Read the book: «Внешник»

Название: Внешник

Глава 1. Рельсы

В конторе пахло принтером.

Это особый запах — горячий тонер и пыль, — и он въедался в одежду так, что дома от куртки пахло работой. Я замечал это каждый вечер, когда вешал её на стул, и каждый вечер думал, что надо бы проветрить.

Не проветривал.

Меня зовут Максим Сорокин, мне двадцать семь лет, и я работаю логистом.

Звучит почти прилично, пока не спросят, что это значит. А значит это вот что: я сижу за столом, у меня два монитора, на одном — программа, где живут накладные, на другом — почта. Я смотрю, чтобы машина с грузом приехала туда, куда ей надо, а не туда, куда её отправили. Если она приедет не туда, звонит клиент, потом звонит Олег Петрович, потом я звоню водителю и объясняю ему, что он не прав. Водитель объясняет мне, что я не прав. Потом мы оба оказываемся правы, а груз всё равно стоит в Ростове.

За это платят тридцать восемь тысяч. Я считал, сколько это в час. Получается меньше, чем стоит кофе в автомате на первом этаже, если брать большой.

Кофе я, впрочем, не брал. Я брал маленький.

В тот день был вторник.

Вторник — худший день, это известно всем, кто работает в конторе. Понедельник ещё терпим, потому что после выходных есть силы. Среда уже середина, а среда всегда лучше, чем вторник. Во вторник ты понимаешь, что до пятницы ещё три дня, а сделано ничего.

Я пришёл в восемь сорок. Открыл программу. Закрыл программу. Открыл её снова.

В одиннадцать пришёл Олег Петрович.

Он всегда приходит в одиннадцать — не потому, что так надо, а потому, что в одиннадцать он заканчивает пить чай и ему становится скучно. Он встаёт у моего стола, закладывает руки за спину и смотрит на мой монитор, как будто там что-то важное.

— Сорокин.

— Да, Олег Петрович.

— По «Кубань-Опту» что?

— Отгрузили. Накладная в почте.

— А по «Югснабу»?

— Ждём машину. Обещали к двум.

— Обещали, — говорит он с удовольствием. — Все обещают.

И уходит.

Мы разговариваем так каждый день. Иногда он добавляет: «Ты бы улыбался, Сорокин, тебя клиенты боятся». Это его шутка. Он шутит её четыре года.

В обед я выхожу на улицу.

Обед — сорок пять минут. Из них пятнадцать я трачу на то, чтобы дойти до ларька и обратно, десять — на то, чтобы съесть то, что купил, а оставшиеся двадцать — на телефон.

Телефон — это важно.

В телефоне у меня была манхва. Я читал её в обед, в туалете, в очереди, в маршрутке. Не потому, что мне так нравилось, — потому что это был единственный способ не думать.

В манхве был герой. Обычный парень, как я: слабый, никому не нужный, ходит на работу, которую ненавидит. А потом случается всякое — и он становится сильным.

Я завидовал ему. Честно, без всяких там «это же выдумка». Завидовал, и всё.

Денис сидел напротив.

Он был единственный, с кем я разговаривал не про накладные. Ему было тридцать четыре, он был женат, у него рос сын, и он всё время собирался уволиться и уехать в Сочи.

— Читаешь? — спросил он.

— Читаю.

— Ну и как?

— Нормально.

— А я бросил, — сказал Денис. — Там уже непонятно, кто с кем воюет.

— Там всегда непонятно.

Он засмеялся.

— Слушай, Макс, а ты вообще чем бы хотел заниматься?

Я задумался. Не потому, что не знал ответа, а потому, что не хотел его говорить вслух.

— Не знаю, — сказал я. — Хотел бы, чтобы было интересно.

— Это не профессия.

— Знаю.

Денис почесал затылок.

— В Сочи у меня брат, — сказал он. — У него шашлычная. Говорит, за сезон поднимает больше, чем мы тут за год.

Он говорил это каждый месяц. Брат у него был не в Сочи, а в Краснодаре, и шашлычной у него не было, а был ларек с шаурмой. Но я не спорил. Каждому нужно куда-то хотеть.

В шесть я выключил компьютер.

Олег Петрович вышел из кабинета и сказал: «До завтра, Сорокин». Я сказал: «До завтра, Олег Петрович». Это был весь наш разговор за день, если не считать «Кубань-Опта».

Я вышел на улицу.

Улица была мокрая — днём моросило, — и пахло мокрым асфальтом. Ветер шёл с полей, и от него несло чем-то горелым: осенью тут жгут листву, и весь город пахнет костром.

Я шёл домой пешком. Это было двадцать минут — через рынок, мимо школы, по тропинке за девятнадцатой, наискосок через пути и через промзону.

Я всегда ходил этой дорогой. Не потому, что она была короткой, — через пути было короче, но не настолько, чтобы об этом думать. Просто я ходил по ней четыре года, и она стала моей.

В наушниках играло что-то бессмысленное — я включал первое, что попадётся, чтобы не слышать улицу.

А в телефоне была манхва. Я листал её на ходу, держа телефон в правой руке, и этого было достаточно, чтобы не смотреть по сторонам.

Тот момент, когда герой наконец получает силу. Когда он перестаёт быть тем, кем был.

Я шёл и читал, и впереди были пути.

В Тимашевске в конце октября темнеет мгновенно. Не как в кино — с закатом, розовым небом и прочей красотой, — а буднично: в половине шестого ты ещё видишь свой ботинок, а в шесть уже идёшь по памяти.

Я шёл с работы. В наушниках играло что-то бессмысленное, в руке телефон, на экране манхва. Тот самый момент, когда герой наконец получает силу и начинает выносить всех, кто его унижал. Я листал и не смотрел под ноги. Тропинку за девятнадцатой школой знал наизусть: лужа у второго столба, собака у гаражей, мужик в пуховике, который идёт навстречу и никогда не здоровается.

Потом начинались пути. Две колеи, гравий, шпалы, запах мазута и мокрой ржавчины. За путями — промзона: склады, заборы, фонари через один. Дальше мой дом, чай, диван.

Я перешёл первую колею, потом вторую. Наушники забили уши так, что я слышал только музыку и своё дыхание.

Поезд я услышал, когда это уже ничего не меняло.

Не так, как в кино. Никакого «в последний момент он поднял глаза и отпрыгнул». Я поднял глаза — и увидел свет. Не фонарь, не фары — стену света, которая шла на меня и с каждой секундой становилась больше. И звук. Не гудок даже — низкий, грудной звук, который я почувствовал подошвами раньше, чем ушами. Рельсы под ногами завибрировали. Гравий заплясал. Воздух толкнул в грудь, будто кто-то большой ударил ладонью.

Я успел подумать одну короткую и очень глупую мысль.

«Телефон».

Потом был вес. Не боль — боль я успел бы запомнить. Именно вес: сверху, со всех сторон сразу, так что нечем дышать и некуда деться. Что-то хрустнуло — не громко, а как хрустит сухарь под мокрой тряпкой. Меня потащило, провернуло, и я успел удивиться, что ещё что-то чувствую.

А потом не стало ничего.

Ни туннеля. Ни света в конце. Ни голосов. Только тьма, густая, как земля, в которой уже лежишь, и тишина такая полная, что я слышал, как звенит в ушах.

И всё.

Первое, что вернулось, — холод.

Второе — грязь. Не пыль, не земля: жидкая, ледяная грязь, которая забилась в нос, в рот, за шиворот, в ботинки. Я лежал в ней лицом, и она пахла так, что хотелось не дышать.

Третье — вонь. Пахло не городом. Пахло железом, гнилью и дымом, и ещё чем-то сладковатым, как от мяса, которое неделю пролежало в тепле.

Я попробовал пошевелиться и понял, что слушаюсь сам себя не полностью. Правая рука отозвалась сразу, левая — с задержкой, будто между мной и ею был слой ваты. В голове стучало. Во рту был вкус меди и земли.

Я приподнялся на локтях и открыл глаза.

Стало хуже.

Небо было не наше. Я не знаю, как это объяснить человеку, который такое не видел: оно было то же самое небо — звёзды, облака, — но они стояли не там. Не в том порядке. Я смотрел на них, как смотришь на текст, где все буквы знакомые, а слова не складываются. И луна была не на месте, и было её слишком много — две, одна большая и бледная, вторая маленькая, красноватая, как раздавленная ягода.

Я лежал в канаве у дороги. Глинистый откос, вода на дне, мокрая трава. Метрах в двадцати — дорога, судя по колеям, наезженная. Дальше — чёрные силуэты, похожие на дома, и ни одного огня.

Голова гудела. Я сел, обтёр лицо рукавом и только тогда посмотрел на руки.

Они были не мои.

Не в смысле «чужие» — в смысле чужие. Широкие ладони, мозоли на подушечках, сбитые костяшки, два ногтя сорваны до мяса. На левом запястье — белый шрам, старый, длиной с мизинец. Под ногтями — грязь, черная, как смола.

У меня никогда не было ни мозолей, ни шрамов. Я двенадцать лет водил мышкой.

Я опустил взгляд ниже. Грубая рубаха из чего-то, похожего на лён, кожаный жилет — поношенный, с прожжённой дырой у пояса. Штаны, верёвка вместо ремня. Сапоги — не мои и не по размеру: большие, набитые сухой травой так, что нога в них болталась.

Я дышал часто и мелко. Сердце колотилось где-то в горле.

— Так, — сказал я вслух и не узнал голос.

Он был ниже моего. Моложе. Хриплый, будто человек долго молчал или много кричал.

Я попробовал вспомнить, как меня зовут, и имя пришло сразу, легко, как номер своего телефона.

Максим. Максим Сорокин, двадцать семь лет.

А потом в голове что-то щёлкнуло — и поверх этого, как второй слой краски на старой стене, всплыло другое.

Олесь.

Девятнадцать. Деревня Горелое. Мать. Долг мельнику — три мешка, отдать до зимы. Спина, которую били палкой. Вкус пареной репы. Запах овчины. И девчонка, которая не пришла на околицу.

Я зажмурился. Открыл. Ничего не изменилось: канава, грязь, две луны.

— Ладно, — сказал я. — Ладно.

В этот момент перед глазами появилась строка.

Не на экране телефона, которого не было. Не на сетчатке, как фантом после вспышки. Она висела в воздухе, на расстоянии вытянутой руки, полупрозрачная и очень спокойная — как уведомление, которое знает, что ты всё равно его прочитаешь.

