Read the book: «Десять дней до конца света»

Name: Десять дней до конца света
Author: Манон Фаржеттон
ISBN: 978-5-907178-54-0

Font::

* * *

Самое важное – воспринять то немногое, что оно успеет вобрать в себя от мира, прежде чем настанет тьма, выверить его впечатления и елико возможно исправить его ошибки. В каком-то смысле глаз уравновешивал бездну.
Маргерит Юрсенар. Философский камень¹

Нет в жизни ни будущего, ни прошлого.
Есть лишь настоящее, вечно истекающее кровью настоящее.
Кристиан Бобен. Цветок воздуха (из «Недостающей части»)

Другая, не ты, никогда на заре не приветствует море,
Когда я, скитаться устав, выйду из темных лесов,
Из зарослей жгучей крапивы к пене морской.
Робер Деснос. Другая, не ты, никогда (из сборника «Тело и добро»)

Об авторе

Манон Фаржеттон (родилась в 1987 году) переизобретает антиутопию с учётом того пути, который этот жанр преодолел в XXI веке: её текст очень кинематографичен, и сцены, изображающие саму катастрофу, опустевшие города и перемещения героев живо рисуются в воображении читателя. Ключевую роль в происходящем (и в многочисленных попытках предотвратить трагедию) играют технологии – но не только они. Когда на достижения техники положиться нельзя, остаётся надеяться на силу человеческих характеров – и у персонажей Манон Фаржеттон с этим всё в полном порядке.

На русский язык книгу перевела Нина Хотинская, которую российские читатели знают по многочисленным книгам Анны Гавальда, Амели Нотомб, Патрика Модиано и других французских авторов. В издательстве «КомпасГид» в её переводе выходили «Узник Двенадцати провинций» Франсуа Пласа и «Мечтатели Бродвея» Малики Ферджух.

Немного о книге

Коллекция антиутопий издательства «КомпасГид» пополняется. На этот раз о том, как может погибнуть мир и что мы в состоянии сделать, чтобы это предотвратить, размышляет в своей книге «Десять дней до конца света» французская писательница Манон Фаржеттон.

Как и во всякой хорошей антиутопии, действие в этом романе развивается молниеносно: из первых же абзацев мы узнаём о грандиозной катастрофе где-то в районе Тихого океана. И наблюдаем, как на эти страшные новости реагируют герои, с которыми нам предстоит провести более 200 страниц. Землю, судя по всему, буквально разрывает на части: серия взрывов от северного полюса до южного сначала «разрезала» планету в районе 180-го меридиана, а затем эти неведомые взрывы стали расходиться на запад и восток со скоростью 25 км/ч (на экваторе). Таким образом, каждый час исчезают в небытие очередные 25 километров человеческой цивилизации: не вполне даже ясно, что остаётся на месте, пройденном взрывной волной.

Герои книги живут во Франции, и каждый из них принимает собственное решение, как быть дальше. Правительства и журналисты быстро подсчитали: до Парижа смертоносная канонада доберётся примерно через 10 суток. Что делать, если известен финальный час как твоей собственной жизни, так и жизни всего человечества? Ответов может быть много, и неизвестно, какой из них – верный.

Писатель Гвенаэль, долгое время переживавший творческий кризис, фанатично стремится завершить начатую книгу. Его жена Сара цепляется за последнюю соломинку – талантливейших подчинённых, готовых бросить все силы и разработать какое-то средство, способное остановить трагедию. Майор полиции Беатрис Бланш понимает, что на ней в экстремальных условиях – особая миссия защищать людей друг от друга. Лили-Анн думает не о себе, а о родителях, застрявших в Японии, и поражается тому, как резко изменился привычный мир. А вот Валентин, напротив, изо всех сил делает вид, будто всё осталось по-прежнему, – ради тяжело больной матери.

Судьбы героев, поначалу совершенно не похожие, по закону жанра пересекутся – и тот же жанр диктует какое-то спасение. Но каким оно будет и будет ли? Читателя на пути к финалу этой книги ждёт немало сюрпризов.

Часть первая

1

Ч – 239

Никто не мог предвидеть этого.
Предвидеть могли торнадо, цунами, извержения вулканов, метеоритные дожди, ядерные катастрофы, наводнения, планету, задохнувшуюся от загрязнения окружающей среды, перенаселение, эпидемии, генетические манипуляции, которые всегда кончаются плохо. Могли предвидеть, что земля взбунтуется против глупости людей. Могли предвидеть самоуничтожение человечества. Но это – нет, это было нам невдомек. Да и как мы, в самом деле, могли? Даже сегодня, когда апокалипсис уже навис над нами, никто не имеет ни малейшего понятия, что же всё-таки происходит.

Пальцы Гвенаэля замирают на клавиатуре.

Морщинка залегает между бровей, когда он перечитывает только что написанное. Никто не мог предвидеть этого. Да, и он тоже не мог. Никогда еще текст не давался ему так трудно. А ведь это далеко не первый его роман. Но персонажи как будто бы норовят, воспользовавшись малейшей его рассеянностью, проделать брешь в пикселях между строк и разрушить весь его замысел. Они будто тащат Гвенаэля к книге, которую он писать не хочет. Персонажи – как чертов вирус, троянский конь в его мозгу. И коль скоро он не в состоянии от него избавиться, можно хотя бы минимизировать потери.

Недолго думая, Гвенаэль удаляет абзац.

Он с такой силой бьет по клавише, что Сара на другом конце гостиной отрывается от компьютера. Она приподнимает бровь.

– Всё хорошо? – выговаривают ее губы.

Он снимает наушник.

– Да. Поначалу текст сопротивляется. Ничего критичного.

Она кивает. Сколько лет уже они не говорят всерьез о его романах. В начале их отношений Гвенаэль хотел, чтобы Сара была его первой читательницей, но быстро ощутил ее неохоту. Она всегда находила предлог, чтобы уклониться от чтения, а когда всё же наконец читала, было слишком поздно: Гвенаэль к тому времени успевал несколько раз выправить текст, и Сарино возвращение к первому варианту теряло смысл и больше раздражало его, чем помогало. После нескольких семейных сцен он перестал настаивать. А она перестала читать. Что ж, он любил ее и за независимость тоже и мало-помалу простился с придуманным им образом семьи, в которой двое едины и в большом и в малом, вплоть до самого интимного, самого сокровенного: писательства.

– Пойду сварю кофе, – говорит она. – Ты будешь?

– У меня еще есть. Спасибо.

– Перерыв тебе не поможет?

Нет. Перерыв не поможет. И этот разговор, отвлекающий от работы, тем более.

– А то могли бы сделать ребенка.

Он смотрит на нее и улыбается. Дипломатической улыбкой. Он хотел бы сейчас быть в комнате один. Не гнать от себя призрак последних пятнадцати месяцев, не чувствовать своей вины за то, что мало трахался, что не ведет безупречный образ жизни, что в доме три роутера и волны вайфая бомбят их организмы, что ему не под силу обуздать свой трудоголизм. Не чувствовать своей вины попросту за то, что не получается ребенок, в то время как столько друзей без труда обзаводятся восхитительно белокурым потомством – иной раз даже сами того не желая, паршивцы.

Но Гвенаэль не один, Сара здесь, рядом и смотрит на него, чуть ли не облизываясь. И он не может ей ответить, что ему хочется просто писать, не прерываясь, весь остаток дня, что его ум сейчас занят, что лучше отложить всё до вечера. Это, не дай бог, вызовет домашнюю атомную войну.

Пятнадцать месяцев – не так много. Врачи уверяют, что нет причин для беспокойства, пока не пройдет два года. Но когда семейный проект принят, а воплотиться не может, когда Сара убеждает себя, что неспособна дать жизнь, когда ожидание подпитывает тревогу и Гвенаэль слышит рыдания каждый месяц по графику, пятнадцать месяцев – вечность. На это врачам, разумеется, плевать. Они придерживаются своей статистики и своих улыбок, которые никого не успокаивают.

– Знаете, чем сильнее вы напряжены, тем меньше шансов на благополучный исход, так что расслабьтесь-ка, ну, не знаю, поезжайте в отпуск, забудьте на несколько дней о работе, вы молоды, здоровы, всё непременно будет в порядке!

Ан нет, всё не в порядке.

И потом, забыть о работе ни он, ни Сара не способны. У нее в разгаре запуск проекта, половину недели она в Париже со своей командой, половину здесь, в сонной глуши близ Рамбуйе, вкалывает как проклятая. А он бьется с началом романа, вымотавшим все нервы.

– А что, хорошая идея, – через силу отвечает он. – Как я сам не подумал?

Она морщится, подходит к нему, на ходу стягивая футболку, разворачивает его в кресле лицом к себе и садится к нему на колени. Ее грудь у самого его рта. Гвенаэль ловит сосок и чувствует, как он твердеет под его губами. Улыбка просится сама собой.

В конечном счете, перерыв – и впрямь не такая уж плохая идея.

Когда вдруг звонит телефон, он отключает его и забывается под ласками Сары.

2

Ч – 239

Это один из первых весенних дней, когда солнышко пригревает бледную кожу. Лили-Анн выходит из метро. Ноутбук в сумке через плечо бьется о бедро при каждом шаге, словно напоминая, что ее магистерская работа не движется с места. Она копирует страницы и страницы документов, но не написала еще ни строчки. А между тем после трех с половиной семестров пора бы уже и начать. Лили-Анн вздыхает. Ей бы хотелось в кои-то веки не работать впопыхах, взвешивать каждое слово. Но она от природы спринтер, а не марафонец: на будущий год, в последний момент, ей предстоят несколько бессонных ночей за клавиатурой, чтобы сдать работу вовремя.

В кармане вибрирует телефон. Она не достает его. Ей отвратительна мысль, что она доступна двадцать четыре часа в сутки.

Направляясь к своему дому, Лили-Анн поднимает голову. Мир вокруг кажется ей четче в этом прозрачном воздухе. И проще, чем вчера.

Незнакомец с взъерошенной шевелюрой, облокотившись на подоконник в окне третьего этажа, курит электронную сигарету и смотрит, как снуют внизу прохожие. Он встречает ее взгляд. Ловит его. Солнечный луч отражается в стекле прямо за ним, окружая незнакомца диковинным сиянием. Лили-Анн расчехляет фотоаппарат. Следует обмен взглядами, она молча спрашивает разрешения его снять. Он так же молча разрешает взмахом руки, надменно выдохнув облачко пара. Кадр красивый и забавный одновременно, напоминает закулисные снимки рок-групп восьмидесятых годов в вольной современной интерпретации. Лили-Анн наводит резкость, кадрирует, запечатлевает незнакомца на века.

Она уже готова продолжить путь, только вот он жестом просит ее подождать и скрывается внутри. Ей становится страшно, вдруг спустится – никакого желания завязывать разговор, в ходе которого придется измышлять призрак несуществующего мужчины, чтобы он оставил ее в покое, – но он вскоре возвращается к окну и, убедившись, что она на месте, что-то быстро пишет на листке. Бумажный самолетик летит в теплом предвечернем свете. Лили-Анн следит, улыбаясь, за его беспорядочной траекторией над бульваром. Когда он врезается в фасад дома напротив и заканчивает свой полет в руках обрадованного мальчугана, она переходит улицу.

– Кажется, это мне…

Мальчишка внимательно смотрит на нее. Ему лет шесть, не больше. Как моей племяннице, думает Лили-Анн.

– Тебе кажется или ты уверена? – выпаливает он.

– Адриен! – одергивает его отец.

Мальчик по имени Адриен нехотя отдает самолетик. Под одним крылом незнакомец написал: «Я дал бы тебе свой телефон, но ты не позвонишь». А под другим: «Ладно, чем черт не шутит…» – и десять цифр. Лили-Анн смеется, машет мужчине в окне. Он поднимает брови, как бы призывая ее позвонить.

– Эй, Адриен!

Мальчик и его отец, в нескольких метрах от нее, оборачиваются. Лили-Анн подходит к ним.

– Хочешь? – спрашивает она, протягивая малышу самолетик.

Детское личико сияет. Мальчик идет за отцом к метро, рассматривая подарок со всех сторон.

– Ты крута! – сетует незнакомец в окне, перекрикивая рев машин.

Голос у него ниже, чем ей казалось. Лили-Анн пожимает плечами и, повернувшись, бежит домой с болтающимся на шее фотоаппаратом.

