Read the book: «Как будто я ненастоящая. Дочь нарцисса. Опыт преодоления травмы»

«Привет! Меня очень трогает квантовая запутанность. Оказывается, волновая функция кванта в любой точке пространства равна вероятности нахождения его там! Или шредингерский

кот: жив ли он ещё, решать нам, а даже не Богу. Лет 25 назад я ждал электричку на станции. И тут заметил мышку, которая жила под шпалой. Над ней ежеминутно грохотали товарняки, а она в перерывах выскакивала, щурилась на солнце и радовалась. Это было самое сильное потрясение в моей жизни.»

Из переписки с моим отцом незадолго до его смерти.

© Мальфа Васильвер, 2026

ISBN 978-5-0069-2866-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Начнём

Мне уже за сорок, у меня трое детей. Я воспитываю их одна, после того как ушла из брака, разрушавшего меня тринадцать лет.

В прошлом году умер мой отец. Он запрещал называть себя «папой». Он был Сашик — имя, которое он выбрал для себя сам, уменьшительное от Александр. Для меня он был творцом реальности, Демиургом, Богом и тираном одновременно. Только когда он умер, я поняла, что жила всё это время в ожидании: что однажды он увидит меня — настоящую, а не его неудавшийся проект. Но он ушёл, так и не поговорив со мной. Мне хотелось бы очень многое сказать ему, но он уже не услышит. И вот я решила, что скажу это себе, миру, всем тем, кто тоже живёт с ощущением «как будто я ненастоящий». Эта книга — попытка найти себя сквозь слои масок, сквозь его голос, который до сих пор звучит во мне. Разобрать по частям архитектуру контроля, которую Сашик выстроил вокруг меня и внутри меня. Понять, где заканчивается он, и где начинаюсь я.

Каждая глава этой книги заканчивается сказкой, сочинённой самим Сашиком. Его сказки — это короткие метафоричные произведения в стиле лингвистического абсурда, которые он сочинял на протяжении многих лет и которые он объединил в сборник под названием «Сказки бицзи». Ссылка на полное собрание миниатюр Сашика находится в конце книги.

Он писал в своих сказках правду, которую не умел (или не хотел?) донести до меня при жизни. Сказки — это его голос, который проходит через всю мою книгу, и это ключи для меня, отпирающие тюрьму, в которой я была заперта до сих пор. Через сказки Сашика я снова вступаю с ним в диалог, встречаюсь лицом к лицу и нахожу возможность наконец отпустить его и обрести свой собственный голос.

Эта книга — о невидимости. О том, как жить, когда тебя нет. Когда ты функция, маска, проект, объект. Когда ты существуешь только в глазах того, кто тебя контролирует. Эта книга — о теле. О том, как оно становится полем боя. Как его бьют, контролируют, используют. И о том, как найти в теле место настоящести — через прикосновение к живой стихии.

Кому я пишу?

Я пишу для себя. Чтобы понять, кто я без отца.

Пишу для своих детей, чтобы разорвать цепь передачи травмы.

Я пишу для всех, кто был «плохим ребёнком», кто был будто бы невидимым. Кто до сих пор чувствует себя ненастоящим. Кто прошёл через физическое и психическое насилие.

Я пишу, чтобы доказать себе: это было реально. Мне не приснилось.

Я спускаюсь в ад. И беру с собой голос того, кто этот ад создал.

Начнём.

Часть I. ЛЁД: Архитектура контроля. Отец

Глава 1. Таблетка от жизни

Несколько лет назад мой отец оставил комментарий под моей фотографией в социальной сети. Так он сообщал миру и мне — кто я для него. И будто извинялся перед миром за моё существование. Вот этот комментарий:

«Идея человека может быть выражена двумя вариантами: нормальным мужчиной, или наоборот, женщиной. И хотя первый вариант считается правильным и успешным, всё же второй вариант пытается эту аксиому оспорить просто из эпатажа.»

Я родилась неправильной. Должен был родиться мальчик — продолжение гениальности отца. А получилась я — «наоборот», ошибка. Попытка «оспорить аксиому из эпатажа».

Сашик — так он сам себя называл, уменьшительное от Александр — запретил называть себя «папой». Все называли его только Сашиком. Даже его родные дочери. Для меня он всегда был не меньше, чем Демиургом — творцом реальности, который создавал свой шедевральный мир, причём порой буквально из ничего. Душа же у Демиурга была, на самом деле, хрупчайшая и невероятно ранимая. Думаю, что эта хрупкость отражалось в том числе и в таком детском самоназвании — «Сашик». Внутри него словно была огромная зияющая дыра. Он всю жизнь строил замок из интеллекта и не мог быть «папой», потому что внутри него самого не было примера доброго отца.