Блок кода

[Регистрация завершена]

Я моргнул. Строка не исчезла.

Блок кода

[Статус: внешний] [Целостность: 71%] [Ошибка 0x1F: источник не классифицирован]

— Что это, — сказал я. Не спросил. Просто сказал в пустоту, потому что голос в собственной голове звучал чуть менее безумно, чем тишина.

Строки висели ещё секунду и погасли, как гаснет лампочка, когда щёлкаешь выключателем: не постепенно, а сразу.

Я сидел в грязи и ждал, когда они вернутся. Они вернулись через минуту, но другие:

Блок кода

[Состояние: кровопотеря] [Состояние: переохлаждение]

— Спасибо, — сказал я. — Очень помогло.

Никакой паники не было. Я это помню точно: не было истерики, не было «этого не может быть». Была тупая, тяжёлая сосредоточенность, как у человека, который упал с лестницы и первым делом проверяет, целы ли ноги. Мёртв? Похоже. В раю? Не похоже. В аду — тем более: в аду хотя бы тепло.

Я находился в другом мире, в чужом теле, с чужой памятью, и единственное, что мне об этом сообщило, — сухая строчка про какую-то ошибку.

Мне хотелось смеяться. Я не стал: было слишком холодно.

Дальше я сделал то, что сделал бы любой на моём месте, — осмотрелся.

Слева от канавы, метрах в семи, лежал человек.

Я заметил его не сразу: он сливался с грязью, потому что был одет в такое же тряпьё. И потому что от него почти ничего не осталось.

Мужчина. Лицо — половина лица. Рука вывернута так, как не выворачивается у живых. Из-под рёбер на землю вывалилось что-то тёмное и блестящее, и я очень быстро понял, что это, потому что пахло именно оттуда — сладковато и тошнотно.

Я отполз назад, на четвереньках, и меня вырвало в канаву.

Секунд двадцать я сидел, упершись лбом в мокрую глину, и слушал, как колотится сердце.

Потом вытер рот и заставил себя посмотреть ещё раз.

Следы. Вокруг тела — следы: глубокая колея, будто что-то тяжёлое тащили; втоптанные пятна крови; и отпечатки лап. Не человеческих. Больших, с четырьмя пальцами, и между ними — перепонка, как у гуся.

Я посмотрел на свои руки. На сбитые костяшки.

— Понял, — сказал я тихо. — Тут не гуляют.

И в этот момент в голове опять что-то щёлкнуло.

Не мысль — картинка. Короткая, обрывочная, чужая. Олесь бежит по этой дороге. Ночь. За спиной — топот. Он оборачивается через плечо и не успевает: что-то бьёт его в бок, и он падает в эту канаву, лицом в грязь, и последнее, что он видит, — собственные руки, которые шарят по глине, ища опору.

Картинка кончилась. Я сидел в той же позе, в которой умер этот парень.

Меня затрясло — мелко, противно, изнутри. Не от холода.

— Слышишь, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Я не знаю, кто ты. Но я тебя не выбирал.

Тишина. Даже ворон не было.

— Ладно, — сказал я, потому что говорить было легче, чем молчать.

Я встал.

Точнее, попробовал. Первая попытка закончилась тем, что я снова сел в грязь и очень внимательно изучил небо. Вторая — вышла: я оперся на колено, потом на что-то торчащее из земли, потом выпрямился, и меня качнуло так, что я чуть не упал обратно.

Стоять было больно. Не там, где я ждал: не голова, не спина, а всё сразу. Ломило кости. Колени дрожали. Кожа на животе была липкой и горячей.

— Кровопотеря, — сказал я. — Ну да.

Я ощупал себя: рёбра целы, ключица цела, на боку — длинная рваная ссадина, но не глубокая. Штанина на левой ноге потемнела от крови, и когда я её задрал, то увидел то, что не хотел видеть: царапины. Четыре параллельные, как от грабель. Не глубокие, но грязные, с набившейся землёй.

Пахло от меня, как от помойки. Холод пробирал до костей.

Я стоял в канаве у чужой дороги в чужом мире и понимал, что если сейчас не найду тепло и воду, то всё это — две луны, Система, ошибка 0x1F, — закончится в течение пары часов, и очень буднично.

Дорога шла на север и на юг. На севере силуэты домов, и одно пятно чуть светлее — то ли окно, то ли дым. На юге темно и ровно.

Я выбрал север.

Шёл я плохо. Первые сто метров — как пьяный: ноги ставил широко, чтобы не упасть, и всё время смотрел под них, потому что земля казалась неровной, будто её кто-то наклонил.

Сапоги хлюпали. Трава была мокрая и резала штанину. Ветер дул в лицо и нёс запах дыма — настоящего, печного, — и я шёл на этот запах, как животное.

Метров через двести я остановился и обернулся.

За спиной, там, где я оставил тело, было тихо. Но тишина была неправильная. Не пустая, а выжидающая. Так бывает в лесу, когда все птицы замолкают одновременно.

Я стоял и слушал.

И услышал.

Не шаги. Шаги я бы узнал. Это было шуршание — сухое, широкое, как если волочить мешок с песком по гравию. Оно шло с юга, оттуда, откуда я пришёл, и приближалось медленно, но уверенно, будто знало, куда я пойду.

Я попятился. Камень под сапогом щёлкнул.

Шуршание остановилось.

Секунду ничего не было. Потом в темноте, метрах в тридцати, что-то поднялось — не встало, а именно поднялось, как поднимается на дыбы лошадь, только это было не похоже на лошадь. Большое. Узкое. И у него было две головы. Или одна, которая поворачивалась слишком быстро.

Я побежал.

Бежал я, наверное, секунд десять, прежде чем понял, что бегу не туда. Ноги несли меня обратно, к канаве, к телу, к тупику, потому что там была хоть какая-то знакомая земля.

Оно догнало меня у самой канавы.

Я не видел, как оно бьёт. Я почувствовал: удар пришёлся по спине, плашмя, и меня швырнуло вперёд, в грязь, лицом. В рот набилась земля. В ушах зашумело.

Сверху навалилась тяжесть и запах — тот самый, сладковатый, с железом.

Я закричал и перевернулся на спину, вслепую выставив руки.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор не могу объяснить спокойно.

Оно задело меня лапой — распороло предплечье, от локтя до кисти, — и кровь, моя кровь, брызнула ему на морду. Тёмная, густая, она потекла по его коже, и там, где она текла, кожа под ней пошла волной.

А моя рука начала меняться.

Сначала боль — такая, что я на секунду перестал видеть. Потом кость под кожей задвигалась, будто кто-то изнутри переставлял её по частям. Кожа натянулась, посинела, покрылась чем-то жёстким, похожим на корку. Пальцы удлинились. Ногти — я это видел, я это видел вблизи, в двух ладонях от лица, — стали толстыми и тёмными, как у зверя.

Я не думал. Не выбирал. Просто в голове прозвучало сухое, как отчёт:

Блок кода

[Оттиск: каменный] [Износ: 12%]

И моя рука, чужая, тяжёлая, сама сжалась в кулак и ударила.

Попала в морду. Я почувствовал, как хрустит — не его кость, а моя, где-то в кисти, — и одновременно как оно отлетает назад, как мешок, сбитый с телеги.

Оно взвизгнуло. Не зарычало — взвизгнуло, тонко и обиженно, как собака, которой наступили на лапу. Попятилось. И в темноте я увидел, как оно уходит, припадая на одну сторону.

Я лежал в грязи. Рука горела так, будто её держали в костре. Кожа на ней медленно, с мерзким ощущением, как отдирают пластырь, возвращалась обратно: корка трескалась и опадала, пальцы укорачивались. Боль ушла не сразу — она осталась где-то внутри, в кости, глухая и постоянная.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 12%] [Состояние: перелом (кисть)]

— Ага, — сказал я в грязь. — Спасибо.

Откуда-то сверху, с дороги, раздался голос.

— Эй! Кто там? Живой?

Я поднял голову.

Надо мной стоял человек с факелом. Свет бил в глаза, и я видел только силуэт: широкий, в плаще, с чем-то длинным в руке — то ли копьё, то ли рогатина.

— Живой, — сказал я. Голос не слушался, сорвался на хрип. — Пока.

Человек помолчал. Потом сплюнул в сторону и сказал, с той интонацией, с какой говорят о погоде или о ценах на соль:

— В Горелом, что ли, кто?

Я не ответил.

И он, видимо, понял моё молчание по-своему, потому что вздохнул и добавил:

— Ладно. Вставай, горелый. Тут стоять — сам понимаешь.

Я поднялся. Точнее, встал на колени, потом на ноги, и мир качнулся, но устоял.

Факел приблизился. Я увидел лицо: обветренное, в глубоких морщинах, с седой щетиной и глазами, которые смотрели на меня без всякого удивления — как на ещё одну неприятность в длинном списке неприятностей.

— Как звать-то? — спросил он.

Олесь. Олесь, девятнадцать, деревня Горелое, долг мельнику.

— Олесь, — сказал я.

Он кивнул, будто именно это и ожидал услышать, и повернулся, не дожидаясь меня.

— Идём, Олесь. До Края версту с гаком, а ночью тут гуляет всякое.

Глава 2. Первая кровь

Звали его Ероха.

Он сказал это сам, без вопроса, когда мы отошли шагов на двадцать:

— Ероха. Возчик. Соль везу.

— Олесь, — сказал я второй раз, потому что первое, видимо, не прозвучало.

— Слышал.

Больше он не разговаривал. Шёл впереди, держал факел высоко, и я видел его спину: широкую, сутулую, в плаще, который когда-то был зелёным, а теперь стал цветом грязи. За поясом у него торчал топор — маленький, с коротким топорищем, каким не рубят дрова, а бьют.

Мы шли по обочине. Справа тянулась дорога, разъезженная, в лужах, которые блестели даже без луны. Слева — поле, чёрное, и над ним туман стоял по колено, как молоко в блюдце.

Ноги у меня не слушались. Левая была как чужая, кисть горела ровно и зло, а каждый шаг отдавал в неё — тук, тук, тук, — будто внутри кто-то бил в колокол с очень плохим слухом.

— У тебя рука, — сказал Ероха, не оборачиваясь.

— У меня.

— В кулак не сожмёшь?