Крута? Да. Тяжелые камни, оттягивающие нутро, носить порой круто. И, чтобы обрести былую легкость, она бросается в непредвиденное, в счастливый случай… Выстраивает события из предзнаменований. Если она вновь встретит незнакомца, это будет знак, и тогда придется прислушаться. Но звонить ему – нет, это было бы слишком банально.

Лили-Анн добирается до своего дома, входит с черного хода, поднимается на шесть этажей, сворачивает в коридор. Дверь заперта.

Раф, ее сосед, еще не вернулся. Наверно, развозит на велосипеде посылки по всей столице в своей смешной светящейся униформе.

Запыхавшаяся Лили-Анн кладет ноутбук на письменный стол, хватает на ходу кусок сладкой булки и устало опускается на диван, не сняв с шеи фотоаппарат. Смотрит на снимок незнакомца в окне. Ее губы расползаются в улыбке при воспоминании о бумажном самолетике, парящем над машинами.

Она протягивает руку к стоящей на этажерке банке, постукивает ногтем по стеклу.

– Привет, Лоум. Как день прошел?

Золотая рыбка приближается к пальцу, следует за его движениями, потом всплывает на поверхность и разевает рот. Лили-Анн сыплет в воду разноцветные блестки, и Лоум с жадностью их глотает.

Щелкает замок. Лили-Анн оборачивается, готовая встретить Рафа одной из тухлых шуточек, лишь им двоим понятных. При виде его она осекается. Белое как мел лицо соседа являет разительный контраст с его кричащей униформой.

– Ты в курсе?! – выпаливает он.

Вопрос настолько абстрактный, что речь может идти только о серьезном событии. Новый теракт – первое, что приходит в голову Лили-Анн.

– В курсе чего? – напрягшись, спрашивает она.

3

Ч – 239

Валентин закрывает окно и бросает электронную сигарету на диван. Что увидела в нем эта девушка, чтобы его сфотографировать? Ему часто хочется увидеть себя глазами других людей. Подталкиваемый этим любопытством, этой потребностью знать, что о нем думают, он научился расшифровывать поведение окружающих и угадывать их ожидания. Встраиваясь в исходящие от них образы и желания, он успокаивается. И успокаивает их. Всем спокойно. Так зачем же себе в этом отказывать?

За окном завывает сирена. Валентин ее знает. Она звучит в полдень каждую первую среду месяца. Вот только сегодня не среда, понимает он с некоторым опозданием. И сейчас не полдень.

Заинтригованный, он вновь открывает окно, высовывается на улицу. Большинство прохожих на бульваре остановились и прислушиваются с тревожным видом. Сами собой образуются группки, люди переговариваются. Валентин достает смартфон из заднего кармана джинсов, одним касанием открывает поисковик, ищет «сирена париж». Гугл предлагает ему ряд газетных статей онлайн и экстренное сообщение агентства «Франс Пресс», заголовок которого сразу бросается в глаза. «Стихийные взрывы в Новой Зеландии и на востоке России». При чём тут Париж? Новая Зеландия далеко. Пока смартфон загружает сообщение полностью, Валентин включает телевизор. Текст экстренного сообщения ползет внизу экрана, а над ним крупным планом говорит президент республики:

– … решение включить для оповещения населения во всех городах Франции сирены, обычно используемые в случае непосредственной угрозы, так как нам неизвестна природа этого феномена. В данный момент он проявился на другом конце земного шара. Но этому не предшествовали никакие признаки, и он распространяется. Он может проявиться у нас так же неожиданно или продолжать наступление в течение нескольких дней и достичь нашей страны. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы предотвратить катастрофу. Мобилизованы вооруженные силы, а также…

– Что за феномен, черт побери? – злится Валентин.

Он опускает глаза, смотрит на экран смартфона. В сообщении агентства «Франс Пресс» говорится о бомбардировках, о взрывах, но всё очень расплывчато. Война? Какая-то страна напала на Новую Зеландию, и все боятся третьей мировой войны? Какая страна? По какой причине она атакует? И Новую Зеландию, серьезно? А почему президент называет эту войну «феноменом»?

Валентин чувствует, как ускоряется его пульс, а мыслям становится тесно в голове.

– Пока наши эксперты готовят подробный анализ ситуации, – продолжает президент, – мы просим население не покидать своих домов. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

– Никто ничего не знает, – переводит Валентин, – но, главное, сидите дома, так будет проще. Тупицы безмозглые!

– Что происходит, милый?

Валентин оборачивается. Мать – потертый халат, глубокие круги под глазами, спутанные волосы – стоит, покачиваясь, в дверях гостиной, словно не решается войти. Гнев Валентина как рукой сняло. В присутствии матери ему ничего не остается, как засунуть подальше свои тревоги и тысячи вопросов, терзающих мозг. Он выключает телевизор.

– Ничего, мама. Всё хорошо. Тебе что-нибудь нужно?

Она хмурит брови. Ничего не отвечает.

– Идем, я отведу тебя в твою комнату.

Он берет ее за руку и бережно ведет по темному коридору.

Сколько уже он не был у себя? Дней десять, не меньше. А ведь он любит свою квартирку-студию, которую снял, как только удалось найти организацию, выступившую поручителем. Вот только мать одна не может. В таком состоянии – никак.

Когда он укрывает одеялом исхудавшее тело, в памяти вдруг встает образ девушки с фотоаппаратом. Последнее воспоминание перед тем, как рухнул мир?

Надо было спуститься и поговорить с ней, жалеет он.

4

Ч – 238

Побледнев, Лили-Анн всматривается в проплывающие на экране ноутбука кадры, временами косясь на монитор Рафа, который зашел на другой сайт. Подключиться к интернету – это был ее первый порыв, когда сосед сообщил ей новость. Потом она кинулась к телефону, хотела дозвониться родителям и увидела пропущенный звонок от мамы. Они уехали в отпуск в Японию. Их телефон не отвечает.

Лили-Анн лихорадочно включает голосовую почту.

– Дорогая, это мама. Я точно не знаю почему, но… С нами связались из посольства, чтобы срочно отправить нас во Францию. По идее, мы прилетим в Париж через сорок восемь часов. Я люблю тебя, папа тебя целует, позвони, пожалуйста, сестре. Хотела бы я знать, что происходит… Увидимся через два дня. Если всё будет в порядке.

Если всё будет в порядке. От этих слов Лили-Анн не может сдержать слез. Она тоже хочет понять, что происходит. Но этого не знает никто. Журналисты и специальные корреспонденты, сменяя друг друга на экране, повторяют всё те же крохи информации, подкрепленные наспех смонтированными 3D-изображениями: взрывы – все употребляют именно это слово, уточняя, что причины феномена неизвестны, – начались в 16:42 одновременно на условной линии, протянувшейся от Северного полюса до Южного, в четырехстах километрах западнее 180-го меридиана. Условная линия проходит через Антарктику, Новую Зеландию и восточную оконечность России.

Говорят, что эта линия взрывов вскоре разделилась надвое, и обе теперь самостоятельно мигрируют, одна к востоку, другая к западу, с постоянной скоростью, составляющей около двадцати пяти километров в час на уровне экватора и снижающейся по мере приближения к полюсам.

Таким образом, через два часа взрывы докатились до суши и затронули по обе стороны экватора область протяженностью в сотню километров. С живущими там людьми потеряна всякая связь.

То немногое, что осталось от Новой Зеландии, охвачено паникой. На видео из Окленда, выложенных в интернет до того, как связь прервалась, видно, как дрожит земля, разламываются дороги и трескаются фасады домов. На одном из роликов, снятых со смартфона, можно разглядеть линию взрывов. Жуткую стену пыли высотой в несколько десятков метров в бледном свете зари.

Что остается после нее?

Продолжаются ли взрывы или они ограничиваются этими двумя симметричными линиями, поглощающими Землю метр за метром?

Есть ли выжившие в разрушенной зоне?

Выяснить это невозможно. Ни с одного спутника не удается ее заснять, а посланные туда самолеты, как беспилотные, так и управляемые, взрываются.

Лили-Анн терзает телефон, в который раз пытаясь дозвониться сестре – тщетно, сеть перегружена. Она просматривает статусы на фейсбуке. Ей кажется, что она существует отдельно от себя, от своих эмоций. Она в шоке.

– Если феномен будет продолжать распространяться с той же скоростью, – сообщает очередной журналист, – взрывы достигнут восточного побережья Австралии через тридцать восемь часов, западного побережья Аляски через сорок пять часов, Японии через шестьдесят часов…

Япония. Шестьдесят часов. В животе Лили-Анн набухает ком. Успеют ли вовремя эвакуировать ее родителей? Аэропорты, наверно, уже берут приступом.

– …востока Франции через девять с половиной дней, а через десять дней две линии фронта встретятся в сорока пяти километрах западнее нулевого меридиана в Гринвиче.

Линии фронта. Журналисты уже перешли от медицинского лексикона к военному. Есть ли у них новая информация, которую они не имеют права разглашать? – ломает голову Лили-Анн. Или это просто болезненная потребность найти козла отпущения?

Место, где встретятся через десять дней две линии фронта, появляется на обоих мониторах с интервалом в секунду. Длинный шрам пересекает Англию, отрезает Бретань от Франции, тянется через Испанию, отделяет западный выступ Африки и, теряясь в океане, возникает вновь в Антарктике. В ту же минуту Лили-Анн понимает. Все понимают.

– Это будет граница последних выживших, – шепчет Раф.

Лили-Анн кивает. Вот-вот начнется исход. Все устремятся туда. Не все доберутся.

А она? Она не знает. Она словно в столбняке и неспособна думать.

Вдруг телефон вибрирует в ее руке.

Сообщение от старшей сестры.

Если это не прекратится, мы будем у родителей через три дня. Приезжай.

У родителей… Ловко. Они живут на атлантическом побережье, совсем рядом с границей выживших. Как это похоже на Лору, всего две фразы. Лаконичные, емкие, разумные, без пафоса. Полная противоположность младшей сестренке. Та, потрясенная, еще переваривает новость, а Лора уже действует. По щекам Лили-Анн текут слезы. Она поспешно набирает: Приеду. Люблю тебя. Получила сообщение от родителей, посольство пытается вернуть их во Францию, – и посылает эсэмэску, молясь, чтобы она дошла до адресата, несмотря на слабый сигнал и перегруженную сеть.

Раф нырнул в твиттер. В волне полных ужаса комментариев некоторые задаются вопросом о причине взрывов. На сей раз никто не позволяет себе шутить. От иных твитов тошнит. Принять всех мы не сможем, и не мечтайте… Чужакам должно хватить достоинства умереть дома, понимает Лили-Анн. Уже просыпается и Америка: It’s judgment day! I pray for us all!²

И еще комментарий, трезвый и жуткий: Если ничто не выживает не выживает после этих взрывов, нам остается десять дней до конца света.

Лили-Анн закрывает глаза. Открывает вновь.

Ей хочется заткнуть экстренный выпуск, яростно стукнув по экрану компьютера, как будто, заглушив голоса журналистов, можно смягчить ужас действительности. Но, загипнотизированная танцем пикселей на мониторе, она ничего не может сделать и, подобно миллиардам других людей во всём мире, не сводит глаз со стены взрывов, в сотый раз сметающей Окленд с лица земли под чудовищный грохот.

А где-то в мире люди спят, с завистью думает она.

Эти люди еще не знают.

5

Ч – 237

Мобильный телефон Беатрис вибрирует на ночном столике. Она вытягивает руку, ощупью отвечает. Голос начальника окончательно вырывает ее из дремоты:

– Бебе́! Сколько можно ждать? Где тебя носит?

– Сиеста… – бурчит она. – Я на отдыхе, Жэ Бэ, ты же сам настоял, чтобы…

– Включи телевизор и шевели булками! Нам нужны все!

Тон комиссара Лезажа такой тревожный, что Беатрис глотает просящийся на язык резкий ответ. Она косится на будильник. Девятнадцать часов. Ну она и придавила.

– Что случилось, босс?

– Давай живо.

– Уже еду.

– Ты бы лучше…

Связь прерывается. Беатрис пытается перезвонить, но соединения нет; ее телефон пищит и отключается сам собой.

