Read the book: «Умнее всех? Как наш мозг думает и принимает решения»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Лукинская

Научный редактор: Ольга Ивашкина

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: Shutterstock.com

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Manuel Martín-Loeches, 2023

© Editorial Planeta, S. A., 2023

© Иллюстрации. Juan Francisco Rodríguez García, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

⁂

Светлой памяти моего отца,

чей великий ум, к сожалению, не нашел себе должного применения

Ум, весь состоящий из одной логики, подобен ножу из одного лезвия: он ранит в кровь руку, берущую его¹.

РАБИНДРАНАТ ТАГОР

Введение

В 1980-х гг. я учился на факультете психологии, и у подавляющего большинства, а то и у всех моих однокурсников, были схожие мечты: получить работу клинического психолога или открыть собственную клинику. Им хотелось посвятить свою жизнь решению поведенческих проблем, помогать людям с психическими расстройствами. Я был исключением. К психологии я относился лишь как к способу познать человеческое существо: понять, как устроены его чувства, желания, мысли и механизмы мышления. Мне хотелось разобраться в самом себе – в этом, пожалуй, я оригинален не был, такой мотив встречается среди студентов-психологов довольно часто. Но в любом случае я не хотел заниматься клинической деятельностью, собираясь посвятить себя исследованию человеческого разума.

Я быстро понял, что ответы на значительную часть волнующих меня вопросов можно найти в такой науке, как биология. В частности, на занятиях по психобиологии мы изучали биологию поведения. Преподаватели не без пафоса говорили о «биологическом фундаменте поведения», и сами были настолько влюблены в свой предмет, что и меня тоже увлекла эта тема. Гормональные, генетические и нейрональные механизмы поведения казались мне ужасно интересными; передо мной открывался целый мир, который предстояло познать и который объяснил бы столь многое. Казалось, это ключ ко всему – по крайней мере, всему, что меня занимало. Видя мою заинтересованность, на четвертом курсе (а учиться тогда нужно было пять лет²) меня взяли интерном в факультетскую лабораторию психофармакологии. Там я ставил эксперименты: делал предварительно подготовленным белым крысам внутрибрюшинные инъекции физостигмина и скополамина и наблюдал, какой эффект это оказывает на процессы обучения и памяти. Я научился скрупулезно собирать данные, вести лабораторные журналы, строить таблицы и графики, применять статистические методы к самостоятельно полученным данным. Щеголяя в чистом, наглаженном белом халате, я был крайне горд и доволен собой. Психобиологии предстояло стать моим будущим.

И я не ошибся. Вскоре после выпуска из университета я перестал работать с крысами; теперь моими пациентами были люди. Я начал писать диссертацию на кафедре физиологии медицинского факультета, где применяли передовую на тот момент технологию – картирование головного мозга. Этим методом я пользуюсь и тридцать лет спустя; он подразумевает составление разноцветной карты мозга пациента, где цвета зависят от напряжения, генерируемого нейронами разных отделов. По сути, это карта электрической активности головного мозга. В те времена мы только начинали использовать компьютеры для того, чтобы проводить точный анализ электроэнцефалографических сигналов и их статистическую обработку. Появление этой технологии означало, что моя детская мечта исполнилась. Представьте себе, в детстве я рисовал систему, которую хотел изобрести: металлический шлем с антеннами, который надевается на голову; провода, соединяющие концы антенн с некоей машиной; наконец, сама машина, загадочным образом способная в деталях видеть мысли испытуемого. Во многом это оказалось похоже на работу, которую я проделывал при написании диссертации!

То, что в качестве пути к познанию человеческого мозга я выбрал именно психобиологию, стало, пожалуй, одним из тех немногих случаев в моей жизни, когда мне по-настоящему повезло. Вскоре после моего поступления в аспирантуру (а это 1988–1989 гг.) девяностые были объявлены Декадой мозга³, о чем и сообщил американский президент Джордж Буш 25 июля 1989 г. Изучение мозга вошло в моду, и в эти исследования принялись инвестировать серьезные суммы. Результатом стал существенный прогресс в сфере технологий, позволяющих изучать мозг здоровых людей, то есть тех, у кого не было показаний к трепанации черепа. Появились методы, позволяющие наблюдать за активностью головного мозга, пока сам человек занимается своими делами. Мы смогли глубже и лучше изучить язык, память, внимание и другие когнитивные процессы. Более того, доступность и разнообразие этих технологий привели к тому, что сразу началось изучение и других ментальных процессов, в том числе ранее мало известных и даже в какой-то степени пограничных, то есть тех, разговоры о которых не приветствовались. С точки зрения «биологического фундамента» стали изучаться такие чисто человеческие – и потому особенно любопытные – темы, как религиозные верования, искусство, эстетика, совесть, медитация, политические убеждения или моральные принципы. Появилась возможность исследовать, что именно происходит, когда мы испытываем эмоции, в том числе свойственные именно человеку – далеко за пределами базовых эмоций, которые мы делим со многими млекопитающими. Чувство вины, стыд, любовь, ревность, зависть, сочувствие – все это превратилось в объекты научных исследований. В ходе десятилетий, прошедших с тех пор, как я начал писать диссертацию, в психологической науке случилась целая революция, изменившая наше понимание природы человека и его интеллекта. И мне невероятно повезло быть свидетелем этого необратимого процесса.

Серьезные подвижки наметились не только в области технологий для изучения мозга. Стало появляться все больше экспериментальных исследований когнитивной и социальной психологии, посвященных тем самым пограничным вопросам. Знания человека о самом себе росли в геометрической прогрессии. В общем и целом понимание человеческого разума в последние десятилетия существенно изменилось по сравнению с прежней версией, принятой в те годы, когда я делал первые шаги в психологии. В те времена мозг человека воспринимался как некая застывшая субстанция, подобная машине, как у Спока в «Стартреке»; считалось, что решения всегда принимаются на основе расчета, а эмоции при этом вообще не участвуют – они не что иное, как атавизм, пережиток нашего животного прошлого, и без них можно прекрасно обойтись. Когнитивное и эмоциональное рассматривались как два отдельных друг от друга мира, причем второй практически никого не интересовал.

В 2002 г. психолог Даниэль Канеман, автор, которого невозможно не упомянуть в этой книге, получил Нобелевскую премию по экономике, доказав, что принятие человеком решений весьма далеко от математических расчетов, а подлинные основы этих решений порой неожиданны⁴. Он обнаружил, что люди совершают ошибки, множество ошибок, намного больше, чем должны были бы, учитывая потенциал их головного мозга. Однако похоже, что ошибочные решения – неотъемлемая часть человеческой природы. Прошу прощения за слишком громоздкую конструкцию, но мы не думаем так, как мы думали, что думаем, несколько десятилетий назад. Более того, сегодня на первый план вышли как раз эмоции. Стало ясно, что именно они – локомотив для всего остального, одна из подлинных причин, в силу которых мы принимаем какие-то решения и что-то делаем, и без эмоций, может статься, и смысла-то никакого жить нет. Интеллект же, благодаря которому мы так сильно отличаемся от животных, не более чем инструмент для того, чтобы формировать с его помощью положительные эмоции и избегать негативных. Ровно для этого нам и нужно быть такими умными. Не боясь ошибиться, скажу, что интеллект – это лишь слуга на подхвате у наших эмоций.

После того как 20 июля 1969 г. Нил Армстронг, командир миссии «Аполлон–11», ступил на поверхность Луны и произнес свою знаменитую фразу «Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества», с лунного модуля спустился его коллега Базз Олдрин. Оказавшись на поверхности нашего спутника, он продолжил начатый ранее разговор с капитаном.

ОЛДРИН: Какой прекрасный вид!

АРМСТРОНГ: Правда же? Потрясающий вид… Здорово, да?

Таков был самый первый диалог людей, которые оказались на Луне.

Мне кажется, те реплики, которыми они обменялись, много говорят о человеке как о существе, для которого важнейшую роль играют эмоции. Армстронг и Олдрин находились за 400 000 километров от дома и семьи, они подвергали свою жизнь опасности, но разговаривали о красоте и впечатлениях. Центральная роль эмоций даже в первой лунной миссии становится еще заметнее в краткой беседе обоих пилотов с президентом Никсоном. Этот диалог состоялся буквально через несколько минут, когда космонавты завершили плановую работу – взяли образцы грунта, расставили датчики, поместили на Луне памятную табличку и флаг США.

ПРЕЗИДЕНТ НИКСОН: Уважаемые Нил и Базз, я нахожусь в Овальном кабинете Белого дома, и это, вероятно, самый важный с исторической точки зрения звонок, когда-либо сделанный отсюда. Я не могу даже выразить то, какую гордость мы все сейчас испытываем за вас. Для любого американца сегодняшний день – важнейший в жизни, да и для жителей других стран тоже. Я уверен, что сегодня американцы в едином порыве признают подвиг, который вы совершили! Благодаря вам с этого дня небо стало частью человеческого мира. Вы находитесь на территории, называемой Морем Спокойствия, и это еще больше вдохновляет нас добиваться спокойствия и мира на Земле. Это уникальный момент в истории человечества, и все народы на Земле сейчас едины. Едины в своей гордости за ваш поступок. И едины в молитвах за то, чтобы вы вернулись на Землю живыми и здоровыми.

АРМСТРОНГ: Благодарю вас, мистер президент. Это большая честь и привилегия представлять здесь не только Соединенные Штаты, но и народы всего мира. С интересом, любопытством, мечтами о будущем. Большая честь быть частью того, что происходит здесь и сейчас⁵.

В этом диалоге можно найти ключевые ответы на вопрос, почему Армстронг и Олдрин вообще оказались на Луне. Программа «Аполлон» была одним из этапов ожесточенной гонки между двумя странами, двумя мировыми лидерами, вступившими в историческое соперничество друг с другом: Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом. Чтобы осуществить космическую миссию, потребовалась работа сотен тысяч людей в разных местах планеты и миллиарды долларов. Это потрясающий пример того, что люди способны ставить невероятные цели и планировать настоящие одиссеи, выходящие далеко за пределы базовых потребностей (есть, спать, производить потомство). Программа «Аполлон» – это история об амбициях, соперничестве, гордости, чести, интересе, любопытстве, мечтах о будущем, восхищении, даже религии (президент Никсон упоминает молитвы). А еще мы наблюдаем за действием разума, огромного интеллекта, который поставлен на службу всему вышеупомянутому.

Такого рода доказательства важности эмоций всегда были у нас под самым носом, однако в академических кругах долго было принято отторгать ту концепцию человеческого разума, которую мы открываем для себя сейчас. Все наши новые знания об интеллекте появились благодаря подлинной революции.

В этой книге я хотел бы рассказать о сегодняшнем видении разума человека, обретенном нами в ходе десятилетий научной работы. Мне невероятно повезло, что и моя собственная деятельность была посвящена исследованию поведения людей и человеческого мозга. Наряду с тысячами других ученых со всего мира я смог сделать свой собственный, пусть скромный, вклад в современное понимание того, как устроен мозг нашего вида. И работа еще не окончена, так что на страницах этой книги я расскажу о том, что́ именно мы открываем практически сейчас. Думаю, что тогда нам станет понятнее, почему люди, будучи видом с несравненным интеллектом, подчас совершают совершенно поразительные ошибки.

Однако эта книга отражает и мою точку зрения. В науке всегда есть место дебатам, а многие темы не закрыты или закрыты не окончательно. И конечно, некоторые позиции и точки зрения мне ближе, чем другие, так что именно на них я и сфокусируюсь. Тем не менее в случаях, когда относительно какого-то вопроса существует альтернативное мнение, я постараюсь об этом упоминать. Отмечу, что в нашем деле по-прежнему много неизвестных, и в надежде дополнить имеющийся свод знаний я рассказываю о собственных идеях. В любом случае читатель может рассчитывать на то, что бо́льшая часть информации на этих страницах имеет под собой научную основу.

Я буду много и подробно рассказывать о разуме как таковом: что он такое, каким он бывает и как функционирует у разных видов. Мы поговорим об интеллекте рода Homo, и хотя других видов этого рода, кроме нашего, на Земле не осталось, есть данные, помогающие понять, как мыслили другие представители нашего рода. Мы будем задавать интересные вопросы: действительно ли мы умнее своих предков? Если да, то связано ли это с более развитым интеллектом или с накопленными знаниями и культурой? Разговор об интеллекте, особенно человеческом, неотделим от разговора о самых разных необычных проявлениях и последствиях, аномалиях и чудачествах. Их важно изучить, чтобы понять, почему и зачем мы такие умные. Помимо того, что такое наш разум и чем он отличается от разума других видов на планете – как современных, так и вымерших, мы поговорим и о том, что люди совершают ошибки (в том числе грубые) чаще, чем готовы признать. Мы обсудим факторы, которые мешают нам всегда использовать свой потенциал на полную мощность. Рассмотрим, что нами движет и как именно мы реагируем на разные воздействия. Это очень важно, чтобы составить полную картину нас как людей, ведь иногда мы действуем крайне странным или даже абсурдным образом. Памятуя о собственных возможностях и собственных ограничениях, мы сможем понять одно из важнейших для человечества явлений – то, как мы используем дар слова. Люди совершают те или иные поступки и под воздействием готовых нарративов, и с целью создания новых, то есть для нас крайне важно то, что мы слышим или говорим (в том числе сами себе). Мы живем в речевых рамках, и именно благодаря речи меняется наше поведение, совершаются великие подвиги и достижения. Космическая гонка и высадка на Луне лишь один из примеров того, к каким последствиям может привести тот или иной нарратив. Без речи мы бы не вышли из пещер; в книге показано, что именно речь, безусловно, является продуктом великого интеллекта человека, поставленного на службу эмоциям. Однако нарратив может также быть опасным или токсичным, и важно не забывать об этих рисках.

Надеюсь, что эта книга поможет вам приблизиться к пониманию человеческого разума. Это непросто, ведь мы – самый непредсказуемый вид на Земле. И все же те знания, которыми мы располагаем на сегодняшний день, отражены на этих страницах достаточно подробно.

I
А мы в самом деле такие умные? Что такое человеческий интеллект?

Прежде чем отвечать на вопрос, зачем нам быть такими умными, надо разобраться с двумя другими: что значит быть умным и действительно ли мы так уж умны. Поэтому начнем с того, насколько мы умны по сравнению с другими видами, предшествовавшими нам в ходе эволюции и расположенными на других ветвях нашего генеалогического древа. Мы высокоразвитые и социализированные приматы, способные изготавливать инструменты и контролировать огонь. И все? Возможно, один из факторов, способствовавших развитию нашего интеллекта, – это речь. Язык дает нам термины, с помощью которых можно мыслить, позволяет передавать кому-то еще наши идеи и выводы. И раз так, нам следует обговорить и осмыслить эту необыкновенную особенность нашего поведения: а разговаривали ли человеческие существа, жившие 2 млн лет назад? Если нет, то это подразумевает, что между нами – огромная разница, такая же, как между людьми и животными других видов. В этой книге мы обязательно рассмотрим тему речи. Однако интеллект, похоже, присущ не только человеку! Мы увидим, что интеллектом, помимо приматов, особенно крупных обезьян, обладают и другие млекопитающие (например, слоны или косатки), и даже животные, относящиеся к другим классам, например во́роны или осьминоги. А еще мы должны задуматься о том, что у обладания развитым интеллектом есть и своя темная сторона – так, человек способен осознавать факты, которые ему не нравятся, а еще он восприимчив к заболеваниям ментальной сферы. Быть может, это тоже плоды высокого интеллекта? Или нет? А сам по себе разум – он един для всех или существуют его разновидности? Это неоднозначная тема, которая тем не менее заслуживает того, чтобы как следует разобраться в ней, то есть в самих себе, и понять, почему все-таки мы полагаем себя такими умными. Умными и одновременно эмоциональными, и социальными тоже; а еще мы существа, обладающие выдающейся памятью, – более того, на самом деле мы те, кто мы есть, благодаря нашей памяти. Хотя, кстати, ошибок она совершает намного больше, чем мы думаем.

