порода заполняют его, оставляя только узкую чёрную щель у потолка.

Метка на запястье становится ледяной. Холод входит глубже кожи и на секунду отнимает часть паники – вместе с чем-то ещё. Когда мы выбираемся из пыли, мне страшно по-прежнему, но внутри остаётся пустое место, будто страх не прошёл, а его вычерпали.

Ивер замечает, что я тру запястье.

– Не трогай кольцо.

– Оно замёрзло.

– У всех мёрзнет, когда плохо.

– Почему?

Он уже толкает меня к выходу.

– Освальд говорит, договор забирает лишнее.

– Лишний страх?

Ивер не отвечает.

Мы бежим до решётки. Я не помню путь. Помню руку Ивера на моём плече, кашель Ангелины, световые пятна на стенах. Кто-то толкает вагонетку, хотя она пустая. Возможно, привычка не оставлять её в жиле.

На основной площадке нас встречает Освальд.

– Что случилось?

– Села крепь, – отвечает Боро.

– Почему?

– Камень пошёл сбоку.

– Я спрашиваю, почему ты не увидел.

Боро молчит.

Ангелина сидит на земле. На одной ноге ботинок, вторая ступня в носке. Носок быстро темнеет у пальцев. Я опускаюсь рядом.

– Дай посмотреть.

– Не трогай.

– Нужно снять.

– Я сказала, не трогай!

Она отталкивает мою руку и тут же сгибается, прижимая ногу к груди.

Освальд наклоняется.

– Встать можешь?

Я закрываю её собой.

– Она ранена.

– Я её спросил.

– А я ответила.

Его глаз останавливается на моей щеке, где течёт кровь.

– Вы ушли из жилы по свисту?

– Она оказалась за обвалом.

– Ты вернулась?

– Да.

– При длинном свисте выходят. Никого не ищут. Никого не ждут.

– Она была там.

– Завтра там можешь быть ты. Если за тобой вернутся двое, потеряю троих.

– Я не вещь в вашей ведомости.

– В моей ведомости ты рабочая единица. Пока договор не закончится.

Ивер встаёт между нами.

– Сначала Сорда.

Освальд выпрямляется.

– Сначала счёт.

Он берёт дощечку и смотрит на отметки.

– Три последних не вынесены.

Несколько секунд я думаю, что не поняла.

– Был обвал.

– Руда осталась внутри.

– Вы серьёзно?

– Сегодня закрою шестнадцать с половиной. Остаток перейдёт на завтра.

Ангелина поднимает голову.

– Да пошёл ты.

Тишина наступает сразу. Даже великаны рядом замолкают.

Освальд медленно опускается на корточки. Его палец ложится на землю возле Ангелины, длинный, в пыли, с чёрным ногтем.

– Повтори.

Она смотрит на него снизу. Лицо грязное, на ресницах серый налёт.

– Я сказала: иди. Куда-нибудь. Без нас.

Он улыбается.

Плеть остаётся на его поясе. Он не трогает её. Просто поддевает пальцем край Ангелининой шапки и снимает световой кристалл.

– За оскорбление надсмотрщика – один день без света.

– Она не может работать без света, – говорит Ивер.

– Пусть держится рядом с подругой.

– Это опасно.

– Тогда научится говорить.

Я достаю свой кристалл и кладу перед Освальдом.

– Забирайте оба.

Он смотрит на меня.

– Тебя не наказывали.

– Она будет рядом со мной. Значит, свет один на двоих и так.

– Думаешь, это поддержка?

– Мне всё равно, что вы думаете.

– Ника, – тихо говорит Ивер.

Поздно.

Освальд забирает второй камень.

– Два дня без света для обеих. За отказ от выданного имущества.

Он уходит, держа кристаллы между пальцами.

Ивер смотрит ему вслед, потом на меня.

– Очень умно.

– Я не просила оценивать.

– Завтра попросишь фонарь.

Он поднимает Ангелину на руки. Она пытается спорить, но не может наступить на ногу. Я иду рядом до подъёмника.

Сорда встречает нас руганью. Не громкой – от этого страшнее. Она промывает Ангелинину ступню, ощупывает каждую кость. Перелома нет, два пальца сильно ушиблены, ноготь на большом придётся снять. Когда Сорда берёт металлические щипцы, Ангелина белеет.

– Держи её, – говорит великанша мне.

Я сажусь рядом с лицом Ангелины и беру её за руки.