Она откладывает аппарат на вторую подушку, делает глубокий вдох и встает. Направляясь в кухню, совмещенную с гостиной, берет на ходу джинсы, рубашку и лифчик, брошенные в кресло, и, нажав кнопку кофеварки, торопливо одевается. В стеклянной дверце духовки она видит отражение своих голых ног. Морщится. Беатрис никогда не любила свое тело. Подростком она внимательно его рассматривала и делала тысячу упражнений в надежде, что оно улучшится. После тридцати решила, что будет только хуже, и махнула рукой. Как бы то ни было, она никогда не позволяла мужчине задержаться у нее достаточно долго, чтобы он мог обратить внимание на объем ее бедер или дурацкие складки, образующиеся у паха, когда она садится. Беатрис замужем за своей работой и прекрасно себя чувствует.

Взяв дымящийся эспрессо, она идет в гостиную. С минуту, чертыхаясь, роется между диванными подушками и наконец находит пульт на круглом столике, служащем ей письменным столом. Включает телевизор. При виде появившихся на экране картин она едва не роняет чашку.

– Твою мать… – вырывается у нее.

Не медля больше, она надевает пальто, скручивает свою рыжую гриву в узел на затылке, хватает шлем, ключи и выбегает из дома. Мотоцикл мчит ее сквозь сумерки в сторону комиссариата.

– Майор, – приветствует ее Карен за стойкой ресепшена.

Беатрис нравится эта девчонка. Она напоминает ей ее самое двадцать лет назад, когда она, свежеиспеченная выпускница школы полиции, считала, что ей нипочем грязь и жестокость, с которыми приходится сталкиваться ежедневно. Вот только сегодня действительность далеко превзошла себя. Лицо Карен бледно, губы дрожат. Беатрис кладет руку ей на плечо.

– Где Лезаж?

– Наверху, в комнате для совещаний.

– Спасибо.

Беатрис поднимается, прыгая через две ступеньки, и входит в комнату для совещаний, не дав себе труда постучать. Она застает там десяток коллег, все стоят с опрокинутыми лицами. Некоторые плакали. Почему же она не плачет? Как давно она вообще плакала?

– Ты не торопишься, – ворчит комиссар Жан-Батист Лезаж.

– Отгулы мне никогда не удаются.

Ее попытка разрядить атмосферу повисает, никем не поддержанная.

– Садись, Бебе.

Как и все, она остается стоять.

В начале своей карьеры она ненавидела это детское прозвище, которым наградил ее Жан-Батист. Бебе – не младенец, а просто инициалы Беатрис Бланш. Теперь она привыкла, и в ее сорок с хвостиком кличка вызывает у нее лишь улыбку.

– Итак, – продолжает Жан-Батист Лезаж менее уверенным, чем обычно, голосом, – телевизоры всего мира показывают одну и ту же карту с последней границей жизни на Земле, которая проходит аккурат у нас. Те, кто хочет прожить несколько лишних дней, уже в пути. Местный аэродром переполнен боингами. На данный момент движение на главных дорожных артериях еще не затруднено, но чудовищные пробки образуются повсюду в Европе, и эти машины направляются к нам.

– Не только к нам, – уточняет Беатрис. – Эта граница пересекает Бретань сверху донизу. И еще край Испании, Великобритании, западный выступ Африки…

– Конечно. Но люди, что устремились сюда, почему-то предпочитают берег моря чистому полю. Поди знай, почему.

– У тебя есть информация о взрывах? – спрашивает Манюэль.

Манюэль пришел в комиссариат всего через год после Беатрис, и они вместе поднимались по ступеням служебной лестницы. После ЖБ они самые старые в группе. ЖБ качает головой, проводит ладонью по своему угловатому лицу.

– Я звонил разным людям, и никто не знает ни причины, ни происхождения этих взрывов – или, по крайней мере, никто не готов мне сказать. Невозможно предвидеть, как будут развиваться события в ближайшие дни. Надо готовиться ко всему, потому что наверняка придется иметь дело с худшим, чем мы можем себе представить. Наша работа – обуздывать панику, поддерживать подобие общественного порядка… Просто быть рядом. Успокаивать. Показывать наши рожи, наши формы, наши бейджи. А вот наше оружие – как можно меньше. Каждый волен остаться или уйти. Я буду на посту до конца.

Разумеется, будет. ЖБ, как капитан, не покинет тонущий корабль. Беатрис и ее коллеги переглядываются. Серьезно, растерянно, испуганно.

– Не можем же мы вот так смыться, – тихо говорит одна из лейтенантов.

– Это было бы всё равно что дезертировать, – соглашается другой.

ЖБ весь подбирается, гневно сверкнув глазами.

– Это не дезертирство. Здесь вам не диспут о морали, кончайте вашу хрень.

– Зря ты так, – возражает Манюэль. – Все мы выбрали эту работу не случайно. Pro patria vigilant. «Они неусыпно охраняют родину». Мы приносили присягу, расписывались.

– Если бы речь шла о сверхурочных часах при разруливании кризисной ситуации, я бы согласился с тобой, Маню. В этом вы и расписывались. Но это не кризисная ситуация. А чертов конец света. Никто вас не осудит, никто не будет в обиде, никто не упрекнет зато, что вы предпочтете провести оставшееся время с вашими близкими. Вы не станете фиговыми полицейскими или плохими людьми, если выйдете сейчас в эту дверь. И не заморачивайтесь всякой хренью типа угрызений совести! Ясно?

Ответить никто не решается, наверняка потому, что именно это большинство из них хотели услышать, чтобы легче было уйти. Пять лейтенантов и два капитана, обнявшись со всеми, покидают комнату.

– Держитесь, – говорит один, уходя.

Темно-синие глаза комиссара внимательно изучают тех, кто не двинулся с места. Два майора – Манюэль и Беатрис, один капитан, один лейтенант.

– А Карен? – спрашивает Беатрис.

– Я только что говорил с ней, – отвечает Жан-Батист. – Она хочет остаться.

Значит, два лейтенанта. Могло быть хуже.

– Стефан, Орельен, – продолжает комиссар, – возьмите машину и поезжайте по городу. Я хочу знать, как реагируют люди. Отчитывайтесь мне по рации каждый час. – Капитан и лейтенант тотчас выходят. – Беатрис, ты будешь патрулировать ночью большой пляж. Я хочу быть в курсе малейших инцидентов.

– Думаешь, будет горячо уже сегодня ночью?

– Надеюсь, что нет. Возьми с собой Карен. А ты, Манюэль, кончай страдать хренью и марш к детишкам.

– Комиссар, я…

– Это приказ. Вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел.

Челюсти Манюэля ходят сжимаются, пока он выдерживает взгляд начальника. Через несколько секунд он сдается. Молча кладет на стол полицейское удостоверение, служебное оружие оставляет при себе, с отчаянной силой обнимает Беатрис и выходит за дверь.

Она уже готова выйти следом, как вдруг комиссар Лезаж окликает ее:

– Как ты, дочка?

У него встревоженный вид. Он всегда вел себя с ней покровительственно. И вдруг, когда пронзительные глаза начальника всматриваются в ее лицо, Беатрис чувствует, что слабеет. Она не успела привести в порядок свои мысли и переварить шок от новости о взрывах. Кинулась сюда, чтобы ни о чём не думать. Облачилась в наряд суперполицейского, засунув подальше свои личные переживания. А ведь в глубине души она в ужасе.

– Я справлюсь, – отвечает она каким-то тонким голосом.

– Родителей навестишь?

Она пожимает плечами.

– Они не знают, кто я. К чему это?

– Тебе видней.

– Да, мне видней.

– Так я могу на тебя рассчитывать?

– Как всегда, босс.

Беатрис вымучивает улыбку и, отвернувшись, уходит.

6

Ч – 232

Полночь.

Сара в сотый раз за вечер вешает трубку стационарного телефона, косится на Гвенаэля, который яростно, как заведенный, барабанит по клавиатуре, и вновь садится перед двумя экранами, разделенными на десяток прямоугольников. На них – знакомые лица членов ее команды. Она надевает наушники, чтобы продолжить прерванный разговор.

– Ну КОНЕЧНО, это пришельцы, кто же еще! – убеждает на повышенных тонах Бартелеми, ее программист.

– Я проанализировала только что вышедшие видео, – вступает Ориана. – Никакого монтажа. Они выглядят реальными, эти люди. И чертова стена обломков вполне реальна.

– Она высотой метров двадцать пять, не меньше…

– Вдвое больше. Посмотри на высоту небоскребов.

– Значит, мощность взрывов сумасшедшая, – замечает Лила, инженер по сопротивлению материалов.

Сара некоторое время молча слушает их технические гипотезы. Ее рука снова и снова ныряет в пакет с чипсами. Их хруст на зубах помогает ей думать.

– Ребята, – перебивает она их.

Все тотчас умолкают. Она инициатор их проекта спасательных дронов-беспилотников и руководит группой, они привыкли ее слушаться.

– Анализ – это хорошо, – продолжает она, – и я знаю, что для всех нас это как рефлекс. Но у нас нет ни данных, ни времени, которые так нужны. Значит… что мы делаем?

– Взломаем базы нужных данных.

– Сорганизуемся, чтобы выиграть время.

У Сары вырывается короткий смешок. Эти ботаны – ее братья и сестры, которых у нее никогда не было; оттого, что они так верны себе сейчас, когда рушится мир, у нее теплеет на сердце.

– О каких данных вы думаете?

– Ученые наверняка сейчас вкалывают вовсю вместе с разными правительствами. Достаточно найти с какими и взломать их железо.

– Ок. Хакерство – скорее ваша область, чем моя. А вот что касается организации… Бартелеми, Мариам, Альдо, даю вам время до завтрашнего полудня, чтобы раздобыть для нас достоверную информацию. После этого вы забираете наших деток, грузите их в багажник машины и рвете на побережье. Вы видели, где проходит граница выживших. Времени у нас больше всего будет там.

Детки – это дроны, которых они разрабатывают уже три года. Их цель – помочь спасателям разыскивать выживших в труднодоступных зонах, например после природных катастроф. И каждый из членов команды захочет взять их с собой.

За ее словами следует короткая пауза. Она знает, что ехать ее друзьям не к кому, родных у них нет, это и сблизило их в докторантуре помимо страсти к высоким технологиям.

– Но, Сара, – шепчет Лила, – если это… если это вправду конец света, то какой смысл?

– Если это то, о чём говорят СМИ, – высказывается Бартелеми, – остается только уйти красиво. Я беру на себя раздобыть ром.

– Праздник?

– Не просто праздник, дорогуша… Праздник из праздников.

Мозаика лиц расцветает робкими улыбками. На экранах вдруг открывается карта со стрелкой и спутниковыми координатами.

– На случай, если потеряем связь, – поясняет Бартелеми. – Встречаемся там, ждем опоздавших каждый день в полдень, пока не будем в полном составе.

Раздается пронзительный звонок стационарного телефона. Сара, извинившись, встает. Это Магали, подруга детства, интересуется, как она и что думает делать. Телефон сегодня вечером звонит не умолкая. Сара только сейчас оценила, сколько у нее друзей, за которых она беспокоится и которые беспокоятся за нее в такой момент. Она всегда была общительной. В детстве, даже еще до того, как она потеряла родителей, центром ее мироздания были друзья. В дальнейшем их только прибывало. Она создала вокруг себя частую и крепкую сеть, чтобы держаться в этом мире. Чувствовать, как ее петли стягиваются в этот вечер, – несказанное облегчение.

Вот Гвенаэль – он не такой. У него три спутника жизни. Его книги, одиночество и Сара. Первые два дополняют и подпитывают друг друга в замкнутой цепи. Сара же всегда чувствовала себя источником помех. Она другая, она извне. Но такова плата за любовь к Гвенаэлю.

Она целует в трубку Магали, которая на том конце провода вот-вот расплачется, идет к Гвену, проводит рукой по его щеке. Он на миг прижимается лицом к ладони, поднимает на нее глаза. На языке у Сары вертится тысяча вопросов. Почему ты продолжаешь писать этот чертов роман? Зачем? Кто его прочтет, твою мать? Тебе не кажется, что лучше в последние дни побыть вдвоем? Но она молчит. Боится, что ответов ей не вынести.

Вместо этого она спрашивает:

– Ты слышал, о чём мы говорили?

– Нет, – признается Гвен, нахмурив брови.

– Завтра утром мы отправляемся на встречу со всей компанией на побережье.

– Зачем?