Я попробовал. Три пальца согнулись, мизинец и безымянный не шевельнулись вовсе.

— Частично.

Он хмыкнул. В этом хмыканье было примерно столько же сочувствия, сколько в объявлении о повышении цен.

— Дойдём — покажу, где костоправ. Он за козу берёт, за человека — по-божески.

— А если нет козы?

— Тогда за деньги, — сказал он. — Это тоже принимают.

Дорога свернула, и мы вошли в тень. Тени здесь были странные: не от луны, а от чего-то ещё, будто свет падал сбоку и снизу. Я поднял голову и опять увидел две луны. Малая висела прямо над дорогой и была похожа на ноготь, отросший не туда.

— Ероха.

— Ну.

— Что это за место?

Он остановился. Повернулся ко мне, посмотрел — не в глаза, а куда-то в район груди, будто там было написано объяснение.

— Ты что, — сказал он, — головой приложился?

— Приложился, — согласился я.

Он молчал секунд пять. Потом сплюнул.

— Кромка это. Куда ты собрался-то, если не знаешь?

— В Край.

— Ну вот, — сказал он. — Кромка. От Горелого до Края — Кромка, и с обеих сторон — всё, что за стеной.

— А что за стеной?

— А вот это, — он поднял факел, и свет выхватил из темноты часть поля, — и есть за стеной.

Я посмотрел. Там ничего не было. Просто поле, туман и темнота.

— Спасибо, — сказал я. — Стало понятнее.

Он снова хмыкнул и пошёл дальше.

Мы шли ещё с полчаса, и дорога вывела нас к кресту.

Он стоял у обочины, покосившийся, из двух досок, и на нём не было никакого распятия — только вырезанный круг с насечками, как на иконе в доме матери.

Ероха остановился.

— Привал.

Он снял с плеча мешок, сел на камень и достал хлеб.

Я сел рядом.

— Это что? — спросил я, кивнув на крест.

— Памятник.

— Кому?

— Двоим. — Он жевал. — Ездили в Соль, не вернулись. Восемь лет назад.

— Что с ними стало?

— А кто ж знает. — Ероха посмотрел на дорогу. — Может, падальщики. Может, степные. Может, само.

— Само?

— Само, — сказал он. — Бывает, что человек идёт-идёт, а потом его нет. И вещи на месте, и лошадь стоит, а его нет.

Он отломил кусок и протянул мне.

— Ешь. Дальше хуже дорога.

Хлеб был чёрствый, но вкусный. Я жевал и смотрел на крест.

— Ероха.

— Ну.

— А ты давно возишь?

— Двадцать лет. — Он посмотрел на меня. — С шестнадцати.

— И ничего?

— А что «ничего»?

— Ну, не убили же.

— Не убили, — согласился он. — Пока.

Он помолчал.

— У меня брат был. Старший. Он тоже возил, только не соль, а железо. — Ероха сплюнул. — Поехал в Гнилой Брод и не вернулся.

— Нашли?

— Нашли лошадь.

— Страшно? — спросил я.

Он посмотрел на меня, как на дурака, но без злости.

— А ты как думаешь?

— Думаю, страшно.

— Страшно, — сказал Ероха. — Только если думать об этом каждый раз — с ума сойдёшь. Я не думаю.

Он встал, отряхнул штаны.

— Я думаю о другом. О том, сколько дадут за мешок в Крае, и сколько стоит соль в Горелом, и где я переночую. Если думать про это — жить можно.

Пошли дальше.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что этот человек двадцать лет ездит по одной и той же дороге, между двумя деревнями, и знает, что в любой момент может не доехать. И всё равно ездит.

— Ероха.

— Ну.

— А зачем?

— Что зачем?

— Возить. Если каждый раз можешь не доехать.

Он долго молчал.

— А зачем ты шёл? — спросил он наконец.

— Куда?

— Не знаю. Куда ты шёл, когда тебя этот… — он мотнул головой назад, — догнал?

Я не ответил.

— Вот и я не знаю, — сказал Ероха. — Просто иду.

Телега стояла в ложбине, наполовину съехав в кювет.

Лошадь — гнедая, костлявая, с обрубком хвоста — стояла там, где её бросили, и смотрела на нас с таким видом, будто всё это время ждала, когда же наконец придут идиоты, которые её вытащат.

— Вот, — сказал Ероха. — Колесо ушло. Один не вытяну.

Я посмотрел на телегу. Мешки, накрытые рогожей, верёвки, два с половиной мешка соли, судя по тому, как оно просело. Даже если бы у меня были обе руки целы, я бы это не вытащил.

— У меня рука, — напомнил я.

— У тебя голова, — сказал он. — Толкай плечом, а я под колесо подкладу.

Мы возились минут двадцать. Я упёрся в борт, Ероха подсунул под колесо камень, потом ещё один, лошадь дёрнула, телега выскочила так резко, что я упал на колени в грязь.

— Во-от, — сказал Ероха удовлетворённо, как будто мы вместе сделали что-то важное.

И в этот момент лошадь заволновалась.

Сначала я не понял. Она просто переступила с ноги на ногу, потом ещё раз, потом всхрапнула и попятилась, натянув вожжи, которые Ероха держал в руке.

— Тихо, — сказал он, и голос у него стал другой. — Тихо, дура.

Он не смотрел на лошадь. Он смотрел в темноту за телегой.

Я тоже посмотрел, и у меня в затылке что-то сжалось.

Там ничего не было. И это было самое плохое.

— Ероха, — сказал я.

— Молчи.

Он медленно, очень медленно опустил факел к земле и воткнул его в грязь между нами, так чтобы свет не бил в глаза.

— За телегу, — сказал он тихо. — Спиной к колесу. Быстро.

Я сделал. Спиной к колесу, лицом к темноте. Сердце билось в горле и отдавалось в сломанную кисть.

— Их сколько? — спросил я шёпотом.

— Двое, — сказал Ероха. — И третий где-то. Они всегда по трое.

— Что это?

Он помолчал.

— Падальщики.

Они вышли из тумана почти одновременно — двое слева, один справа, — и шли не бегом. Шагом. Так, как ходят люди, которые точно знают, что добыча никуда не денется.

Я увидел их и не сразу понял, почему мне так страшно.

Они были похожи на собак. Если бы собака решила встать на задние лапы, вытянуться, сбросить шерсть и отрастить вместо морды что-то вроде птичьего клюва из кости. Кожа у них была серо-розовая, в складках, как у новорождённых. Лапы — с перепонкой, я такие следы уже видел. И глаза. Глаза были человеческие. Маленькие, близко посаженные, и в них было не голодное звериное, а что-то деловитое, как у мужика, который пришёл на базар и прикидывает, сколько дадут за эту козу.

— Не беги, — сказал Ероха. — Побежишь — догонят.

Он вытащил топор.

— И не смотри им в глаза. Они так… — он не договорил, — завораживают, что ли.

Правый прыгнул первым.

Ероха ударил наотмашь, сверху вниз, и я услышал, как лезвие входит в тело — не хруст, а глухой, сочный звук, будто топором рубят капусту. Падальщик взвизгнул и отлетел, но второй уже был рядом, и третий шёл справа, и Ероха не успевал.

Я не думал. Честное слово, не думал.

Я схватил с телеги первое, что попалось под руку, — это оказалась деревянная лопата для соли, — и ударил. Плашмя, неуклюже, левой рукой.

Попал по морде. Падальщик мотнул головой, посмотрел на меня — и вот тут я понял, что имел в виду Ероха.

Смотреть ему в глаза было как стоять по колено в холодной воде и чувствовать, как она поднимается. Не страх даже — оцепенение. Я стоял и смотрел, как он поднимает лапу, и понимал, что надо отойти, и не мог.

Меня спас Ероха. Он бросил топор — не метнул, а просто швырнул, как швыряют камень, — и топор попал падальщику в бок, и наваждение кончилось.

Я отпрыгнул. Поздно.

Лапа прошла по мне сверху вниз, от плеча до локтя, и рубаха разошлась, и я почувствовал, как воздух вошёл в рану — холодный, мокрый, — и только потом пришла боль.

Ероха закричал.

Я обернулся и увидел, как третий — тот, что шёл справа, — стоит над ним. Ероха сидел на земле, привалившись к телеге, и держался за живот обеими руками, и между пальцами у него было что-то тёмное и блестящее, и оно вываливалось.

— Беги, — сказал он. Спокойно так сказал, будто советовал, где лучше перейти дорогу.

Я не побежал.

Я не могу объяснить почему. Может, потому что бежать было некуда. Может, потому что в этот момент во мне что-то переключилось — не храбрость, а тупая злость человека, которому уже нечего терять, потому что он и так умер два раза за один вечер.

Я подобрал топор.

Он был тяжёлый. Тяжелее, чем кажется, когда смотришь со стороны: короткое топорище, обмотанное кожей, и всё смещено вперёд, к железу. Я взял его левой рукой, потому что правая не держала.

Падальщик обернулся.

И вот тогда кровь Ерохи, которая была на моих руках, сделала то же, что кровь того, первого, в канаве.

Только теперь я не лежал на спине и не смотрел в небо. Теперь я стоял.

Кожа на левой руке пошла волной. Я почувствовал, как ногти наливаются тяжестью, как меняется прикус — зубы раздвинулись, и во рту стало тесно, — и как в носу, глубоко, там, где переносица, что-то щёлкнуло и открылось.

Запах.

Я вдруг понял, что могу различить всё: соль в мешках, конский пот, кровь Ерохи, гниющую сладость падальщиков, мокрую шерсть, дым от факела. Мир стал в десять раз громче и в десять раз противнее.

Блок кода

[Оттиск: падальщик] [Ошибка: образец не классифицирован] [Износ: 21%]

Я зарычал. Не специально — само вышло, из горла, низко и хрипло.

Падальщик отшатнулся.

Он боялся. Я это видел — по тому, как он прижал уши, как подобрался, как его передняя лапа дёрнулась назад, прежде чем он её поставил. Он боялся, и от этого я почувствовал себя лучше, чем за весь этот вечер.

Я шагнул вперёд и ударил.

Он был быстрее. Он ушёл в сторону, и топор разрубил воздух, и я провалился вперёд, потеряв равновесие, и в этот момент он вцепился мне в предплечье.

Зубы вошли в мясо, и я почувствовал их на кости.