– Смотри на меня.

– Я тебя ненавижу.

– Хорошо.

– Это ты выбрала шахту.

Слова вылетают на выдохе, прежде чем щипцы касаются ногтя.

Я ничего не отвечаю.

Сорда действует быстро. Ангелина кричит и сжимает мои пальцы так, что свежая рана на ладони открывается снова.

Потом всё заканчивается. Ступню перевязывают, щёку мне заклеивают пахнущей смолой полоской. Спину Сорда ощупывает долго.

– Мышца, – говорит она. – Не кость. Завтра не поднимать больше четверти корзины.

– Завтра? – Ангелина садится на локтях. – Мы пойдём завтра?

– Если можешь стоять – пойдёшь.

– Я не могу.

– Утром проверю.

– А если не могу?

– Останешься перебирать крепёж у решётки.

– Одна?

– Под присмотром.

Ангелина смотрит на меня.

В её глазах нет благодарности за то, что я вернулась. Только боль, усталость и та фраза, которая уже прозвучала.

Это ты выбрала шахту.

Обратно нас несут в маленькой медицинской коробке. Ивер идёт рядом по настилу. Он почти не говорит. Перед бараком отдаёт мне запасной тусклый кристалл.

– На ночь. Утром вернёшь.

– Освальд узнает.

– Не узнает, если не покажешь в шахте.

– Спасибо.

Он кивает на Ангелину.

– Следи, чтобы повязка не промокла.

И уходит.

В бараке тепло. Кто-то оставил еду: тушёные овощи, хлеб, кувшин воды. Я помогаю Ангелине снять рубаху. На её теле проступают синяки – на бедре, на боку, вдоль руки. Моя спина ноет при каждом движении, но я ничего не говорю.

– Суп будешь? – спрашиваю я.

– Нет.

– Нужно поесть.

– Потом.

– Сорда сказала…

– Ника.

Я замолкаю.

Она ложится лицом к стене. Я ставлю миску рядом, вдруг передумает.

Потом мою наши перчатки. Вода становится серой. Кровь с моей ладони смешивается с пылью и исчезает. Я натираю ткань слишком долго, пока пальцы не начинают дрожать.

За стеной кто-то смеётся на кухне. Вернулась другая смена. Звенят ложки, скрипят лавки. Обычная жизнь барака продолжается.

Ангелина не спит. Я знаю по дыханию.

Но до темноты она больше не произносит ни слова.

Глава 8. Ангелина ломается

Ночью Ангелина просит убрать миску.

– Пахнет, – говорит она.

Суп давно остыл. На поверхности застыл тонкий слой жира, хлеб размок по краям. Я отношу всё на кухню, закрываю крышкой и возвращаюсь.

В коридоре гаснут последние лампы. Кто-то проходит мимо нашей двери, прихрамывая. Доски скрипят, потом барак затихает. Снаружи продолжают работать подъёмники. Цепи лязгают через равные промежутки, и каждый раз я жду, что после них снова посыплется камень.

Запасной кристалл Ивера лежит на столе под кружкой. Свет выходит узкой полосой. Этого хватает, чтобы видеть край кровати, повязку на Ангелининой ноге и собственные руки.

Кожа на ладонях вздулась белыми пузырями. Один лопнул. Я промыла его и наложила повязку, но ткань уже прилипла.

– Ты спишь? – спрашивает Ангелина.

– Нет.

– А почему молчишь?

– Ты просила.

Она лежит на спине, глядя в потолок.

– Я просила не говорить про еду.

– Хорошо.

– И не отвечай так.

– Как?

– Как будто я капризный ребёнок, а ты терпеливо ждёшь, когда пройдёт истерика.

Я сажусь на своей кровати. Спина отзывается болью, приходится опереться локтями на колени.

– Я так не думаю.

– Думаешь.

– Нет.

– Ты всегда так думаешь, когда я делаю что-то не по твоему плану.

– У меня не было плана на сегодня.

– Был. Продержаться. Всё выдержать. Донести все корзины. Не дать им увидеть, что нам страшно.

– И что в этом плохого?

– Я не выдержала.

Она произносит тихо. Обычным голосом. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: спор закончился, а настоящая причина только появилась.

– Ты выдержала, – говорю я. – Мы отработали смену.

– Меня вынес Ивер.

– После обвала.

– Я не смогла идти.

– У тебя нога повреждена.

– Я плакала из-за ногтя.

