Read the book: «Архимаг. Рождение»

Пролог

Он шел вперед... Каждый шаг отдавался чередой ощущений: утрата, воспоминание, горечь, разлука, надежда. Шаг... Место, бывшее ему домом, оставалось позади навсегда. Шаг... Сила, жившая в его душе - исчезала. Накатила глухая тоска и чувство безысходности, словно теряешь близкого, родного человека. В каком-то смысле, так оно и было - он терял себя. Шаг... Сила, наполнявшая тело - рассеивалась. Плечи сгорбились, принимая на себя тяжесть прожитых лет, шаги стали тяжелее. Шаг... Даже посох, его верный спутник - рассыпается в пыль, теряя силу. Он снял со спины сучковатую палку, чтобы опереться о неё - предвидел, что посох, который прошел с ним так много, тоже останется в прошлом. Шаг... Пустота, будто небесный кракен, запустила щупальца в память и ворошит её.

Вот детство: хижина лесоруба и тяжкая работа вместо детства. Его отец зарабатывал на жизнь тем, что собирал валежник в лесу. Жили впроголодь и приходилось трудиться, чтобы выжить.

Вот юность: интернат при Ордене - учеба и дисциплина. Его забрали из семьи, едва исполнилось семь лет. Магистр совершенно случайно обратил на него свой благородный взор и увидел потенциал. Порядки в интернате были очень суровыми, но наука давалась легко, а осознание того, что его семья получила довольствие и квартиру в цитадели Ордена, заставляло его проявлять небывалое усердие.

А вот зрелость: сражения и смерть. Быть бы ему ученым при университете Ордена, писать ученые трактаты да обучать студиозусов, но нет - из-за рубежей пришла война и мрак. Варвары, уничтожающие все то, что так трепетно лелеяла и приумножала страна. Пришлось молодому магистру оставить уютные стены цитадели и замарать душу в крови и боли.

Видения прошлого начали отступать - постепенно пустота заполнялась. Появлялись проблески чего-то нового, яркого и незнакомого. Пробивались звуки, резкие, злые, что-то смутно напоминающие.

Утратив многое, почти все - он завершил путь, который разум отказывался воспринимать.

От резкого и злого солнца глаза залили слезы, по ушам ударил дробный грохот, тело дернулось. Он с удивлением почувствовал то, чего не чувствовал, казалось, целую вечность - боль. Пальцы рефлекторно пробежались по палке, заменившей ему посох, но не нашли там того, что искали. Земля ушла из-под ног и он упал, осознавая, что умирает. Последнее, что он увидел - была кровь, которая пропитывала его прекрасную и строгую мантию магистра и почувствовал сожаление...

Глава 1

— Дима! Домой пора!

Голос тёти Зины пронёсся над двором, ударился о стены панельных девятиэтажек и растворился среди хлопков подъездных дверей, скрипа старых качелей и далёкого собачьего лая. Ответа не было.

— Маринка, ты Диму не видела?

Девчонка на качелях перестала отталкиваться ногой от вытоптанной земли и охотно прокричала:

— Видела! Он на стройку побежал!

— Опять на эту стройку… Вот паразит.

Дима этого уже не слышал. Он давно миновал гаражи, пересёк пустырь и пролез через знакомый пролом в бетонном заборе.

Микрорайон заканчивался почти сразу за последним рядом домов. Дальше начиналась ничья земля — пустыри, разделённые грунтовыми дорогами, теплотрассой и рядами гаражей. От крайних девятиэтажек стройку отделяли гаражи и заросшая пустошь, поэтому голоса из дворов сюда почти не долетали.

Ещё недавно здесь собирались построить новые кварталы. Успели вырыть котлованы, забить сваи и поднять несколько бетонных коробок, а потом стройка остановилась. С неё исчезли рабочие, краны и грузовики, но остались груды плит, ржавеющие трубы и дома без крыш, окон и лестничных ограждений.