Не «почувствовал боль» — я почувствовал именно зубы. Как они скребут. Как они ищут место, чтобы сжаться.

Я заорал и сунул ему в морду левую руку — сломанную, которая не держала, — и он переключился на неё, и вот тогда, когда он открыл пасть, чтобы перехватить, я ударил его топором снизу.

Под челюсть.

Лезвие вошло на ладонь, не глубже, и застряло. Я навалился всем весом, обеими руками, и почувствовал, как что-то поддаётся — не кость, а хрящ, что-то мягкое и упругое, — и топор провалился глубже.

Падальщик дёрнулся. Один раз, второй. Его лапы скребли по мне, я чувствовал, как когти рвут штанину, и что-то горячее текло мне на ноги.

Потом он обмяк.

Я держал топор ещё секунды три, потому что не был уверен. Потом разжал руки, и он упал.

Меня вырвало.

Я стоял на четвереньках и меня рвало, и я смотрел на свои руки, и на руках была кровь — своя и чужая, — и она уже подсыхала, стягивала кожу.

Потом я вспомнил про Ероху.

Он был ещё живой. Я это понял по тому, как он смотрел: глаза были открыты, и он смотрел на меня, и в глазах было удивление — не страх, а именно удивление, как у человека, который увидел что-то, чего не ожидал увидеть.

— Ты, — сказал он. Голос был тихий, и слова выходили с трудом. — Ты чего… руку-то…

Я посмотрел на свою левую руку. Она ещё не вернулась полностью: пальцы были длинные, ногти чёрные, кожа в мелких трещинах, как старая кожа на сапогах.

— Это не рука, — сказал я. — Это… долго объяснять.

Он попытался усмехнуться. Не получилось.

— Ясно, — сказал он. — Внешник.

Я замер.

— Что?

— Не придуривайся, — сказал он, и это было почти спокойно. — Я двадцать лет по Кромке езжу. Я видел. — Он закашлялся, и изо рта у него пошла кровь, тёмная, густая. — Только ты это… не показывай никому. За такое — на кол.

— Ероха…

— Слушай. — Он вдруг схватил меня за рукав, и хватка была сильная, не по его виду. — Телега. Соль. Отвези. Мельнику в Горелом, скажешь — Ероха, мол, того… — он мотнул головой в сторону, где лежал первый падальщик, — задержался.

— Ты не умрёшь, — сказал я. И сам понял, как это глупо прозвучало.

— Умру, — сказал он просто. — Ты тоже, если будешь тут сидеть.

Он отпустил рукав.

— Иди. И не оглядывайся. У них третий где-то. Он не ушёл.

Я не помню, как я взобрался на телегу.

Помню, что лошадь не сразу пошла — она пятилась и храпела, и я говорил ей что-то бессмысленное, гладил по шее мокрой от крови рукой, и от этого она волновалась ещё больше.

Помню, как щёлкнул вожжами, и телега тронулась, и колесо завизжало, и этот визг был самым громким звуком в мире.

И помню, как через сто метров обернулся.

Ероха сидел у телеги, привалившись к колесу, и смотрел мне вслед. Рядом с ним лежал падальщик, которого я убил.

Третьего не было видно.

До рассвета я ехал и не останавливался.

Дорога шла между полями, потом вошла в лес — и в лесу стало совсем темно, и я ехал на слух, на храп лошади, на скрип телеги, на визг колеса. Ветки хлестали по лицу. Пахло хвоей и мокрой землёй, и этот запах был до того нормальным, что у меня защипало в глазах.

Где-то на середине пути рука вернулась.

Не сразу — сначала онемение, потом боль, такая, что я натянул вожжи и сидел, согнувшись, пока не отпустило. Пальцы снова стали короткими. Ноготь на указательном — чёрный, и не болит, и я знаю, что он не отрастёт.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 21%] [Предупреждение: накопленные изменения]

Я смотрел на эту строчку минуты две, пока лошадь не дёрнула вожжи.

«Накопленные изменения».

Значит, оно никуда не делось. Значит, каждое использование оставляет след. И значит, что-то во мне уже не от Олеся и не от Максима — что-то третье, и его становится больше.

Блок кода

[Цель устранена] [Опыт: 40] [Уровень: 2]

Блок кода

[Навык закреплён: нож] [Состояние: рана (предплечье) — кровотечение] [Состояние: перелом (кисть) — не срастается]

Я хотел сказать что-нибудь злое, но во рту пересохло, и я просто сидел и смотрел, как светлеет лес.

На рассвете я увидел Горелое.

Оно было именно такое, как в памяти Олеся, — и я это понял не по виду, а по телу: плечи сжались сами, руки вцепились в вожжи, сердце забилось чаще. Тело помнило это место. Тело его боялось.

Деревня стояла на склоне: двадцать дворов, серые крыши, дым. За околицей — мельница, крылья не крутятся, одно сломано. Перед крайним домом — колодец с воротом и длинный столб, на котором что-то висело.

Я пригляделся и понял, что это.

Это был человек.

Он висел головой вниз, руки связаны за спиной, и вокруг него уже собирались. Не толпа — трое: мужик в тулупе, баба с ведром и пацан лет восьми, который стоял чуть в стороне и бросал в висящего камнем.

Я остановил телегу и смотрел.

«Не показывай никому», — сказал Ероха.

А я сидел на его телеге, с его солью, с его кровью на руках, в чужом теле, и смотрел на человека, который висел вниз головой за то, что, может быть, тоже был не таким, как все.

Пацан бросил камень и попал.

Я тронул лошадь и въехал в деревню.

Глава 3. Горелое

В деревню я въехал шагом, потому что лошадь сама перешла на шаг, а я не стал её заставлять.

Двадцать дворов смотрели на меня молча.

Я это чувствовал кожей — как будто вошёл в комнату, где только что ругались и замолчали. У колодца стояла баба с коромыслом и не двигалась. У забора — старик с топором, который держал его не для работы, а просто держал. Собака вышла из-под ворот, посмотрела на телегу, на меня — и ушла обратно, не загавкав. Даже собака здесь понимала, что лучше не.

И на столбе у околицы висел человек.

Я подъехал ближе, потому что не мог не подъехать.

Он висел головой вниз, руки за спиной, связаны сыромятным ремнём. Верёвка на щиколотках, другой конец — за крюк на столбе. Лицо у него было красное, почти чёрное, и глаза открыты. Изо рта тянулась тонкая нитка, уже подсохшая. Волосы — рыжие, и от этого казалось, что голова горит.

Рядом на земле валялся камень, тот самый, которым кидал пацан. И ещё один, побольше.

Вороны сидели на перекладине и ждали, никого не боясь.

— Эй! — крикнули сзади. — Ты кто такой?

Я обернулся.

Мужик в тулупе — тот самый, что стоял у колодца, — шёл ко мне, и в руке у него был не топор, а палка. За ним семенила баба с ведром, и пацан, который бросил камень, держался за её юбку.

— Олесь, — сказал я. — Пелагеин.

Мужик остановился шагах в четырёх. Посмотрел на телегу, на мешки, на лошадь. Потом на меня.

— Ерохина телега, — сказал он. Не спросил.

— Ерохина.

— А сам он где?

Я помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это выглядело естественно.

— В перелеске. Падальщики. Трое.

Баба охнула и закрыла рот рукой. Мужик не охнул. Он смотрел на меня ещё секунды три, и в этом взгляде было что-то вроде арифметики — он складывал: телега, соль, живой парень, мёртвый возчик.

— Трое, — повторил он. — А ты как?

— Убежал.

— Убежал, — сказал он. И в этом слове было всё, что он обо мне подумал.

— Соль мельнику, — сказал я. — Он так сказал. Ероха.

Мужик сплюнул.

— Конечно, мельнику. Кому ещё.

До мельницы я не доехал — меня остановили у колодца.

Не окликнули. Просто встали поперёк дороги — три бабы с коромыслами, — и лошадь сама остановилась, потому что лошади всегда останавливаются, когда поперёк дороги стоят люди.

— Олесь, — сказала одна. Не спросила.

— Олесь.

Они смотрели на меня.

Не враждебно. Смотрели так, как смотрят на человека, который вернулся с войны: вроде свой, а вроде и не совсем.

— Ты где был-то? — спросила вторая, помоложе.

— В поле.

— Три дня?

— Три дня.

Третья, самая старая, с лицом как печёное яблоко, сплюнула в сторону.

— В поле, — сказала она. — В поле он был. А Тимоху-то за что?

Я не нашёл что ответить.

— Ты его видел? — спросила молодая.

— Кого?

— Тимоху.

Я посмотрел на столб.

— Видел.

Старая снова сплюнула и пошла, загребая юбкой пыль. Остальные остались.

— Не слушай её, — сказала молодая. — Она с ним в родстве была. Дальняя.

— Понятно.

— Ничего не понятно, — сказала она. — Ты бы шёл. А то и до тебя дойдут.

Я поехал дальше, и мальчишки побежали за телегой.

Трое. Босые, в отцовских рубахах, с лицами, перемазанными чем-то. Они бежали рядом, заглядывали в телегу и громко обсуждали, что там лежит.

— Соль!

— Дядь, а дядь! А ты видел?

— Что?

— Мертвяка!

Я не ответил.

— Мы видели! — крикнул самый маленький. — Он ночью висел, а утром уже не висел!

— Кто снял?

— Афанасий! Он сказал, что ночью нельзя, чтоб видели!

Они бежали ещё немного, потом отстали. Один — самый маленький — долго стоял и смотрел мне вслед, задрав голову.

Я знал эту деревню.

Не помнил — знал. Это было странное чувство, как будто я попал в место, которое видел во сне, и во сне оно было точно таким же: та же лужа у бани, тот же покосившийся сарай, та же вывеска у кузни, на которой ничего не написано.

Память Олеся работала не как память, а как запах.

Я проезжал мимо дома, и в голове само всплывало: здесь живёт Марфа, у неё коза бодливая. Здесь — Гаврила-староста, у него яблоня за забором, и в детстве мы с пацанами лазили за яблоками, и он нас гонял, и один раз поймал и не побил, а просто сказал: «Берите, но не ломайте ветки». Я тогда не понял, и до сих пор не понимаю.

Вот здесь — колодец, у которого всегда мокро.

Вот здесь — баня, где по субботам парятся по очереди: сначала мужики, потом бабы.

Вот здесь — поворот к дому.