– Это больно.

– Ты не плакала.

– У меня не снимали ноготь.

– Ты вернулась за мной.

– Конечно.

– Вот. – Она поворачивает голову. – У тебя всё «конечно». Конечно, вернулась. Конечно, пойдём в шахту. Конечно, год. Конечно, выдержим. А я не могу так.

Я смотрю на полоску света под кружкой. В ней плавает пыль.

– Как – так?

– Будто любой ужас можно разобрать на задачи. Подъём, корзины, еда, сон. Потом снова. Ты находишь порядок и думаешь, что он нас спасает.

– Пока спасает.

– Сегодня нас чуть не раздавило.

– Потому что крепь обрушилась, а не потому что я считаю корзины.

– Я не про это.

– Тогда скажи прямо.

Она садится. Движение отдаётся в ноге, лицо дёргается, но она не ложится обратно.

– Ты выбрала рудники за нас обеих.

– Мы выбирали вместе.

– Ты сказала: «Мы не пойдём в бордель». Потом сказала, что мы продержимся. Что мне оставалось ответить?

– Сказать, что хочешь туда?

– Я не хотела туда.

– Тогда в чём обвинение?

– В том, что ты снова решила, какой страх правильный.

Я чувствую, как внутри поднимается злость. Она удобнее вины, поэтому я хватаюсь за неё.

– У нас было два варианта. Шахта или бордель. Я выбрала тот, где нас не заставят обслуживать великанов.

– Ты выбрала боль, которую понимаешь.

– А ты хочешь другую?

– Я хочу не умереть под камнями.

– В «Медовом Улье» тоже можно умереть.

– Вардог сказал, что там никто не погиб за несколько лет.

– И ты ему поверила?

– Нет. Но здесь я видела сама.

Она отбрасывает одеяло. На голени проступил тёмный синяк, ступня перебинтована, колено содрано. Под рубахой на боку виден ещё один – широкий, почти чёрный.

– Посмотри, – говорит она. – Это один день. Половинная норма. Нам помогали. Завтра будет так же, потом хуже. Через неделю они перестанут считать нас новыми. Через месяц я не смогу поднять руки. А ты всё равно скажешь: ещё одну корзину, Лина, мы почти закончили.

– Я не заставляла тебя.

– Ты заставляешь не хуже Освальда.

Слова ударяют точно. Я встаю слишком резко, спина сводит, но я остаюсь на ногах.

– Тогда не ходи за мной.

– Что?

– Ты восемь лет идёшь за мной, когда нужно решить что-то неприятное, а потом объясняешь, что я выбрала неправильно. На озеро ты притащила меня. В воду полезла ты. За тобой я оказалась здесь. Но рудники, значит, выбрала я одна?

Ангелина бледнеет.

Я уже понимаю, что перешла черту. Остановиться можно сейчас. Нужно только сказать: я злюсь, потому что боюсь, и не хочу обвинять тебя в озере. Это было бы правдой.

Вместо этого добавляю:

– Если бы ты послушала меня на берегу, никакого выбора вообще не было бы.

Она смотрит так, будто я ударила.

В комнате становится слышно, как в стене шуршит насекомое.

– Я нырнула за тобой, – говорит Ангелина.

– Я знаю.

– Когда тебя тащило вниз. Я могла выбраться.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Ты сейчас сказала, что это из-за меня.

– Я сказала, что ты потащила меня к озеру.

– Не выкручивайся.

– Я не…

– Ты именно это имела в виду.

Я молчу.

Потому что в ту секунду имела.

Она отворачивается и начинает натягивать одеяло. Руки дрожат. Я хочу подойти, но между кроватями всего два шага, а расстояние кажется больше зала Вардога.

– Лина.

– Не надо.

– Я не должна была так говорить.

– Но сказала.

– Я злюсь.

– На меня?

– На всё.

– Очень удобно.

– Нет. Просто правда.

– Твоя правда всегда появляется после того, как ты сделала больно. Сначала ты права, потом «просто злилась».

Я сажусь обратно.

За дверью кто-то останавливается. Несколько секунд слышно дыхание, потом тихий стук.

– Можно? – спрашивает Римма.

Ангелина ложится и закрывается одеялом до подбородка.

– Заходите, – говорю я.

Римма открывает дверь. На ней длинная ночная рубаха, седые волосы распущены. В руках две кружки.

– Слышно на кухне, – говорит она. – Стены тонкие.

– Простите.