За несколько лет пустыри заросли бурьяном выше человеческого роста. В котлованах скапливалась зелёная вода, между плитами пробивались деревца, а кабельные катушки растаскивали на дрова. Взрослые ходили сюда с тележками за кирпичом и металлом, подростки курили в подвалах, а пацаны устраивали штабы в несостоявшихся квартирах.

Для Димки стройка давно стала продолжением двора — только просторнее и гораздо интереснее. Он свернул с протоптанной дорожки, обогнул затопленный котлован и привычно ткнул носком кеда в лежавшую над канавой доску. Та прогнулась, но выдержала. Ещё пара дождей — и придётся искать другой путь.

За канавой Дима боком протиснулся между двумя накренившимися плитами. Дальше тянулась узкая траншея. Мальчишка перепрыгнул её и только потом остановился. На обратном пути в сумерках лучше будет обойти: край осыпался, а на дне торчала арматура.

Он знал здесь почти каждую тропинку: какая площадка шатается, где после дождя скользко и по какой балке можно перебраться через недострой. Надёжная с виду плита могла качнуться от первого шага, зато ржавая лестница годами держалась намертво.

Здесь можно было искать среди мусора цветные стёкла и непонятные железки, смотреть с верхних этажей на весь микрорайон или просто сидеть в одиночестве. Дома всегда кто-нибудь звал, спрашивал или требовал не мешаться под ногами. Во дворе обязательно находился тот, кому хотелось показать остальным, какой он крутой. На стройке же Диму на несколько часов оставляли в покое.

Днём здесь ещё крутились пацаны, но к вечеру недостроенные дома пустели. Ветер начинал гудеть в чёрных оконных проёмах, где-то размеренно стучал незакреплённый лист жести, а голые этажи один за другим растворялись в сумерках. Других эта тишина пугала. Диме она нравилась.

Сам он нравился далеко не всем, но давно перестал считать это своей проблемой.

Дима был выше многих одноклассников и крепче, чем казался. Стройка научила его цепко держаться за бетон, правильно переносить вес и заранее выбирать, куда поставить ногу. Он легко подтягивался на плитах, мог долго бежать, не задыхаясь, и редко падал там, где другой поскользнулся бы или потерял равновесие. Но драться мальчишка не любил и спортивных подвигов не совершал, поэтому в школе его считали если не слабым, то каким-то неопределённым. Сильным признавали того, кто регулярно это доказывал. Желательно — на ком-нибудь другом.

Умнее большинства ребят Дима тоже был, хотя сам определил бы это иначе. Он просто быстрее понимал некоторые вещи и часто замечал то, мимо чего проходили остальные. На уроках ему порой хватало нескольких минут, чтобы разобраться в новой теме, после чего мысли начинали блуждать. Учителя принимали это за невнимательность. Одноклассники — за тормознутость. Объяснять им разницу он давно перестал.

Взрослые странно понимали детский ум. Умным считался ребёнок, который получал пятёрки, не спорил и вовремя говорил то, что от него хотели услышать. Стоило заметить противоречие — и появлялись «трудный характер», «невоспитанность» и обещание поговорить с родителями.

Среди сверстников всё было проще. Ум приносил пользу, если требовалось дать списать контрольную, придумать надёжную отговорку или починить магнитофон. Сам по себе он ничего не значил. Двор уважал громкий голос, готовность первым ударить и наличие старшего брата, которого можно было позвать, если дело пошло не так.

Когда-то Дима пытался доказывать свою правоту. Потом заметил, что разумные доводы редко помогают против человека, который готов дать по шее. После этого спор считался законченным, а тот, кто ударил, — победителем.

Это открытие не сделало Диму трусом — оно сделало его молчаливым.

Он отвечал на вопросы, иногда шутил, но почти никогда не рассказывал о том, что действительно его занимало. Любое объяснение требовало доверия, а по-настоящему доверять Дима пока никому не научился. Взрослые слушали вполуха и торопились дать простой совет. Сверстники превращали признание в кличку или повод для насмешки. Постепенно он привык оставлять мысли при себе.

Со стороны это выглядело замкнутостью. Возможно, так оно и было.