1
Единственные в своем роде

Люди считали себя особенными всегда, с самых давних, незапамятных времен. Мы отличались от всех остальных уникальным качеством – способностью к безграничному познанию других существ и умением давать им имена. И когда пришло время дать название и нашему собственному виду, ученые выбрали самую важную его характеристику. В 1758 г. Карл Линней назвал наш вид Homo sapiens. Мы принадлежим к роду Homo («человек» на латыни), причем с уточнением sapiens – «разумный». Мы очень многое знаем, потому что мы умны. Мы уникальны в том, насколько умны. А еще мы единственные представители рода Homo, оставшиеся на планете, единственные выжившие – и в животном мире это большая редкость. Нет других видов, которые остались бы совсем без родственников.

Конечно, чтобы понять, такие ли уж мы на самом деле умные, надо знать конец нашей истории. Возможно, впрочем, что даже и слишком умные – раз уж мы избавились от всех конкурентов.

В самом деле, о мире мы знаем больше, чем любой другой вид на планете, – особенно в последнее время, когда ко всему стали подходить с научных позиций. Но возможно, раньше наши знания не отличались так уж разительно от знаний других видов рода Homo, с которыми мы некоторое время делили Землю. Взять, к примеру, неандертальцев: полное название этого вида наших кузенов когда-то звучало как Homo sapiens neanderthalensis. Исследователям казалось, они настолько схожи с нами, что их можно считать то ли нашим подвидом, то ли одним из предков. Если бы такая классификация была принята окончательно, нас именовали бы Homo sapiens sapiens, то есть дважды «разумный», что, видимо, подразумевает, что мы в сколько-то раз умнее неандертальского подвида. На это указывали первые палеонтологические данные: есть два подвида Homo sapiens, один разумнее другого. Но по прошествии лет эта гипотеза так и не подтвердилась; более вероятно, что в древние времена разум людей и неандертальцев был примерно одинаков. Несмотря на принадлежность к двум разным видам, мы обладали схожей формой мышления и восприятия мира. Как, например, волки и койоты или львы и тигры. Понятно, что при обсуждении неандертальцев всегда рано или поздно будут всплывать вопросы об особенностях и отличиях нашего разума. Однако граница между умом неандертальца и человека представляется размытой, а значит, и отличительные характеристики выделить непросто. В тот момент, когда мы были похожи друг на друга, были ли мы и неандертальцы двумя самыми умными видами на планете, даже в сравнении с другими представителями рода Homo? А что произошло потом? В какой момент мы стали умнее и победили в гонке на выживание, в ходе которой неандертальцы прекратили свое существование?

Шаг за шагом

Эволюция – процесс постепенный, за редкими исключениями. Изменения, поначалу небольшие, накапливаются и шаг за шагом приводят к формированию новых характеристик – так это представлялось самому Дарвину, хотя сегодня с ним согласятся не все ученые, по крайней мере в отношении некоторых черт. Например, прямохождение могло возникнуть в результате одной-единственной важной генетической мутации. Согласно некоторым теориям, которые мы рассмотрим дальше, такая мутация могла лечь и в основу развития речи у человека. Тем не менее присущий нашему виду интеллект, скорее всего, стал результатом постепенных изменений.

При изучении уже несуществующего вида непросто понять, каковы были интеллектуальные возможности его мозга, но мы в состоянии ориентироваться на подсказки, свидетельствующие о способности изготавливать из камня разного рода орудия и посуду. Само их наличие и то, как они выглядят, – бесценные данные для расчета когнитивных навыков создавшего их вида. Тут важно разделять использование инструментов и их изготовление. Некоторые крупные приматы (шимпанзе, бонобо, орангутаны, гориллы) довольно часто применяют те или иные инструменты – например, раскалывают скорлупу орехов камнями или извлекают термитов из термитников ветками. При этом инструменты они сами не изготавливают, максимум слегка модифицируют природный объект (например, снимают листья с ветки, чтобы использовать ее в охоте на термитов). Создание же инструментов предполагает решение когнитивной задачи совершенно иного рода. Да, у нас есть полученные наблюдателями сведения о том, как шимпанзе в неволе изготавливали грубые режущие инструменты из камня, однако эти данные остаются казуистикой. Определенная способность изготавливать инструменты или хотя бы обрабатывать некие объекты с применением довольно точных и сложных техник фиксировалась и у других животных. Например, новокаледонские во́роны с помощью клюва и лап подбирают небольшие кусочки проволоки и изгибают их таким образом, что получаются тонкие острые крючки, которые затем они используют для охоты. Ворон – небольшая птица с крошечным объемом мозга, однако она способна создавать орудия, облегчающие процесс охоты; значит, эти птицы, во-первых, эффективно решают насущную задачу, а во-вторых, могут планировать наперед. Есть о чем задуматься.

Создавали ли древние люди инструменты, чтобы решать свои задачи? Начнем с очень далекого в нашей эволюции периода, с австралопитеков, которые появились в Африке примерно 4 млн лет назад. Они, в отличие от нас, были намного больше похожи на других (не человекообразных) приматов – и внешним видом, и поведением. Способность изготавливать инструменты не входила в число их отличительных особенностей, хотя отдельные индивидуумы могли практиковать такого рода деятельность. Однако австралопитеки ходили на двух ногах, как и мы, что позволяло им оставлять свободными руки (обратите внимание на эту деталь, мы к ней еще вернемся). Еще до австралопитеков существовали другие виды, тоже связанные с эволюцией человека и уже прямоходящие, хотя изготавливать что-либо они не могли. К сожалению, палеонтологическая летопись столь давних времен все еще очень разрозненная и скудная; она похожа на сложный пазл, в котором не хватает кучи деталей.

Немного продвинемся во времени. От 2,3 до 1,6 млн лет назад на территории Африки жили потомки австралопитеков, называемые Homo habilis (человек умелый). Этот вид, внешне еще напоминающий обезьян, уже официально относится к роду Homo (хотя есть авторы, которые не согласны с такой классификацией и относят данный вид к австралопитекам). Человек умелый уже часто и регулярно изготавливал каменные орудия, хотя и очень грубые; эти примитивные инструменты относят к так называемой олдувайской культуре. Создатель орудия откалывал кусочки камня, придавая одному краю острую форму, но не задумываясь об общем удобстве использования. Позже, около 1,9 млн лет назад, в нашей истории появляются Homo erectus (человек прямоходящий) и Homo ergaster (человек работающий); вероятно, оба названия относятся к одному и тому же виду, но с разным географическим распределением. Homo erectus / ergaster уже был довольно сильно похож на современных людей, как анатомически, так и некоторыми особенностями поведения. Палеонтологические находки указывают на его очень хорошие навыки в изготовлении аккуратных, симметричных инструментов, а также на способность предварительно планировать такого рода работу. Предметы ашельской культуры сохранялись в использовании очень много лет, а их изготовление переходило в процессе эволюции к следующим видам. Вероятно, постепенная и поступательная эволюция Homo erectus привела к появлению неандертальцев и Homo sapiens (человека разумного) около 300 000 лет назад. Homo sapiens унаследовал, усовершенствовал и развил ашельскую культуру.

Развитие производственных навыков у неандертальцев и Homo sapiens поначалу было параллельным, но вскоре у нашего вида произошел расцвет – появились инструменты разных типов, которые изготавливались из все более широкого спектра материалов (таких как кости или рога животных); все это привело к постепенному увеличению дистанции между нами и неандертальцами. Правда, стоит сказать, что еще более очевидным этот самый расцвет Homo sapiens стал, когда неандертальцы прекратили свое существование. Если смотреть в перспективе и отталкиваться от изучения ископаемых инструментов, кажется очевидным: интеллект, который характеризует нас как вид, развивался шаг за шагом на протяжении сотен тысяч лет. Ближе к концу этого пути Homo sapiens и неандерталец были похожи друг на друга, но в итоге мы все-таки превзошли последнего. Но за счет чего? Стало ли это результатом отличных когнитивных способностей или накопления культуры и знаний? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно взглянуть на то, как устроен головной мозг других видов, ведь когнитивные и интеллектуальные способности во многом зависят от его формы и размера.

Головной мозг состоит из органической материи, которая разрушается после смерти, так что при изучении окаменелых останков удается найти лишь отпечатки мозга на внутренней поверхности черепа. Но сами по себе кости черепа дают множество подсказок относительно когнитивных способностей вида, особенно если сравнивать черепа существ, относящихся к одной линии эволюции (одному роду или биологической группе). Начнем с того, что по черепу ясно, насколько велик был мозг; мы можем рассчитать его объем. Имеется множество доказательств того, что чем больше объем мозга, тем более сложна когнитивная сфера вида и его интеллект. Некоторые авторы вообще считают, что по-настоящему важен лишь абсолютный объем мозга, без учета других факторов; многие другие, однако, настаивают, что важен скорее относительный объем, то есть размер мозга в пропорции к чему-то другому, обычно размеру тела. Если представить, что для контроля тела определенного размера нужен мозг соответствующего размера, то при превышении мозгом этого теоретического объема он будет лучше справляться с задачами интеллектуального характера.

Генеалогическое древо человека

Я уже говорил, что интеллект нашего вида с течением времени развивался. Важно сказать, что и размер головного мозга в ходе нашей эволюции заметно изменился, причем как абсолютный, так и относительный, особенно со времен Homo habilis и Homo ergaster / erectus. Удивительно, но причина этого связана с использованием огня для приготовления еды. Не существует ни одного другого биологического вида, который бы подвергал пищу термической обработке. При этом выяснилось, что именно приготовление позволяет в полной мере использовать калории, содержащиеся в продуктах; это означает, что мы стали тратить на еду меньше времени. Если бы мы продолжали питаться сырыми продуктами, нам нужно было бы есть намного больше, чтобы обеспечить пищей такой крупный головной мозг, как наш.

Что насчет размера? Объем мозга шимпанзе составлял около 330 см³, а у австралопитеков уже 450 см³ – заметная разница. У ранних видов нашего рода (Homo habilis) размер мозга достиг почти 700 см³ – это много для приматов такого размера. С появлением Homo ergaster / erectus произошел новый скачок роста, и мы говорим уже о 1000 см³. Наконец, у Homo neanderthalensis и Homo sapiens средний объем мозга достиг 1400 см³; при этом у неандертальцев в абсолютном измерении он был чуть больше, чем у нас, однако относительные размеры сопоставимы, учитывая крупные тела неандертальцев.

Параллельно с изучением объема мозга ученые рассматривают и палеонтологический след в виде каменных орудий, которые сохранились с самых древних времен нашей истории. Вывод тот же: наш интеллект по мере эволюции становился все более развитым, и процесс этот был не резким, но постепенным: небольшие шаги, которые привели нас к сегодняшнему состоянию. Но мы пока только начали.

В определении интеллектуальных способностей важную роль играет не только размер головного мозга, но и его внутренняя организация. Я имею в виду количество нейронов в определенных отделах мозга, а также количество и качество связей между различными его частями. К сожалению, мы не знаем, какими были эти характеристики у видов, прекративших свое существование, ведь, как я уже говорил, ткани мозга в окаменелостях не сохраняются. Некоторые исследователи не считают этот источник информации важным; по их мнению, если мы изучаем одну и ту же эволюционную группу, то важнейший фактор, по которому можно судить об интеллектуальном потенциале вида, – объем мозга каждого конкретного вида. При этом подразумевается, что устройство головного мозга, то есть то, как он организован внутри, не меняется в рамках группы видов, а разница в размерах мозга отражает лишь разное количество нейронов, и это определяет различия в уровне интеллекта. Дизайн нашего мозга, таким образом, схож с таковым у приматов, а вот размер намного больше. У других животных, например слонов или китов, мозг огромный, но его устройство не такое, как у приматов, а значит, и интеллект отличается. Безусловно, внутри группы приматов у нас, людей, самый крупный мозг (с большим отрывом) и самый выдающийся ум.

Тем не менее для других авторов связи между нейронами и их крупные или мелкие скопления в определенных отделах мозга не менее, а то и более важны, чем его размер. И я с ними согласен. К примеру, известно, что в мозге человека есть определенная группа волокон, которая отсутствует у других приматов, за исключением разве что шимпанзе. Это так называемый нижний лобно-затылочный пучок, который соединяет затылочные доли (где преимущественно обрабатывается зрительная информация) через височные доли с лобными, причем в их префронтальной части – области мозга, во многом отвечающей за такие высшие когнитивные процессы, как внимание, контроль и планирование. У приматов, лишенных этого пучка, то есть у подавляющего большинства, имеются различные связи между упомянутыми отделами мозга, но единый путь соединения отсутствует. Кроме того, в мозге человека – по сравнению с любыми другими приматами – очень хорошо развит дугообразный пучок и другие пути, соединяющие теменные и лобные доли и играющие важную роль для генерации речи. Как выглядели эти и другие нервные тракты у Homo habilis, Homo erectus или у неандертальцев – вопрос, пока остающийся без ответа.

Авторы, считающие, что для понимания интеллектуальных способностей вида нужно учитывать не только размер, но и устройство мозга, также обращают внимание и на некоторые особенности его формы. В этом плане можно отметить, что у других видов нашей эволюционной линии мозг, независимо от размера, был скорее узким и вытянутым, тогда как у нас он имеет округлую, шаровидную форму, то есть увеличен в теменных и височных областях. Однако пока неясно, связано ли это изменение формы мозга с его функциональным или организационным развитием, или же оно стало лишь реакцией на перестройку формы черепа – ведь одновременно уменьшился объем его лицевого отдела.

Нижний лобно-затылочный пучок, соединяющий затылочные и височные доли с лобными

Основные доли и борозды головного мозга

Мы и они

Итак, мы поняли, что наш интеллект развивался постепенно. Весьма вероятно также, что неандертальцы были не менее умны, ведь их мозг по размеру был схож с нашим (даже больше нашего, но практически такой же, если смотреть в соотношении с телом), да и каменные орудия, которые они создавали, похожи на ранние человеческие. Это позволяет предположить, что и внутреннее устройство головного мозга неандертальцев было сходно с нашим. Оба вида были способны изготавливать инструменты для охоты на опасных и крупных – намного больше, чем они сами, – животных, поддерживать огонь для приготовления пищи, использовать шкуры животных для выживания в холодном климате и многое другое. Вероятно, это были два самых умных вида на планете Земля. Кроме того, у обоих видов были удивительные по строению кисти рук – хоть и схожие со свойственными другим приматам, они значительно развились за тысячи лет практики изготовления инструментов. Все это позволяло им эксплуатировать естественные ресурсы так интенсивно, как не получалось ни у одного животного другого вида. Именно здесь находится зерно, которое, взойдя, должно было обеспечить полное доминирование одного вида над миром. Или двух, тут нет окончательной ясности. По мнению большинства ученых, неандертальцы и sapiens были двумя разными видами: первый возник в Европе в результате эволюции Homo erectus или какого-то промежуточного вида, населившего эти места намного раньше, а второй появился в Африке (хотя и этот пункт небесспорен). Между этими двумя видами произошло смешение генетического кода, то есть появились общие потомки. Факт этот – наряду с заметным ментальным и интеллектуальным сходством – навел, в ходе долгих дебатов, ученых на предположение, что речь может идти об одном и том же виде.

Любопытно, что чем больше мы узнаём о неандертальцах, тем очевиднее, что они походили на нас – в плане поведения, а значит, и устройства разума. Считается, что они занимались рудиментарными практиками, имеющими отношение к искусству, использовали нательные украшения, в том числе довольно сложные в изготовлении. Да, во всех этих аспектах мы в итоге превзошли неандертальцев, но это было бы невозможно, если бы наша эволюция не опиралась на весьма развитую биологию мозга в качестве основы. При этом наш мозг эволюционировал параллельно с упадком неандертальцев, которых становилось все меньше, пока около 40 000 лет назад они не вымерли полностью.