– Мне всё равно. Только Боро решил, что кого-то режут.

Она ставит кружки на стол. Внутри тёплая вода с травами.

– От боли, – объясняет Римма. – И спать легче.

– Спасибо, – говорю я.

Ангелина не отвечает.

Римма садится на сундук. Некоторое время просто греет руки о колени. Я жду совета, истории или предупреждения. Она ничего не начинает.

– Вы знали людей из «Медового Улья»? – спрашивает Ангелина из-под одеяла.

Римма поднимает глаза.

– Знала одну.

– Она жива?

– Была жива прошлой весной. Потом караван не приезжал.

– Как там?

– Лучше кормят.

– И всё?

– Ты спрашиваешь не про еду.

Ангелина высовывает лицо.

– Да.

Римма медленно проводит пальцем по трещине на кружке.

– Хозяйка Гроа не даёт гостям ломать мелких. За испорченный товар платят дорого, а постоянных клиентов она ценит меньше, чем своё имя. Есть комнаты, замки, слуги. Девушки работают вечером, днём свободнее. Некоторые выбирают одного покровителя и видят остальных редко.

– А что они делают?

– Всё, за что гости платят.

– С великанами это вообще возможно?

– Не всё делается так, как ты думаешь. У них есть приспособления. Игры. Представления. Одними руками можно сделать достаточно.

Римма говорит без выражения. Ангелина слушает, не моргая.

– Их заставляют? – спрашиваю я.

– Они по договору. Отказ стоит наказания или долга. Иногда хозяйка меняет гостя, если тот опасен. Иногда не меняет.

– Значит, тот же рабский труд, только в постели.

– Да.

Ангелина смотрит на повязку.

– Но камни на голову не падают.

– Иногда падает другое.

– Что?

– Чужое решение, которое потом носишь внутри.

Тишина.

Римма делает глоток из своей кружки. У неё на правой руке не хватает кончика мизинца. Я заметила ещё утром, но не спросила.

– Почему вы остались в шахте? – спрашивает Ангелина.

– Меня никто не спрашивал. Когда пришла, «Улей» ещё не брал девушек из моего мира. Гроа считала нас слишком костлявыми. Потом я стала слишком старой.

– Вам тридцать два.

– Здесь это не то же самое.

– Вы бы ушли, если бы предложили?

Римма долго думает.

– Сейчас нет. У меня не то лицо для гостей и нет терпения к их любопытству. В шестнадцать, после первого обвала, возможно, ушла бы.

Она не говорит, правильно это или нет.

– Спите, – говорит наконец. – Утром решение всё равно покажется другим. Может, хуже. Но другим.

Римма встаёт и идёт к двери.

– Освальд может перевести? – спрашивает Ангелина.

Я поворачиваюсь к ней.

Римма останавливается.

– Может отправить запрос Вардогу. Между рудниками и «Ульем» есть договор. Гроа всегда нужны новые мелкие.

– Сколько это занимает?

– Если караван в городе – день. Иногда меньше.

– А договор Вардога?

– Срок продолжится. Служба сменится.

– Римма, – говорю я. – Не надо.

Она смотрит на меня спокойно.

– Она спросила.

– Она ранена и не понимает, что говорит.

– Понимаю, – отвечает Ангелина.

– Ты даже не можешь встать.

– Поэтому и понимаю.

Римма выходит, закрыв дверь.

Я беру кружку, но не пью. Трава пахнет мятой и чем-то горелым.

– Ты серьёзно? – спрашиваю я.

– Да.

– После одного дня?

– Мне хватило.

– Сегодня был обвал. Это не каждый день.

– А корзины – каждый день.

– Мы привыкнем.

– Ты привыкнешь.

– И ты.

– Я не хочу.

– Думаешь, к борделю привыкнуть лучше?

– Я думаю, что там буду жива.

– Ты не знаешь.

– Здесь тоже не знаю.

– Лина, они будут трогать тебя. Покупать время с тобой. Решать, что ты делаешь и с кем.

– Здесь Освальд решает, сколько я подниму и будет ли у меня свет. В чём разница?

– В твоём теле.

– Оно и здесь им принадлежит. Сорда сняла ноготь, потому что завтра меня надо снова поставить на ноги. Освальд забрал камень, чтобы наказать. Вардог вообще внёс нас в договор. Моё тело уже не моё, Ника. Я просто выбираю, как им будут пользоваться.

– Не говори так.