Я знал этот поворот. Я знал, что за ним будет забор с треснувшей доской.

И когда я повернул и увидел забор с треснувшей доской, я почувствовал, как у меня сжало горло.

Это был не мой дом.

Но он был мой.

Мельник жил за околицей, у пруда. Дом у него был единственный в деревне крытый тёсом, и мельница рядом — большая, тёмная, с колесом, которое стояло как вкопанное.

Я вылез из телеги и понял, что ноги держат плохо. Всё, что было вчера, отложилось в теле, как долг: спина, кисть, предплечье, и особенно — левая рука, которая после Оттиска ныла не как рана, а как зуб, глубоко и тупо.

Мельник вышел на крыльцо сам. Старый, сухой, в кожаном фартуке, с руками, у которых пальцы были толще, чем у меня.

— Чего? — сказал он.

— Соль. От Ерохи.

Он сошёл с крыльца, подошёл к телеге, откинул рогожу, запустил руку в мешок, набрал горсть, посмотрел на свет, попробовал на язык.

— Хорошая, — сказал он. — Наша.

Потом посмотрел на меня.

— А Ероха?

— Убит.

Он кивнул. Просто кивнул, как будто я сказал, что будет дождь.

— Долг за ним был, — сказал он. — Два мешка.

— Три, — сказал я.

Мельник прищурился.

— Чего?

— Три мешка. Он говорил — три.

Я не знал, зачем я это сказал. Может, потому что в памяти Олеся сидело это число, как заноза, — три мешка, отдать до зимы. Может, потому что мне было слишком плохо, чтобы молчать.

Мельник смотрел на меня долго.

— Три, — сказал он наконец. — Ну, три.

Он забрал три мешка. Не на плечо — позвал работника, тот пришёл и унёс. Потом мельник достал из кармана фартука горсть меди, посчитал, отсыпал половину обратно, а остальное протянул мне.

— За остальное.

Я взял. Медь была холодная и липкая.

— Ты Пелагеин, — сказал он вдруг.

— Пелагеин.

— Она за тебя в прошлом году приходила. Просила отсрочки. — Он смотрел не на меня, а на свои руки. — Я дал. Зря, выходит, дал.

Я не нашёлся что сказать.

— Иди, — сказал он. — И телегу забери. Мне она без надобности, а тебе, гляжу, нужнее.

Дом я нашёл сам. Не искал — ноги принесли.

Это было странно: я никогда здесь не был, но повернул у колодца правильно, прошёл мимо бани, обошёл лужу, в которой плавал чей-то валенок, и остановился у калитки, прежде чем понял, что остановился.

Калитка была из трёх досок. Одна — с трещиной. На столбе — вырезанные ножом палочки, кто-то считал дни.

Я толкнул её, и она скрипнула так, что у меня внутри что-то отозвалось раньше, чем я успел подумать.

Двор был маленький: поленница, курятник, покосившийся сарай. У крыльца стоял таз с водой, в котором плавали очистки от репы. Пахло дымом и варёной репой, и этот запах был настолько обыкновенный, что у меня засосало под ложечкой.

Дверь открылась до того, как я подошёл.

Женщина стояла на пороге. Лет сорока пяти, в платке, в фартуке, руки в муке. Лицо у неё было такое, будто она собиралась что-то сказать — и не сказала.

— Мам, — сказал я.

Слово вышло само. Я не решал его говорить — оно уже было, в горле, готовое.

Она молчала.

Смотрела на меня сверху вниз, с крыльца, и я видел, как она дышит: коротко, часто, через нос.

— Печь топится, — сказала она наконец. — Иди руки помой.

И отвернулась, ушла в дом.

Я стоял во дворе и смотрел, как закрывается дверь.

В доме было две комнаты и сени. Земляной пол, застеленный половиками. Стол у окна, лавка, печь — большая, тёмная, с горшком на шестке. В углу — икона, но не такая, как я привык: вместо лика — тёмный круг, а вокруг него насечки, как на монете.

Я сел на лавку. Дом скрипел, ухал печной трубой, пах дымом и кислой капустой.

Пришла мать. Поставила на стол миску и ложку.

— Ешь.

В миске была каша. Не репа, слава богу. Что-то крупяное, серое, с салом. Я не ел сутки и не помнил, как это — хотеть есть так, чтобы тряслись руки.

Я съел всё. Она стояла у печи, спиной ко мне, и что-то там делала, хотя я видел, что делать ничего не надо.

— Меня Ероха подвёз, — сказал я.

— Слышала.

— Он умер.

— Слышала.

Она повернулась.

— Тебя не было три дня, — сказала она. — Я думала, тебя тоже.

— Меня тоже, — сказал я. И это было правдой. Меня не было. Олеся не было. Максима не было. Никого не было.

Она смотрела на меня, и я вдруг понял, что она смотрит не в лицо, а на руки.

— Мам.

— Ешь, — сказала она. — Потом поговорим.

Но разговора не получилось.

Сначала пришли люди.

Дверь открылась без стука — так входят только в свой дом или в чужой, когда очень нужно, — и на порог шагнул тот мужик в тулупе, а за ним ещё двое.

— Пелагея, — сказал мужик. — Здорово.

— Здорово, Кузьма, — сказала мать.

— Мы это… — Кузьма потоптался, — узнать. Про Тимоху. Ну, что сынок-то твой вернулся, а Тимоха — вон.

Он посмотрел на меня.

— Ты где был-то три дня, а?

— В поле, — сказал я. — Лежал.

— Лежал, — повторил он.

Он был не злой. Я это понял в какой-то момент: он был испуган. Все трое были испуганы, и не меня боялись, а того, что я принёс с собой: падальщиков, мёртвого возчика и то, что кто-то вернулся, а кто-то нет.

— Кузьма, — сказала мать. — Он с дороги. Ребёнок.

— Какой он ребёнок, — сказал Кузьма. — Девятнадцать годов.

— Ребёнок, — повторила мать, и в голосе у неё было столько, что Кузьма сдался.

Они ушли. Дверь закрылась.

— Тимоха, — сказал я. — Кто это?

Мать подошла к окну и долго смотрела в него, хотя там уже было темно.

— Рыжий, — сказала она. — Который на столбе.

Она повернулась.

— Порченый он был. Вот и всё. Не ходи к нему, не смотри, не спрашивай.

— Порченый — это как?

Она не ответила. Прошла мимо меня, взяла горшок, поставила на стол, потом опять взяла и поставила обратно.

— У него глаз был, — сказала она вдруг. — Левый. Он им видел то, чего нет. Ходил и говорил сам с собой. Ты не помнишь, ты маленький был.

— А сейчас?

— А сейчас он мёртвый, — сказала она. — И слава богу.

Я это запомнил. Не потому, что понял, а потому, что в её голосе было облегчение, и это облегчение было страшнее любого страха.

Ночью я лежал на печи и не мог уснуть.

Печь была тёплая, но я не мог расслабиться — тело было как чужие доспехи: везде давит, везде трёт. Левая кисть ныла. Предплечье, рассечённое лапой падальщика, дёргало под повязкой, которую мать наложила молча, не спрашивая, откуда рана.

Я смотрел в потолок и думал.

Думал о Тимохе. О человеке, который видел то, чего нет. О том, что его убили не за воровство и не за долг — а за то, что он был «порченый». И о том, что я сижу в чужом доме, с чужой матерью, в чужом теле, и если кто-нибудь увидит, как моя рука покрывается коркой, — со мной сделают то же самое.

Блок кода

[Состояние: износ 21%] [Репутация: подозрение]

Я посмотрел на строчку и тихо засмеялся, потому что это было единственное честное, что сегодня случилось.

Репутация. Подозрение. Какой-то код, который набирается сам, без моего участия.

Хотелось спросить у Системы: а вниз оно идёт? А бывает «доверие»? Но я уже понял, что она не отвечает на вопросы. Она только сообщает новости.

Уснул я под утро.

Мне снился поезд. Не тот, который меня убил, а другой — электричка, жёлтая, с жарким тамбуром и запахом мокрых курток. Я стоял на платформе, смотрел, как она уходит, и понимал, что мне на неё надо, но двери уже закрылись.

Проснулся от холода и от того, что кто-то стоял рядом.

Мать стояла у печи, в одной рубахе, босая, и смотрела на меня.

— Чего? — просипел я.

Она подошла ближе. Нагнулась.

И взяла меня за левую руку.

Я не успел ничего сделать. Просто не успел: она подняла мою руку к свету, к той полоске утреннего света, которая шла из окна, и повернула ладонью вверх.

Ноготь на указательном был чёрный. Как обугленный.

Она смотрела на него долго.

Потом подняла глаза.

— Руки покажи, — сказала она.

Я не понял.

— Ты уже смотришь, — сказал я.

— Обе, — сказала она. — Покажи обе.

Она стояла надо мной, и в её лице не было ни страха, ни злости. Было что-то другое — то, чего я не ждал.

Ожидание.

Будто она давно знала, что этот день придёт, и вот он пришёл.

Глава 4. Мать

Я показал обе.

Она взяла правую — целую, обычную, с мозолями от вожжей, — повертела, отпустила. Потом взяла левую.

Долго смотрела на чёрный ноготь. Потом нажала на него большим пальцем, сильно, так что я дёрнулся.

— Больно?

— Нет.

— Значит, не отрастёт, — сказала она.

И села напротив, на лавку, положив руки на колени. Утро было серое, в окне висело что-то мокрое, и в доме пахло остывшей печью.

— Ты кто? — спросила она.

Не «кто ты такой». Не «что с тобой». Просто — ты кто.

Я мог соврать. У меня было секунды две, чтобы придумать что-нибудь: головой ударился, память отшибло, три дня в поле лежал. Всё это было почти правдой, и всё это она бы приняла.

Я не соврал.

— Я не Олесь, — сказал я.

Она кивнула. Один раз, коротко, как будто я подтвердил то, что она уже знала.

— Знаю, — сказала она.

— Олесь на правом боку спит, — сказала она. — Всегда. С детства. А ты всю ночь на левом пролежал и ворочался.

Я молчал.

— И руки моешь два раза. Воду на два раза греешь. Кто так делает?

— Я…

— И говоришь не так, — перебила она. — Он говорил коротко. «Дай». «Пойду». «Не буду». А ты — как книжку читаешь.

Она замолчала. Потом добавила, тише:

— И глаза не его.