Однако многие авторы считают, что между нашим разумом и всеми остальными разумами – или мозгами – животного мира, включая представителей рода Homo, и даже самих неандертальцев, существует непреодолимая граница, настоящий Рубикон, – несмотря на все многочисленные сходства. Они полагают, что относительно слабые различия между неандертальцами и sapiens на заре времен связаны с тем, что люди на тот момент еще не приобрели такую отличительную черту, как способность мыслить символами. Наш вид насчитывает от 200 000 до 300 000 лет, а характерное для нас символическое мышление возникло не более чем 100 000 или даже 50 000 лет назад. С появлением способности мыслить символами мы приобрели все, чем отличаемся как вид: язык, религию, искусство. Этот тип мышления качественно отличается от всего, что существовало ранее, и именно он представляет собой тот высокий барьер, который отделяет нас от всех прочих существ.

Любопытно, однако ж, что и у неандертальцев были формы поведения, которые, похоже, были так или иначе связаны с символическим мышлением, по крайней мере рудиментарным. Кроме того, имеются палеонтологические находки, относящиеся к периоду 45-тысячелетней давности, то есть когда sapiens еще не населяли Европу; эти находки свидетельствуют, что неандертальцы либо смогли преодолеть ту самую границу между видами, либо этой границы и вовсе не существовало. Второй вариант кажется мне более вероятным. Важно, что дать точное определение символическому мышлению не удается: имеющиеся формулировки двойственны и размыты, а единого мнения по ним пока нет. Для одних авторов «символическое» – это синоним «не утилитарного», для других это слово означает скорее нечто духовное, и, наконец, третьи связывают термин прежде всего с коммуникацией и речью.

Такие аспекты, как язык, искусство и религия, вырастают не из одного и того же механизма мышления, а из разных комбинаций, в которых сливаются многочисленные формы взаимодействия с реальностью. Таким образом, символическое мышление, что бы оно на самом деле ни подразумевало, само по себе не причина того, что люди могут верить в богов, рисовать на стенах или разговаривать. С когнитивной точки зрения несомненно одно: символическое мышление – это способность работать с символами, то есть некими изображениями или знаками, не связанными с реальной жизнью. Далее в этой книге я объясню, что наши знания, возможно, формируются иначе. Тем не менее можно объяснить, что такое символ, и по-другому. Символ – это некая репрезентация, отражающая реальное явление. Например, флаг – это символ страны. Слово «лодка» отражает то, что известно нам в качестве лодки. В этом смысле наш мозг действительно использует символы, в том числе языковые (то есть слова в качестве символов). Нет однозначной уверенности в том, что у неандертальцев не было языка, похожего на наш; более того, вполне вероятно, что он был. Есть и другие виды, которые используют символы или способны обучиться их употреблению. Однако в мышлении используются не совсем эти символы; мы думаем не звуками слов или изображениями флагов, а значениями этих символов. В общем, едва ли правильно считать символическое мышление нашей отличительной и уникальной чертой. Возможно, это еще одна ложная граница между нами и остальными видами – та воображаемая линия, которая на самом деле ничего не разделяет. Я еще вернусь к этой теме, а пока давайте поищем другие варианты ответа.

Мы остались одни

Кратко подытожим: в истории был момент, когда существовали (и даже сосуществовали) два вида, обладающие повышенным интеллектом: неандертальцы и Homo sapiens. Это были, вероятно, два самых умных и обладавших наивысшим потенциалом вида на планете Земля. Однако со временем один из них исчез. Причины исчезновения остаются тайной, и их пытаются объяснить самыми разными способами.

Сначала была предложена гипотеза о том, что наш вид победил в агрессивной борьбе за природные ресурсы. Если исходить из презумпции интеллектуального превосходства Homo sapiens (которое, как мы уже видели, не доказано, но и не исключается), мы могли оказаться более способными в физических столкновениях с неандертальцами. Но в таком случае сохранились бы какие-то следы подобных битв, которые, однако ж, пока не обнаружены. Поэтому гипотеза эта устарела и вышла из употребления.

Высказывалась и идея, согласно которой наш вид мог быть носителем инфекционных и паразитарных заболеваний, с которыми иммунная система неандертальцев не справлялась, и они вымерли по нашей вине, непреднамеренно с нашей стороны. Схожие феномены в истории уже отмечались: например, при завоевании американского континента испанцами местное население значительно уменьшилось в размере, хотя и не до грани исчезновения. Однако неандертальцы и люди сосуществовали на территории Европы на протяжении не менее 5000 лет; и похоже, это все же многовато, чтобы заподозрить нас в их уничтожении с помощью занесенных из других регионов патогенов.

Может быть, у неандертальцев отсутствовали какие-то имевшиеся у нас преимущества, помогающие использовать природные ресурсы? Речь может идти не о физическом противостоянии – не на жизнь, а на смерть – между двумя видами, а о лучших способностях одного вида добывать те или иные природные ресурсы, объем которых обычно ограничен. В силу этого более слабой группе оставалось бы все меньше разного рода ресурсов, и группа постепенно вымирала. Такого рода слабость или недостаток необязательно связаны с интеллектом, хотя и этого исключать нельзя. Не стоит забывать, что в истории были случаи, когда одни группы людей уничтожались другими, обладавшими преимуществом в плане технологий или организованности, но это уже продукт культуры и образования, не связанный с врожденными ограничениями головного мозга. Каменные технологии неандертальцев не были столь разнообразными и продвинутыми, как наши; кроме того, они жили менее крупными и более изолированными группами, что ограничивало возможности культурных обменов. Предполагается также, что неандертальцы обладали более низкой выносливостью при беге, а это сказывалось на результатах охоты, одного из основных источников питания в те времена (наряду со сбором фруктов и других растений). В сравнении с более худыми, легкими людьми неандертальцы были крупнее, а значит, их тела расходовали больше энергии.

Можно предположить, что причин было сразу несколько. Так или иначе, они исчезли, а мы остались. Или нет? Ведь имеются и признаки смешения двух видов. При изучении ископаемой ДНК стало ясно, что между неандертальцами и sapiens были отношения, в результате которых рождалось фертильное потомство. Это значит, что многие современные люди частично происходят от неандертальцев! Однако нельзя утверждать, что мы смешанный неандертальско-человеческий вид, происходящий из гармоничного сосуществования на обширной территории на протяжении тысяч лет. Фрагменты ДНК неандертальцев, которые находят у современного человека, крайне незначительны; они обнаруживаются только у людей неафриканского происхождения. Другими словами, у множества людей нет ни следа неандертальской генетики. Поэтому мы можем сделать вывод, что на планете выжил лишь наш вид, хотя у некоторых его представителей и можно найти следы другого вида, с которым мы сосуществовали и который более не присутствует. Если только мы не придем к заключению, что sapiens и неандертальцы вообще никогда не были двумя разными видами…

Самые важные периоды жизни

Размышляя о том, действительно ли мы умнее всех на планете, мы порой преувеличиваем роль генов, отвечающих за структуру и организацию мозга. Но ведь это не единственный важный фактор. Опыт, накопление культуры, передача информации, ее обсуждение и дебаты, дискуссии и коллективная выработка знаний – все это тоже существенно. И более того, играет важную роль.

Несомненно, то, как именно устроен мозг у конкретного вида, определяет границы, в которых может развиваться его интеллект. В группе приматов, к которым относимся мы, существует, как мы уже знаем, корреляция между интеллектуальным потенциалом и объемом головного мозга. За все время эволюции только человек достиг высочайшего технологического уровня, и при сравнении размера мозга людей и всех прочих присутствующих на планете видов все довольно очевидно. Но есть и еще кое-что. Невозможно использовать весь потенциал головного мозга, если лишить его доступа к опыту и информации – адекватным и достаточным в каждый момент времени. А уж если информация и опыт будут высокого качества, то мозг в состоянии достичь впечатляющих вершин.

Спор о происхождении наших интеллектуальных способностей продолжался не одно десятилетие. Ум – это продукт воздействия среды, то есть образования и опыта, полученных после рождения? Или же мы приобретаем его в ходе генетического наследования и умные дети рождаются у умных родителей? Это спор об интеллектуальных различиях между индивидуумами одного и того же (нашего) вида, но отчасти подразумевались и различия между видами нашей эволюционной линии; эти различия обнаруживаются в палеонтологической летописи. К счастью, на сегодня дискуссия считается практически завершенной. Она основывалась на крайне упрощенном подходе к проблеме взаимодействия генетики и среды, в рамках которого предполагалось, что определенная доля интеллекта определяется генами, а другая – образованием и опытом. Сначала утверждали, будто это соотношение составляет 80:20, потом говорили об обратном (20:80), а в дальнейшем и о равных долях (50:50). Но в действительности, как это часто бывает, все несколько сложнее.

Во-первых, со временем научным образом было доказано, что не существует отдельного гена интеллекта, который определял бы, насколько человек будет умен (при наличии соответствующего образования). За коэффициент интеллекта конкретного человека в большей или меньшей степени отвечают сотни генов. Каждый из них оказывает свое небольшое влияние на какой-то конкретный, специфичный процесс в головном мозге. Скажем, одни гены определяют качество тех или иных нейронных связей, другие – количество нейронов в разных отделах мозга, третьи – число связей между определенными нейронами и так далее. Таким образом, одни гены могут благоприятствовать развитию интеллекта своего носителя, а другие – уменьшать или нейтрализовать этот благоприятный эффект.

Во-вторых, важно понимать, что оценивать вклад генов не имеет смысла без учета влияния среды. И среда это далеко не только образование; она включает в себя множество разных факторов. К примеру, фундаментальное, а порой и определяющее значение для интеллекта конкретного человека имеет адекватное питание, особенно на этапе развития. Для построения сложной нейронной системы, каковой и является мозг, необходимы, кроме прочих веществ, белки и аминокислоты. Нейроны и связи между ними – это физические объекты, для построения которых требуется сырье; если этого сырья не хватает, оптимального результата не будет. Учитывая этот факт, можно понять, что на развитие мозга влияют и другие факторы, которые могут быть далеки от образования или опыта, но крайне важны; в качестве примеров можно назвать воздействие токсических веществ или загрязненного воздуха. К тому же мозг постоянно трансформируется, даже когда период его развития уже завершен (а у человека он может составить более 20 лет); это означает, что интеллектуальные способности могут варьировать под влиянием всех этих факторов на протяжении взрослой жизни.

То, насколько умен будет конкретный человек, во многом зависит от того, насколько вовремя он подвергнется воздействию тех или иных факторов среды. В период развития головного мозга он нуждается в определенном опыте и воздействии стимулов в конкретные моменты; если такого воздействия не произошло, окно возможностей закрывается, а последствия могут быть в той или иной мере необратимы. Если взять новорожденного котенка и на первые несколько недель жизни завязать ему глаза, то животное останется слепым навсегда. Если сделать то же самое со взрослой кошкой, она вновь будет отлично видеть, когда повязку снимут. Это пример того, что такое критически значимый период – жизненный этап, на котором тот или иной опыт имеет критическое значение. Логично, что в эти моменты фундаментальную роль играет и то самое сырье для строительства мозга, о котором мы уже упоминали, – питательные вещества. Именно поэтому неполноценное питание в детском возрасте – гораздо более серьезная проблема, чем недоедание у взрослых. Кроме того, на физическое формирование головного мозга влияют и разные заболевания, в том числе стресс, который может сыграть важную роль. Именно стресс опасен для мозга, ведь он, помимо прочего, сопровождается повышением уровня гормона кортизола; кортизол же способен буквально разрушать нейроны.

Другие периоды, связанные с приобретением определенного опыта, важны, но не критически, поэтому их называют сенситивными периодами; если в такой промежуток времени не будет приобретен нужный опыт, последствия возможны, но не такие заметные, как при нарушениях в критические периоды. В целом можно сказать, что критически значимые периоды наблюдаются в раннем детстве, а сенcитивные – позже. Развитие мозга – кумулятивный (накопительный) процесс; качество и результат созревания отдельных его областей зависят от того, как созревали и развивались другие зоны, которые уже преодолели критический или сенситивный период. Итак, интеллектуальные способности человека зависят от множества факторов, сложно переплетенных между собой. Процесс должен идти гармонично, а его элементы – превышать определенный минимум в плане качества; и чем значительнее мы сможем улучшить качество всех этих элементов, тем лучшего результата мы добьемся.

Сила знаний

Образование в современном человеческом обществе организовано таким образом, что человек получает его прежде всего во время наиболее важных критических и сенситивных периодов развития мозга нашего вида. Мозг, который в годы своего созревания обеспечен разного рода стимулами, информацией, опытом, предлагаемым системой образования, будет отличаться от мозга, который всего этого лишен, даже если речь идет не просто о представителях одного и того же вида, но и людях со схожей или идентичной генетикой. Опыт влияет на морфологию мозга и нейронные связи в нем. Знания и опыт дают мозгу большее количество нейронов и связей между ними; такой мозг более эффективен – другими словами, более умен.

Более того, похоже, у каждого следующего поколения, благодаря как раз образованию, уровень интеллекта повышается. Некоторое время назад психолог Джеймс Флинн заметил, что средний коэффициент интеллекта в популяции со временем увеличивается – примерно на три пункта за десять лет (вернее, сам по себе этот средний коэффициент относителен и принимается за сто, а вот то, как он подсчитывается, приходится регулярно корректировать). Это называется эффектом Флинна. В основе эффекта – тот факт, что число грамотных людей постоянно растет, а информация, которую каждое поколение получает в период обучения, меняется. За несколько последних десятилетий интеллект населения Земли стал выше, по крайней мере согласно данным традиционных тестов, которые позволяют измерить ментальные навыки, развивающиеся в процессе обучения. Другими словами, возникает повторяющийся цикл: с каждым разом все больше людей способны получить высокий результат теста и его средний результат повышается. Интересно, что в наиболее экономически развитых странах эффект Флинна достигает, похоже, в какой-то момент определенного потолка, а вот в развивающихся странах он очень заметен. Так или иначе, сомневаться не приходится: чем шире и качественнее образование, тем выше становится и интеллект человечества.

Я часто задаюсь вопросом: какие вершины могли бы покорить неандертальцы, имей они доступ к современной системе образования? Не исключаю, что некоторые из них – весьма значительные, и они добивались бы хорошего результата даже в таких областях, как физика или инженерия, – требующих развитого абстрактного мышления, на которое способен наш мозг. Собственно, с людьми то же самое: не каждый достигает предельных высот возможного для нашего вида интеллекта. Если бы неандерталец, обладающий таким же крупным мозгом, как человек, в критически значимые периоды своего развития получил достаточное питание, медицинскую поддержку, а также знания и опыт, которые получают современные люди, вполне возможно, что он бы существенно не отличался от представителя вида sapiens. То есть мы можем предположить, что в доисторические времена неандертальцы и sapiens были двумя самыми умными видами на планете, однако в сравнении с тем – базовым – уровнем наш вид развился гораздо сильнее. Возможно, это результат того, что мы лучше овладевали природными ресурсами, обеспечивая своему мозгу более благоприятные условия для развития. Параллельно происходило постепенное накопление опыта и идей, которые передавались из поколения в поколение; все это улучшало интеллект sapiens, и особенно явным это улучшение стало ближе к моменту исчезновения неандертальцев и после него.

Скорее всего, наш мозг особо не изменился в сравнении с тем, каким он был на раннем этапе существования нашего вида (от 200 000 до 300 000 лет назад). По сути, именно с тех времен мы обладаем достаточно способным мозгом, отличающим нас от любых других видов на планете, в том числе от представителей нашей линии эволюции, за исключением неандертальцев. А вот что существенно изменилось – так это наши достижения, знания, возможности. Несмотря на точно такой же мозг, сейчас мы намного умнее людей, живших 200 000 лет назад. Накопление идей, опыта, знаний, усиленное огромным любопытством (общей характеристикой всех приматов, но особенно выраженной у нашего вида благодаря крупному мозгу), сыграло фундаментальную роль. Важным вкладом оказалось и наблюдение за природой – теми видами, на которых люди охотились и которыми питались, а также теми, которых человек одомашнивал, начиная с неолитического периода на протяжении 10 000 лет. Письменность, первые следы которой датируются периодом около 5000 лет назад, поспособствовала развитию интеллекта людей, и особенно в период после изобретения печати. Современные технологии, цифровой мир, возможность обмена огромными объемами позволили совершить еще один колоссальный рывок, и я считаю, что его последствия будут крайне положительными и дадут много ценных плодов в будущем. Однако сам по себе головной мозг Homo sapiens остается таким же, как во времена появления нашего вида; за его организацию отвечают все те же гены, которые не успели претерпеть сколько-нибудь заметные изменения. Есть такой популярный современный миф: упрощенный доступ к информации (письменность, печать, оцифровка) якобы нанес урон мозгу человека. На самом деле ровно наоборот: ресурсы памяти и внимания нашего мозга вовсе не уменьшаются из-за новых технологий.