– Почему? Потому что ты не можешь это разложить на задачи?

Я сжимаю кружку. Край режет ладонь сквозь повязку.

– Ты сейчас выбираешь из страха.

– Конечно, из страха. А ты из чего выбрала шахту? Из любви к физическому труду?

– Из желания защитить нас.

– Ты не можешь защитить меня от всего.

– Я вытащила тебя сегодня.

– И чуть не погибла сама.

– Но не погибла.

– В следующий раз можешь.

Она спускает ноги с кровати. Осторожно ставит здоровую ступню на пол, а больной касается пола только пяткой. Лицо становится серым от боли, но она поднимается.

– Что ты делаешь?

– Проверяю, могу ли стоять.

– Сорда сказала утром.

– Мне нужно знать сейчас.

Она делает шаг, держась за стену. Потом второй. Повязка на ступне остаётся чистой.

– Ложись, – говорю я.

– Не командуй.

– Ты разорвёшь рану.

– Это моя рана.

– Пока ты не можешь нормально думать.

Ангелина останавливается.

– Вот опять.

– Что?

– Если я выбираю не то, что ты, значит, не могу думать.

– Я не это сказала.

– Именно это.

В каждой нашей фразе теперь есть озеро, камни и всё, о чём мы молчали восемь лет. Я вспоминаю её долги, которые я помогала закрывать. Её работу, найденную через моего знакомого. Съёмную квартиру, договор на которую оформляла я, потому что она забыла паспорт. Все разы, когда моя осторожность вытаскивала нас из последствий её решений.

И все разы, когда её безрассудство вытаскивало меня из жизни, в которой ничего не происходило.

Она нырнула за мной.

Этого достаточно, чтобы все мои счёты стали мелкими. Но злость не умеет считать честно.

– Что ты хочешь от меня? – спрашиваю я.

– Чтобы ты не шла за мной.

– Куда?

– В «Улей».

Я смотрю на неё.

– Ты уже решила.

– Да.

– Даже не дождёшься утра?

– Утром скажу Освальду.

– А если я запрещу?

Она почти улыбается. Усталой, больной улыбкой.

– Попробуй.

– Я не позволю тебе уйти одной.

– Тогда ты опять решишь за меня.

– Я не могу просто смотреть, как ты…

– Можешь. Ты останешься здесь, отработаешь свой правильный год и вернёшься домой. А я попробую пережить его по-своему.

– Мы договорились не оставлять друг друга.

– Ты сказала это перед тем, как выбрала шахту.

– Ты согласилась.

– Я передумала.

Слова простые. От этого окончательные.

Я ставлю кружку на стол. Часть воды проливается, впитывается в дерево.

– Тогда иди, – говорю я. – Раз всё решила.

Она вздрагивает. Я замечаю, хотя лицо остаётся спокойным.

– Хорошо.

– Только потом не говори, что я тебя заставила.

– Не скажу.

– И не жди, что я побегу следом, когда станет плохо.

Это ложь. Мы обе знаем. Но Ангелина кивает.

– Не буду.

Она возвращается в кровать. Я гашу полоску света, полностью накрыв кристалл перевёрнутой кружкой.

До утра мы лежим в темноте.

Я не сплю. Слушаю её дыхание и считаю промежутки между цепями подъёмника. Иногда Ангелина шевелится. Один раз тихо стонет, когда поворачивает ногу. Я почти встаю дать ей воду, но остаюсь лежать.

Перед первым колоколом барак оживает. В коридоре зажигают лампы, открываются двери. Кто-то кашляет в умывальнике. Пахнет кашей.

Ангелина садится и начинает одеваться.

– Тебе нельзя ботинок, – говорю я.

Первые слова за несколько часов звучат чужими.

– Надену один.

Она наматывает на больную ступню дополнительную ткань и оставляет её без обуви. Потом берёт шапку, вспоминает, что кристалл забрал Освальд, и кладёт обратно.

– Ивер придёт, – говорю я.

– Я знаю.

– Ты можешь сначала поговорить с Сордой.

– Она отправит меня на крепёж.

– Это легче.

– Сегодня легче. Завтра снова жила.

– Можно попросить оставить тебя там.

– И сколько продлится его милость? До первой нехватки рук?

Я не отвечаю.

На кухне мы едим рядом, но не вместе. Ангелина не пьёт солёную воду. Я ставлю кружку перед ней. Она отодвигает.