Вот тут у меня внутри что-то оборвалось. Потому что про глаза я не думал. Я вообще не смотрел в зеркало — а зеркала в доме не было, была только вода в тазу и тёмное окно.

— Чьи? — спросил я.

— Мои, — сказала она. — И его. Только у него они были… — она поискала слово, — спокойные. Как у коровы. А у тебя — как у пойманного.

Я опустил голову.

— Я не хотел, — сказал я. — Правда. Я не выбирал. Я шёл домой, и там был поезд, и…

Она подняла руку, и я замолчал.

— Не надо, — сказала она. — Мне не надо знать, откуда ты. Мне надо знать, что ты будешь делать.

Она рассказала про Тимоху.

Говорила ровно, без жалости, как рассказывают про погоду или про цены на соль.

— Он не всегда такой был. В молодости — нормальный парень, на мельнице работал. А потом вернулся из Края и стал… — она пошевелила пальцами, — видеть.

— Систему?

— Он так называл. Говорил: «вижу, где спрятано». — Она усмехнулась одной стороной рта. — Дурак. Он думал, это дар.

Тимоха находил вещи. В чужих домах. В чужих сундуках. Говорил, «вижу, как светится». Сначала деревня радовалась: пропало у одного, нашлось у другого, никто не в обиде. Потом перестала радоваться.

— Потому что нашли не только у чужих, — сказала мать.

Она помолчала.

— А потом приехали из Края. Двое, в чёрном. Сказали: «покажи, что умеешь». Он показал. Они забрали его с собой. А через месяц привезли назад и повесили на столбе. Чтоб видели все.

— За что?

— А ты как думаешь? — сказала она. — Если человек видит, где спрятано, — кому он нужен? — Она посмотрела на меня. — Только тому, кто прячет.

В доме стало очень тихо. Где-то за стеной кашлянула курица.

— Они его пытали, — сказала мать. — Он мне потом… — она запнулась, — не потом. Перед тем. Он мне сказал: «Пелагея, если увидишь человека, у которого руки не его, — не кричи. Слушай, что он скажет».

Я поднял глаза.

— Он знал, что я приду?

— Он знал, что кто-то придёт, — сказала она. — Он говорил, что за ним следом идут. И что они придут не за ним.

— И что мне делать? — спросил я.

Она встала, подошла к печи, достала из-за заслонки горшок, плеснула в кружку чего-то тёмного, поставила передо мной. Квас. Тёплый, кислый, с запахом хлеба.

— Пить будешь?

Я выпил половину. Горло сразу отпустило.

— Три вещи, — сказала она, садясь обратно. — Первое: не показывайся. Никому. Ни Кузьме, ни старосте, ни попу. Особенно попу.

— Почему попу?

— Потому что он в Край пишет, — сказала она. — Каждый месяц. Кто родился, кто умер, кто уехал, кто странный.

Второе она сказала, глядя мне в лицо:

— Не лечись у знахарки. У неё язык как помело. Придёшь с раной — к вечеру вся деревня знает, какая у тебя рана. И какая рука.

— А если совсем плохо будет?

— Тогда иди в Край, — сказала она. — Там лекари есть. Дорого, но молчат.

— А третье?

Она помолчала. Потом сказала:

— Третье я скажу потом. Сначала послушай.

Это было в конце лета, за месяц до того, как сгорело Горелое.

Тимоха тогда жил один — жена ушла к родителям в Соль, ещё за три года до того, не выдержала, — и дни проводил на мельнице, а вечера в кабаке, которого в Горелом не было, но был погреб у Кузьмы, где мужики собирались пить.

И вот в один из таких вечеров он сказал лишнее.

— Он не хотел, — говорила мать. — Он просто сказал: «Я вижу, где у вас спрятано». И стал говорить. У кого.

— И что?

— И ничего. Сначала смеялись. Потом перестали.

Деревня — маленькая. Двадцать дворов. Когда один человек знает, где у другого лежит завёрнутое в тряпку серебро, — это не страшно. Страшно, когда он говорит об этом вслух.

— А потом на него донесли, — сказала мать.

— Кто?

— А кто не донёс? — Она усмехнулась. — Я не знаю. Может, Кузьма. Может, Афанасий. Может, я.

Я посмотрел на неё.

— Ты?

— Я не доносила, — сказала она. — Я просто не остановила.

Приехали двое.

Мать видела их из окна — они шли от поворота, не торопясь, и с ними шёл староста Гаврила. Не впереди, не сзади — сбоку, чуть отстав, как ходят люди, которые очень хотят, чтобы их не заметили.

— Я тогда подумала: вот оно, — сказала мать. — Я не знала, что, но вот оно.

Они вошли во двор. Не постучали.

Тимоха сидел на крыльце и что-то чинил — то ли косу, то ли топорище. Он поднял голову и сказал: «Здорово, мужики».

Они не ответили.

— Один из них взял его за руку, — сказала мать. — Просто взял за руку, и всё. И Тимоха встал. Как будто так и надо.

— Он не сопротивлялся?

— Нет.

— Почему?

Мать помолчала.

— А ты бы сопротивлялся? — спросила она. — Если бы к тебе пришли двое, а рядом стоял староста, и вся деревня смотрела из-за заборов?

Деревня смотрела.

Мать помнила это подробно, как помнят стыд.

Кто-то стоял у калитки. Кто-то — у колодца. Кто-то — за баней, чтобы видно было и чтобы не видно было его.

Никто не вышел.

— Я стояла у окна, — сказала мать. — И думала: выйду — и что? Скажу «не трогайте»? А они скажут: «А ты кто?»

Она посмотрела на свои руки.

— Я тогда подумала, что если не выйду, то всё будет как было. Как будто ничего не произошло.

— И?

— И ничего не произошло, — сказала она. — Только Тимохи не стало.

Его держали в подвале у старосты две недели.

Деревня знала. В подвале было слышно — не крики, а так, глухие звуки, когда человек падает. По вечерам оттуда шёл свет, и Гаврила выносил ведро.

— А ты?

— А я носила ему хлеб, — сказала мать.

Я посмотрел на неё.

— Гаврила брал?

— Брал. — Она усмехнулась. — Он говорил: «Пелагея, ты баба добрая, но ты не лезь».

— И ты не лезла?

— Я лезла, — сказала она. — Я один раз полезла и спросила: «Гаврила, за что?» А он посмотрел на меня и сказал: «За то, что ты, Пелагея, тоже видишь, но молчишь».

Через две недели приехали те же двое.

Они вошли в подвал, вывели Тимоху и повезли его в Край.

Дорога туда — два дня. Дорога обратно — тоже два. Значит, в Крае его держали месяц, не меньше.

— И что с ним там делали?

— А ты как думаешь? — сказала мать. — Он видел. Они хотели знать, что он видит.

— И?

— И он им рассказал, наверное. — Она пожала плечами. — Он был не из тех, кто молчит.

Привезли его в конце сентября.

Деревня была на ярмарке, и когда телега въехала, все пошли за ней — так же, как те мальчишки бежали за твоей.

Тимоха сидел в телеге. Он был живой.

— Он был живой, — повторила мать. — Это самое страшное. Я думала, привезут тело. А его привезли живого.

Он не был избитый — или был, но зажило. Он был спокойный. Такой спокойный, что от этого становилось холодно.

— Он сказал?

— Он сказал три слова. — Мать смотрела в стол. — «Я всё рассказал».

Повесили его в тот же вечер.

На столбе у околицы — там, где раньше висел колокол, а колокол сняли ещё до Сбоя, — и на этом столбе он потом висел три дня.

— Кто вешал?

— Гаврила.

— Сам?

— Сам, — сказала мать. — Он умер у него на руках. Гаврила потом два дня пил.

Она помолчала.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что Гаврила не злой. Я думаю, он просто испугался, а когда человек пугается, он делает не то, что хочет, а то, что надо.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я.

Мать посмотрела на меня.

— Затем, что тебя ждёт то же самое, — сказала она. — Если узнают.

— Я не буду показывать.

— Все так говорят.

Она встала и подошла к печи.

— Я тебе вот что скажу, — проговорила она, не оборачиваясь. — Тимоха был дурак. Он хотел, чтобы его любили. Он всех любил, и Кузьму, и Афанасия, и Гаврилу. И верил, что они его тоже.

Она обернулась.

— Ты не такой. Ты не любишь.

— Это плохо?

— Это спасает, — сказала мать. — Только это не жизнь.

— Так вот. Третье — не верь старосте.

— Кузьме?

— Кузьма — дурак, — сказала она. — Дурак не опасен. Староста — Гаврила. Вот он — опасен. У него брат в Крае, при страже. Он за медяк родную мать продаст, а за серебро — дважды.

Я запомнил. Гаврила — староста. Брат при страже. Не верить.

— И ещё, — сказала мать, вставая. — Не зови меня матерью.

Я посмотрел на неё.

— На людях — зови, — сказала она. — А тут не зови. Я не тебе мать. Я ему.

Она кивнула на пустую лавку, на которой никто не сидел.

Я вышел во двор, потому что в доме стало нечем дышать.

Утро было мокрое и серое. Над прудом висел туман, куры копались в грязи, из трубы соседского дома шёл дым — ровный, спокойный, как будто ничего не случилось.

Я сел на поленницу и стал смотреть на свои руки.

Правая была нормальная. Левая — тоже, если не считать ногтя. И это было самое страшное: я не чувствовал подвоха. Рука как рука. Кожа, мозоли, две царапины. А под ней уже что-то другое, и оно ждёт.

Блок кода

[Состояние: износ 21%] [Предупреждение: накопленные изменения]

— Да знаю я, — сказал я вслух.

Во дворе за забором кто-то ходил. Я поднял голову — и увидел пацана, того самого, что кидал камни. Он стоял у калитки, смотрел на меня и жевал что-то.

— Чего? — сказал я.

— Ничего, — сказал он. — Мамка сказала, ты в поле лежал.

— Лежал.

— А там Тимоха висит. — Он сказал это так же спокойно, как «а там дождь». — Его ночью снимут. Дед Афанасий сказал, что ночью нельзя, чтобы не видели.

— Почему?

Пацан пожал плечами.

— Примета.

Он ещё постоял, посмотрел на меня, потом сказал:

— У тебя глаз дёргается.

Я потрогал лицо. Глаз действительно дёргался — мелко, часто, сам по себе.