Одиночество его не тяготило. Во всяком случае, Димка привык так считать. Здесь, среди брошенных домов, никто не требовал соответствовать непонятным правилам. Бетонной плите было безразлично, насколько уверенно он говорит. Ржавой лестнице — сколько у него друзей. Поставил ногу неверно — упал. Выбрал правильную опору — удержался.

Стройка была опасным, но хотя бы честным местом.

Наверное, именно поэтому подросток возвращался сюда почти каждый день.

Он устроился на бетонной трубе возле крайнего дома и принялся ковырять носком кеда щебень. Верхние этажи микрорайона ещё виднелись, но двор скрылся за гаражами и бурьяном, а привычный гул машин почти затих.

Со стороны гаражей донеслись голоса.

Сначала Дима даже не насторожился. На стройку часто приезжали какие-то мужики: вытаскивали металл, грузили в машины уцелевшие доски или просто пили водку подальше от дома. Иногда они орали друг на друга, иногда дрались, и во всё это лучше было не лезть. Он уже собирался уйти вглубь стройки, но один из голосов дрогнул так сильно, что мальчишка невольно прислушался.

— Я отдам. Клянусь, отдам. Дайте ещё неделю.

В ответ кто-то сказал несколько слов — тихо, почти спокойно. Разобрать их Дима не сумел.

Любопытство пересилило осторожность. Он соскользнул с трубы, пригнулся и пробрался к расчищенному пятачку возле гаражей. От площадки его отделял длинный штабель стеновых панелей. Между плитами и стеной недостроя оставался узкий проход, куда Дима и протиснулся. Через щель между панелями было видно почти всё, что происходило с другой стороны, сам же он оставался в тени.

На пятачке находились четверо мужчин. Двое были в длинных чёрных кожаных куртках, ещё двое держались чуть позади. У них на плечах висели автоматы. Рядом с ними стояли на коленях два человека в тёмных костюмах.

Первый походил на мужчин, выходивших из новых иномарок возле рынка: чистое пальто, белая рубашка, блестящие туфли. Он тяжело дышал и непрерывно вытирал платком мокрое лицо. Второй сидел, опустив голову. Его костюм был мятым и словно чужим: пиджак висел мешком, брюки собирались складками над грязными ботинками. На скуле темнел свежий кровоподтёк, нижняя губа распухла и была разбита. Дима решил, что этого человека уже били.

Мужчина с автоматом посмотрел на пленника с платком.

— Смотри внимательно.

Он снял оружие с плеча и шагнул ко второму пленнику. На конце ствола темнел толстый цилиндр. Глушитель, догадался Дима.

Человек в мятом костюме поднял голову. На мгновение Димка увидел заросшее серой щетиной лицо и совершенно непонимающий взгляд. Пленник, кажется, хотел что-то спросить, но не успел.

Даже с глушителем выстрел оказался громким. Резкий хлопок ударил от стены к стене, и в него вплёлся металлический лязг автоматики.

Дима вздрогнул всем телом и едва не вскрикнул. Человек в плохо сидящем костюме дёрнулся, завалился набок и остался лежать на щебне. Под его головой быстро расползалось тёмное пятно.

Пленник с платком тихо застонал и закрыл лицо руками.

— Видел? — спросил человек с автоматом. — Через неделю денег не будет — сам так ляжешь.

Оставшийся на коленях мужчина торопливо закивал и заговорил. Слова слипались, Дима различал только обрывки: «достану», «товар», «квартиру». Один из бандитов рывком поднял должника на ноги и подтолкнул к чёрной машине, стоявшей возле гаражей. Остальные неторопливо двинулись следом.

Мальчик не мог отвести взгляд от лежащего человека.

Он уже видел мёртвого человека. Несколько лет назад у соседнего подъезда хоронили старуху, и взрослые оставили гроб открытым. Но там всё было понятно и правильно: цветы, тихие разговоры, заплаканные родственники. Старуха лежала неподвижно и походила на восковую куклу.

Здесь человек только что смотрел по сторонам, дышал и пытался понять, зачем его поставили на колени. Теперь его не было. Остались тяжёлое тело в мятом костюме, неудобно подвернувшаяся рука и кровь, уходящая между камнями.