Римма сидит у окна и не вмешивается. Ивер появляется точно после колокола. Увидев ногу Ангелины, хмурится.

– Сорда сначала.

– Мне нужен Освальд, – говорит она.

– Зачем?

– Перевод.

Ивер смотрит на меня. Я опускаю глаза к каше.

– Решила? – спрашивает он.

– Да.

– Ночью решения громкие. На свету иногда тише.

– Моё не стало.

Он снимает с пояса запасной кристалл и кладёт на стол передо мной.

– Ника идёт со мной. Тебя отведёт Римма к Сорде.

– Я сказала, мне нужен Освальд.

– Он будет у спуска.

Мы выходим все вместе.

Утро холодное, серое. Над горой тянется дым. Великаны движутся к смене, не замечая маленькую группу у стены. Лестница барака опускается. Ангелина идёт медленно, опираясь на плечо Риммы. Я держусь впереди рядом с Ивером и каждый раз слышу, когда она ставит больную ногу.

Освальд стоит у вагонетки. В руках у него дощечка и наши световые камни.

– Опоздали на две минуты, – говорит он.

– Сорда велела осмотреть раненую, – отвечает Ивер.

– После спуска.

Ангелина выходит вперёд.

– Я не спускаюсь.

Освальд смотрит на неё. Потом на босую перевязанную ступню.

– Сорда освободила?

– Я прошу перевести меня в «Медовый Улей».

Рядом продолжают грузить инструменты. Кто-то закрывает дверцу вагонетки. Рабочие разговаривают, цепи гремят. Для всего рудника её просьба ничего не меняет.

Освальд приподнимает бровь.

– Один день.

– Мне хватило.

– Вчера язык был крепче ноги.

– Сегодня тоже.

Он наклоняется ближе.

– Знаешь, что за место просишь?

– Знаю.

– Гроа не возвращает тех, кто передумал после первого гостя.

Ангелина сглатывает.

– Я не передумаю.

– Передумаешь. Но это уже не моя забота.

Освальд достаёт из кармана маленькую дощечку, делает на ней знак острым концом ногтя и зовёт посыльного. Молодой великан в серой куртке подходит и принимает её.

– В контору. Запрос Вардогу и хозяйке Гроа. Новая мелкая, здоровая, кроме ступни. Добровольный перевод.

– Он не добровольный, – говорю я.

Освальд переводит глаз на меня.

– Она сама попросила.

– После того как вы загнали её под обвал.

– Обвал был в жиле. Я стоял снаружи.

– Очень удобно.

Ивер берёт меня за локоть.

– Вагонетка.

Я вырываю руку.

– Когда её заберут?

– Если Гроа ответит быстро – к вечеру. Может, раньше.

– Где она будет до этого?

– У Сорды.

– Я хочу остаться с ней.

– Ты не ранена.

– У меня спина.

– Сорда написала: лёгкая работа.

Он показывает на дощечку. Там действительно есть знак напротив моего имени.

Ангелина смотрит на меня.

Я жду, что она попросит остаться. Или хотя бы скажет что-нибудь, что отменит ночь. Она поправляет край повязки и молчит.

– Иди, – говорит Римма тихо. – Вагонетка не ждёт.

– Пусть не ждёт.

– Тогда Освальд запишет отказ. Договор продлится.

Тонкое кольцо на запястье начинает жечь, будто услышало.

Освальд протягивает мне световой камень. Я беру. Второй остаётся у него.

– Этот уже не нужен шахте, – говорит он, глядя на Ангелину.

Она поворачивается к Римме.

– Пойдём к Сорде.

Они уходят вдоль стены. Ангелина хромает, но не оборачивается. Рыжие волосы спрятаны под серой шапкой без света. Через несколько шагов её закрывает сапог проходящего великана. Потом она появляется снова, маленькая рядом с Риммой, и исчезает за углом лечебницы.

Ивер открывает дверцу нашей клетки.

– Заходи.

Я стою ещё секунду.

– Ника.

– Иду.

Внутри семь колец для ремней и шесть человек. Место Ангелины остаётся пустым. Я сажусь рядом, ставлю ноги шире, чтобы не качало. Римма сегодня не едет; её заменяет молчаливый мужчина из ночной смены.

Вагонетка трогается.

Клетка уходит в шахту. Серое утро сужается за решёткой, превращается в полоску, потом исчезает.

Я смотрю на световой камень в ладони.

Теперь он только мой.