— Не выспался, — сказал я.

— Ага, — сказал пацан и ушёл.

К вечеру пришла баба. Не в дом — встала у калитки, в платке, с лицом, из которого вся кровь ушла.

Мать вышла к ней. Они поговорили минуту, тихо. Потом мать вернулась, и лицо у неё было как у той бабы.

— Что? — спросил я.

— Степные, — сказала она. — По Кромке идут. Афанасий видел дым со стороны брода.

Она подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Дня два у нас есть, — сказала она. — Может, три.

— Это кто?

Она обернулась. Посмотрела на меня, как на дурака — но не зло, а устало.

— Люди, — сказала она. — Такие же, как мы. Только у них нет деревни.

Ночью я не спал.

Я лежал на печи и слушал дом. Скрипели половицы. В печи потрескивало. Мышь ходила под полом — я слышал её коготки по дереву, слышал, как она останавливается, как нюхает.

А потом я услышал другое.

Не мышь.

Шаги. Не в доме — снаружи. Медленные, тяжёлые, с хрустом по мокрой траве. Два человека. Может, три.

Я приподнялся на локте.

Шаги остановились у калитки.

Потом очень тихо, кто-то попробовал калитку. Она скрипнула на треть и замерла.

Я смотрел в темноту и чувствовал, как моя левая рука начинает гореть — не болеть, а именно гореть, как будто под кожей зажгли спичку.

Блок кода

[Внимание: близость образца]

Голос снаружи, приглушённый, но я услышал каждое слово:

— Здесь?

Второй голос ответил:

— Здесь. Точно здесь.

И тогда в доме, за моей спиной, заскрипела половица. Мать встала.

Она подошла к двери, остановилась — я слышал, как она дышит, — и сказала очень спокойно, громко, на весь двор:

— Кто там ходит? Я мужа позову.

Снаружи замолчали.

Потом первый голос сказал, с усмешкой:

— Мужа у тебя нет, Пелагея. Помер.

Мать помолчала секунду.

— А сын есть, — сказала она.

Глава 5. Налёт

Я слез с печи тихо, но всё равно услышал, как в темноте мать выдохнула — коротко, с досадой, будто я сделал что-то глупое.

— Назад, — сказала она шёпотом.

Я не пошёл назад.

В сенях было темно так, что я видел только смутное пятно двери. Пахло мокрой обувью, кислой капустой и — слабо, снизу, из-под порога — мокрой землёй. Кто-то стоял с той стороны и дышал.

— Пелагея, — сказал голос. Спокойно, почти дружелюбно. — Открывай. Не дури.

Мать молчала.

— Мы знаем, что он там. Мы не грабить пришли.

Я нащупал в углу топор. Он стоял там, где я его оставил, — прислонённый к стене, рукоятью вверх, — и я взял его левой рукой, потому что правая плохо слушалась, и почувствовал, как холодное железо прилипает к ладони.

Дверь дрогнула.

Потом ещё раз, сильнее. Засов — деревянный, в палец толщиной — скрипнул и выскочил из паза.

Дверь открылась.

Первый вошёл быстро, пригнувшись. Второй за ним. Третьего я не видел, но слышал — он остался снаружи, у крыльца, и переступал с ноги на ногу.

В сенях стало тесно и сразу запахло по-другому: конским потом, дымом и чем-то кислым, вроде старой кожи.

— Свет, — сказал первый.

Второй завозился, чиркнул — и в сенях стало желто и резко.

Я стоял в двух шагах, у печной стенки, с топором в руке, и смотрел на них.

Первый был высокий, в стёганом халате, с лицом, обветренным до корки. Второй — помоложе, с серьгой в ухе и с ножом, который он держал не как оружие, а как инструмент, — опустив, остриём вниз.

— О, — сказал высокий, увидев меня. — Вот и он.

Он не удивился. Ни капли. Он посмотрел на меня, как смотрят на вещь, которую искали по всем полкам и нашли на самой нижней.

— Ты кто? — спросил я.

Высокий усмехнулся.

— Тот, кто тебя заберёт.

Драка в сенях — это не драка. Это теснота, темнота и запах.

Я ударил первым. Замахнулся от плеча, как учили в детстве на даче колоть дрова, — и не попал: он ушёл вбок, и топор врубился в дверную раму, и я на секунду остался без оружия, потому что рукоять заклинило.

Второй ударил меня ножом в бок.

Я почувствовал не боль, а толчок — как будто кто-то ткнул пальцем в бок и надавил. Потом уже боль, острая, короткая, и внизу живота стало мокро и горячо.

Я закричал и схватил его за руку.

Это было глупо и это было единственное, что я мог. Мы сцепились — я держал его запястье двумя руками, он выворачивался, и я чувствовал, как нож скребёт по моему предплечью, ища, куда войти глубже.

— Держи! — крикнул высокий.

И тут мать ударила.

Она взяла ухват — тяжёлый, железный, с рогами — и опустила его второму на плечо. Я услышал звук, с которым топор входит в мёрзлое дерево. Парень обмяк, нож звякнул об пол.

Высокий шагнул ко мне.

Я рванул топор из рамы. Он вышел с треском. И я ударил — уже без замаха, коротко, снизу.

Лезвие вошло ему в живот под рёбра.

Я это запомнил на всю жизнь, хотя тогда ещё не знал, что жизнь будет длинной. Оно вошло мягко, почти без сопротивления, и остановилось. И на рукоять мне натекло горячее.

Он посмотрел на меня.

Не с ненавистью. С удивлением. Как человек, который всю дорогу думал, что всё будет просто, а оно вон как.

— Ты… — сказал он и осел.

Я держал топор. Он висел на нём — всем весом, — и я не мог его отпустить, потому что рука не разжималась.

Потом разжалась.

Я стоял и смотрел, как он умирает.

Это заняло, наверное, полминуты. Может, минуту. Он лежал на боку, подтянув колени к животу, и дышал — часто, коротко, с бульканьем. В сенях пахло так, что тошнило: железом, содержимым кишок и дымом от опрокинутой лампы.

— Мам, — сказал я. — Мам, что делать?

Она стояла у стены. Ухват она всё ещё держала в руке, и лицо у неё было спокойное — то спокойствие, которое бывает у человека, который уже пережил самое плохое и теперь просто ждёт, когда оно закончится.

— Стоять, — сказала она. — Третий.

Третий.

Я обернулся к двери.

Снаружи, у крыльца, шаги удалялись — быстро, с хрустом по грязи. Он побежал.

— Уйдёт, — сказал я.

— Уйдёт, — согласилась мать.

Она подошла к раненому парню — тот сидел на полу, держась за плечо, и смотрел на нас с ужасом, — и очень спокойно сказала:

— Руки убрал. Убью.

Он убрал.

Потом она посмотрела на меня.

— Ты как?

Я посмотрел на свой бок. Рубаха была мокрая, и не только от пота. Я поднял руку — ладонь была красная, вся, до запястья.

— Нормально, — сказал я.

И меня вырвало прямо в сени.

Блок кода

[Цель устранена] [Опыт: 60] [Уровень: 3] [Навык: нож (топор) — 2]

Я смотрел на эти строки, стоя на коленях в собственной блевотине, и думал о том, что система — самая мерзкая вещь, которую я видел.

Опыт. Уровень. Навык.

Он лежал в двух шагах, и у него на пальце было медное кольцо, и он был чей-то сын, и у него, наверное, тоже была мать, которая сейчас спала и не знала.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Мать покачала головой.

— Степной.

— А если он не степной?

— Степной, — сказала она. — По обуви.

Второго она связала сама.

— Что с ним делать? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Он уйдёт. И скажет.

— Скажет что?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на маленького.

— Что в Горелом есть человек, который убил троих.

— Двоих, — сказал я. — Третий ушёл.

— Троих, — сказала мать. — Ты сам сказал — двое у перелеска. Считай.

Я сел на пол.

Действительно. Двое падальщиков и один человек. Трое. И ещё один ушёл.

Деревня проснулась быстро.

Кузьма прибежал первым — в тулупе поверх рубахи, с топором, босой. За ним старик Афанасий, за стариком бабы. Они стояли у крыльца и смотрели на тело, которое мать выволокла на двор, чтобы не воняло в доме.

— Кто? — спросил Кузьма.

— Степные, — сказала мать.

— Сколько было?

— Трое.

— А где двое?

Мать кивнула на меня.

Я сидел на крыльце, зажимая бок тряпкой, и чувствовал, как все смотрят на меня. Не с восхищением. С тем же, с чем смотрят на человека, который принёс в дом покойника.

— Олесь убил? — спросил Кузьма. У него даже голос сел.

— Олесь, — сказала мать.

Толпа молчала.

Потом Афанасий, старик, сказал:

— Парень-то трёх дней как вернулся. И уже двое мёртвых.

— Трое, — сказала мать.

— Пусть трое, — сказал старик. — Я не про счёт. Я про то, что не бывает так.

До рассвета деревня не спала.

Я слышал, как ходят по дворам, как перекликаются, как где-то плачет ребёнок и его успокаивают. Потом всё стихло, а потом застучали в нашу калитку.

Мать вышла. Я слышал её голос — короткий, ровный, — и голос Кузьмы.

— Пелагея, там это… — Он запнулся. — У вас на дворе.

— Знаю.

— Ты бы… — Он помолчал. — Мужики говорят, надо смотреть.

— Смотрите.

Они пришли вчетвером: Кузьма, Афанасий, ещё двое — не помню имён, — и стояли во дворе, глядя на тело, как смотрят на что-то, что свалилось с неба.

Тело лежало там, где его оставили. В сенях было темно, и Кузьма поднял лампу.

— Степной, — сказал Афанасий.

— Степной, — согласился Кузьма.

— Молодой.

— Молодой.

Они постояли.

Потом Афанасий присел и стал шарить у мёртвого за пазухой.

— Ты чего? — спросил Кузьма.

— А чего? — Афанасий вытащил кисет. — Ему уже не надо.

Он сунул кисет за пазуху себе и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Олесь.

Я стоял у печи.

— Ты его?

— Я.

Афанасий смотрел на меня долго.

— Ловко, — сказал он. И вышел.

Утром пришли бабы.

Они не заходили в дом — стояли у калитки, — но я видел их из окна: три или четыре, в платках, и они смотрели на наш двор так, как смотрят на прокажённого.