Дима смотрел на убитого и никак не мог осознать простую вещь: несколько секунд назад тот был жив, а теперь уже никогда не поднимется. Никогда не поправит рукав и не вытрет ладонью заросший подбородок. Никогда даже не узнает, за что его убили.

Хлопнула автомобильная дверца. Двигатель негромко заурчал, и машина покатила к выезду со стройки. Двое бандитов остались. Они подождали, пока красные огни скроются за гаражами, затем подошли к телу.

— Слышь, Косяк, а нахрена вообще было бомжа валить? — спросил один, берясь за ноги убитого.

— А тебе не похрен? — отозвался второй. — Зато этот теперь землю жрать будет, но бабки найдёт.

Только тогда Дима понял, что именно увидел.

Человек в мятом костюме не был никаким должником. Его подобрали где-то на улице, переодели и привезли сюда, чтобы запугать другого убийством. Возможно, бездомному пообещали денег или выпивку. Возможно, до самого выстрела он не понимал, что происходит. Его убили не за долг, не из мести и даже не потому, что он кому-то мешал. Бандиты решили, что этого человека никто не станет искать. Наверное, поэтому его и выбрали.

От этого стало страшнее, чем от самого выстрела.

Бандиты поволокли тело вдоль внешней стороны штабеля, за которым прятался Димка. Голова мертвеца глухо подпрыгивала на щебне и обломках кирпича. Один раз рука зацепилась за торчащий кусок арматуры, но Косяк раздражённо дёрнул тело дальше.

Димка прижался спиной к холодной панели и зажал рот ладонью. Его трясло. Хотелось вскочить и бежать, но ноги не слушались, а каждый вдох казался слишком громким.

Мужики приближались с другой стороны плит.

Проход тянулся до дальнего края штабеля. Там можно было свернуть между домами и уйти в глубь стройки. Дима с трудом развернулся в тесноте, опустился на четвереньки и пополз к выходу, стараясь не задевать мусор.

До края штабеля оставалось несколько метров. По другую сторону плит шаркали ботинки, на камнях подпрыгивала голова мертвеца. Дима осторожно подтягивал колени и почти не дышал.

Под кедом предательски хрустнул осколок стекла.

Шаги за плитами остановились.

На несколько секунд стройка замолчала. Даже лист жести наверху, словно назло, перестал хлопать.

— Ты слышал? — спросил один.

Косяк отпустил тело. Совсем рядом заскрежетал щебень.

— Там кто-то есть.

Дима вскочил и рванул к выходу из прохода.

— Стоять!

— Лови его!

Он выскочил из-за штабеля и нырнул между покосившимися плитами. Один преследователь бросился следом, второй побежал в обход, отрезая дорогу к забору.

Прямая тропинка упиралась в затопленный котлован. Дима свернул за бетонную коробку, перескочил через траншею и едва удержался на осыпавшемся краю. Подошва поехала по глине, но подросток нащупал твёрдую землю и побежал.

Ветки бурьяна хлестали по лицу. В груди закололо, дыхание сорвалось, но боль он почти не замечал. Сзади грохотали шаги и раздавался мат. Один из мужиков требовал остановиться, будто после этого с ним можно было о чём-то договориться.

На открытом месте Дима увидел второго преследователя. Тот выскочил наперерез, автомат всё ещё висел у него на плече. Мальчишка резко сменил направление, скрылся за бетонной стеной и снова пропал из виду.

До забора оставалось совсем немного. Дима перемахнул через канаву, пригнулся под торчащей трубой и вылетел к знакомому пролому. За спиной затрещал бурьян. Преследователь снова увидел его и вскинул автомат, но мальчишка уже развернул плечи боком и втиснулся в узкую щель между обломками забора.

Бетон царапнул куртку. Дима протиснулся наружу и побежал вдоль гаражей. Позади ударили ботинки, посыпалась бетонная крошка. Взрослый мужчина в пролом не помещался. Он выругался и крикнул второму обходить забор.

Это подарило Диме несколько секунд.