Если когда-то мы, наравне с неандертальцами, были видом, потенциально способным исследовать планету и добиться доминирования на ней, то сейчас мы этого достигли. Правда, стоит быть реалистами и честно, с должной скромностью, признать, что это доминирование не полное, а некоторые вещи неподвластны нам. Например, довольно очевидно, что мы не в состоянии контролировать климат, нам не удается остановить вред, нами же и наносимый окружающему миру, в котором живем вместе с другими видами.

2
Большая разница: Человеческая речь

Я уже говорил, что слова – это, по сути, символы. Звучание слова, чаще всего произвольное, но принятое в определенном сообществе (людьми, говорящими на одном языке), соотносится с той или иной вещью или идеей. Это и есть символ. Слово «роза» означает цветок растения, стебель которого покрыт шипами, при этом сам цветок – очень красивый объект. Способность людей создавать, запоминать и использовать символы – это резко выделяющая наш вид черта и, несомненно, одна из главных причин того, что мы такие умные.

Чтобы понять, как работает язык (и речь), мы должны рассмотреть это явление в трех аспектах. Первый – это фонетика, то есть звучание. Звуковой язык человека первичен в сравнении с визуальным (письменным) или жестовым (который используют люди с нарушениями слуха). Письмо и язык жестов во многом параллельны языку фонетическому и могут заменить его, когда это необходимо. Говоря о звуках языка, мы подразумеваем несколько разных аспектов. С одной стороны, это фонемы (гласные и согласные звуки), которые формируют слоги, составляющие, в свою очередь, слова. С другой стороны, в речи есть паузы, эмфазы, интонации, которые помогают определить, слышим ли мы, например, вопрос или утверждение; «музыка», свойственная языку, его мелодика, помогает нам лучше понимать услышанное.

Второй аспект языка – семантика, то есть значения его элементов. Значениями обладают слова или даже части слов, так называемые морфемы, например приставка экс-. Кроме того, определенным значением обладают и целые фразы, и это значение меняется в зависимости от того, как именно в ней комбинируются различные слова. Например, «Хуан помогает Педро» не то же самое, что «Хуан толкает Педро».

Наконец, третий важнейший элемент языка – это синтаксис, или грамматика, то есть правила комбинирования слов или морфем, позволяющие составить текст так, чтобы описать конкретную ситуацию в безошибочной и точной манере. Грамматика помогает мне избегать двусмысленности: если я говорю «Хуан помогает Педро», то помогает именно Хуан, а получает помощь именно Педро, а не наоборот.

Как важно хорошо слышать

Некоторые авторы считают, что изначально язык людей был жестовым, то есть для коммуникации использовались руки. Однако постепенно жесты отошли на второй план и были вымещены звуками, которые генерировались нашим речевым аппаратом. Дело в том, что слов становилось все больше, при этом руки, необходимые для выполнения множества задач, можно было освободить на время общения – раз уж существуют другие методы коммуникации. К тому же устная речь позволяет общаться, даже не видя друг друга, например на охоте, поджидая зверя в засаде. В целом весьма вероятно, что наш язык был звуковым с самого начала – я лично склоняюсь именно к этой гипотезе. Важнейшие области коры головного мозга, связанные с речью, зона Брока и зона Вернике, расположены так, что звуковой характер речи наиболее вероятен. Зона Брока находится вблизи моторных зон, контролирующих движения рта и речевого аппарата, а зона Вернике является частью слуховых областей мозга. Интересно, что даже люди, с рождения лишенные слуха, при использовании языка жестов задействуют эти области, хотя на основе их анатомической локализации можно было предположить, что они работают исключительно для произведения и восприятия звуков. Это пример высокого уровня специализации в нашем головном мозге, и задача, которая при этом выполняется, – поддержка языка и речи.

Итак, язык людей изначально имеет звуковую природу. В речи используется крайне искусно организованная система, позволяющая создавать слова, вновь и вновь конструируя их из базовых элементов; это экономично с точки зрения запоминания звуков, а еще позволяет нам выражать мысли с высокой точностью. Например, все те десятки тысяч слов, из которых состоит испанский язык, построены из пары десятков согласных и пяти гласных звуков.

Конечно, для использования речи нам нужен тонкий слух, который позволял бы довольно точно и недвусмысленно различать звуки, похожие друг на друга, например [т] и [д], ведь «том» и «дом» не одно и то же. Итак, человек должен различать звуки на слух с высокой точностью. Это особенно актуально, если учесть, что звуки человеческого языка не задействуют весь спектр частот, воспринимаемый нашим ухом. В принципе мы можем слышать звуки в диапазоне от 20 до 20 000 Герц (Гц), или колебаний в секунду (чем выше частота, тем более высокий мы слышим тон), но в речи используется очень узкий фрагмент этого диапазона, примерно от 2000 до 5000 Гц. Более того, наш орган слуха (от ушной раковины до коры головного мозга) специфически наиболее хорошо приспособлен именно к восприятию этих частот. Посмотрите, как устроено ухо: все эти удивительные завитки и изгибы хряща ушной раковины нужны не для красоты, а для усиления частот данного диапазона. Весьма вероятно, что предпочтение именно этим частотам выработалось в силу того, что они лучше распространялись в среде, где разворачивалась наша эволюция, – а это была, скорее всего, африканская саванна, в отличие от более похожей на джунгли среды, где обитали, например, шимпанзе. Однако, несмотря на столь совершенный слух, мы нередко можем перепутать или не расслышать слова своего языка. Это та цена, которую мы платим за систему, в целом позволяющую сэкономить пространство для запоминания. К счастью, обычно эта проблема компенсируется пониманием контекста, а также некоторой избыточностью речи.

Несмотря на все вышесказанное, именно звуковой аспект речи, пожалуй, менее всего важен с точки зрения развития нашего интеллекта. Как уже обсуждалось, у нас есть другие версии языка, которые обладают не меньшей емкостью и в целом столь же эффективны, как звуковая. Например, жестовый язык глухонемых – такой же полноценный и комплексный, как звуковой, а с помощью письменности мы можем передавать информацию так же надежно и качественно, как если бы произносили слова голосом. Хотя по своей природе язык человека является звуковым, можно сказать, что этот аспект связан лишь с тем, как речь «входит» в мозг и «выходит» из него. Гораздо важнее то, что происходит внутри. Уникальность человеческого языка – в его семантическом и синтаксическом аспектах. Именно изучая их, мы целиком и полностью погружаемся в тему интеллекта человека.

Ментальный словарь

Каждое слово – это символ, и у каждого слова есть две четко разграниченные составляющие. Первая – звучание (или визуальный образ или жест); это называется означающее. Вторая – означаемое, то есть собственно содержание, смысл слова, и в контексте данной книги этот компонент, пожалуй, важнее. Означаемое представляет собой понятие, идею, образ, которые в целом не связаны с лингвистикой и часто (хотя и не всегда) основаны на нашем реальном, прямом взаимодействии с окружающим миром. Мы создаем эти понятия на основе того, что видим, слышим, пробуем на вкус или ощущаем обонянием, к чему прикасаемся, – на основе того, что мы делаем в окружающем мире и по отношению к нему, или того, что происходит в этом мире с нами. Наш головной мозг является сложным устройством для восприятия мира и взаимодействия с ним, и понятия возникают и формируются в результате как раз этого взаимодействия. С каждым таким понятием связывается звучание, чаще всего возникшее из комбинации тех или иных слогов, – так появляется слово.

Пока нет единого мнения о том, является ли способность связывать означаемое с означающим ключевым отличием человеческого мозга и, соответственно, нашим интеллектуальным преимуществом; но это весьма вероятно. Мы видим несколько фундаментальных отличий человека от других живых существ. Начнем с легкости, с которой мы формируем связи между означаемым и означающим. Известно, что такие соответствия могут создавать и некоторые животные, по крайней мере когда их обучают в неволе, – например, такие крупные приматы, как шимпанзе и гориллы. Их речевой аппарат не столь совершенный, как у человека, и количество звуков, которые они в состоянии сформировать, ограничено, однако их удавалось обучить использованию в качестве «означающего» (то есть в качестве слов) жестов языка глухонемых или изображений, совершенно не связанных визуально с предлагаемым значением. Исследователи используют произвольно выбранные рисунки, а не иллюстрации тех понятий, которым обучают животных. Это делается, чтобы приблизиться к тому, как люди используют слова в качестве символов, ведь эта связь обычно не буквальная (например, в слове «стол» нет ничего похожего на реальный стол). Оказалось, что крупные обезьяны способны выучить и использовать символы, хотя не похоже, что их мозг заточен под такие операции. Эти знания даются животным нелегко – приходится многократно повторять, какой именно символ связан с каким понятием. Для людей это нехарактерно: обычно мы запоминаем значения слов без особого труда, после небольшого числа повторений, а порой и с первого раза, особенно в детстве. Да, были случаи, когда отдельным шимпанзе учеба давалась легче, чем большинству, но это скорее исключение.

Другое отличие нашей способности связывать символы со значениями состоит в их количестве. Человек способен запомнить ошеломляющее число слов. На лекциях и в ходе разных конференций я задаю слушателям вопрос: сколько, по их мнению, слов (значимых слов) содержит наш ментальный словарь, без учета знания иностранных языков. Я всегда получаю в ответ число, очень далекое от реальности, причем в меньшую сторону. Взрослый человек, получивший стандартное высшее образование, знает около 40 000 слов, а если он много читает, то, скорее всего, больше. «Знает» подразумевает не только звучание слов, но и понимание их значений. Мы даже не осознаем того, сколько слов у нас в голове, и предполагаем, что примерно от 2000 до 5000 слов. Действительно, в повседневных ситуациях мы используем около 2000 слов; более того, многие словари описывают все остальные слова с помощью именно этих, наиболее употребимых. Однако множество других слов нам тоже известны, и мы способны использовать или понять их, когда это потребуется, даже если сами не задействуем часто или в повседневной речи. Правда, справедливо будет сказать, что чем меньше слов человек использует изо дня в день, тем сложнее мозгу будет «находить» значения других слов – однако они все равно будут понятны.

Когда шимпанзе и горилл пытались обучить большему количеству символов, выяснилось, что предел их ментального словаря – примерно 1500 символов; встречались исключения, но не существенные. До наших показателей им очень далеко. Очевидно, есть что-то в нашем мозге такое, чего нет у других приматов и благодаря чему мы способны связывать звук слова с его значением – форму с содержанием – не только быстро и без усилий, но и в огромном объеме. За хранение формы (звучания) слов в нашем ментальном словаре отвечает область мозга, называемая зоной Вернике, в левом полушарии, в месте, которое можно приблизительно описать как «за ухом». Я уже отмечал, что это часть системы мозга, отвечающей за восприятие звуков. А вот значения слов, понятия и идеи находятся в зоне ответственности разных областей мозга, где именно – на этот счет научный консенсус пока еще не сложился. Вероятно, за значения символов отвечают обширные области височных долей, включая и зону Вернике, но похоже, что этой функцией в той или иной мере наделены почти все зоны коры головного мозга. Ведь значения слов мы получаем в результате взаимодействия с окружающим миром, поэтому и хранилищами для этих понятий могут быть области, которые отвечают за зрение, слух, осязание или разного рода действия (с которыми связаны значения глаголов).

Значимость ощущений

В ходе нашей эволюции так получилось, что хранящееся в зоне Вернике (означающее) быстро и эффективно связывается с тем, что хранится в других зонах мозга (означаемым), и это обеспечило нам серьезное преимущество. У других животных нет ни зоны Вернике, ни чего-либо ее напоминающего. Скорее всего, некоторые виды все же обладают набором понятий, похожих на наше «означаемое», хотя и не вполне подобных ему. К этим видам относятся не только приматы, но и многие другие млекопитающие, птицы и другие классы животных. Они понимают и распознают те или иные предметы и ситуации, основываясь на собственной памяти и опыте. Тем не менее, вероятнее всего, именно присутствующий у человека механизм соединения опыта или смысла с символом (словом) позволяет крайне значительно обогатить формирование понятий, идей, концептов; это существенно улучшает и расширяет наше восприятие мира, который мы способны описать с тех или иных – весьма различных – точек зрения. В итоге человеку достаточно услышать или произнести некое слово, чтобы без усилий соотнести его с совершенно конкретным понятием.

Конечно, это делает нас умнее. И не только потому, что мы легко сортируем полученный в разных ситуациях опыт, но и потому, что мы еще и создаем не существовавшие ранее понятия, которые невозможно воспринять органами чувств. У нас есть огромное количество слов, относящихся к явлениям, которые мы не можем увидеть, услышать, потрогать; только благодаря нашей экстраординарной способности формировать пары «означающее – означаемое» мы делаем эти явления реальностью. Чтобы создать новую реальность, достаточно дать какой-либо идее имя. Возьмем очень простой пример: слово «животное». В реальном мире абстрактных животных не существует – есть собаки, коты, коровы, кролики. «Животное» – это новое понятие, которое придумали мы и которое мы понимаем благодаря тому, что создали для него слово. Можно сказать, что это некоторая степень абстрагирования от реальности; есть признаки, общие для каждого конкретного животного, применимые ко всем (они движутся, дышат, рождаются, воспроизводят потомство, умирают и т. д.), для кого мы придумали общее обозначение. Благодаря этому «животные» как общее понятие существуют, и это понятие – плод нашего разума.

Кора больших полушарий – тонкий, покрытый характерными извилинами слой на поверхности головного мозга – у человека намного больше, чем у любых других приматов. Именно в коре мозга хранятся понятия, или означаемые. Благодаря этому увеличенному объему коры мы находимся в привилегированном положении, ведь именно ее «избыточность» – в сравнении с животными – позволяет нам мыслить абстрактно. Абстрактное мышление, хотя по самой своей сути и не связано с конкретными действиями или восприятием окружающего мира, формируется все же на основе опыта такого рода взаимодействий. Человек взаимодействует с собакой, котом, коровой, кроликом; затем, отдаляясь от конкретики каждого вида, то есть абстрагируясь от реальности, он создает идею «животного». Благодаря особенно большой коре головного мозга абстрактное мышление человека может уходить очень далеко от непосредственной, воспринимаемой реальности. Это дает огромное преимущество: мы способны понимать сложнейшие, запутанные, скрытые закономерности окружающего мира. Несомненно, это одна из ключевых характеристик нашего разума, и во многом она связана с языком и речью.

Вокабуляр человека, наш ментальный словарь, полон абстрактных слов. Намного более сложных, чем «животное», которое представляет собой лишь самый простой пример наших способностей абстрагироваться от воспринимаемого мира. Смотрите: неделя, мир, свобода, любовь, энергия, бесконечность, обещание, время, мысль, система, скепсис, творчество, надежда… Таких примеров тысячи. Попробуйте описать любое из этих понятий, не используя слова, то есть жестами или движениями, и вы увидите, что это трудно, практически невозможно. Однако благодаря языку эти понятия существуют, они представляют собой реальность, которую нельзя воспринять органами чувств. Они реальны, но их существование было бы невозможным, не будь у нас языка. Мы можем думать о них, обсуждать, размышлять, а можем даже создавать новые. Понятие «животное» есть в моем словаре, потому что когда-то мне объяснили, что собаки, коты, коровы и кролики (понятия, которые я усвоил раньше) – это животные. Из понятий «животные» и «растения» возникло понятие «живые существа». Так – последовательно – человек разработал бесконечную цепочку, охватывающую весь мир: от галактик и скоплений галактик до атомов и их составляющих (протонов, нейтронов и электронов), и даже это еще далеко не предел. Абстрактное мышление позволяет нам узнать окружающий мир намного лучше, чем его знают любые другие виды, – а значит, делает нас умнее.