– Чтобы пожить подольше. Поискать выход. Просто прожить по полной время, которое нам осталось, если выхода нет. Ты ведь можешь писать где угодно…

– Нет, если не буду заряжать комп.

– Бумага. Карандаш.

– Это ты хочешь увезти меня от высоких технологий? – усмехается он. – Ты здорова?

Сара улыбается. Она видит его колебание за попыткой иронизировать, как видит и всё, что рушат в нем эти взрывы.

– Поедем, пожалуйста, – настаивает она.

7

Ч – 232

Гвенаэль сдерживает вздох.

Книги всегда были его коконом. Вот уже десять лет, как они стали и его ремеслом. Он выдумывает монстров, диковинные миры, космические корабли, устрашающих инопланетян и возвышенных эфирных созданий, выстраивает будущее, утопическое или кошмарное, и мало того, что ему за это платят, – раскошеливаются и читатели, чтобы посетить мир его грез.

Много людей только об этом и мечтают.

А он просто не умеет делать ничего другого. И каждый день благодарит всех богов, придуманных людьми, – впрочем, как знать? – за то, что дали ему возможность жить своим пером, пусть и трудно.

Вот только в последние семь часов всё встало с ног на голову. Реальность стучится в двери его воображения, вторгается в него, проникает ядом в его кокон. Взрывы и тянущийся за ними шлейф ужаса повсюду, стоит ему прекратить писать. Но и когда он приникает к клавиатуре, они не оставляют его в покое. Они хотят, чтобы он рассказал о них. И история, которую он замыслил, отступает под их натиском. Ее персонажи деформируются. Трансформируются. Гвенаэль не может вновь вдохнуть в них жизнь.

Быть может, смена обстановки и вправду пойдет ему на пользу? Он возьмет с собой распечатанный черновик текста, чистую бумагу и полный пенал. Вернется к сути, к руке, записывающей мысли. И потом, на побережье он выиграет несколько лишних часов, чтобы закончить историю; это не роскошь, а необходимость.

Потому что эту историю он твердо решил дописать, даже если никто ее не прочтет, даже если это будет последнее, что он сделает перед смертью, всё равно он пойдет до конца. Он должен пойти до конца. Он не может оставить своих персонажей, бросить их на произвол судьбы, предоставить самим себе, не зная, что с ними станется.

Начать книгу – значит взять на себя ответственность ее закончить.

Так он всегда видел свое ремесло. Его единственное требование. Рассказать лучшую историю, на какую только он способен, и завершить ее во что бы то ни стало, какие бы трудности ни пришлось для этого преодолеть. Это неписаное правило он никогда не нарушал. И перспектива собственной смерти тоже не заставит его это сделать. За минувшие годы он не раз убивал персонажей, и в каждом из них была частица его «я». Он освоился с мыслью о смерти. Она его не пугает – или совсем чуть-чуть. Его страшит другое: что он не узнает, чем кончится его роман, какая тайна кроется в конце пути – тайна, которую он уже знает, но должен сам открыть заново. Это куда более невыносимо, чем лишиться жизни.

– Конечно, я поеду, – тихо говорит он. – Я поеду с тобой.

При этих словах плечи Сары неуловимым движением расслабляются.

– Хорошо, – только и говорит она.

8

Ч – 229

Три часа утра.

Стоя в дверях погруженной в темноту спальни, Валентин смотрит на лицо спящей матери. Такое спокойное. Такое исхудавшее. Он не понимает причин ее медленного умирания. Она всегда была хрупкой. Депрессия, говорили врачи и прописывали ей кучу лекарств, от которых она только тупела и мало-помалу переставала быть собой. Но вот уже год, как она их больше не принимает.

Она часто говорила ему, что он – ее сокровище и единственная связь с жизнью, что только ради него ей хочется держаться. Ребенком он гордился, что имеет для нее такое значение. Потом постепенно начал чувствовать, как груз этой ответственности давит на плечи. Без него она умрет, понял он. И остался с ней. Роль любящего и внимательного сына далась ему легко. Роль его жизни. Даже в первые годы учебы, когда череда друзей и подруг призывала его к независимости, он устоял.

Мать между тем уговаривала его отделиться: «Сколько можно держаться за свою старуху мать, ступай, живи своей жизнью, дай мне вздохнуть спокойно! Ты до седых волос намерен оставаться со мной? В мое время мужчины покидали семью в восемнадцать лет. Максимум. Тебе уже за двадцать, Валентин!»

Он нашел компромисс. Снял квартирку на другой стороне бульвара, на паях с двумя сокурсниками. Но жить с чужими ему было тягостно. И подвернулся случай: один друг как раз освобождал просторную светлую студию, в которую Валентин просто влюбился, с большой мансардой и стеклянным потолком, наклонным, как крыша теплицы. Он нашел компанию, готовую выступать поручителем для таких, как он, не имевших родственников со стабильным финансовым положением. Собственника его досье устроило. И он с тяжелым сердцем переехал на другой конец Парижа.

Мать была счастлива и стала позволять себе новые удовольствия. Даже записалась в хор, о чём давно мечтала. Она чувствовала себя хорошо. Или притворялась, играла роль. Валентину хотелось ей верить, он принял ее игру и уверял, что счастлив, как будто это было первым шагом к тому, чтобы стать счастливым на самом деле. Крепко в это поверив, он убедил себя, что черные годы остались позади.

Звонок из больницы Сент-Антуан будто душем смыл его иллюзии. Три леденящие фразы: «Месье Валентин Анисе? Ваша мать в больнице, она вне опасности. Вы можете приехать?»

Он приехал.

Мать пыталась покончить с собой. Сосед нашел ее без сознания, когда принес ей покупки.

Два дня Валентин был при ней в больнице, потом привез ее домой. Они не разговаривали. Он не знал, что сказать. Судя по всему, Валентин больше не был ее связующим звеном с жизнью. Его было уже недостаточно. Сам не зная как, он предал мать, не смог соответствовать, и она сделала выбор – решила покинуть его.

– Ты не собиралась оставить мне письмо? – спросил он в лоб несколько недель спустя.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него с невыносимо грустной улыбкой. Разумеется нет, она не написала никакой записки. Она ничего ему не оставила, кроме молчания в форме знака вопроса и леденящей пустоты, которую, хоть и еще живая, не могла заполнить. Потому что на вопросы Валентина не было ответа. Была только хроническая неспособность жить, несовместимость с окружающим миром, нутряная, глубинная невозможность столкновения с повседневностью своих мыслей.

Прислонившись к дверному косяку, Валентин потирает нос кончиком пальца. В десятитысячный, наверно, раз ему хочется проникнуть под мамину черепную коробку, чтобы понять, о чём она молчит. У Валентина-то нет депрессии. Он любит жизнь. Отчаянно. Хоть и чувствует в глубине души, что никогда не жил на всю катушку. А теперь, когда к ним катятся взрывы, ему уже не успеть, потому что он останется здесь, с ней, до самого конца. Не сможет иначе. Это закономерный конец их истории – ее, решившейся дать жизнь ничьему ребенку, и его, никогда не имевшего никого, кроме нее, на всём белом свете. Он не скажет ей о взрывах. Защитит ее самого до конца от этой слишком жестокой действительности, которую она больше не хочет знать. И они покинут ее вместе, в едином последнем вдохе. Такую перспективу он себе рисует.

Валентин встряхнулся. Он идет в гостиную и опускается на диван. Он вымотан. Ему не уснуть. Мигалка скорой помощи ненадолго освещает царящий в комнате хаос и удаляется. Валентин собирался вчера вечером навести порядок. Сил не хватило. Да и зачем?

Он просматривает новостные сайты на экране смартфона. Новая Зеландия целиком в серой зоне, как называют журналисты часть мира, уже разрушенную взрывами. Под каждой статьей сотни комментариев. А спутники? – спрашивают пользователи. Почему нельзя получить спутниковые снимки затронутой зоны? Связь потеряна, отвечают журналисты, завуалированно давая понять, что взрывы затрагивают не только поверхность земли, что они происходят и много выше. Откуда они взялись? Любимая гипотеза в сетях – вторжение инопланетян. Впрочем, что еще это может быть? У взрывов нет никакого видимого источника, что предполагает неизвестную науке технологию, и они поражают упорядоченно, методично, не оставляя места случайности.

Тысячи людей пытаются укрыться в противоатомных бомбоубежищах. Во Франции их немного – под Елисейским дворцом, под Домом Радио… – но гораздо больше в Швейцарии, и эту маленькую страну уже берут штурмом толпы беженцев. Надо сказать, что свидетельства тех, кто приближается к стене взрывов – волею обстоятельств они не могут бежать или поддаются самоубийственным порывам, – ошеломляют.

Валентин запускает видео в прямом эфире. Со вчерашнего дня миллионы людей выкладывают их в сеть, чтобы поделиться своими страхами, молитвами, техникой выживания – или смертью. Эти последние видео и ищет Валентин. Они завораживают его. Вибрации пола, передающиеся руке, отчего дрожит изображение, облако пыли, предшествующее оглушительной волне, крики – и резкий, мгновенный обрыв передачи, чернота, ничего, никого.

Как раз начинается видео такого плана.

На вершине холма стоят двое, парень и девушка. Им не больше двадцати пяти лет, оба в слезах. Внизу виднеется море – наверняка это какой-то остров недалеко от Новой Зеландии, если скорость продвижения двух стен взрывов постоянна. Девушка держит телефон, направляет объектив к горизонту, где вода как будто превращается в радужный пар, поднимающийся клубами в ярких лучах солнца. Видны предвестники взрывов – гигантские волны. Двое вновь появляются в кадре. Они целуются. Говорят по-английски, хотя большая часть слов неразличима в вое ветра. Надо читать по губам.

– I love you, I love you, – выговаривает молодой человек, прижимаясь лбом ко лбу подруги.

– I love you too³.

В любых других обстоятельствах Валентин выключил бы эту сцену, такую сиропную и банальную. Клише фильма-катастрофы, которые он с упоением ненавидит. Вот только эта сцена – она реальна, и глаза наполняются слезами. И нет рядом лба, чтобы прижаться, нет руки, чтобы стиснуть, кроме безжизненной руки матери.

Десять тысяч пользователей интернета просматривают видео одновременно с Валентином и комментируют его. «OMG OMG»⁴ соседствуют с обещаниями молиться и смайликами с раскрытым в застывшем виртуальном крике ртом. Ссылкой на ролик делятся, и вскоре уже сто тысяч человек смотрят его в прямом эфире.

С пугающей медлительностью взрывы приближаются, откусывают край острова. Молодой человек едва не теряет равновесие. Подруга успевает его поддержать, на минуту забыв о кадре, изображение вздрагивает. Как можно снимать в такой момент? Валентин на их месте не упустил бы последних мгновений близости. Или такая связь с остальным человечеством дает им ободряющую иллюзию, что они не так одиноки перед лицом неминуемой смерти?

Стена пыли и обломков всё плотнее. Ветер крепчает. Теперь Валентин видит, что эти двое на холме не одни, еще пять-десять человек стоят в двадцати метрах от них, тесно прижавшись друг к другу, с застывшим в глазах выражением неподдельного ужаса. Камера движется, показывая то быстро приближающиеся взрывы, то лица, мокрые от слез.

Вдруг девушка кричит. Телефон выскальзывает из ее рук и улетает. Валентин угадывает движение, попытку его подхватить, но рука молодого человека тотчас пресекает его, привлекая подругу к себе, следует еще пара кадров полегшей от ветра травы, и ролик обрывается, экран чернеет.

В комментариях сыплются «RIP»⁵.

С комом в горле Валентин возвращается на стартовую страницу. Прокручивает картинки, кликает на лицо девочки-подростка с фиолетовыми волосами. Она сидит на заднем сиденье машины, где-то на шоссе в пробке, освещенная желтым сиянием фар в ночи. Девочка говорит… по-чешски? По-венгерски? Валентин не понимает ни слова. Она улыбается. Широкой лучезарной улыбкой. Сознает ли она, что на другом конце света умирают люди? Девочка берет гитару, перебирает струны, бросая зазывные взгляды в объектив. Телефон, должно быть, держит ее брат – или сестра – справа на сиденье, и она делает ему знак подвинуться, чтобы снять ее анфас. Несколько ученических аккордов, потом, устремив взгляд своих светлых глаз через экран прямо в глаза Валентина, она начинает петь. У нее низкий, чуть хрипловатый чувственный голос. Валентин не знает этой песни и слов не понимает. Но это не важно. Она поет, он слушает. Он как будто с ней, там, в ночи, в пробке. На короткое время припева он ушел от себя. Он улыбается.