Он промчался мимо гаражей и пересёк пустырь по едва заметной тропинке. Выстрела мальчишка ждал на каждом шагу. Между лопаток зудело так, словно ствол автомата уже упирался ему в спину, но оглядываться он не решался.

Впереди загорались окна первых домов. Во дворе кто-то возился с машиной, женщины разговаривали возле подъезда, на лавке стучали костяшками домино. Обычная жизнь была совсем рядом. Там, среди людей, его уже не посмеют тронуть.

Только возле первой девятиэтажки Дима рискнул обернуться.

Бандиты больше не бежали. Они стояли у гаражей и смотрели ему вслед. Один что-то сказал другому, затем поднял руку и показал в сторону домов.

Димка проследил за этим движением и впервые подумал, что они уже знают главное.

Они видели, где он живёт.

Глава 2

Ночью он почти не спал. Стоило закрыть глаза, и снова вспыхивал короткий огонь у дула автомата. Человек в плохо сидящем костюме валился на щебень, а его голова подпрыгивала на битом кирпиче, пока двое в кожанках тащили тело в темноту стройки.

К этому примешивались подробности, которых Дима почти наверняка не видел. Мертвец вдруг открывал глаза, потом его лицо менялось, становилось лицом отца или почему-то самого Димы, и мальчишка просыпался, судорожно вцепившись пальцами в одеяло.

После третьего раза он перестал пытаться уснуть.

За окном иногда проезжали машины. Свет фар медленно ползал по выцветшим обоям, поднимался по шкафу с облупившимся лаком и на несколько секунд оживлял узоры старого ковра. Каждый раз казалось, что машина остановится возле подъезда, хлопнут дверцы и снизу донесутся знакомые голоса.

Но машины проезжали мимо.

В подъезде тоже продолжалась обычная жизнь. Возвращались поздние гости, кто-то поднимался по лестнице, на каждом этаже зажигая свет коротким нажатием кнопки. Сверху орал телевизор, хлопала дверь лифта, пьяный сосед с пятого этажа ругался с женой. Раньше Дима почти не замечал этих звуков. Теперь каждому приходилось подбирать безопасное объяснение. Загудел лифт — значит, сосед возвращается домой. На лестнице послышались тяжёлые шаги — пьяный с пятого этажа опять забыл ключи. Хлопнула подъездная дверь — кто-то вышел покурить. Во дворе заработал двигатель — машина уезжает, а не приехала за ним.

Объяснения находились всегда. Главное — успеть придумать их раньше, чем страх предложит своё.

Под утро страх немного отступил, оставив после себя тяжёлую усталость. Тогда начало казаться, что ничего страшного на стройке не произошло. Возможно, автомат был ненастоящим, выстрел оказался холостым, а человек просто упал. Взрослые зачем-то устроили дурацкий спектакль, потом утащили актёра, а Дима от испуга додумал всё остальное.

Объяснение было нелепым, но нормальный мир вообще держался на множестве нелепых объяснений. Главное, чтобы среди них не было настоящего убийства.

На кухне пахло жареным хлебом и крепким чаем. Мать стояла у плиты в старом халате, сонная и раздражённая. Радио бубнило про инфляцию, шахтёров и очередную задержку зарплат. В ванной шипела вода и жужжала отцовская электробритва. За стеной соседи собирали ребёнка в детский сад, во дворе прогревалась машина.

Мир почему-то не изменился после того, как в нём убили человека.

Это пугало сильнее, чем если бы утром завыли сирены, приехала милиция и взрослые заговорили вполголоса. Тогда случившееся хотя бы заняло бы положенное ему место. Но никто не знал, что на пустыре лежал труп. Никто не искал убийц. Мать сердито снимала со сковороды гренки, отец брился, люди спешили на работу, словно всё происходило именно так, как и должно.

— Ты чего не ешь? — спросила мать.

Дима понял, что уже несколько минут смотрит на остывающий чай.

— Не хочется.

— А вчера по стройке бегать хотелось. Собирайся давай, опоздаешь.