Но начинается все с ощущений. Много раз повторяющийся опыт восприятия, даже без явной связи одних ощущений с другими, без заметной физической связи, может привести к рождению абстрактного понятия, если этот опыт связать со звучанием определенного слова. Если у процессов, на первый взгляд не связанных друг с другом, все же выделить общую черту, ее можно связать с символом, то есть словом. Закат, радуга, пейзаж, лицо ребенка или красивого взрослого, проницательный взгляд, цветок розы, эмоциональная мелодия, приятный голос, нежный запах духов… если каждый раз, сталкиваясь с этими объектами, мы будем слышать слово «красота», то довольно легко уловим смысл этого абстрактного понятия. Если бы слова не существовало, то прийти к понятию красоты было бы довольно трудно. Пусть не невозможно, но точно трудно, особенно если речь о чем-то весьма абстрактном.

Но представьте себе, животные тоже способны к абстракции. Это стало известно при изучении их коры больших полушарий. Области, отвечающие за абстрактное мышление, то есть мышление за пределами непосредственного контакта с миром, имеются у множества живых существ, в том числе у млекопитающих, птиц и даже рыб и рептилий. Это так называемая ассоциативная кора, которая может быть унимодальной (способной абстрагировать лишь от восприятия одним органом чувств, например зрением, слухом или осязанием) или мультимодальной (более сложной, комбинирующей информацию, полученную от разных органов чувств). Конечно, абстрактное мышление человека позволяет создавать крайне сложные и отдаленные от реального мира понятия – такие как «красота» или «свобода». Наш мозг, можно сказать, специализируется на идеях такого уровня, в то время как у других видов мы наблюдаем лишь абстракцию примитивного характера. Кроме того, они лишены языка, а значит, у них нет «этикеток», они не могут называть явления, то есть снабжать их специальными словами или символами, позволяющими ограничить понятие и сделать его отдельной единицей. Мы способны также описывать явления другими словами и делаем это, когда нас спрашивают, что означает то или иное слово.

Первичная кора и ассоциативная кора. Последняя может быть унимодальной и мультимодальной

При столкновении с неким очень сложным понятием мы берем на вооружение стратегии, помогающие разобраться в нем косвенным образом; эти стратегии основаны на более непосредственном восприятии, на ощущениях, и происходит это чаще, чем может показаться. Например, понятие «время» во многом формируется на основе ощущений нашего тела в окружающем пространстве. Мы воспринимаем время как метафору пространства, как взаимодействие нашего тела с внешними объектами и местом, где мы находимся. Именно поэтому временем можно обладать как неким объектом (мы говорим «есть время» или «нет времени»), его можно найти, растянуть, сократить, сдвинуть, можно разделить его на составляющие (секунды, минуты и часы, дни, недели и годы). Время может начинаться и заканчиваться. Время может бежать быстро или еле тянуться, может идти вперед или назад. По большому счету такое абстрактное понятие, как «время», возникло из опыта, проживаемого человеком в своем теле, которое взаимодействует с окружающей средой. Повторю: все начинается с ощущений.

Значимость правил

Чтобы до конца собрать головоломку, нам нужно рассмотреть и третий аспект языка – синтаксис, или грамматику, то есть правила, как комбинировать звуки слов или морфем, чтобы выстраивать структурированные сообщения, позволяющие детально описывать даже самые сложные понятия и явления. Синтаксис, наряду с семантикой, в очень значительной степени ответствен за уникальность человеческого интеллекта. Некоторые исследователи даже утверждают, что это единственная характеристика языка, которая свойственна исключительно людям, то есть ни на что другое не похожий аспект, который действительно отличает нас и делает нас умнее.

Синтаксис позволяет комбинировать слова и морфемы и в то же время устанавливает, какие из этих комбинаций правильные, а какие нет. Это очень важно для того, чтобы сообщения передавались точно, без искажений или путаницы. И мы этим правилам следуем. Например, фраза «поиграть в хочу я карты» – неправильная и непонятная, а во фразе «я хочу поиграть в карты» все понятно и корректно. Кроме того, синтаксис конкретного языка позволяет комбинировать лингвистические элементы теоретически бесконечно, при этом получившиеся сообщения будут оставаться понятными. Эта способность к неограниченной (по крайней мере, без видимых пределов) комбинаторике делает язык людей уникальным. Мы можем не только составить фразу, описывающую реальность, например «Хуан хочет купить книгу», но и сколько угодно сочетать ее с другими. Например, так: «Я думаю, Хуан хочет купить книгу»; «Педро считает, что я думаю, что Хуан хочет купить книгу»; «Сюзанна сказала, что Педро считает, что я полагаю, будто Хуан хочет купить книгу»… Продолжать можно до бесконечности. Ясно, что наши способности работать с определенным объемом информации в целом ограничены; в реальной жизни мы не можем, да и не стремимся комбинировать слова бесконечно и обычно не используем фразы длиннее, чем в приведенных примерах. Однако сама система языка это позволяет, то есть теоретически комбинациям слов нет предела.

Возможности комбинаторики, которые дает нам синтаксис языка, бесконечные или нет, стали настоящим благословением для нашего мозга и одной из причин нашего большого интеллекта. Мы можем комбинировать понятия и идеи, как никто другой, а также творить, «изобретать» новые идеи. Наши творческие способности несравнимы ни с кем в животном мире. Важно, что грамматика позволяет сочетать любые слова с любыми другими так, что мы можем получить безумную идею, которая, однако ж, может оказаться не безумной, а гениальной! Ноам Хомский, знаменитый лингвист, чьи идеи часто вызывают дискуссии, всегда защищал уникальность и ценность грамматики человеческого языка – даже когда его поднимали на смех психологи. Он приводил такой пример грамматически верного предложения: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Это высказывание не имеет никакого смысла; оно ни о чем не сообщает, по крайней мере ни о чем таком, что имело бы отношение к реальному миру. Однако в грамматическом плане это верная комбинация, которую можно придумать и передать другим. Созданная таким же образом другая творческая комбинация, изначально лишенная смысла, может оказаться гениальной идеей: «Обработав камень несколькими ударами, я получу острый инструмент, которым смогу резать мясо». Тем не менее важно уточнить: мы не знаем, что в этом процессе первично: язык, заставляющий мозг представлять нечто новое, никогда не виденное раньше, или наоборот – безграничная фантазия, заставляющая язык находить форму для новых изобретений. Не все авторы согласны с тем, что наша креативность зависит от грамматики языка; лично я полагаю, что связь, скорее, обратная.

Для некоторых лингвистов, в том числе Хомского, синтаксис – единственная действительно уникальная, отличительная черта языка людей, сердце нашей речи, и характеристика, которая свойственна исключительно человеку. Другие живые существа способны издавать звуки и более или менее хорошо их комбинировать. Они также могут формировать понятия (означаемое), а иногда даже комбинировать их со звуками (означающим). Подтверждающие это наблюдения были сделаны в естественной среде обитания животных: например, у некоторых обезьян есть что-то вроде слов, позволяющих называть их врагов, например орла или змею. Как уже говорилось выше, в неволе приматы способны выучить довольно много слов. А вот в плане синтаксиса мы одиноки. Тем не менее, как мы уже видели, в сравнении с другими видами число слов, которое мы в состоянии выучить, поразительное, и это наверняка тоже одна из фундаментальных черт нашей уникальности, опосредованной языком и речью. Ключевым аспектом для познания интеллекта может быть не только синтаксис, но и семантика или по крайней мере ее изобилие: ведь мы очень легко связываем означаемое с означающим. Более того, в значительной степени синтаксис может быть производным семантики, как бы разделом, посвященным установлению связей между элементами. Слова, которые традиционно считаются вспомогательными для построения синтаксических связей, например предлоги (для, на, в, от), союзы (и, или), наречия (так, здесь) и многие другие, – это тоже слова с собственными значениями. Так что вполне возможно, что синтаксис возник как производное семантики.

За пределами речи

Итак, на сегодняшний день ученые не пришли к единому мнению относительно языка и его основных разделов – семантики и синтаксиса. Язык – один из ключевых и одновременно очень сложных аспектов нашего поведения, которые вызывают в научном сообществе горячие дискуссии. Несомненно одно: язык крайне важен с точки зрения того, что делает нас людьми и самым умным видом на планете. С одной стороны, у нас, похоже, есть генетические механизмы, специфичные для использования речи, то есть язык – наша врожденная характеристика. С другой стороны, возможно, мы выучиваем язык с помощью тех же механизмов, с помощью которых обучаемся другим сложным навыкам, например пространственному взаимодействию между объектами, физическим свойствам окружающего мира или игре на музыкальном инструменте. Говоря иначе, вторая гипотеза состоит в том, что у нашего великолепного мозга есть общий механизм обучения, который можно использовать для разных процессов, – причем сам язык тоже является одним из этих процессов.

Интересно, что для обеих этих гипотез имеются доказательства. Многое написано о генах, специфичных для развития речи, таких как знаменитый FOXP2; правда, этот и другие гены отвечают не только за язык и речь, но и за развитие головного мозга в целом, особенно его коры. Известно также, что в коре есть ответственные именно за языковые навыки области, которые мы не делим с другими приматами, например зона Брока и зона Вернике; речь – их главная, но не единственная функция. Обе эти зоны участвуют и в других задачах: например, формирование последовательностей и организация движений (зона Брока) или слуховая интеграция (зона Вернике). Кроме того, анатомические границы обеих областей четко не определены, что оставляет место для определенной двусмысленности – не только в отношении их функций, но и в отношении самого их существования.

В пользу наличия специфичной для языка биологической основы свидетельствует одно важное наблюдение: язык развивается в критически значимые для мозга периоды. Как уже говорилось раньше, существуют определенные периоды развития, когда головной мозг должен обязательно подвергаться определенным воздействиям, чтобы произошло его корректное созревание, а те или иные способности сформировались нужным образом. Если этого не происходит, возможность развития теряется, и зачастую это непоправимо – вспомните пример со слепым котенком. Для развития речи человека критический период – это примерно первые 12 месяцев жизни, когда ребенку необходимо услышать слова. Фонемы, которые слышит младенец в этот период, запомнятся и будут произноситься как родные, даже если это не только язык родителей, но и другой, дополнительный. Когда ребенок слышит звуки другого языка уже по окончании этого периода, то обычно они будут пониматься и произноситься уже не так, как у носителей этого языка. Существует другой критически значимый период – для синтаксиса: он заканчивается примерно в 6–7 лет, хотя некоторые авторы и вовсе склонны ограничивать его тремя первыми годами жизни, по крайней мере для основ синтаксиса. Наконец, критически важный период, касающийся семантики, в течение которого должны быть заучены пары «означающее/означаемое», намного более продолжителен; он длится примерно до 16 лет, а словарный запас продолжает увеличиваться практически всю жизнь.

Как бы там ни было, стоит отметить, что язык не играл бы такой роли, если бы в речи не задействовались и не использовались другие области мозга, не ограниченные лингвистической функцией. Среди этих областей особенно важны отвечающие за ассоциативное мышление: те, где знания, полученные в ходе нашего взаимодействия с окружающим миром, сохраняются в виде абстракций. Эти зоны играют фундаментальную роль в обеспечении того, чтобы речь при передаче идей и понятий была ясной и эффективной. В противном случае нам приходилось бы постоянно все разъяснять, теряя время и снижая эффективность коммуникации. Рассмотрим пример. Когда мы с кем-то общаемся или слушаем, то непрерывно делаем выводы о том, что именно нам говорят, то есть придаем полученному сообщению смысл. Когда я слышу: «У нас закончился бензин, и пришлось два километра толкать машину», то получаю описание двух отдельных ситуаций, однако мой мозг мгновенно устанавливает между ними связь. Двигатели работают на бензине, а без него автомобиль не поедет; этого мне в данный момент не говорили, но поскольку я знал это раньше, то могу понять, что первая из двух ситуаций стала причиной второй. Интересно, что некоторые области головного мозга, которые участвуют в формировании такого рода связей, у человека значительно обширнее, чем у других приматов. Это зоны, ответственные за абстракцию высокого уровня.

Критически значимые периоды для овладения языковыми и речевыми навыками. Фонетика, синтаксис и семантика развиваются в разное время

Да, язык влияет на головной мозг, и его эффекты отмечаются далеко не только в зонах, отвечающих исключительно за лингвистические функции. По большому счету, как и весь окружающий мир, язык воздействует на мозг во всей его совокупности. Когда мы читаем или слушаем рассказ о чем-то, мы словно проживаем эту ситуацию, становимся ее участниками. Власть языка над мозгом огромна, и он помогает мозгу думать, экономя его энергию. Не только потому, что с помощью языка мы создаем понятия, которые без него не существовали бы. Одно из важнейших открытий нейронауки последних десятилетий – тот факт, что мы не осознаем, какое огромное количество процессов непрерывно происходит в головном мозге. Осознанные процессы, которые потребляют значительное количество энергии, составляют не более 3 % от всего, что в каждый конкретный момент делает наш мозг и что необходимо ему для размышлений, доводов, заключений или решений. То есть, когда мы слышим речь, мы осознаем сам этот факт, но под воздействием того, что мы слышим, одновременно включается множество процессов. Именно поэтому мы мгновенно понимаем, в чем состоит связь между нехваткой бензина и тем, что кто-то два километра толкал машину. Практически без усилий мы в состоянии проследить за полученными посредством речи рассуждениями и идеями другого человека, во всей их последовательности и организованности. Благодаря этому мы способны мыслить как группа, как общество, сообща, и достигать высочайшего уровня знаний и рефлексии. Власть языка над мозгом впечатляет. Однако, будучи в целом нашим большим преимуществом и источником нашего интеллекта, язык, а точнее, речь может представлять собой и большую опасность: ведь не все сказанное является правдой или говорится с добрыми намерениями.

Эволюция языка

Только ли Homo sapiens так повезло с этим великим изобретением, или у других видов в нашей эволюционной линии тоже была речь? И как она появилась – внезапно или постепенно? На эти вопросы нелегко ответить; как и многие связанные с языком темы, они вызывают горячие споры. Как это часто бывает, есть две противоречащие друг другу гипотезы. С моей точки зрения, одна из них выглядит более реалистичной. Она лучше соответствует тому, что мы знаем об эволюции различных характеристик, и, вероятно, лучше объясняет, как устроен язык. Я говорю о гипотезе, согласно которой язык развивался постепенно, шаг за шагом, а начало этого развития пришлось на очень отдаленное прошлое – примерно на появление Homo erectus / ergaster или чуть более поздний период.

Гипотеза, в рамках которой язык развивался постепенно, подразумевает, что в какой-то момент в клетках нашего мозга произошло изменение – возможно, благодаря одной или нескольким генетическим мутациям, и изменение это позволило нам с легкостью связывать означающее с означаемым. Символы, то есть слова, таким образом, стали началом этого процесса, базовым условием, которое обеспечило возможность всех последующих изменений: способности запоминать все больше и больше слов, а также появления синтаксиса, позволяющего комбинировать в ходе коммуникации все более многочисленные и сложные символы. Пока неясно, потребовались ли для того, чтобы возник синтаксис, новые мутации, но это и не являлось необходимым условием, если следовать данной гипотезе. Синтаксис мог появиться ради социального или культурного удобства, когда словарь стал достаточно большим. Для развития же нашего речевого аппарата, то есть органов воспроизведения речи, генетические мутации были обязательным условием. Речевой аппарат человека уникален, и, хотя мы точно не знаем, как именно он был устроен у вымерших видов, известно, что слух других членов нашего эволюционного ряда был приспособлен, чтобы точно распознавать звуки, которые используются в речи. Это может указывать на то, что они могли также и произносить такие звуки, а значит, вероятно, уже использовали речь. Такого рода адаптация органа слуха отмечалась уже у неандертальцев и даже у вида, который предшествовал им и человеку, Homo heidelbergensis (гейдельбергский человек). Этот вид существовал от 600 000 до 200 000 лет назад и впоследствии, вероятно, уступил место неандертальцам и sapiens. Все это не исключает того, что некоторые авторы правы – и сначала появился жестовый язык; однако необходимость давать имена все большему числу понятий и одновременно использовать руки, не прерывая общение, заставляет думать, что эволюция пошла по пути адаптации речевого аппарата.