– Почему столько сирен? – спрашивает мать.

Оторваться от видео мучительно. Валентин оборачивается. Мать стоит, сжимая на груди халат.

– Авария на перекрестке, – лжет он. – Грузовик столкнулся с автобусом.

– Это ужасно.

– Да.

– Что ты смотришь?

Уже много дней ей было всё равно, что он делает. Она подходит ближе, склоняется через его плечо.

– Девочка поет, – отвечает он.

– Твоя подружка?

– Нет. Я ее не знаю.

– У нее фиолетовые волосы…

– Красиво, правда?

– В некотором роде.

Валентин накрывает ладонью руку матери, и она улыбается ему. Теперь, когда благодаря видео он представляет себе взрывы, ему легче допустить, что, если их скорость останется постоянной, меньше чем через десять дней они поразят Париж. Он сжимает руку матери. Меньше десяти дней им осталось провести вместе. Будут ли это хорошие десять дней? Больше ему ничего не нужно. Только десять дней с матерью, чтобы она не уходила в себя, где ему до нее не достучаться.

– Наверно, неслабая авария, – замечает она, когда свет новой мигалки озаряет гостиную.

9

Ч – 227

– Я завтра утром уезжаю к моим, – говорит Раф.

Лили-Анн кивает. Семья ее соседа живет в Лотарингии. Он отправляется навстречу взрывам.

– А Марен? – спрашивает она, удивившись, что Раф не упомянул своего бойфренда.

– Он едет к своим на юг.

Лили-Анн снова кивает. Сколько хрупких пар вот так разбилось сейчас? Сколько решений принято в долю секунды: умереть я хочу с ними – с ним – с ней?

Как будто читая ее мысли, Раф обнимает ее за плечи и прижимает к себе.

– Лучше уезжай из Парижа, пока еще не поздно, Лили… Если твои родители не вернутся…

– Может быть, они уже в самолете.

– Надеюсь. Но обещай мне, что, если их не будет пару дней, ты поедешь к сестре, в родительский дом.

Лили-Анн не отвечает, только склоняет голову к голове Рафа. Она не хочет ничего обещать. Ей сейчас не удается даже ясно мыслить.

Уже просачивается в окна тусклый рассвет. Раф мягко высвобождает руку, приложившись поцелуем к щеке Лили-Анн; свой компьютер он оставляет на журнальном столике. Бросает вещи в рюкзак. Она смотрит на него, не говоря ни слова. Через несколько минут он останавливается возле нее и, положив рюкзак у ног, смотрит на нее оценивающим взглядом.

– Вставай, – тихо приказывает он. – Если ты не встанешь сейчас, не встанешь больше никогда.

Она протестующе хмурится и, глубоко вдохнув, встает перед ним во весь рост. Затекшее после тревожной ночи тело плохо слушается, и она едва не падает обратно на диван. Раф успевает подхватить ее, привлекает к себе.

– Постарайся выжить, – шепчет Лили-Анн, борясь с подступающими слезами.

– Ты тоже, моя красавица… Найдите блокгауз, чтобы укрыться, на побережье их полно. И встретимся через две недели.

Такой исход представляется столь маловероятным, что у Лили-Анн вырывается нервный взвизг, полусмех, полурыдание.

Раф последний раз целует ее в челку, закидывает на плечо рюкзак и уходит. Лили-Анн не оборачивается. Слушает знакомый щелчок открывшейся и вновь закрывшейся двери. Он звучит как финальная точка в романе.

Некоторое время она так и стоит, застыв посреди гостиной. Ватное одиночество, окутавшее ее теперь, невыносимо. Лили-Анн чувствует себя парализованной, обреченной на гибель в машине, которая, кувыркаясь на ухабах, летит к пропасти. Она никогда не умела справляться с кризисными ситуациями; эмоции захлестывают ее, увлекают в жуткие глубины собственного воображения, где всё кажется еще хуже. Только Лоре всегда удавалось вытащить ее из этого состояния, когда они были детьми. И Лора же брала на себя разруливание всех семейных бурь. Лора всегда знает, что делать.

Что сделала бы Лора? – спрашивает себя Лили-Анн. И этот простой вопрос проникает сквозь плотную оболочку ее страха, разбивает ее на мелкие осколки. Вот. Лили-Анн поступит в точности так же, как поступила бы ее сестра. Лора сразу поехала к родителям; но будь она здесь, в Париже, как бы она действовала на ее месте?

Родители. Надо узнать хоть что-нибудь о них.

Лили-Анн кидается к компьютеру, ищет на официальном сайте правительства, на сайте посольства Франции в Японии. Самолеты, возвращающие на родину французских граждан, вылетели из Осаки час назад. Прибытие в аэропорт Шарля де Голля во второй половине дня, терминал 2Е. Списка пассажиров нигде нет.

Когда она встает, у нее урчит в животе. Тело напоминает о себе, и это ее успокаивает. Она еще жива.

Она идет в тесную кухоньку, заглядывает в холодильник. С полки на нее смотрят кусочек сыра и три помидора. Лили-Анн морщится. Выйти всё равно надо, она хочет добраться до аэропорта как можно скорее, на всякий случай, вдруг информация ждет ее там; ничего, перекусит что-нибудь по дороге.

– Пока, – шепчет она золотой рыбке, засыпав в банку корма на несколько дней.

Тоже на всякий случай. Так сделает Лора.

В прихожей она косится на свое отражение в зеркале, вытирает пальцем потекшую по щекам тушь и надевает куртку. Выходит из квартиры, бегом спускается с шестого этажа, толкает тяжелую дверь подъезда. Дневной свет сразу бьет в глаза. Небо над головой ослепительной белизны. Сощурившись, Лили-Анн выходит на пустой тротуар.

Выбравшись на бульвар, она понимает, что на улице тоже всё изменилось. Это лишь смутное ощущение, которое она несколько секунд анализирует. На первый взгляд, если не считать чудовищной для этого раннего часа пробки, присутствия повсюду военных и опущенных металлических жалюзи на большинстве магазинов, сегодняшний Париж ничем не отличается от вчерашнего. Но прохожие ведут себя иначе. Одни бегут и ругаются, сталкиваясь в толпе, другие движутся со странной медлительностью, как будто вычисляют точное место отпечатка своей ноги, прежде чем ее поставить. На этой улице в данный конкретный момент было бы неуместно идти в обычном ритме, ибо каждый в глубине души знает, что нормальная жизнь кончилась.

Лили-Анн, повинуясь инстинкту, идет быстро.

Она минует супермаркет. Решетка взломана, десятки человек уже проникли внутрь и грабят магазин. Она замечает мужчину, выходящего с ежиком для унитазов и чистящими средствами. Маньяк, не желающий, чтобы его обвинили в нечистоплотности, прежде чем его дом разлетится вдребезги? Другой бежит с плоским монитором под мышкой. Лили-Анн посмеялась бы, не чувствуй она ледяного холода внутри.

Она спускается в метро. Пробираясь подземными коридорами к перрону, замечает теснящиеся на станции семьи.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она семейную пару лет тридцати с младенцем.

– Резервируем место, – отвечает мужчина.

– Место?

– Снаружи не выжить. Противоатомные убежища под Домом Радио берут штурмом, до них не добраться. Поэтому мы здесь. Через несколько дней будет столпотворение, мы хотим заранее занять место.

Неглупо.

– Вы не знаете, поезда ходят?

– На автоматических линиях – да. На остальных – раз в два часа.

– Спасибо.

Банальность этого разговора – как удар в лицо. Ей почти кажется, что речь идет просто о забастовке. Лили-Анн вдруг понимает, что в обычный день она бы сейчас ехала в университет. Кто-то из ее сокурсников наверняка приедет туда, чтобы обсудить ситуацию. А она об этом и не подумала.

Что сделала бы Лора? – снова спрашивает она себя.

Лили-Анн выходит на воздух, чтобы пройти пешком до станции RER⁶.ее взгляд задерживается на витрине первого открытого ресторана, который она увидела с тех пор, как вышла из дома. Японский. От совпадения перехватывает горло.

Они наверняка в этом самолете, – успокаивает она себя, толкнув дверь ресторана.

10

Ч – 225

Гвенаэль просыпается. Протягивает руку.

Сары в постели нет. Вместо нее под руку попадается ноутбук. Гвен протирает глаза, смотрит на часы. 08:00. Он рухнул под утро на мягкий матрас, чтобы побыть немного в одиночестве и тишине, уверенный, что не сможет уснуть. Ошибся. Потерял два рабочих часа. Гвенаэль открывает компьютер, перечитывает последнюю написанную фразу.

– Гвен?

– Гм?

– Гвен!

Он поднимает глаза. Сара стоит, прислонившись к дверному косяку, щеки мокры от слез, глаза злые.

– Есть новости? – мягко спрашивает он.

Она мотает головой.

– В чём тогда дело?

– Ты мог бы хоть пальцем пошевелить, черт побери! Помочь мне всё приготовить!

– Что приготовить?

– В полдень самое позднее мы отсюда сваливаем. И не вернемся. Наверно, есть вещи, которые ты бы хотел взять с собой, я же не знаю, я не могу всё делать за тебя, ты мог бы в кои-то веки проявить интерес к реальному миру!

У Сары случаются порой вспышки ярости, погасить которые Гвенаэль неспособен. Она как будто находит в гневе успокоение, разрядку от невыносимого напряжения, ощущает себя более живой или более уверенной в себе. Да, выходя из себя, Сара чувствует в себе жизнь.

Чтобы противостоять ее срывам, Гвенаэлю приходится повторять мантры. Не принимать в себя эмоции Сары, расслабить мускулы, дышать медленно. Несмотря на все усилия, это удается ему лишь наполовину.

– Я не хочу справляться с этим кошмаром без тебя, – шепчет она, глотая слезы. – А ты не со мной, не совсем.

Он откладывает компьютер, садится.

– Я знаю, что это трудно понять. Несмотря на то что происходит, я пишу, и это еще имеет для меня смысл. Я ничего не могу поделать. Это не остановит взрывы, не спасет мир. Но это в каком-то смысле спасает меня, спасает давно, с отрочества, и сегодня тоже, и завтра. Это моя суть. Я никогда от тебя этого не скрывал, Сара, я предупреждал тебя тысячу раз, что это не изменится, что я не изменюсь, в этом – никогда. И каждый раз ты улыбалась, закатывала глаза, называла меня глупым. Ты говорила, что любишь меня таким, какой я есть.

Она утирает лицо.

– Я лгала.

– Знаю.

– Я всё равно тебя люблю.

– Знаю.

Теперь она спокойна. Гвенаэль же с трудом сдерживается, чтобы не дрожать. Сарин гнев еще бежит по его жилам.

– Если ты со мной, я не хочу брать с собой ничего, кроме моего романа, – говорит он.

Сара уходит, но он знает, что этот разговор не закончен.

И никогда не будет закончен.

11

Ч – 225

– А что, если мы пойдем где-нибудь пообедаем? – предлагает мать Валентину, складывая колоду карт. – Так давно…

Она не покидала квартиру три недели, и вдруг сегодня, когда начался конец света, хочет выйти… Умеет же она выбрать время.

– На улице, знаешь, такая суматоха из-за аварии… Может, лучше приготовим что-нибудь вместе?

– Я не могу больше сидеть взаперти. Пойду оденусь.

Валентин знает, что настаивать бесполезно.

Она возвращается через несколько минут в великоватых ей джинсах и яблочно-зеленой блузке с отложным воротником. Полный диссонанс с остальным миром. Сейчас она такая, какой он обожал ее ребенком. Восхитительная. Взволнованный, он натягивает свитер и церемонно подает ей руку, которую она принимает с улыбкой.

– Надо же, всё закрыто! – удивляется она, пройдя метров сто по запруженному машинами бульвару.

– Праздник, – говорит Валентин.

– Да? Какой?

– Гм… Вознесение? Успение? Ох, ты же знаешь, я всегда путаюсь в религиозных праздниках…

Она его уже не слушает. Поднимает глаза к небу, с наслаждением впитывает весеннее солнце, пригревающее ее бледную кожу.