Он хотел рассказать ей всё. Достаточно было произнести несколько слов: мужчины, автомат, убийство. Мать перестала бы сердиться, позвала отца, а дальше взрослые непременно придумали бы, как следует поступить.

Именно это его остановило.

Отец пошёл бы в милицию. Мать рассказала бы соседке. Соседка — ещё кому-нибудь. А те двое видели, в какую сторону он убежал. Если они начнут спрашивать во дворах, то очень скоро узнают и дом, и школу, и даже номер квартиры. Взрослые почему-то были уверены, что опасность исчезает, как только о ней сообщают другому взрослому. Дима после вчерашнего в этом уже сомневался.

— Сейчас поем, — сказал он и взял гренку.

До школы было меньше десяти минут, но в то утро дорога заняла почти вдвое больше. Он постоянно оглядывался, переходил на другую сторону улицы, задерживался возле витрин и всматривался в отражение за своей спиной. Каждый мужчина в кожаной куртке казался одним из тех, со стройки. Каждая медленно ехавшая машина — той самой чёрной машиной.

Микрорайон жил привычной утренней жизнью. Возле гастронома уже стояли несколько мужиков с пивом, хотя магазин едва успел открыться. У автобусной остановки курили старшеклассники. Дворник сгребал мокрые листья к бордюру, а у теплотрассы возились двое бездомных. Увидев их, Дима подумал о человеке в чужом костюме и ускорил шаг.

Школа стояла между двумя рядами девятиэтажек, отгороженная от дворов невысоким металлическим забором. Обычная советская трёхэтажка из светлого кирпича, построенная по проекту, который, наверное, повторили сотни раз по всей стране. Центральный вход прятался под широким бетонным козырьком. Ступени растрескались, перила несколько раз перекрашивали поверх старой краски, а на фасаде темнели потёки под водосточными трубами.

Внутри школа выглядела надёжнее, хотя возраст проступал и здесь. Нижнюю половину стен покрывала зелёная масляная краска, верхнюю когда-то белили, но теперь побелка отливала серым. Деревянные рамы плохо держали тепло, линолеум местами протёрся до основания, на ступенях лежали гладкие от времени каменные плиты. В коридорах пахло мокрой одеждой, мелом, столовской кашей и тряпкой, которой только что вымыли пол.

Здание было пошарпанным, но не разваливающимся. За ним следили, насколько позволяли деньги: прибивали отваливающиеся панели, меняли перегоревшие лампы, каждое лето красили стены теми красками, которые удавалось достать. Учителя оставались в основном прежними — строгими, уставшими, иногда раздражительными, но знавшими свой предмет. Страна вокруг менялась быстрее школьного расписания. Здесь по-прежнему звенел тот же звонок, дежурные носили повязки, а завуч могла одним появлением прекратить драку на другом конце коридора.

На втором этаже пацаны гоняли ногами пустую пластиковую бутылку. Она с сухим треском ударялась о стены и отскакивала от дверей кабинетов, пока из-за угла не появилась завуч.

— Прекратили немедленно!

Бутылка исчезла так быстро, будто её никогда не было. Один из игроков деловито поправил портфель, другой принялся изучать стенд по гражданской обороне.

Обычно Диму это забавляло. Сегодня он лишь посмотрел на окна в конце коридора.

В классе было душно. Возле батарей сидели в рубашках, возле окон не снимали свитера. На стене висели выцветшие портреты писателей, над доской — таблица падежей, оставшаяся от предыдущего урока. Одноклассники обменивались кассетами, списывали домашнее задание и обсуждали вчерашний фильм. Никто не знал, что произошло всего в нескольких кварталах отсюда.

Дима сел за свою парту и достал учебник.

На первом уроке он не понял почти ничего. Учительница объясняла новую тему, выводила на доске формулы и несколько раз задавала вопросы классу. Обычно ему хватало одного объяснения, чтобы разобраться, но сегодня цифры не желали складываться в осмысленную последовательность. Каждый шорох за дверью казался шагами, а тёмное окно отражало слишком много движений за спиной.

— Дима, повтори, что я сейчас сказала.

Он поднял голову и обнаружил, что весь класс смотрит на него.