Если язык развивался медленно и постепенно, была ли речь неандертальцев столь же богатой и сложной, как наша? А речь других видов? У неандертальцев, по всей видимости, был потенциал развития такого языка, как наш. На это указывает крупный размер их головного мозга, вероятные способности к артикуляции звуков, а также другие особенности поведения. У них даже был такой же вариант гена FOXP2, как у нас, а этот ген считается фундаментальным, ключевым для языка человека, хотя, конечно, ни одна сложная характеристика поведения не зависит полностью от одного-единственного гена, а определяется десятками или даже сотнями таковых. Другой вопрос – воспользовались ли они своим потенциалом, чтобы развить речь подобно нашей? Ведь современная речь – продукт не только генетики, но и социальной и культурной эволюции. С другой стороны, что касается видов, предшествовавших sapiens и неандертальцам, их менее развитый мозг и определенные особенности поведения указывают на то, что даже при наличии известного потенциала в этой области язык их точно не был таким, как наш. Он характеризовался более низким уровнем сложности и абстракции; емкость хранения идей и понятий также была меньше.

Другая гипотеза состоит в том, что наш язык в той форме, в которой мы его знаем, возник относительно быстро. Это произошло не одновременно с появлением нашего вида, который насчитывает около 250 000 лет или даже больше, а примерно 100 000 лет назад. Возможно, меньше. Такова позиция многих ученых, включая уже упомянутого Ноама Хомского, и она базируется на нескольких предпосылках. Например, поведение нашего вида, начиная с определенного момента, стало более творческим, «изящным». Здесь уже упоминалось о том, что до какого-то момента мы с неандертальцами были очень похожи, однако потом, как раз когда неандертальцы начали угасать, у нашего вида произошел когнитивный скачок. Но возможно также, что этот расцвет был результатом культурных изменений, накопления опыта, а также других факторов среды, которые не пошли на пользу неандертальцам, уже вошедшим в фазу исчезновения. Для сторонников этой гипотезы даже наличие одного и того же варианта гена FOXP2 у нас и у неандертальцев – не аргумент в пользу равных способностей этих двух видов. Действительно, неандертальцы могли отличаться от нас с точки зрения эпигенетики, то есть специфических механизмов, с помощью которых осуществляется экспрессия этого гена. Чтобы язык возник внезапно, в каком-то звене этих механизмов должно было произойти важное изменение. Конечно, это возможно, однако при том, что такое сложное явление, как язык, не может зависеть от одного гена, роль этой возможности в процессе развития гипотетических различий между языком неандертальцев и sapiens представляется мне весьма ограниченной.

Постепенное развитие языка – вот наиболее разумный сценарий. Вполне вероятно, что у неандертальцев и даже у других видов (например, Homo heidelbergensis) уже были базовые механизмы коммуникации, похожей на нашу. При этом только у неандертальцев и sapiens головной мозг достаточно велик и развит, чтобы позволить занять первое место среди самых умных созданий на планете.

3
Горе от ума: Делает ли интеллект нас слабее?

«Ты слишком много думаешь», «хватить рефлексировать»… Те, кто дает такие советы, словно бы предлагают частично отказаться от интеллекта – ради того, чтобы стать счастливее. В нашей культуре вообще существует такая идея: чем умнее человек, тем вероятнее «горе от ума», чем мудрее голова, тем больше ей придется страдать. По сути, интеллект должен решать проблемы, но, может быть, он и в самом деле создает новые? Видимо, эта идея связана со старым мифом о том, что гениальность идет рука об руку с отчаянием или разочарованием, о том, что «художник должен быть голодным», а разум только способствует развитию невроза. Но до какой степени все это является правдой?

Давайте рассмотрим эту тему без ненужной спешки.

Язык позволяет нам достигать высот в абстрактном мышлении. Благодаря этому мы можем увидеть нечто за пределами того, что предлагают наши непосредственные чувства, и быть самым умным видом на планете. Безусловно, разум дает множество преимуществ. Наш интеллект позволяет нам смело браться за огромное количество проблем и успешно их решать. В принципе, именно благодаря этому мы смогли покорить значительную часть экосистем планеты.

Тем не менее мы сами часто говорим, что нет ничего и никого совершенного. И в отношении интеллекта это тоже справедливо. Учитывая, что наш ум – результат эволюции, естественного отбора, то есть развился он постепенно, посредством множества притирок, проб и ошибок, было бы неверно говорить, что он совершенен. Наши интеллектуальные способности, хотя и весьма высоки, далеки от идеала. Дело даже не в том, что определенные механизмы приводят к ошибкам в мышлении, а в том, какие негативные эффекты интеллект может вызывать в нашей жизни. Посмотрим, какие доказательства доступны науке и есть ли у интеллекта нежелательные побочные эффекты.

Интеллект и личность

Начну с хорошей новости: утверждение о том, что ум делает нас несчастными, а люди с наибольшими интеллектуальными способностями обречены попадать в совершеннейший ад при жизни, – скорее миф, чем реальность. В действительности ситуация близка к обратной, и в некоторых исследованиях даже обнаруживалась связь между интеллектом и чувством юмора. Но не будем категоричны, тема действительно сложная.

Когда говорят о том, будто умные люди несчастны, обычно подразумевается, что они страдают тем или иным видом невроза. Существовала классическая модель, в рамках которой ментальные расстройства делили на две большие группы: психозы и неврозы. К первым относятся состояния, при которых теряется связь с реальностью, в качестве примера можно привести шизофрению. Это заболевание влияет на форму мышления, на ощущение самого себя и восприятие мира; у пациентов часто наблюдаются галлюцинации, особенно слуховые, и ложная уверенность (делирий, или бред) – например, представление о себе как об историческом персонаже (Иисусе, Наполеоне, Клеопатре). Бывает, что человеку с шизофренией кажется, будто им управляет кто-то другой (инопланетяне или секретные агенты правительства), или развивается параноидальная уверенность в наличии заговора против него. Безусловно, это очень изматывающая болезнь, как для пациента, так и для его близких и друзей. В отличие от психоза при неврозе наблюдается искажение восприятия реальности, но без потери связи с ней. Просто некоторые вещи приобретают большое значение, а другие отходят на дальний план, то есть человек не оценивает реальность в соответствии с ее подлинными пропорциями, однако продолжает жить в этой реальности. Сегодня термин невроз уже выходит из употребления, врачи предпочитают использовать более точную терминологию и давать ментальным расстройствам конкретные названия в соответствии с имеющимися симптомами. Примеры – это чувство страха, тревожность или депрессия. Важно, что и неврозы, и психозы развиваются под воздействием целого ряда факторов, часто связанных с окружающей средой, однако и генетическая предрасположенность играет роль; при этом данные клинические расстройства не связаны с уровнем интеллекта! Ни внешние, ни генетические факторы, вызывающие эти состояния, не коррелируют с уровнем интеллекта человека.

Но для того, чтобы плохо себя чувствовать или быть относительно несчастливым, необязательно иметь полноценное психическое расстройство. Среди характеристик нашей личности есть одна, довольно выраженная, которую называют нейротизмом, или эмоциональной нестабильностью. Это особая подверженность негативным эмоциям, тревоге, подавленному настроению, раздражению и так далее. Людям с высоким уровнем нейротизма обычно свойственно повышенное ощущение тревожности, и человек постоянно находится настороже из-за мнимых или подлинных опасностей и угроз. С одной стороны, это может дать преимущество для выживания, прежде всего во враждебной среде. Но, с другой стороны, когда уровень этого ожидания опасности доходит до крайности, он делает человека несчастливым, особенно в ситуациях, где реальной угрозы нет.

Такого рода нейротизм лишь одна из большой пятерки характеристик, которые выделяют в личности человека. Посмотрим на остальные четыре. Одна из них – чувство ответственности; те, у кого оно хорошо развито, обычно добросовестны, организованны, упорны в достижении цели. Высокий уровень экстраверсии характерен для активных в общении, разговорчивых людей, получающих удовольствие от пребывания в окружении других. Люди с высоким уровнем доброжелательности, как понятно из самого определения, обычно дружелюбны, заботливы, расположены к совместной работе. Наконец, открытость опыту свойственна тем, кому нравится изучать и исследовать нечто новое, то есть людям с высоким уровнем любопытства. У каждого конкретного человека любая из этих пяти черт может быть выражена сильнее или слабее, причем они не взаимодействуют – низкие показатели по одному фактору не означают, что другой будет развит сильнее. Таким образом, эти пять главных черт личности совершенно не зависят друг от друга.

Характеристики личности не зависят и от уровня интеллекта. Они не связаны, и в этом и есть соль ответа на вопрос, поставленный в данной главе. То, насколько выражена эмоциональная нестабильность (нейротизм), или то, насколько сильны клинические симптомы, если они уже проявились, никак не связано с развитостью ума. Человек с любым интеллектом может быть крайне нестабилен в эмоциональном плане. Тревожность и депрессия бывают у очень умных и у не очень умных людей. Возможна любая комбинация. Отмечу, что единственная личностная характеристика, которая каким-то образом действительно соотносится с силой интеллекта, – это открытость к получению нового опыта. Люди, у которых развит этот аспект личности, могут иметь две отличающиеся характеристики. Это, во-первых, поиск сенсорных и воображаемых стимулов, и эта особенность связана со стремлением к эстетике, красоте. Во-вторых, склонность к абстрактному мышлению и интеллектуальным вызовам – а это уже особенность интеллекта. Довольно часто открытость новому опыту называют двояко: открытость/интеллектуальность. Показатели тестов на интеллект нередко коррелируют с показателями, относящимися к этой черте личности, и особенно в части, соотнесенной с интеллектуальными задачами. Можно сказать, что это внутренняя характеристика открытости опыту, хотя в целом личность и уровень интеллекта не связаны.

Польза интеллекта

Логика подсказывает, что нейротизм и интеллект должны быть совершенно независимы друг от друга, не должно быть связи между развитостью ума и подверженностью тревожности или депрессии. Это верно, если исходить из определений этих характеристик нашего поведения. В теории можно быть одновременно тревожным и очень умным человеком, а можно быть очень умным, но совершенно эмоционально стабильным. Однако данные, которыми мы располагаем, способны удивить нас. Что, неужели это все же не миф и умные люди чаще бывают несчастными? Похоже, на самом деле все наоборот. Начнем с того, что более развитый интеллект подразумевает и наличие лучших и более многочисленных стратегий, помогающих справляться с жизненными сложностями. При изучении соответствующих данных становится очевидно, что у людей с более высоким интеллектом состояние здоровья, физического и ментального, в целом лучше. Они владеют информацией (хорошего качества и в большом объеме) и умеют ею пользоваться. Это очень помогает замечать первые симптомы расстройств или ситуаций, способных приводить к расстройствам, как физическим, так и психологическим, а также формировать привычки, которые помогают сохранить и защитить здоровье. Люди с высоким интеллектом отчетливее осознают последствия тех или иных ситуаций или поступков для своего здоровья и поэтому умеют ценить и использовать ресурсы, необходимые для хорошего самочувствия, в том числе профессиональные (например, обращение за психологической помощью) или социальные (общение с друзьями и семьей), прежде чем проблема усугубится. То есть в целом можно сказать, что ум – это преимущество, которое позволяет достигать более высокого качества жизни.

Таким образом, несмотря на широко распространенные представления, вполне вероятно, что менее развитый интеллект, напротив, оказывается препятствием к тому, чтобы быть счастливым. Правильнее выразить эту мысль наоборот: данные показывают, что среди менее счастливых людей чаще встречаются те, у кого интеллект ниже среднего. Тем не менее это не ярко выраженная связь, а скорее улавливаемая тенденция. Не стоит забывать, что тревожность, депрессия, нейротизм – это черты личности, а не особенности интеллекта, между ними и умом нет зависимости и нет никакой причинно-следственной связи. Если некоторая взаимосвязь и наблюдается, она заключается лишь в том, что при высоком уровне нейротизма или при уже развившейся тревожности или депрессии человек с высоким уровнем интеллекта обладает преимуществами в плане возможности устранения этих состояний. Тот, кто умнее, скорее найдет способ решить проблемы, не дожидаясь тяжелых последствий. Если же человек не очень умен и при этом ему свойственна эмоциональная нестабильность, то он с большей вероятностью будет менее здоров и хуже социально адаптирован.

То же самое можно сказать о любом другом заболевании или расстройстве, психическом или физическом. Часто говорят, что, например, шизофрения связана с более развитым интеллектом, ведь от нее страдали несколько настоящих гениев. Но сколько в мире людей с шизофренией и интеллектом ниже среднего? И сколько умных людей без малейших признаков этого заболевания? Очевидно, перед нами очередная городская легенда. Согласно научным данным, люди с высоким уровнем интеллекта, если заболевают шизофренией или имеют предрасположенность к ней, активно используют стратегии, чтобы предотвратить болезнь либо свести к минимуму ее симптоматику и последствия. Шизофрения во многом определяется генетической предрасположенностью, но даже наличие соответствующих генов не означает, что болезнь точно разовьется.

Рука художника

Тем не менее не все потеряно для городских легенд: возможно, миф о «страдающем гении» все же имеет под собой определенные основания. Похоже, существует связь между гениальностью (если понимать ее как склонность к творчеству, креативность) и ментальными расстройствами. Но, безусловно, здесь важен контекст, так что уделим внимание обстоятельствам, о которых идет речь.

Начнем с того, что между интеллектом и креативностью имеется тесная связь, и склонность к творчеству можно считать признаком ума. Но интересно, что такая связь существует только для конкретного типа креативности. Обычно креативность делят на два типа: научно-технологическая и художественная. Первая свойственна людям, которые занимаются наукой, формулируют гипотезы, проводят эксперименты и исследования, пишут научные отчеты, рассматривают полученные результаты в свете других данных и теорий, с помощью которых могут их объяснить. Второй тип творческого мышления присущ людям, создающим искусство – будь то живопись, музыка, литература или любое другое. Так вот, тесная связь с интеллектом прослеживается лишь для научно-технологической креативности; при этом не наблюдается никакой взаимосвязи со склонностью к неврозам или с ментальными расстройствами, кроме уже упомянутого оптимального использования стратегий, призванных с ними справляться. А вот художественная креативность, напротив, ассоциирована с эмоциональной нестабильностью, но при этом никак не связана с интеллектом.

Далеко не всегда – и со множеством оговорок, – но все же возможна тенденция, указывающая на связь между художественной гениальностью и определенными поведенческими расстройствами, в том числе приносящими страдание. Образ гениального художника, ведущего богемную жизнь, бегущего от рутины, обыденности, может иметь под собой реальную основу. У нас есть данные исследований, из которых следует, что у людей с развитой художественной креативностью чуть выше среднего выражена предрасположенность к таким состояниям, как шизофрения или биполярное расстройство. Последнее проявляется в том, что человек переживает эпизоды эйфории, во время которых чувствует себя крайне активным и энергичным (их называют периодами мании), чередующиеся с эпизодами подавленности, депрессии, грусти, отчаяния. Во время депрессивных эпизодов возможны даже попытки суицида.

Напомню, художественная креативность не связана с интеллектом. Чтобы стать выдающимся художником, совсем не обязательно иметь высокий уровень интеллекта. Это значит, что сама по себе креативность не является эволюционным преимуществом, не является она и тем, что делает людей умнее любых других созданий на планете. Но тогда для чего она нужна? Почему искусство так распространено, почему оно столь присуще человеку, почему так необходимо ему? На эти вопросы пока нет ответов, по крайней мере единых или способных удовлетворить каждого. Это сложные вопросы. Традиционно считалось, что искусство появилось одновременно с религией как результат символического мышления. Развитие этого символического мышления совпадает также с появлением языка и речи. Однако сама по себе гипотеза о символическом мышлении до сих пор не описана подробно, она не слишком точна и объясняет далеко не все. Язык же, вероятнее всего, возник не внезапно, в момент озарения – «Эврика!», а развивался медленно и постепенно, в ходе долгого эволюционного процесса.