Он был человеком выдающегося ума, глубоко погружённым в философию, искусство и литературу. Своими руками он мог сделать всё: от портрета из снега до постройки дома в пустыне, от мебели и посуды до барельефов и скульптур из камня, дерева, глины. Он обладал острым аналитическим мышлением и создал собственную парадоксальную систему ценностей. Я была проектом в его системе. Проектом, который не удался.

Он хотел, чтобы я умела читать в три года. Чтобы прочитала Библию в пять лет, как Кристиан Хейнекен или Рекс Стаут. Однажды бабушка прислала мне в подарок куклу. Я хотела скорее открыть посылку, прыгала от нетерпения. Но Сашик сказал, что откроет коробку только если я прочитаю, что находится внутри. И написал слово «кукла» на спичечном коробке. Но я не могла сложить буквы «к» и «л» подряд и понять слово. Я мучилась, билась в истерике, рыдала, валялась по полу. Не могла прочитать. Он не отдал мне коробку. Мне было очень плохо. Сашик всегда подменял безусловную любовь условием. Счастье нельзя было получить, не заслужив. Тем более, если ты — девочка. Я была не просто не мальчиком, а слишком обыкновенной, обычной девочкой.

Однажды он смастерил из металлических пластинок что-то вроде ксилофона — учил меня различать звуки по высоте, дрессировал мой слух, чтобы в будущем сделать из меня маэстро, которым бы он мог гордиться. Я должна была повернуться спиной и слушать звук звенящей пластины, по которой он ударял длинным гвоздём. Если я определяла пластину неправильно, он щёлкал меня резиночкой за ошибку. Если же угадывала — щелчка не следовало. Когда мне исполнилось пять лет, он отдал меня в музыкальный кружок на скрипку. Но у меня не было музыкального чутья и исполнительского дара. Я просто пиликала на скрипке. Так и не освоила приём вибрато. Второй Паганини не получился. Проект был провален.

Я была его черновиком, который не удался, он бросал меня, как зашвыривают в корзину для бумаг неудачный набросок. Но в отличие от неодушевлённых бумаг, живой человек, отброшенный в «корзину», стремится вернуться к своему автору и чрезвычайно страдает от невозможности стать если и не «чистовиком», то хотя бы черновиком, который по-прежнему чистят, правят, улучшают — черновиком, в который верят.

Я была «наоборот». Неправильным вариантом человека. И всю жизнь пыталась доказать, что имею право существовать.

Сашик сочинил сборник сказок, специально написанных так, чтобы через абсурд и метафору задевать глубочайшие, часто болезненные струны психики. Он писал их для себя, но они — про меня и мою жизнь. Про детство, которое не успело пройти свои этапы. Которое было сбито, как хрустальная сосулька.

СОСУЛЬКИ

Когда Лузарю стукнуло семь лет, он стал ходить в школу, по ходу сбивая сосульки с водосточных труб. В школе всё оказалось не так, как он представлял себе в глубоком детстве: страус никогда, никогда не засовывает голову в песок. Да и солнце не всегда восходит на востоке. Раза два в году оно восходит на западе, если набюдать восход на Венере.

Но всё-таки Лузарю казалось, что главному в школе его пока не научили. И не собираются. Потому что учителя, да и вообще взрослые — главные. Они — настоящие. А Лузарь чувствовал себя пока не совсем настоящим и из-за этого хотел скорее стать взрослым.

Однажды Лузарь заметил в аптечном киоске пузырёк с надписью: «Таблетка от детства». Он купил пузырёк на сэкономленные деньги и дома съел таблетку.

Утром Лузарь проснулся, хотя и в своей квартире, но не в той, что была в детстве. С радостью он понял, что в школу идти не надо. Зато надо идти на работу. Лузарь пошёл на кухню, где его поджидало ещё несколько радостей. Первая — это его жена, Люська с первой парты, уже приготовила завтрак. А вторая — ему удалось без труда проскочить тяжёлое и тревожное время образовывания семьи. Дети тоже сели завтракать. Глядя на них, Лузарь почувствовал себя более настоящим, чем в детстве. А точнее, более важным, значительным, но по — прежнему ненастоящим.

Он поспешил на работу. Привычно проходя мимо трубы, Лузарь заметил небольшую сосульку. Но сбивать её было несолидно, да уже и не хотелось. Тут какой — то школьник подошёл к трубе и замахнулся на сосульку портфелем. Острая жалость пронзила Лузаря.

— Не сбивай! — вскричал он.