— Я не услышал.

— Это я уже поняла. Ты заболел?

— Нет.

Учительница задержала на нём взгляд, но выяснять ничего не стала.

— Тогда постарайся всё-таки вернуться к нам.

С задних парт тихо засмеялись. Что-то мягко ударило Диму в затылок и упало под стул. Скомканная бумажка. Следом прилетела вторая.

— Гля, Бетон опять завис.

— Перегрелся.

Кличка появилась ещё в шестом классе из-за стройки и давно заменила имя для половины класса. Дима промолчал. Обычно он хотя бы запоминал, кто именно начал, чтобы потом не оказаться рядом с этим человеком в пустом коридоре. Сейчас школьные придурки казались почти безобидными. Они могли толкнуть, испачкать одежду или ударить исподтишка. Но они никого не убивали.

На следующем уроке кто-то через пустой стержень от ручки плюнул ему в шею. Дима вздрогнул сильнее, чем следовало, резко обернулся и едва не опрокинул стул.

Класс заржал.

— Тихо! — оборвала учительница. — Ещё один звук с последних парт — и останетесь после уроков.

Смех сразу стих. Дима вытер шею рукавом и снова посмотрел в тетрадь.

— Дебилы, — негромко сказала Наташа.

Лось услышал.

— О-о-о, Наташка Бетона защищает!

— Жених твой, что ли?

Теперь засмеялись уже девчонки. Наташа покраснела, что-то сердито буркнула и отвернулась к окну. Дима сделал вид, что ничего не слышал. Вмешаться означало только продлить разговор, а благодарить её при всех было бы ещё хуже.

На перемене он ушёл в конец коридора. Отсюда был виден школьный двор, ворота и часть улицы. Ветер гонял по асфальту мокрые листья и обрывки газет. За оградой стояли несколько машин: старенький москвич, белая шестёрка и чёрная девятка.

Сердце сразу ухнуло вниз.

Дима смотрел на девятку секунд десять, потом ещё столько же. Стёкла отражали небо, салон казался пустым. Наконец из школы вышла учительница начальных классов, открыла машину и положила сумку на заднее сиденье.

Только после этого он смог нормально вдохнуть.

Косяк злился уже вторые сутки.

Он не орал и не срывался на окружающих, а просто ходил мрачнее обычного и курил одну сигарету за другой. Серый предпочёл бы крик. Если человек орёт, понятно хотя бы, когда он начал злиться и когда закончил. Молчание Косяка могло тянуться неделями, постепенно превращаясь в чужие сломанные рёбра.

Они сидели в машине возле пустыря и наблюдали за проломом в бетонном заборе. За последние два часа там появились трое пацанов, мужик с тележкой и две собаки. Нужного мальчишки не было.

— Может, он вообще не местный, — предположил Серый. — В гости к кому-нибудь приехал и уже свалил.

Косяк прикурил от предыдущей сигареты.

— Он по стройке бегал, как по собственной квартире. Местный.

— Ну увидел что-то. И чего? Мелкий же. Обосрётся и будет молчать.

Косяк повернулся к нему.

— Сегодня он молчит. Завтра ляпнет мамке. Мамка — папке, папка пойдёт к ментам. Потом нас закроют из-за какого-то бомжа, которого уже никто не хватится. Оно тебе надо?

Серый пожал плечами. Спорить не хотелось, тем более Косяк был прав.

Хуже всего, что пацан убежал в сторону микрорайона. Не в частный сектор, где три улицы и каждый знает, у кого чей ребёнок, а в несколько десятков одинаковых домов. Дворы переходили один в другой, между ними тянулись гаражи, школы, детские сады и ларьки. В этом лабиринте могли жить тысячи детей, и почти каждый хотя бы раз лазил на заброшенную стройку.

Первые два дня они искали сами. Катались по дворам, торчали возле гаражей, показывались у пролома в надежде, что пацан вернётся. Косяк пытался расспрашивать местных осторожно, не объясняя, кого и зачем ищет. Получалось плохо. Они знали лишь примерный возраст, помнили тёмную куртку и то, что пацан быстро бегал. Под него подходила половина микрорайона.