Искусство могло стать результатом действия нескольких факторов, и уровень интеллекта к ним не относится, по крайней мере напрямую. К примеру, некоторые авторы считают, что искусство – особенно изобразительное, в том числе скульптура, а также музыка – возникло в связи с желанием индивидуума продемонстрировать другим свои моторные навыки, в частности мануальные. В глазах окружающих это делало человека виртуозом. Мне кажется, это неплохая теория. Не стоит забывать об огромном значении рук для нашего вида; тот, чьи мануальные способности лучше, мог занять более высокую позицию в обществе, а также иметь больше потомства. С этой точки зрения искусство можно считать, по крайней мере отчасти, продуктом полового отбора. Такие примеры описывал еще Дарвин, пытаясь объяснить многие наши характеристики; он отмечал, что не все они были непосредственной адаптацией к окружающей среде, не все были необходимы или полезны для получения большего количества еды или для защиты от хищников. Этот вид отбора порой кажется нелогичным, ведь иногда представители одного пола выбирают представителей другого пола, обладающих неожиданными характеристиками, всякий раз разными, в зависимости от конкретной ситуации. Но мануальные навыки, позволяющие заниматься далеко не только творчеством, могли стать одной из таких предпочтительных характеристик, кроме того, они чрезвычайно полезны, ведь благодаря им можно было изготовить более сложные и совершенные инструменты. Только руки человека способны создать такие эффективные инструменты, как гарпуны и иглы для шитья, или изготовить серп времен неолита: тщательно заточить фрагменты и затем аккуратно соединить их с деревянной рукояткой. Как видим, если половой отбор по этому признаку происходил, то не таким уж и нелогичным он был.

Кисть человека сама по себе уникальна. Наши руки схожи с руками других приматов, но большой палец у нас может вытягиваться довольно далеко относительно других пальцев, что и позволяет лучше брать и использовать более мелкие предметы. Похоже, что это изменение пропорции связано скорее не с удлинением большого пальца, а с укорочением всех остальных. В целом ладонь человека чуть меньше, чем ладонь шимпанзе, но почти 40 мышц, которые в ней расположены, контролируются более сложной, чем у шимпанзе, нервной системой; благодаря этому наши движения могут быть более тонкими, точными, осознанными. Область коры, контролирующая движения кистей рук человека, очень обширна; она намного больше, чем у шимпанзе, хотя сами руки наши по размеру меньше. Тот факт, что за руки отвечает такая большая область коры головного мозга, говорит лишь о том, что руки – один из наших наиболее важных инструментов изучения, познания и подчинения мира.

Наш внутренний мир

Естественный отбор особей по ловкости их рук в ходе эволюции мог быть одним из важных факторов, объясняющих само существование искусства, по крайней мере такого, для создания которого нужны руки, например изобразительного. Руки важны и для воспроизведения музыки, а виртуозные музыканты часто заслуженно становятся объектом похвалы и всеобщего обожания. Кроме того, музыка и такое сопутствующее ей искусство, как танец, напитывают мозг человека приятными эмоциями и способствуют налаживанию социальных связей, а это более чем достаточные причины для успеха. Но все же эволюционного отбора тех, у кого лучше мануальные навыки, недостаточно, чтобы обосновать существование искусства. С одной стороны, моторные навыки действительно составляют часть нашего интеллекта, но, с другой стороны, искусство в целом – это странное с эволюционной точки зрения поведение, которое не связано с интеллектом напрямую. В творчестве задействовано множество других факторов, о которых мы поговорим в третьей части книги.

Конечно, ловкостью рук не объяснить существование других видов искусства, где руки не играют важной или вообще никакой роли: литература, поэзия и вообще способность рассказывать истории. По крайней мере, до появления письменности руки для этих видов творчества были не нужны. Так почему же они вообще появились? В чем их польза и какова их связь с интеллектом? Несомненно, с этим в очень значительной степени связано человеческое любопытство, движущая сила нашего интеллекта. С помощью историй, подлинных или выдуманных, мы создаем и изучаем возможные сценарии, которые могут оказаться полезными в реальной жизни. Иногда мы даже выходим за рамки и придумываем истории, не имеющие ничего общего с реальностью – и это делает их намного интереснее. Более того, придумывание историй настолько важно для человека, что мы отдельно и более подробно поговорим об этом позже.

Похоже, что одна из причин того, что мы находим фантазии привлекательными, является следствием (если не прямым, то косвенным) нашего высокого интеллекта. Дело в том, что фантазия помогает нам найти пусть не окончательное, но решение нашей главной проблемы. Эта проблема – плод нашего интеллекта и нашего понимания того, что рано или поздно каждый умрет; другими словами, это страх смерти. Аристотель говорил, что смерть вызывает самый большой страх, потому что это конец. Этот страх универсален, и, вероятно, испытывают его только люди. Мы знаем о существовании этой угрозы, знаем, что умрем по той или иной причине, даже если это случится нескоро. Это наше важное отличие от других видов животных: мы способны и даже склонны строить долгосрочные планы. В этом тоже состоит наш великий ум: мы можем переживать прошлое, анализировать настоящее и размышлять о будущем. Нет ни одного другого вида, который был бы на это способен. Животные живут краткосрочными форматами: часы, дни, иногда месяцы (для животных, которые запасают пищу на холодный сезон), но точно не годы.

За нашу способность предвидеть будущее и вспоминать прошлое отвечает уникальная система связей внутри головного мозга, которая далеко не столь развита у других приматов. Эта сеть охватывает различные области мозга, в частности кору; внутренние связи распространяются на лобные, теменные и височные доли и особенно медиальную зону, то есть пространство, где соединяются два полушария головного мозга. Эта система настроена под присущие сугубо человеку нужды – например, активируется, когда мы задумываемся о какой-то важной моральной дилемме или пытаемся угадать, что происходит в голове у другого человека, каковы его намерения и желания. Еще она бывает активна, когда мы как бы ничего не делаем, то есть погружены в свой внутренний мир и не замечаем, что происходит вокруг. Как только что-то отвлекает нас от процесса такого рода погружения, активность этих зон снижается. Именно поэтому данную систему назвали (может быть, с некоторой иронией) сетью пассивного режима работы мозга. Есть и другой термин – нейронная сеть состояния покоя.

Сеть пассивного режима работы мозга, которая активируется, когда мы «ничего не делаем»

Природа этой сети у других приматов тоже была подвергнута научному наблюдению; оказалось, что она существует, но устроена иначе. Самое заметное отличие состоит в том, что у животных она охватывает меньше областей головного мозга, и не только у приматов, но и у других изученных животных, в том числе мышей. Из-за этого у них отсутствует глобальное видение, которое включало бы в себя ситуации из прошлого, настоящего и будущего (и которым обладаем мы). Когда животное ничего не делает и будто бы погружено в себя, у него тоже активируется нейронная сеть, но этот внутренний мир далек от человеческого. Тем не менее сеть пассивного режима у шимпанзе довольно сильно похожа на нашу. У этого вида отмечается выраженная связь нейронов между теми же областями мозга, однако есть и заметные отличия. Например, области левого полушария головного мозга задействованы у приматов гораздо меньше; это, вероятно, связано с отсутствием речи, за которую у человека отвечает как раз левая половина мозга. Другая зона сети пассивного режима, которая у шимпанзе не так активна, как у человека, это медиальная часть теменной доли (предклинье и задняя часть поясной коры). У человека это одна из важнейших областей мозга, где имеется больше всего связей (прямых и обратных) с другими его отделами, и при этом одна из самых отдаленных от внешнего мира, ведь она расположена на существенном расстоянии от сенсорных и моторных областей головного мозга.

Хотя у шимпанзе больше сходства с человеком, чем с другими приматами, их внутренний ментальный мир резко отличается от нашего. К сожалению, мы не знаем, какой была сеть пассивного режима работы мозга у неандертальцев, Homo erectus / ergaster или Homo habilis, но, учитывая, что у шимпанзе она похожа на человеческую, я полагаю, что и у неандертальцев и данных видов Homo эта область была схожа с нашей. Поскольку в эволюционном плане они относились к человеку, мне представляется возможным, что им были свойственны по крайней мере начатки видения прошлого, настоящего и будущего. Кроме того, нет однозначных доказательств того, что у других живых существ, например тех же шимпанзе или умных слонов, полностью отсутствуют даже рудиментарные признаки этого «человеческого» страха смерти, хотя бы в отдельные моменты. Однако я сомневаюсь, что они способны бояться смерти столь же сильно, как люди.

Рассказчик историй

Страх смерти – это тоже плод нашего большого интеллекта, его побочный эффект, с которым нам приходится как-то справляться. Кроме смерти, мы осознаём и другое: рано или поздно настанет физический и психический упадок, связанный с возрастом, и это тоже угроза. Почему мы считаем, что страх или осознание этих угроз связаны с интеллектом? Потому что люди с более развитым интеллектом лучше заботятся о себе, стараясь не только решить сегодняшние проблемы, но и предотвратить проблемы отдаленного будущего, своих последних дней. Совершенно точно существует связь между индивидуальным интеллектом, здоровьем и долголетием.

Уильям Фолкнер в романе «Похитители» упоминает одну притчу, вероятно китайского происхождения, согласно которой на Земле когда-то владычествовали кошки: «…после многовековых попыток справиться с напастями, терзающими смертных – с голодом, чумой, войной, несправедливостью, глупостью, алчностью, словом, с цивилизованным укладом жизни, – они собрали конгресс мудрейших котов-философов, – пусть подумают, что тут можно предпринять; и те, после долгих прений, пришли к выводу, что эту проблему, эти задачи решить невозможно и единственный разумный выход – сдаться, отречься от власти, передать ее существам менее развитым, виду или отряду настолько оптимистическому, чтобы считать загадку смертного удела разрешимой, и настолько невежественному, чтобы так при этом убеждении и остаться»⁶. Мы, люди, тоже пришли к компромиссному решению, похожему на вывод мудрейших котов: да, проблема смерти никуда не делась, это реальная угроза, о которой мы можем задуматься, но в большинстве ситуаций мы просто ведем себя так, будто ее не существует.

Конечно же, это решение не всегда и не всем подходит. Все-таки наш интеллект не позволяет быть такими невежественными и оптимистичными, как хотелось бы котам из сказки, – по крайней мере, не всегда. К счастью, он же (интеллект) дает нам возможности других решений – и тут наступает время литературы, фантазий, рассказывания историй. Придуманные истории – еще один способ не замечать проблему, они развлекают нас, помогают отвлечься от реальности и от мыслей о будущем. Однако сила историй не только в том, чтобы «забыть» о существовании проблемы, они помогают находить новые и новые решения. Пожалуй, самое изобретательное и самое распространенное из этих решений, самое древнее и универсальное – это история о бессмертии. Уже очень давно люди верят в нематериальную субстанцию, отдельную от тела, которая переживет смерть последнего. Ее называют душой, духом и разными другими словами – термины широко варьируются в разных культурах. Важно, что наш интеллект позволяет нам видеть, как умирает, а затем и разлагается тело – это абсолютно очевидный и неотрицаемый факт. При этом доказательств того, что некое «я», некая бессмертная эссенция, способно пережить тело, не существует, однако отсутствие этих доказательств не означает, что души нет. И здесь мы видим логический маневр, который на всем протяжении существования человека лежал в основе приемлемого компромисса со смертью, разумного решения. Более того, некоторые явления, присутствующие в нашей повседневной жизни, вполне могут быть доказательствами того, что эта нематериальная сущность в самом деле есть. Например, сны, которым во многих культурах придается большое значение.

Существует множество сказок и историй, легенд и мифов о жизни после смерти, о других мирах за пределами нашего, мирах, куда попадают человеческие существа, когда их земное тело не может жить дальше. Это миры, где мы сможем снова общаться с любимыми людьми, видеть их, заботиться и помогать им. Благодаря своему интеллекту люди создают нарративы, которые помогают жить лучше. Человек – великий рассказчик историй. Некоторые из них служат прекрасными пилюлями от горечи нашего существования, среди прочего являющейся следствием все того же ума – например, уверенности, что мы умрем. Истории, которые мы рассказываем друг другу, необходимы, чтобы организовать нашу жизнь. В третьей части книги я подробно расскажу о важных историях, которые на протяжении всего существования человечества служили в том числе и для того, чтобы облегчить бремя знания о том, что смерть неизбежна. Эти истории в подавляющем большинстве противоречат научному знанию. Но я еще вернусь к разговору о страхе смерти и о том, как можно справляться с ним в рамках научной, основанной на достоверных исследованиях картины мира.

Счастье неведения

Как есть миф о том, что более высокий интеллект связан с ментальными проблемами (что, как мы видели, на самом деле неверно), так существует и противоположное представление, согласно которому счастье сопутствует более низкому интеллекту. При этом подразумевается, что существа с менее развитым интеллектом, в том числе животные или маленькие дети, не способны испытывать негативные эмоции, тревогу, грусть или раздражение. Будто бы они неспособны на эмоциональную нестабильность.

И вновь реальные данные вступают с этими представлениями в резкое противоречие. Начнем с детей, представителей нашего вида, интеллект которых, что логично, ниже, чем он будет во взрослом возрасте. Свободны ли дети от подавленного настроения, страха и других негативных эмоций? Если бы! К сожалению, многие человеческие детеныши страдают от состояний такого рода – в том числе тяжелой степени: депрессия, тревожность, страх, грусть, раздражение, а еще от такой токсичной эмоции, как чувство вины, в том числе патологическое (когда человек часто или даже непрерывно ощущает себя виноватым). Эти состояния могут развиваться уже в возрасте от трех до пяти лет! К счастью, распространенность данных расстройств у маленьких детей намного ниже, чем у взрослых; среди взрослых они отмечаются примерно у каждого десятого, а среди детей – у одного из ста. Однако, хотя ментальные проблемы у детей менее распространены, даже эти данные говорят, что неведение не обязательно делает человека счастливым. Прямая связь между интеллектом и счастьем – или его отсутствием – все еще не подтверждена. Кроме того, распространенность депрессии и других расстройств у взрослых значительно повышается с возрастом, когда интеллект обычно не увеличивается, а иногда и уменьшается. Итак, мудрость или наивность снова оказываются не связанными со склонностью к неврозам или ментальным заболеваниям.

Если посмотреть на животных, мы тоже обнаружим, что приписываемое им простодушие не освобождает их от несчастья. Головной мозг огромного количества представителей животного мира способен к страданию. Способен он, к счастью, и испытывать радость, но в этом разделе мы разбираем вопрос страданий. Да, животные могут быть несчастливыми, и нервные сети, отвечающие за ощущение боли, в животном царстве встречаются повсеместно. Кроме того, у многих животных имеются структуры, связанные с аффективными состояниями (то есть эмоциями) – как позитивными, так и негативными. Чем ближе животное к нашей эволюционной линии, тем больше сходство между его и нашими эмоциями, причем от интеллекта это не зависит. Грусть, тревога, депрессия или чувствительность к раздражителям – вовсе не уникальная особенность человека; они вполне обычны среди млекопитающих, а также, возможно, среди птиц и рептилий. От грусти многие животные заболевают, что можно часто наблюдать, когда их держат в неволе. Это приводит к снижению сексуальной активности, аппетита, общей активности, иногда животное замирает или перестает двигаться, наносит себе повреждения или хаотично, без цели перемещается (бегает или плавает). Животное, заболевшее от грусти, перестает нормально спать и теряет социальные связи.

Среди наиболее близких к нам животных, то есть приматов (к которым относится и человек), встречаются проявления тревоги, депрессии, негативных эмоций, типичных для личностей с высоким уровнем нейротизма, заметно похожие на наши. Кроме того, они встречаются часто и бывают весьма выраженными. У шимпанзе, наиболее генетически близких к нам живых существ, вообще отмечаются те же характеристики личности, которые выделяют у человека; это значит, что среди шимпанзе есть особи с высоким уровнем нейротизма, или эмоциональной нестабильности. Получается, для эмоциональной восприимчивости совсем не обязательно иметь интеллект человека или хотя бы неандертальца. Тогда мы можем предположить, что и у Homo ergaster / erectus, Homo habilis, австралопитеков и других наших предшественников не было гарантии от несчастья, хотя они и не были такими умными.