– Вот! – радостно тычет она пальцем в витрину японского ресторана.

– Не рановато ли для суши? Еще нет девяти…

– Это будет как наши воскресные завтраки!

У Валентина щемит сердце. Их домашние ритуалы давным-давно растворились в ее депрессии, и завтраки остались лишь далеким воспоминанием.

Толкнув дверь, он делает шаг в сторону, пропуская девушку с длинными темными волосами. Выбирая столик как можно дальше от экрана телевизора и усаживая мать спиной к нему, он вдруг, как при вспышке, видит лицо девушки. Маленький вздернутый нос, густая темная челка… Та девушка, которой он вчера бросил бумажный самолетик! Это была она! Валентин смотрит на дверь, сгорая от желания кинуться вдогонку. Он колеблется – сердце пропускает удар, – но с сожалением машет рукой: она, наверно, уже далеко, а у него есть дела поважнее.

Валентин идет к стойке, за которой мужчина и женщина режут рыбу на тонкие полоски и наполняют ими лотки. Для них взрывов как будто не существует.

– Могли бы вы его выключить? – просит он.

– А?

– Телевизор. Выключить. Это возможно?

Женщина что-то говорит девочке-подростку, и та нажимает кнопку. Экран чернеет.

– Спасибо, – выдыхает Валентин.

Он заказывает гигантский набор суши, их здесь подают разложенными в деревянной лодочке. Штука такая же китчевая, как цветные светодиодные ленты, освещающие потолок, и пластмассовая зелень, – усмехается про себя Валентин, возвращаясь к матери.

Он ест мало. Она уплетает с небывалым аппетитом, и это его радует.

– Я сейчас, – говорит она, кивая в сторону туалета.

Валентин тем временем расплачивается по счету. В ту минуту, когда появляется мать, он замечает еще один телевизор, возле туалета, включенный на новостном канале. Он узнает то самое видео пары, которое смотрел этой ночью, и встревоженно косится на мать. Дай бог, чтобы она не обратила внимания.

– Там карнавал? – спрашивает она, когда он забирает кассовый чек.

Он оборачивается к стеклянной двери. Странная процессия заполонила тротуар. Мужчины и женщины в балахонах, отдаленно напоминающих тоги, медленно идут, оглашая округу пронзительными криками. Впереди несут тяжелое распятие. Военные пытаются разогнать группу, применяя силу, отчего вопли и стоны становятся прямо-таки оглушительными. Недоумки, думает Валентин, – как и тысячи религиозных фанатиков, чьи тошнотворные речи выплескиваются в социальные сети со вчерашнего дня. «Бог карает нас, мы должны принять волю Его». Ну, знаете, если это Его воля, пусть валит на хер со своими присными!

Шоковое состояние Валентина растворяется в яростном гневе, который рвется из жил табуном взбесившихся лошадей, дрожит в руках. Почему? Почему, черт побери? Почему тысячи людей умирают, почему миллиарды других готовятся к смерти и смирились? С этим мириться нельзя. Всеобщий дух обреченности пугает. Он ведь и сам несколько часов назад свыкся с мыслью, что жизни впереди нет. Нет, Валентин не хочет больше мириться. Он отвергает разом фатализм журналистов и церковников, вынесенный приговор, незыблемый рок. Он будет драться за себя и за нее, за мать, сияющую в своей яблочно-зеленой блузке. У него остается девять дней, чтобы найти выход. Девять дней, чтобы выжить.

– Карнавал? – переспрашивает он. – Понятия не имею. Как бы тебе хотелось провести день, мама?

– Мне так хочется увидеть Сену, – мечтательно шепчет она.

12

Ч – 225

Майор Беатрис Бланш стоит, прислонившись к лестнице домика спасателей. Ее взгляд теряется в волнах, кудрявящихся вдали. День едва забрезжил, но Беатрис уже представляет себе его конец, и конец следующего, до тех пор, пока еще неслышный грохот взрывов не наполнит ее действительность.

Она встряхивает головой.

Главное – чтобы ум был занят конкретикой. Об остальном не думать.

Карен возвращается к ней, поговорив с группой молодых людей, прибывших два часа назад.

– Они из Бреста, – сообщает она.

Беатрис кивает. Окидывает взглядом бесконечный пляж. Обычно в этот ранний час здесь увидишь только муниципальных уборщиков да стариков, выгуливающих собак. Но сегодня уже толпятся сотни людей, ждут, переговариваются, плачут. Это прагматики, те, что быстро среагировали на сообщение о взрывах. Они знают, зачем они здесь, – чтобы прожить как можно дольше. Эти не опасны. Беатрис боится эксцессов от следующей волны, тех, что пока парализованы ужасом; они приедут позже и могут дать волю своим инстинктам, чтобы не бояться так сильно. Ситуация небывалая, трудно предвидеть, что случится, как поведут себя люди. И Беатрис представляет себе худшее, чтобы быть готовой ко всему. Алкоголь, наркотики, стирание рамок морали и законности и чувство участия в небывалом социальном эксперименте могут создать взрывоопасный коктейль. Это не дурная игра слов.

К ним подходят трое жандармов в форме. Беатрис узнает на погонах якоря береговой охраны и вдруг понимает, кто перед ней.

– Майор Беатрис Бланш, – тихо говорит лейтенант Виржиль Гилем.

Виржиль – давний друг. Они регулярно ныряют вместе в заливе, пользуясь «зодиаками» береговой охраны, чтобы осваивать новые места. Она не целует его. ее приветствие военное, а не дружеское.

– Лейтенант, – говорит она. – Что ты здесь делаешь?

– Мы приехали сменить вас. Коллеги патрулируют на воде, здесь, рядом. Наше и ваше начальство решило, что в связи с потерями личного состава лучше работать вместе.

– Что-то новенькое…

Виржиль улыбается.

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

– Чувствую, мы еще не раз услышим эти слова в ближайшие дни. Держись.

Беатрис отходит на несколько шагов вместе с Карен, достает спутниковый телефон, доверенный ей комиссаром.

– Лезаж, – отвечает в трубке ЖБ.

– Беа. Нас сменяют военные, это нормально?

– Угум. Моряки. Мы в одной лодке.

– Дурак ты…

Она в двух словах рассказывает, как прошла ночь, – постоянно прибывающая толпа, сдержанное возбуждение, атмосфера, пока больше напоминающая лагерь скаутов, чем оргию тысячелетия.

– Две-три стычки удалось быстро разнять, больше ничего примечательного, шеф.

– Хорошо. Иди отдыхай, Бебе.

– Не уверена, что смогу.

– Сделай хотя бы перерыв. Поешь чего-нибудь. Я хочу видеть вас с Карен в тринадцать часов.

– Договорились.

Беатрис отключается, оборачивается. Карен шутит с тремя молодыми людьми ненамного старше ее. Как они могут смеяться? Беатрис чувствует, до чего она далека от них. Далека и от самой себя. Ее кожа превратилась в твердый чешуйчатый панцирь, который видит она одна, и сквозь него не пробивается ничего, что бы ни творилось у нее внутри. Так лучше. Без этой оболочки она бы визжала и не могла остановиться.

– Майор? – Карен подходит к ней.

– Помаши ручкой шутникам в беретах и пойдем.

Она сообщает ей, в котором часу надо быть у начальства. Карен с непривычной фамильярностью целует ее в щеку и идет к своей машине без опознавательных знаков. Беатрис направляется к своему мотоциклу. Надо убить четыре часа. Убить в буквальном смысле. Четыре часа подлежат уничтожению, секунда за секундой, чтобы не дать воли поднимающемуся в животе первобытному ужасу.

Вместо того чтобы отправиться домой, Беатрис едет несколько километров по побережью. Быстрая езда помогает опустошить голову. Она вдруг узнает въезд на проселок и тормозит. Дорога, кажется, в хорошем состоянии. Беатрис сворачивает и вскоре негодует из-за брызг грязи, пачкающих ее мотоцикл. Она останавливается, выехав из-под деревьев, снимает шлем и идет дальше пешком.

Отсюда ей видно море с высоты добрых тридцати метров. Она столько раз ныряла в этой бухте, что знает ее под водой так же хорошо, как и снаружи. Может мысленно нарисовать карту подводных скал и мест, богатых рыбой. Эти чудесные уголки тоже скоро исчезнут.

Свежий ветер треплет рыжие пряди, выбившиеся из тугого хвоста. Слева тропинка, заросшая густой травой, спускается по склону утеса к пустынной бухточке. Только местные знают, как до нее добраться. Карие глаза Беатрис смотрят на дом, прилепившийся к вершине, потом опускаются, скользят по роще на краю пляжа. В тот день, когда она открыла это место, ей не давал покоя вопрос, как эта горстка деревьев ухитряется выживать на крошечном клочке сухой просоленной земли у подножия скал. Это было двадцать лет назад. Ее первое расследование.

В свисте ветра Беатрис вдруг различает звук легких шагов. Она оглядывается. Замирает. Беатрис никогда не забывает лиц, и, хоть это лицо она не видела очень давно, узнает его. Мужчина хорошо за шестьдесят поднимает на нее голубые, поразительно прозрачные глаза.

– Месье Шарпантье? Не уверена, что вы меня узнаете, я…

– Лейтенант Беатрис Бланш.

– Уже майор.

– Мои поздравления.

Он поправляет ремешок старенького футляра с виолончелью на плече и ставит на землю свисающую с руки потертую пляжную сумку. Время его не пощадило, он движется по-старчески осторожно, хоть и не совсем еще старик.

– Вы спускаетесь? – спрашивает Беатрис. – Я могу вам помочь?

Ни слова не говоря, он протягивает ей сумку и, оставив инструмент на плече, шагает по тропе. Заинтригованная, она идет за ним.

– Почему вы здесь, майор? – спрашивает он, ступив на песок.

– Я просто ехала, чтобы проветрить голову, и вот… остановилась. Захотелось вернуться к началу, понимаете?

Он смотрит ей в лицо.

– Больше вам делать нечего?

Она откашливается, отводит глаза. Метров двадцать они проходят молча, потом он продолжает:

– Чем хороша старость – не надо выбирать слова. А если ты к тому же болен, еще лучше. Что на уме, то и на языке, и никто не одернет.

Беатрис улыбается.

– На ближайшие два часа мне действительно больше нечего делать, кроме как вернуться сюда, месье Шарпантье.

– Я вам не верю.

– Ваше право. Как вы сами говорите, вы старый и больной человек, так что у вас все права. Но и я имею право предаться ностальгии, потому что, хоть я немного моложе вас и вполне здорова, это не помешает мне умереть через девять дней. Понимаете, сегодня мы как будто все стары и больны. Этот окаянный мир стар и болен.

– Мне вдруг стало не так одиноко.

– А мне наоборот.

– Вы правы, это не обнадеживает. Положите мои вещи сюда, будьте добры.

Они находятся в самом центре бухточки, у подножия головокружительной лестницы, выбитой прямо в скале, которая, извиваясь, поднимается к дому. В памяти всплывает фамилия хозяев: Соваж. Муж, жена и две дочери, одна была тогда подростком, другая совсем малышкой. Славные люди.

Старик кладет футляр с виолончелью на песок, одна рука так и лежит на нем, точно ладонь любовника на женском бедре.

– Вы часто приходите на этот пляж, месье Шарпантье?

– Никогда здесь не был с тех пор.

– Почему же вы здесь сегодня?

Старик пожимает плечами с видом фаталиста.

– По той же причине, что и вы, майор. Куда мне еще идти?

Беатрис кивает. Отворачивается и молча удаляется к деревьям, оставив старика Шарпантье наедине с его воспоминаниями.

13

Ч – 221

– Мы не сумели взломать правительственные базы данных! – рвет и мечет Бартелеми. – Но другим это, говорят, удалось. Информация среди хакеров крутится скверная. Никто не знает, откуда взялись взрывы. Они происходят на десятках километров, от поверхности земли до озонового слоя и выше. Так что спутники вряд ли продержатся долго. Всякая связь с Международной космической станцией была потеряна сегодня ночью, НАСА опасается, что она уничтожена.

– На немногих достоверных кадрах из серой зоны видны одни руины, – добавляет Ориана. – Жуть. Никакого присутствия человека не обнаружено.

– Всё это пахнет жареным, – комментирует Мариам.