Но было уже поздно. И без того короткая жизнь блестящей сосульки проскочила важный этап таяния и с хрустальным треском закончилась на асфальте.

«Детство кончилось с незабываемым треском», — почувствовал Лузер.

Глава 2. Следы на муке

Ключевое ощущение моего детства — словно я на экзамене, а все взрослые (а впоследствии и сверстники во дворе, и продавцы в магазине, и кондуктор в трамвае и все окружающие меня люди, а позже и коллеги по работе и даже мои собственные дети) — это комиссия, экзаменующая меня в каждый момент моей жизни. За ошибочное поведение неизбежно наказание.

У нас дома на стене был специальный гвоздик, на котором висела белая проволока — тонкая, сложенная пополам. Сашикин инструмент правосудия надо мной, оставлявший синие шрамы на моих ногах. Сашик бил молча. За всю его жизнь я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос. Он никогда не кричал. А если я была виновата (взяла без разрешения яблоко, поставила не на место что-то из вещей, взяла в руки что-то не принадлежащее мне, сказала неправду, нарушила обещание) — мне полагалось «дать ремня». Сашик неторопливо снимал с гвоздика проволоку и говорил тихим ровным голосом: «Тебе полагается ремня». И в зависимости от тяжести преступления я получала большее или меньшее число ударов проволокой. Удары он наносил, сохраняя невозмутимое спокойствие. Это было что-то вроде необходимой медицинской процедуры, которой я боялась больше всего на свете, но которую считала справедливой и неизбежной.

Сашик считал, что маленькое человеческое существо отличается от животного тем, что умеет себя контролировать. Когда у меня родились собственные дети, он остро осуждал использование памперсов, считая их первой ступенью к деградации личности и уничтожению человеческого начала в человеке. Он был убеждён, что самоконтроль начинается с акта опорожнения. В младенчестве, стоило мне обмочиться или испачкаться — он бил меня. На улице отламывал ветку от дерева и бил прямо в коляске. Дома, когда я стала чуть старше и могла стоять, ставил меня голой в ванну и бил там. И не разрешал маме меня пожалеть. Он говорил ей: «нельзя, чтобы Сашик был злой, а мама добрая, так ребёнок сойдёт с ума».

Помимо ремня, меня наказывали запретом входить в его комнату. И вот однажды, в период такого запрета, позвонила бабушка, мамина мама. А телефон стоял в комнате Сашика. Мама сказала мне, что для разговора с бабушкой я могу войти. Мне было так странно переступать порог этого «храма отца», где царил его величественный мир, его особый приятный запах — смесь табака (он курил трубку) и крепкого чая, шахматная доска на кровати с замысловато расставленной задачей, которую он решал, книжная полка. Запах ума, интеллекта.

Я переступила порог. И на меня обрушился град ударов проволокой. Я нарушила запрет входить. Я заорала от боли и шока. Он бил ещё сильнее. Я упала от боли на пол, но всё ещё находилась в пределах его комнаты. Он продолжал бить. На мгновение мне показалось: если замолчу, он остановится. Я задержала дыхание, замолкла, терпя удары. Но это не сработало. Значит, мой крик настолько был невыносим, что теперь ничего не исправить, даже если замолчу. Я поняла: надо убраться за порог. Скорее. Я выползла, удары прекратились. На ногах — синие шрамы. Мама не защищала меня. Она никогда не била меня. Но и не защищала.

Сашик ходил тихо и бил молча, и я боялась, что он подкрадётся ночью и даст мне ремня. Я ощущала себя ошибочной и перманентно виноватой. С раннего возраста я усвоила: моё ощущение, моя мысль — любое что-то моё — не может быть верным. Все верные ответы есть у всех других людей, кроме меня. А самые верные только у Сашика. И если мне удавалось достичь какого-либо даже незначительного успеха, он специально выходил ко всей семье (и хорошо, если бы были какие-нибудь гости дома) и начинал приписывать мои достижения моей сестре и хвалить её при мне. «У Танюшки с первого раза получилось грести в вёсельной лодке, да так ловко!» — говорил он. Тогда как это у меня получилось, а у неё — нет. Я воспринимала эту подмену за истину: мой успех — случайность. Я его не заслуживаю. И если бы я посмела возмутиться (не говоря уж о том, чтобы присвоить себе что-то чужое — будь то вещь или успех) — белый тонкий ремень со свистом обрушился бы на меня.

В сказках Сашика живёт девочка, которой не верят. Но девочка решается рассыпать муку на пол, чтобы доказать: то, что она чувствует, — реально, ей не приснилось.

Я пишу эту книгу. Это моя мука на полу.