Может создаться впечатление, что я сильно упрощаю взаимосвязь между интеллектом и эмоциями, приводя в пример животных, которые могут грустить и при этом не обладать высокоразвитым интеллектом. Но это не так. Возможно, мы и самые умные на планете, но мы не уникальны во многих своих характеристиках. Корректно будет сказать, что животные могут испытывать грусть или подавленность, как и мы, не обладая при этом нашим уровнем интеллекта. При этом результаты изучения интеллектуальных способностей животных способны удивить нас. Многие виды в состоянии решать сложные абстрактные задачи; к этим видам относятся и те, кого мы обычно не ассоциируем с интеллектом, например вороны. Ум присущ далеко не только приматам. Думаю, самое время посмотреть, как он устроен у других животных.

4
Интеллект других животных

Давайте посвятим некоторое время интеллектуальным способностям других представителей животного мира. Если мы и правда самые умные на планете, как далеко отстоят от нас другие виды? Сильно ли мы различаемся? Сразу скажу: вы будете удивлены, когда узнаете, на что способны многие другие обитатели Земли. Человек – далеко не единственный носитель интеллекта, интеллект не ограничивается и кругом видов, наиболее близких к нашему. Он свойствен большому количеству животных.

Хотя единого определения интеллекта не существует (мы еще вернемся к этому вопросу в следующей главе), большинство авторов согласны: речь о способности решать задачи, особенно новые. Тут следует учесть, что в животном и человеческом мире есть два способа решения задач. Первый способ – это врожденное поведение, то, что заложено по умолчанию в наследственном (генетическом) материале и позволяет находить базовые решения базовых проблем. Найти еду по запаху или цвету, двигаться туда, где светло, чтобы найти некие ресурсы, бежать от опасности – вот примеры такого рода врожденного поведения. Обычно это довольно ригидные, стереотипные проявления, они почти всегда одинаковы и редко варьируют. Если в окружающем мире все стабильно, то этих полезных стратегий бывает достаточно. Однако подлинные проявления интеллекта можно отметить только в критической ситуации, и особенно когда правила игры меняются непредсказуемо. Тогда инстинктивных решений становится недостаточно, и нужны новые, а для этого необходима определенная гибкость: отойти от стереотипа, понять новые обстоятельства и найти изящный выход, который позволит выжить и произвести потомство. Появление нового хищника, заметное изменение климата, исчезновение ранее доступных ресурсов – это всё новые обстоятельства, в которых нужно искать новое, ранее не использовавшееся решение.

Мозг приматов

Гибкость поведения, необходимую для решения новых проблем, живым существам обеспечивает нервная система (особенно центральная, то есть головной мозг). И в целом более крупный в сравнении с телом мозг обычно принадлежит видам с более развитым интеллектом. Представим себе, что для тела определенного размера нужно конкретное количество нервной ткани; если же ее больше, то этот «запас» как раз дает известную гибкость мышления. Нервная система сначала появилась у многоклеточных морских обитателей: часть их клеток приобрела способность отправлять электрические сигналы, вскоре после чего сформировались клеточные сети. У этих сетей из соединенных между собой клеток две функции: чувствительная и двигательная; другими словами, они нужны, чтобы воспринимать мир и совершать взаимодействие с ним. Все это произошло примерно 600 млн лет назад. При этом жизнь на Земле возникла около 4000 млн лет назад, то есть до появления первых нейронов прошло очень много времени. Вероятно, нервная система, предшествовавшая нашей, зародилась у существ, по форме напоминающих червей, которые считаются общими предшественниками всех животных с двусторонней симметрией тела, то есть тех, у кого есть правая и левая стороны, выглядящие зеркальными отражениями друг друга. Двусторонняя симметрия тела означала и двустороннюю симметрию нервной системы, которая была организована из различных сегментов вдоль ствола. Далее эти сегменты развивались по-разному, чтобы стать фундаментом разных частей нервной системы позвоночных, в том числе рыб, амфибий, рептилий, птиц и млекопитающих. Неудивительно, что одни и те же базовые элементы можно выявить в мозге представителей любой из этих эволюционных линий; различия обусловлены в первую очередь образом жизни, формой и возможностями тела, индивидуальной эволюцией каждого вида.

Еще раз подчеркну: отдельные «детали» головного мозга человека можно найти у любого другого млекопитающего: у крысы, морского котика, летучей мыши или слона. Все составные части нашего мозга повторяются от вида к виду: таламус, гиппокамп, базальные ганглии, кора… Что меняется, так это их относительные размеры: разные части у разных видов развиты сильнее или слабее в зависимости от их потребностей и метода получения пищи и других необходимых ресурсов. Если подойти поближе именно к нашей эволюционной ветви, а именно взглянуть на мозг приматов, мы увидим важные сходства между различными видами. Мозг приматов по отношению к телу в целом очень крупный, и человек в этом плане занимает первое место. Представители отряда приматов (хотя и не все) обладают глазами, способными различать три основных цвета и расположенными в передней части головы, что позволяет иметь объемное, трехмерное зрение, поскольку изображения, получаемые двумя глазами, совмещаются. В отличие от других эволюционных групп для приматов зрение играет огромную роль: им важно, не оступаясь, перемещаться с ветки на ветку, а также находить спелые фрукты среди зеленой листвы. В этом им помогает трихроматическое зрение; как и люди, другие приматы различают три основных цвета (красный, зеленый и синий), что многим другим животным недоступно. Наличие цепких рук, которые могут использоваться независимо и при беге, и при ходьбе, также является общей характеристикой нашего отряда и отличием от животных, перемещающихся на четырех лапах. Наконец, другая отличительная характерная черта приматов – высокая социальность. Особенно ярко она выражена у человека. Итак, в типичном головном мозге приматов мы найдем крупные области, отвечающие за зрение и управление руками, а также обширную кору больших полушарий, которая способна удовлетворить потребность в расчетах и обработке данных, нужных для жизни в сложном социуме.

Именно из необходимости решать сложные и порой непредсказуемые проблемы, возникающие при сосуществовании с другими особями, могла появиться заметная часть наших выдающихся когнитивных способностей, нашего великого ума. Я еще расскажу об этом более подробно, а сейчас нам важно, что приматы в целом относятся к самым умным существам на планете. Проведено множество исследований интеллекта приматов, как в неволе, так и в естественной среде проживания. Конечно, наибольший интерес ученых вызывают животные, которые ближе всего к нам генетически, то есть крупные обезьяны: шимпанзе, бонобо, гориллы и орангутаны. Тем не менее проявления «умного» поведения можно видеть и у других приматов, одними из наиболее хорошо изученных, благодаря их относительной доступности и многочисленности, стали макаки.

Нервная система приматов обладает наибольшей гибкостью во всем животном мире благодаря своим крупным размерам. Представители этого отряда способны решать разные задачи, в том числе довольно абстрактные. Многие задания, которые им дают в лаборатории, можно назвать сложными, и животным приходится справляться с ними, несмотря на то что они не обладают даром речи. Иногда я пытаюсь поставить себя на их место и думаю, что я бы даже не понял, в чем заключается задание. Они способны, к примеру, давать конкретный ответ в зависимости от того, различаются ли два объекта или имеют одну общую характеристику (например, цвет, форму, размер и т. д.), демонстрируя при этом заметный уровень абстрактного мышления. Другой пример задания: животные должны нажимать на экране планшета на квадраты в определенном порядке, в зависимости от появляющихся и исчезающих цифр, – и с этой задачей они справляются быстрее и эффективнее людей. Этот пример к тому же показывает, что у приматов есть определенная способность работы с числами. Хотя их языковые способности значительно ограничены, как я уже говорил, они могут заучивать некоторые понятия и связанные с ними символы, а также применять простой синтаксис. Чтобы получить пищу, они способны решать новые проблемы, которые придумывают исследователи; таким образом, они могут ментально видеть ситуацию и самостоятельно приходить к тому или иному решению. Обычно для них не является проблемой использовать для этого какие-либо инструменты, а некоторые делают это даже в естественной среде обитания. Например, это типично для шимпанзе, которые открывают орехи с помощью молотка или тщательно обрабатывают палочки для извлечения термитов из термитников. Среди особенностей их абстрактного мышления можно выделить две. Во-первых, у них, вероятно, есть определенное самосознание, ощущение своего «я», поскольку они узнают себя в зеркале. От многих животных этого невозможно добиться даже после долгих тренировок, хотя способность самоузнавания есть не только у приматов. Во-вторых, они способны обманывать, хотя и это тоже не уникальная черта. Приматы делают это довольно хорошо, а значит, понимают, что у других существ свой, независимый ум, – и это тоже признак наличия абстрактного мышления. Способность представлять в воображении то, что находится за пределами доступного глазу, – свойство интеллекта.

В голове у слона

Животные отряда приматов умны и похожи на нас – да ведь и мы тоже приматы. Устройство головного мозга и разных его отделов у представителей этого отряда весьма специфическое; некоторые авторы вообще считают, что люди такие умные потому, что человеческий мозг – это увеличенный мозг примата. Шимпанзе обладают развитым в сравнении с другими животными умом, но часть головного мозга, отвечающая за рациональное и абстрактное мышление (то есть кора больших полушарий), у них в три раза меньше нашей, и это накладывает определенные ограничения. По мнению этих же ученых, в других биологических отрядах такой умный вид, как человек, не мог бы появиться, независимо от степени увеличения мозга. Возможно, так оно и есть, и все же нельзя игнорировать то, на что способны некоторые виды, относящиеся к другим отрядам. Интеллект имеется далеко не только у приматов. Особый интерес для изучения представляют такие млекопитающие, как слоны (хоботные), косатки и дельфины (китообразные), волки (хищные). У этих видов обнаружено больше всего сходств с людьми с точки зрения ментальности, то есть того, как они думают и видят мир. Вероятно, это связано с тем, что данные млекопитающие социальны. Они демонстрируют способность к планированию, свои намерения, апатию и многие другие процессы, типичные для людей. А еще они очень умны.

Слоны – совершенно потрясающие и очень слабо изученные животные. Это может прозвучать неожиданно, но между слонами и людьми есть огромное ментальное сходство, хотя наши эволюционные линии разошлись не менее 80 млн лет назад. Чтобы понять, насколько выдающимся интеллектом они обладают, посмотрим на любопытное поведение стада слонов, обитающего между Кенией и Угандой. Об этом стало известно ученым только в 80-х гг. прошлого века: раз в год слоны совершают многокилометровое путешествие, цель которого – глубокая темная пещера внутри потухшего вулкана Элгон. Интересно, что в этой пещере нет растительности, то есть пищи, там есть питьевая вода, но и ее слоны могут с гораздо меньшими усилиями добыть в других местах. Пещера при этом не просто темная, а еще и очень опасная, с глубокими расщелинами, то есть животные подвергаются серьезному риску упасть и получить травму. Зачем же они туда идут? Зачем прикладывают такие усилия и так рискуют? Исключительно затем, чтобы бивнями выламывать из стен фрагменты камня, помещать их в рот и пережевывать. Детенышам, которые еще не могут делать это самостоятельно, кусочки камня дают взрослые. Кажется парадоксальным, что слоны проходят далекий путь и рискуют жизнью, чтобы наесться минеральной субстанции. Однако, если взглянуть на растительную диету этих животных, станет очевидно, что в ней не хватает хлоридов, карбонатов и сульфатов натрия – одним словом, соли. По уверению исследователей этого удивительного поведения, слоны ощущают непреодолимое желание поесть соли, столь сильный аппетит к ней, что для компенсации этого дефицита в рационе проходят много километров и подвергаются опасностям. Процесс поиска соли демонстрирует различные ментальные особенности этих слонов, среди которых можно выделить память и способность к обучению. Стаду слонов необходимы подробные знания о дороге, ведущей к пещере, и, что еще важнее, о ее внутреннем устройстве, ведь там царит непроглядная тьма. Чтобы не свалиться в пропасть, они должны знать каждый уголок; похоже, что это знание на протяжении сотен лет передается из поколения в поколение. Таким образом, слоновья память – не миф, а правда, а память крепко связана с интеллектом. Передача и заучивание такой сложной информации также подтверждают значительные умственные способности этих животных.

Мозг слона появился примерно в тех же условиях, что и наш: в африканской саванне, где животным в поисках ресурсов пришлось сталкиваться с теми же сложностями и опасностями. Если добавить в это уравнение крупный размер мозга и обширные, сложные социальные связи этих животных, мы получим комбинацию, схожую с человеческой, хотя и без владения речью и с другой структурой мозга, нежели у приматов. Социальный круг у слонов обычно широк, а в центре его находится семья; при этом обычно имеются обширные и устойчивые дружеские связи, в рамках которых слоны хранят впечатляющую верность. Они способны узнавать сотни отдельных индивидуумов, а встречаясь после разлуки, реализуют сложные приветственные ритуалы. Это проявления не столько человеческой природы, сколько великолепной памяти. Кроме того, как и приматы, слоны обладают яркими персональными чертами характера, то есть они являются индивидуумами в полном смысле слова. Слоны, в том числе взрослые, много играют, иногда они играют в одиночку, используя кости или другие предметы. Игра – это вообще характеристика наиболее ментально гибких и умных видов, и она редко встречается у взрослых особей. Более того, слоны балуются, веселятся, проявляют чувство юмора. По крайней мере, так кажется ученым, а нам остается надеяться, что эти ученые, давая такие оценки, осознают риск антропоцентричности своих суждений и избегают его. Например, бывает, что слоны кладут себе на голову ветки без какой-либо очевидной цели, кроме игровой или шутливой – они как будто хотят привлечь внимание других и развеселить. А как мы знаем, связь между интеллектом и чувством юмора точно имеется, по крайней мере у человека.

Слоны – очень развитые и любопытные животные, склонные к исследованиям и не избегающие новых или незнакомых предметов и ситуаций. У них невероятно заметные и крепкие семейные связи; крепкие отношения, подразумевающие передачу знаний и культуры, сохраняются, например, не только между родителями и детьми, но и между бабушками и внуками. Матери тщательно заботятся о потомстве, и они не одиноки – практически все члены группы, особенно самки, проявляют заботу о слонятах. Похоже, что этим животным свойствен весь спектр эмоций, похожих на человеческие: страх, боль, паника, тревога, неуверенность, гнев, ненависть, терпение, любовь, ревность, похоть, счастье, нежность, сочувствие, благодарность, надежда, скромность, фрустрация, тщеславие, справедливость… По словам ученого Карла Сафины, существует лишь одно присущее людям чувство, которого мы не встретим у слонов: самоуничижение. И если это правда, то слоны, пожалуй, умнее нас.

Другой очень интересный процесс, который заставляет задуматься об эмоциях слонов, – их отношение к смерти. И речь не о мифических слоновьих кладбищах – нет, эти крупные скопления скелетов появились случайно, без намерения животных хоронить друг друга в определенном месте. Интересно другое: слоны очень необычно для животных реагируют на смерть своих сородичей. Вероятно, они осознают необратимость потери любимого существа, испытывают скорбь и страдание. Есть наблюдения, свидетельствующие о том, что слоны закрывают тело умершего растениями и глиной, вероятно чтобы защитить от хищников. После смерти одного из слонов в стаде царят тишина и грусть. В одном исследовании было продемонстрировано, что после потери лидера группы у слонов повышается уровень гормонов, связанных со стрессом, и этот повышенный уровень может сохраняться на протяжении многих лет. В одном эксперименте ученые включили запись голоса слона, который недавно умер, его стаду, в результате животные крайне разволновались и несколько дней искали погибшего. Эксперимент было решено не повторять. Вполне возможно, что эти проявления не доказывают наличие у слонов страха смерти, так свойственного людям. Однако, учитывая, какие страдания причиняет им смерть близких, этого все же нельзя исключать.