К вечеру второго дня Серый предложил забыть обо всём. Косяк посмотрел на него так, что предложение больше не повторялось.

На третий день они поехали к Бригадиру.

Офис занимал первый этаж бывшего ателье неподалёку от рынка. На вывеске значилось название фирмы, торговавшей строительными материалами. Фирма действительно существовала: в соседней комнате сидела бухгалтерша, звонил телефон, на складе числились доски, цемент и шифер. Через неё проходили деньги, заключались какие-то договоры и даже исправно платились налоги. Но местные коммерсанты приходили сюда не за цементом.

С улицы окна закрывали вертикальные жалюзи. За первой дверью дежурили двое молодых парней, старательно изображавших сотрудников охраны. За второй находилась приёмная с дешёвым кожаным диваном, электрическим чайником и стойким запахом сигарет. Дальше был кабинет Бригадира.

Роскоши в нём не было. Большой письменный стол, несколько стульев, несгораемый шкаф и карта города на стене. В углу стоял телевизор, накрытый вышитой салфеткой, рядом — видеомагнитофон. Единственной дорогой вещью казался телефон с маленьким экраном и множеством кнопок.

Сам Бригадир тоже не походил на людей, которых показывали в кино. Никакого малинового пиджака, золотой цепи поверх свитера и показной весёлости. Невысокий крепкий мужчина в тёмных брюках и светлой рубашке выглядел скорее начальником цеха. Волосы были коротко подстрижены, ногти аккуратно обрезаны, на запястье поблёскивали часы. Говорил он негромко и никогда не торопился.

Именно поэтому его боялись.

Косяк рассказал всё от начала до конца. Про мальчишку, хрустнувшее стекло, погоню и дома, между которыми тот скрылся. Серый стоял рядом и смотрел на карту, чувствуя, как с каждой фразой в кабинете становится холоднее.

Бригадир выслушал молча. Только желваки несколько раз проступили на скулах.

— Я правильно понял? — спросил он наконец. — Вы устроили показательную работу, а потом оставили свидетеля?

— Не оставили, — сказал Косяк. — Ушёл он. Темно уже было, а мелкий стройку знает.

— Значит, оставили.

Возразить было нечего.

Бригадир откинулся на спинку кресла и посмотрел сначала на одного, потом на другого. Серому на мгновение захотелось объяснить, что стрелял не он и вообще вся затея с бомжом принадлежала другим людям. Но подобные объяснения здесь только ухудшали положение. Если присутствовал, значит отвечал. Правило было простое и потому удобное.

— Найдём, — пообещал Косяк. — Куда он денется.

— Надеюсь. Ищите тихо. Без беготни по дворам, без стрельбы и без разговоров с теми, кто побежит болтать. Пока этот пацан не добрался до милиции, он ваша проблема. Если доберётся — станет моей.

Бригадир выдержал паузу.

— И вы тоже.

На этом разговор закончился.

Выйдя на улицу, Серый глубоко вдохнул холодный воздух и впервые перестал считать случившееся пустяком.

— Ну что? — спросил Косяк.

— Найдём.

— Теперь правильно думаешь.

К середине недели Диме начало казаться, что за ним следят.

Мужчина в кожаной куртке слишком долго стоял возле хлебного ларька. Двое незнакомых разговаривали у гаражей и замолчали, когда он проходил мимо. Тёмная машина второй вечер появлялась во дворе, хотя никто из соседей на ней не ездил.

Иногда он понимал, что накручивает себя. Тёмные кожаные и дерматиновые куртки носил едва ли не каждый второй мужчина, машины могли принадлежать гостям, а незнакомцы возле гаражей вообще не обратили на него внимания. Разум находил простые объяснения. Страх тут же спрашивал, что будет, если хотя бы один раз разум ошибётся.

По ночам становилось хуже. Теперь Дима просыпался от любого шума и долго лежал, вслушиваясь в подъезд. Однажды поздно вечером во дворе хлопнули дверцы машины. Он резко сел на кровати и потянулся к окну, но выглянуть не решился.