Сара смотрит на мозаику лиц. Ее друзья, как всегда, цепляются за рациональное, но она не может не заметить осунувшиеся черты, искусанные до крови губы, ногти, нервно почесывающие нос и щеки в попытке снять тревожность. Все ждут ее слов. Она бросает взгляд на маленькие часы наверху экрана.

– Будем придерживаться плана. Сваливаем отсюда и встречаемся по координатам, которые дал нам Бартелеми. У вас достаточно машин, чтобы увезти всех?

– Угу.

– Я догоню вас с Гвеном. Барт… боюсь, что нам понадобится тот ром, о котором ты говорил.

– Он уже в багажнике, дорогуша. Последний праздник перед концом света… Если уж уходить, то уходить красиво, верно?

– И с вами.

– Дрим тим.

Последняя улыбка, напряженная, но искренняя, – и они отключаются.

Сара не спеша доедает тарелку макарон, потом укутывает новейший образец их дрона в одеяло, идет в кухню за сумкой с заранее подготовленными в холодильнике продуктами и складывает всё в багажник их старенького «фиата уно». Вернувшись, она замирает на пороге, смотрит на гостиную и никак не может войти в дом. Горло сжимается, закупоренное сладко-горьким комом, слепленным из воспоминаний и всего, что она мечтала построить в этих стенах. Сара сглатывает, глубоко вдыхает прохладный воздух.

– Гвен! Поехали!

Она садится на водительское место. Гвен появляется минуту спустя, в руках пачка отпечатанных листков, из кармана джинсовой куртки торчит десяток шариковых ручек. Он садится, хлопнув дверцей. Мотор чихает, артачится. Глохнет.

– Черт!

Она снова и снова жмет на кнопку стартера и педаль газа. Тщетно. После девяти лет почти безупречной службы именно сегодня «фиат» решил отдать богу душу. Кстати, когда-то, купив его за гроши, Сара думала, что он и пяти лет не протянет. Но именно сегодня! Мог бы потерпеть еще немного!

Ее глаза наполняются слезами.

Взрывы, одержимость Гвена романом, а теперь еще и машина – сломавшаяся именно в тот момент, когда она ей нужна больше всего на свете! Сара чувствует, что сама готова взорваться.

– Твою мать, твою мать, твою мать! – кричит она и что есть силы бьет по рулю.

Потом пытается снова.

– Заводись! Ну заводись же!

– Сара…

– Что?

Гвен показывает на капот «фиата». На полуденном солнце клубится дым. Снова выругавшись, она ощупью открывает капот и выходит, чтобы осмотреть повреждение. Гвен идет следом, но на дымящийся мотор лишь бросает озадаченный взгляд. Они оба в курсе, что его поддержка в данном случае только психологическая. Сара осматривает детали, которые знает. Будь здесь ее команда, они бы мигом выявили проблему и решили ее. Но она, специалист по системам навигации, с автомобильными двигателями знакома лишь поверхностно и, повозившись четверть часа, опускает руки.

Сара дает себе еще минуту ярости, после чего рациональные шестеренки ее мозга берут верх над эмоциями. Она достает телефон, набирает сообщение коллегам. Сломалась машина, я задержусь. Они поймают сеть где-нибудь по дороге. Потом она поворачивается к Гвену.

– Я схожу в автосервис и вернусь.

– Ок. Береги себя.

Он обнимает ее, целует в лоб. Сара прижимается к нему, словно желая набраться сил. Берет бутылку воды, сандвич и идет к шоссе. Автосервис в двадцати пяти километрах, на въезде в городок. Поход займет несколько часов, если ее кто-нибудь не подвезет, но здесь, в глуши, движение такое редкое, что это маловероятно.

Надо было надеть шляпу, думает она через несколько минут, но повернуть назад не хватает духу. Она идет дальше. Мало-помалу мысли подлаживаются к шагам. Не в первый раз у нее случается авария, эта машина всегда капризничала и иной раз заводилась без проблем, стоило лишь механику сесть за руль.

Сара всегда улыбается уголком рта, когда ей рассказывают, что при первой поломке автоматически звонили родителям, чтобы те связались с автосервисом, вместо того чтобы сделать это самим. Такое поведение кажется ей ребяческим. Однако она слышала этот анекдот из уст десятка разных людей. Неужели мы до старости остаемся детьми, пока живы наши родители? Или, потеряв их, взрослеем быстрее других?

Родители Сары, биологи, погибли, когда ей было шестнадцать лет, во время землетрясения в Андах, где они изучали горную флору. Выжили бы они, будь у спасателей дроны, которые она и ее команда разработали теперь?

На момент их гибели Сара жила в Париже у тети; она обожала эту женщину, и всё бы хорошо, если бы не один недостаток: она – не ее родители. Сара жила у нее несколько лет, до тех пор, пока, поступив в университет и получив стипендию, не перебралась в кампус. Там она встретила Гвена, сначала он был близким другом, а вскоре стал и любовником.

А потом, шесть лет назад, тетя тоже скончалась. Рак.

Гвен в этот тяжелый период стал для Сары настоящим спасательным кругом. Он взял на себя оформление бумаг, держал ее за руку на похоронах, помог вновь сосредоточиться на начатых исследованиях. Это испытание сделало их спаянной командой, партнерами по жизни, всегда готовыми поддержать друг друга, а если нужно, и дать пинка.

Но она чувствует, что сегодня и в оставшиеся дни ей придется поддерживать Гвена, не надеясь на взаимность. Почему он бежит от собственной смерти в книгу? А она? Способна ли она принять мысль о смерти?

Нет. Она не хочет об этом думать.

Шаг, еще шаг.

Добраться до этого чертова сервиса.

14

Ч – 221

Уже почти половина первого, когда поезд RER наконец привозит Лили-Анн в аэропорт Шарля де Голля. Она ехала среди других пассажиров с такими же встревоженными лицами, и вот все выплескиваются на платформу, кидаются к эскалатору, теснятся на выходе. К справочным стойкам тянется длиннющая очередь.

Что сделала бы Лора?

Она пошла бы напрямую к цели.

Лили-Анн бежит к автобусу до терминала 2Е.

Задрав голову, она изучает табло расписания: вылеты – пусто, прибытие – полно. Лили-Анн находит три рейса «Эйр Франс» из Осаки, ожидаемое время посадки первого – 17:00.

Три самолета.

Пассажиров, должно быть, много, успокаивает она себя, родители наверняка среди них…

Она высматривает стойку «Эйр Франс», где народу поменьше, и пристраивается в очередь. Три четверти часа спустя она возле стойки.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает сотрудница нейтральным тоном.

– Мои родители в отпуске в Японии, я хотела бы знать, находятся ли они в самолетах, которые…

– Их имена? – перебивает ее сотрудница, кликая мышкой компьютера.

– Паскаль Соваж и Натали Лауэн-Соваж.

Следуют несколько секунд напряженной тишины. Лили-Анн хочется перепрыгнуть через стойку и самой посмотреть на экран. Она силится расшифровать каждое движение лица сотрудницы «Эйр Франс». Вот нахмурились брови, вот язык облизнул губы.

– Мне очень жаль, – говорит наконец девушка, – их нет в списке, который нам передали.

Лили-Анн едва не оседает на пол.

– Вы уверены?

– Да. Они, правда, могут быть в самолете, всё делалось в такой спешке… Дождитесь посадки, чтобы удостовериться.

– А не могут они быть в другом самолете? Который вылетел позже?

– Эти три борта из Осаки – последние вылетевшие во Францию. Япония уже закрыла все аэропорты. Руасси-Шарль-де-Голль тоже закроется завтра вечером. Мне очень жаль.

«Мне очень жаль…» Сколько раз сотрудница авиакомпании повторяла сегодня эту фразу?

Лили-Анн кивает, благодарит, отходит. Некоторое время бесцельно слоняется по терминалу. Бутики закрыты, но она набредает на один, металлические жалюзи которого опущены лишь наполовину. Секции в беспорядке. Товары валяются на полу, на кассе никого. Лили-Анн присваивает бутылку холодного чая, огромный пакет драже M&M’s и уходит.

На рядах металлических стульев в зоне ожидания полно народу. Атмосфера наэлектризована, тревога прямо-таки осязаема. Лили-Анн присоединяется к ожидающим.

День тянется бесконечно. Время от времени раздаются возгласы, в которых угадывается облегчение; на них оборачиваются, наблюдая встречи супругов, родных и друзей, и каждый надеется, что скоро придет и его очередь. Тревога у всех общая, однако разговоры не завязываются. Люди слишком боятся пропустить объявления, что разносятся по аэропорту хрипящими громкоговорителями.

К половине пятого Лили-Анн не выдерживает. Она отдает оставшиеся драже двум подросткам, которые давно на него поглядывали, встает и делает несколько шагов. Сердце так колотится в груди, что стук отдается в висках. Она лихорадочно всматривается в табло прилета, пробирается в первый ряд, к самому ограждению, не сводит глаз с автоматических дверей, из которых выплескивается поток пассажиров. Первый самолет из Осаки только что приземлился, его пассажиры появятся здесь не раньше чем через четверть часа. Но она невольно ощупывает взглядом каждую выходящую фигуру, в то время как ее соседи, узнавшие своих близких, во всё горло выкрикивают их имена.

Пусть они будут здесь, пожалуйста…

Она сама не знает, к кому или к чему обращены ее молитвы и скрещенные пальцы.

Прошло уже двадцать минут. Лили-Анн протягивает руку поверх ограждения и дотрагивается до локтя пассажирки азиатской внешности.

– Осака? – спрашивает она.

Женщина кивает и идет своей дорогой. Сердце Лили-Анн подпрыгивает в груди.

Полчаса.

Час.

Что сделала бы Лора? Осталась бы здесь, пока не удостоверилась бы. И Лили-Анн упорствует. Ее усталые глаза смотрят еще внимательнее. Постоянный приток пассажиров внушает ей надежду; их так много. Ее родители, возможно, застряли где-то в толпе и не могут пройти?

Два часа.

Три.

В кармане Лили-Анн вибрирует телефон. Она смотрит на экран. Сразу несколько сообщений от Лоры.

Родители застряли в Японии.

Мы ждем тебя у них.

Нинон зовет тебя. Мы пытаемся оградить ее, но она всё понимает.

Я люблю тебя, сестренка.

Лили-Анн вдруг чувствует, что падает, пол уходит из-под ног. Чья-то рука поддерживает ее. Ей нечем дышать в этой толпе влажных тел. Она разворачивается, орудуя локтями, выбирается из толпы, идет к двум широким окнам, выходящим налетное поле. Прижимается лбом к стеклу. Воздух никак не может пробиться в ее легкие.

Родители не вернутся.

Они остались там, в Японии, берега которой будут уничтожены взрывами через тридцать часов.

Лили-Анн оседает на пол.

В этом мире, охваченном хаосом, ничто больше не имеет смысла. Кроме одного: быть с Лорой и прижать к себе маленькое тельце племянницы-непоседы.

Лили-Анн встает. По дороге к шаттлу она набирает и отправляет нажатием большого пальца сообщение, которое, может быть, дойдет до ее сестры: Скажи Нинон, что я уже еду.

На станции RER вот-вот вспыхнет бунт.

– Что происходит? – спрашивает Лили-Анн у какой-то женщины.

– Поездов больше нет. Совсем.

Лили-Анн выходит, ищет остановку автобуса. Толпа готова разорвать служащего Управления городского транспорта.

– Автобусов на Париж нет! – кричит он. – Сообщение прервано!

– А как мы вернемся? – протестует кто-то.

Не выдержав, служащий срывает с себя красную форменную куртку, швыряет наземь.

– А я? – орет он. – Как я вернусь? Я в том же дерьме, что и вы!

Лили-Анн отворачивается. Стоянка такси тоже пуста. Остается автостоп. Она идет на гостевой паркинг. Умей она водить, угнала бы машину без колебаний. В сгущающихся сумерках она ждет, когда кто-нибудь придет за своим авто.

Никого.

Темень уже непроглядная.

Что сделала бы Лора? Не отступилась бы, до последнего держалась бы за свою цель, пока не исполнит задуманное, чего бы ей это ни стоило.

Лили-Анн обреченно вздыхает: придется идти пешком.

15

Ч – 213

Гвенаэль вскакивает, заслышав у дома шум мотора. Он откладывает листки, идет к входной двери. В его объятия падает измученная Сара. За ее спиной виден припаркованный в полутьме сумерек рядом с «фиатом уно» незнакомый белый автомобиль.

– В сервисе никого не оказалось, – выдыхает Сара ему в шею. – Было открыто. Я нашла ключи от отремонтированной машины и приехала на ней. Только по дороге была жуткая пробка. Сколько времени я добиралась?.. Я хочу есть, – добавляет она после паузы.

Он увлекает ее внутрь, разогревает готовый суп, приносит ей в гостиную. С жалостью смотрит на темные круги, появившиеся под глазами Сары, проводит рукой по ее коротким светлым прядям.

– Что, если ты немного поспишь перед отъездом? Сейчас восемь, я могу разбудить тебя, скажем, в два или в три часа ночи. Может, дороги будут свободнее.

Сара не протестует. Поставив пустую тарелку на журнальный столик, она идет за ним в спальню. Гвенаэль ложится рядом с ней, гасит верхний свет, собирает листки – начало романа, распечатанное утром, и всё написанное за день.

Он потерял привычку писать от руки. Шишечка на среднем пальце, которую он нажил подростком, появилась снова. С ней вернулись воспоминания, без которых Гвенаэль предпочел бы обойтись. В начале карьеры выбор писательского пути не был для него очевидным. Гвенаэль родом из рабочей среды, где работать – значит вкалывать до седьмого пота. Родители никогда не понимали его потребности марать бумагу и тем более желания посвятить этому занятию жизнь. Но чем больше они пытались его отговорить, тем сильнее он упорствовал. Гвенаэль держался до выпускных экзаменов с помощью учителей, которые поняли, как важна для него школа. Он добился стипендии, чтобы учиться чему угодно, где угодно, лишь бы подальше. Ему надо было уехать. Выбраться из этой семьи, пропитанной гневом, из семьи, не знавшей нормальных слов, семьи упрямцев, которой он восхищался и которую ненавидел. Которую любил. От которой бежал.

Он приезжал на Рождество и на свадьбы. Каждый раз видел, как ширится между ними пропасть. И чувствовал стыд за их полные ненависти разговоры, стыд за их выбор крайне правых, стыд за их безграмотную речь и грубые манеры. Стыд за то, что он один из них. Что он сам знает эту горькую правду и ему не отодрать ее от себя до конца жизни.

Семь, восемь лет он терпел их насмешки над своим положением привилегированного студента, потом над ремеслом «лодыря, просиживающего штаны». Терпел реплики типа «Когда же мы увидим тебя в телевизоре?» и «Тебе хоть за это платят?». Терпел, потому что не хотел забывать, кто он и откуда. Но он так и не решился познакомить с ними Сару. Выкручивался, говорил ей, что больше не видится с семьей, хотя тайком продолжал ездить к ним. Она убеждала его помириться с родными. Он вспылил, наговорил о них чудовищных вещей, не столь уж далеких от реальности. И действительно перестал с ними общаться.

За шесть лет они ни разу не позвонили, не пытались узнать, как он живет. Однажды, подписывая книги в магазине, он, кажется, увидел мать. Она тотчас скрылась.

В повседневности он о них даже не думает. Или редко. Только когда голос матери шепчет ему на ухо: «Надо заканчивать то, что начал, Гвен».

В повседневности он пишет, просиживает штаны. И тщится извлечь из своего мозга самую лучшую историю, какая только может быть. Чтобы хоть не думать, что он попусту с мясом оторвался от них.

Гвенаэль поправляет лампу у изголовья, потирает шишечку на среднем пальце и вновь погружается в роман.

16

Ч – 212

– День был чудесный, мой ангел. Спасибо.

Валентин улыбается, целует мать в лоб, поворачивает выключатель.

– Не за что. Хороших снов, мама.

Он поворачивается, чтобы уйти, и тут она его окликает:

– Знаешь, я ведь вижу, сколько ты для меня делаешь. Не надо грустить из-за моего состояния и из-за того, что я бываю не с тобой. Я горжусь мужчиной, которым ты стал, тем более, что я тут в общем-то ни при чём.

Валентин смущенно ерошит волосы. Мужчина, которым он стал. Каким же именно? Идеальным сыном, идеальным стажером или еще десятком других личин, которые он надевает в зависимости от того, к кому обращается?

– Это неправда, – только и говорит он, – ты очень даже при чём.

Пятясь, он выходит из комнаты, закрывает за собой дверь. Не сколько секунд стоит неподвижно, держась за ручку, прижавшись лбом к деревянной створке, не в силах сдержать волнения, которое всколыхнули в нем последние слова матери. Этот день был таким удивительно легким. Избегая по возможности запруженных проспектов с экранами и толпами людей, они спустились к пустынным набережным Сены, полежали на травке в парке, он смешил мать, гоняясь за голубями, как в детстве, а она рассказывала ему десятки забытых историй из прошлого. Они следовали лишь своим сиюминутным желаниям, экспромтом прошли через Париж, полный любви, оставаясь недосягаемыми для действительности. Валентин даже расслабился и перестал беспокоиться, что она вычислит правду по сиренам, тревожным сообщениям на бегущих строках и крупным заголовкам газет. Его гнев не исчез, просто отступил на второй план. Но в эту минуту он вновь охватывает его целиком. Ему хочется еще дней, похожих на этот. Не девять, больше. Решив порыться в интернете в поисках выхода, Валентин идет в гостиную.

Диван принимает его с мягким вздохом. Валентин ложится головой на подлокотник. Открывает ноутбук, входит в твиттер, вбивает в поисковую строку хэштег #мирвзрывы. Тысячи твитов о взрывах появляются на экране. Восточное побережье Австралии готовится к удару, правительство Соединенных Штатов планирует ответ силами армии – кому, собственно, ответ? – чтобы попытаться пробить разрушительную стену, приближающуюся к оконечности Аляски, доступны для просмотра сотни видеозаписей взрывов, опубликованы данные о местоположении всех бомбоубежищ, а вопли о неминуемой гибели человечества несутся со всех клавиатур…

Официальные СМИ мало что сообщают, но интернет пестрит теориями о природе взрывов и их последствиях. Инопланетная технология, силовые поля, ударное волновое оружие, всевозможные невидимые лучи…

Серверы Новой Зеландии уничтожены, и ссылки на их интернет-сайты выдают ошибку на стартовой странице. Стерта с лица земли целая страна на другом краю глобуса, и это непосредственно и конкретно отразилось на его жизни, думает Валентин. Взрывы становятся всё более осязаемыми.

Распространяются хэштеги #интернеткрышка и #глобальнаякрышка. Если будут затронуты Япония, Соединенные Штаты и, в меньшей мере, Китай, это станет концом Всемирной паутины, какой он ее знает. Остается совсем мало времени, чтобы найти выход, потому что потом будет сложнее искать информацию и обмениваться идеями.

Валентин сосредотачивает поиски на Париже и его окрестностях. Немногочисленные противоатомные убежища переполнены, нет смысла пытать счастья в этом направлении. Остаются глубокие линии метро, например 14-я, и катакомбы. Мощность взрывов неизвестна, может быть, они затрагивают только поверхность?

Может быть.

Эта неизвестность невыносима.

Вдруг появляется кадр, которым тут же делятся сотни пользователей. Валентин кликает на источник и увеличивает изображение. Это спутниковый снимок – значит, спутники там, наверху, еще остались. Ракурс неудачный, потому что невозможно проникнуть в зону разрушений, даже из космоса, но ясно видна выжженная земля. Реальное ли это фото? Или монтаж? Старый военный снимок, выложенный на злобу дня каким-то шутником? Трудно сказать. Но если это действительно, как утверждает автор поста, спутниковый снимок нынешней Новой Зеландии, от этого пейзажа пробирает озноб. No man’s land, лунный и пыльный ландшафт, на котором не осталось следов ничего созданного рукой человека.

Валентин продолжает бродить по сети в поисках малейшей полезной информации. Через несколько часов глаза начинают сами собой закрываться. Лошадиные дозы кофе больше не могут прогнать сон, в который он медленно погружается. Экран компьютера гаснет одновременно с его мыслями.

17

Ч – 208

Не пройдя и километра к скоростному шоссе, Лили-Анн вдруг видит едущую ей навстречу черную машину. На крыше светится зеленый огонек. Такси! Лили-Анн кидается на дорогу, чтобы остановить автомобиль, который уже тормозит. Опускается стекло. За рулем сидит мужчина лет пятидесяти, волосы с проседью, клетчатая рубашка застегнута до ворота.

– Я… Вы свободны?

– Свободнее вряд ли найдете.

– У меня нет при себе денег…

– Не важно. Садитесь.

Лили-Анн не заставляет просить себя дважды и ныряет на заднее сиденье.

– Большинство ваших коллег прекратили работу, – замечает она, когда такси разворачивается.

Шофер пожимает плечами.

– У меня, знаете ли, нет семьи, ехать мне не к кому. Так что если я могу помочь встретиться людям, которые любят друг друга, то хоть проживу последние дни с пользой.

Он изложил ситуацию с такой очевидностью, что Лили-Анн расплакалась. Шофер смущенно морщится, повернувшись к ней.

– Ну полно, полно…

Он протягивает ей носовой платок.

– И… извините, – лепечет она.

– Всё будет хорошо, дочка…

– Мои родители скоро умрут.

– Ох… Мне очень жаль это слышать. Меня зовут Браим.

Лили-Анн силится дышать животом, и ей удается мало-мальски взять себя в руки.

– Лили, – отвечает она.

– Очень приятно. Куда едем?

Она колеблется, оценивающе смотрит на шофера, вытирая мокрые щеки.

– Мне надо добраться к сестре и ее семье в Бретань. Как давно вы не видели моря, Браим?

Он улыбается.

– На дорогах наверняка жуткие пробки, но попытаться стоит, верно?

– Можно сначала заехать ко мне домой?

– Где вы живете?

– В Пятнадцатом округе. У метро «Дюрок».

Шофер забивает адрес в навигатор и, бросив взгляд на Лили-Анн в зеркало заднего вида, говорит:

– По навигатору три четверти часа, но с таким движением я бы заложил скорее два часа, может быть, три. У вас измученный вид, вы бы поспали.

Браим выруливает на скоростное шоссе и сразу попадает в пробку.

– Да, – вздыхает он, – пожалуй, даже часа четыре… Какую музыку вы любите?

– Всё, что нравится вам. Я и без того так благодарна, что вы меня везете.

Он включает радио и ловит музыкальную волну вместо бесконечных монологов журналистов, рассуждающих о взрывах. Покрутив ручку, останавливается на «Ностальжи». Лили-Анн не может удержаться от улыбки, узнав хрипловатый голос Рено⁷.

– Ничего другого нет, – извиняется Браим.

– Это мне очень нравится.

Несколько минут они едут со скоростью черепахи, потом пробка вдруг рассасывается. Машина рвется вперед. Лили-Анн хмурит брови, заметив какое-то движение в полутьме. По обочине шоссе идет пара с ребенком в коляске. Мужчина поднимает большой палец. Браим без колебаний включает аварийку, тормозит, опускает стекло с пассажирской стороны.

– Вы в Париж? – с надеждой спрашивает отец семейства.

– Да, садитесь! – приглашает его Браим. – Коляску поставьте в багажник!

Облегчение мужчины так очевидно, что в глазах Лили-Анн снова закипают слезы. Есть люди человечнее всех других, вот такой Браим.

Она пересаживается вперед, освобождая заднее сиденье семье. Прижавшись лбом к стеклу, убаюканная знакомыми мелодиями из радио и негромким урчанием мотора, отчего-то вдруг чувствует себя в безопасности. Эта машина – кокон, в котором ничему плохому до нее не добраться. Она может на время попытаться забыть свои тревоги и горе.

Ее охватывает сладкое оцепенение.

Не сводя глаз с убегающего за окном асфальта, она забывается и даже не думает сопротивляться, когда глаза начинают слипаться.

1.Перевод Ю. Яхниной. – Здесь и далее примеч. пер.

2.Это судный день! Я молюсь за всех нас! (англ.)

3.Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю (англ.).

4.Аббревиатура от «Oh My God» – «о боже мой» (англ.).

5.Аббревиатура от “Rest in peace” – «Покойся с миром» (англ.).

6.Сеть скоростного метро в Париже и пригородах.

7.Рено Пьер Манюэль Сешан, более известный как Рено (р. 1952), – французский поэт, бард.

The free sample has ended.