— Чего им? — спросил я.

— Ничего, — сказала мать. — Смотрят.

— Пусть смотрят.

— Они не смотреть пришли. — Мать не отрывалась от печи. — Они пришли решить, кто ты.

К полудню во дворе было уже человек десять.

Они не шумели. Стояли и смотрели — на сени, где лежал мёртвый, на меня, на мать.

Потом пришёл Гаврила.

Он вошёл во двор, как входят в свой, — не спрашивая, — и все расступились.

— Пелагея, — сказал он.

— Гаврила.

— Покажи.

Она показала.

Староста вошёл в сени, постоял над телом, потом вышел.

— Трое, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Трое за одну ночь.

— Двое, — сказал я. — Третий ушёл.

— Третий ушёл, — согласился Гаврила. — Это хуже.

Он обернулся к людям.

— Степные по одному не ходят, — сказал он. — Если трое пришли — значит, за ними идут ещё. Много.

Двор молчал.

— Значит, — сказал Гаврила, — нам надо решить. Быстро.

Решали весь день.

Я не участвовал. Мне не предложили.

Они собирались у колодца — мужики, — и я слышал обрывки: «уходить», «в лес», «а скотина», «а куда уходить», «в Край».

К вечеру пришли к матери.

— Пелагея, — сказал Кузьма. — Ты как?

— А что я?

— Ну… — Он помялся. — Мужики говорят, надо уходить. В лес. Пока не пришли.

— В лес, — повторила мать.

— Ну да. Там схроны есть, ямы старые, ещё от отца остались.

Мать посмотрела на него.

— Кузьма, — сказала она. — У тебя корова.

— Есть.

— А у меня — ничего. Мне терять нечего, поэтому я остаюсь.

Он ушёл.

Я подошёл к ней вечером.

— Ты правда останешься?

— Нет, — сказала мать. — Я это ему сказала, чтобы он ушёл.

— А мы?

— А мы уйдём, — сказала она. — Только не в лес.

— А куда?

— В Край. — Она посмотрела на меня. — Там стена.

— А если не дойдём?

Мать помолчала.

— Тогда не дойдём, — сказала она.

Староста пришёл, когда уже рассвело.

Гаврила был не старый ещё мужик, лет пятидесяти, с аккуратной бородой и мягкими руками. Он вошёл во двор, посмотрел на тело, потом на меня, потом сказал:

— Ну, рассказывай.

Я рассказал. Коротко: ночью, трое, влезли, дрались, двое легли, один ушёл.

Гаврила слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он спросил:

— А чем бил?

— Топором.

— Покажи.

Я принёс топор. Гаврила взял его, посмотрел на лезвие, на рукоять, на засохшую кровь в пазу.

— Ерохин, — сказал он.

— Что?

— Топор Ерохин. — Он поднял глаза. — Ты его с собой носишь.

Я не нашёлся, что сказать.

Гаврила отдал топор обратно, вытер руки о платок и сказал, очень мягко:

— Молодец, Олесь. Троих — это хорошо. Только вот беда: степные за одного своего деревню не простят. Они придут.

— Сколько?

— А кто их считает, — сказал Гаврила. — Все.

Они пришли через сутки.

Я как раз спал — впервые за четверо суток по-настоящему, — и меня разбудил не звук, а запах.

Дым.

Я выскочил во двор. Небо на востоке было не серое, а рыжее, и над лесом стоял столб, густой, чёрный, с рыжим брюхом.

— Брод, — сказала мать, стоя у калитки. Она уже была одета и держала узел. — Пошли.

— Куда?

— В лес. Потом в Край.

Она не спрашивала. Она уже решила, пока я спал.

Мы успели отойти шагов на триста.

Сначала я услышал топот — не конский, а человеческий, много ног по мокрой земле. Потом крик — не боевой, а какой-то бытовой, злой, как кричат на скотину.

Потом загорелся первый дом.

Я обернулся. Горело уже в трёх местах: крайний двор, сараи, мельница. Над крышами висели люди, и я не сразу понял, что это не люди, а то, что от них осталось после того, как их подняли на вилы.

Мать тянула меня за рукав.

— Не смотри. Иди.

И тут из-за сарая выехал всадник.

Он выехал не быстро, шагом, и это было хуже скорости. Он был в кожаном панцире, с коротким луком в руке, и он смотрел прямо на нас — не на деревню, не на огонь, а на нас двоих.

— Пелагея, — сказал он. — А я думал, ты умнее.

Мать встала так, что оказалась между ним и мной. Я это видел и ничего не мог сделать.

— Беги, — сказала она.

Всадник поднял лук.

И тогда я почувствовал, как левая рука начинает гореть.

Я не знаю, как это работает. Я не знаю, откуда оно берётся и почему слушается меня через раз. Знаю только, что в тот момент я не думал ни о Системе, ни об износе, ни о том, что будет со мной потом.

Я думал о том, что эта женщина стоит между мной и стрелой, хотя я ей никто.

Крови у меня на руках было достаточно — своя, из бока, из предплечья.

Блок кода

[Оттиск: каменный] [Износ: 34%]

Боль была такая, что я на секунду ослеп. Кость в предплечье затрещала и пошла волной, кожа натянулась и загрубела, пальцы раздались, и я почувствовал, как в них прибывает вес — не сила даже, а именно вес, как будто в руку налили чугуна.

Всадник выстрелил.

Стрела ударила меня в плечо, и я даже не почувствовал её — просто что-то ткнуло и осталось торчать.

Я побежал.

Он не успел выстрелить второй раз. Я схватил его за ногу и рванул на себя — и лошадь под ним встала на дыбы, и он полетел вниз, и я поймал его на лету, обоими руками, и ударил о землю.

Он был тяжёлый. Но я был тяжелее.

Я держал его и бил, пока он не перестал. Не помню, сколько раз. Помню, что у него хрустело под кулаком, и что он сначала кричал, а потом перестал кричать, а потом перестал дышать, и я всё равно ударил ещё два раза, потому что не мог остановиться.

Мать оттащила меня за ворот.

— Хватит, — сказала она. — Хватит, слышишь.

Я сел на землю.

Рука возвращалась — медленно, с той же мерзкой болью, — и вместе с ней возвращалось всё остальное: жар, тошнота, вкус крови во рту.

Блок кода

[Оттиск: завершён] [Износ: 34%] [Предупреждение: необратимые изменения] [Состояние: рана (бок) — кровотечение] [Состояние: рана (плечо) — стрела]

— Вставай, — сказала мать. — Вставай, Олесь.

Я поднял голову.

Она стояла надо мной, и в её лице было что-то, чего я раньше не видел. Не жалость. Страх.

— Вставай, — повторила она. — Они видели.

Я обернулся.

У горящего сарая стояли трое. Двое степных — с копьями, и мужик из наших, Афанасий, с ним рядом.

Они смотрели на мою руку.

Рука была ещё не совсем человеческая: пальцы длинные, кожа в трещинах, как старая шкура.

Я поднялся.

— Идём, — сказал я.

И мы пошли в лес, и я не оглядывался, хотя знал, что за спиной остаётся деревня, которая горит, и люди, которые теперь знают, кто я.

Глава 6. Обоз

Стрелу мы вытащили в лесу, у ручья, и это было хуже, чем получить её.

Наконечник был с зазубриной. Я это понял, когда мать взяла стрелу двумя пальцами и повернула.

— Не пойдёт назад, — сказала она. — Надо насквозь.

— Как насквозь?

— Так.

Она достала из узла нож — маленький, кривой, с обмотанной ручкой, — и посмотрела на меня.

— Держись за что-нибудь.

Я держался за корень.

Она нажала на древко. Стрела пошла вперёд, сквозь мясо, и я почувствовал, как наконечник скребёт по лопатке изнутри. Мир стал белым. Я услышал свой голос откуда-то со стороны — не крик, а длинный, ровный вой, — и не сразу понял, что это я.

Потом она вытянула стрелу с другой стороны, и я сел в ручей.

Вода была ледяная. Кровь пошла сразу, густо, толчками, и мать прижала к ране тряпку, и мы сидели так минут десять, пока не перестало.

— Всё, — сказала она. — Живой.

Я посмотрел на стрелу. Она лежала на камне, мокрая, и на ней была моя кровь.

— Мам.

— Не зови.

— Пелагея. — Я вытер лицо мокрой рукой. — Спасибо.

Она не ответила. Она промывала рану в ручье и делала это так, будто мыла посуду.

Ночью я попробовал позвать это сам.

Сел у ствола, сжал левую руку в кулак, подумал: давай.

Ничего.

Ни жара, ни боли, ни строчки. Только холод и комары.

Я попробовал ещё раз — сильнее, злее, до звона в ушах. Ничего.

— Не работает, — сказал я вслух.

Мать сидела в двух шагах, укрывшись платком, и не спала.

— Что не работает?

— Ничего.

Она помолчала.

— Тимоха говорил, — сказала она вдруг. — Что это не по щелчку.

— А как?

— Как голод. — Она поправила платок. — Он говорил: когда очень надо, тогда и приходит. А когда зовёшь просто так — не приходит.

Я сидел и думал над этим.

«Как голод». Значит, не навык, который включается кнопкой. Значит, что-то, что просыпается само, когда тело решает, что иначе умрёт.

И значит, я не могу на него рассчитывать. Я могу только надеяться.

Это было хуже, чем износ. Износ — это цена. А это — лотерея.

Блок кода

[Навык: Оттиск — 3]

Я уставился на строчку.

— Ты чего? — спросила мать.

— Оно растёт, — сказал я. — Даже когда не получается.

До тракта мы шли сутки.

Я плохо помню этот переход. Помню, что было холодно, и что в боку дёргало на каждом шаге, и что мать шла впереди и ни разу не обернулась — но каждый раз, когда я отставал, она замедлялась ровно настолько, чтобы я догнал.

Помню, как мы вышли на тракт: широкую, разъезженную дорогу, всю в замёрзших колеях, с вешками по обочинам.

И помню, как я увидел обоз.

Телег было шесть. Большие, крытые рогожей, с высокими бортами. Лошади — сытые, тяжёлые, не чета нашей гнедой. Впереди ехали верховые, сзади — двое с арбалетами.

Я стоял на обочине, с рукой на боку, в рваной рубахе, и понимал, как мы выглядим. Двое оборванцев у дороги. Добыча.

Первый верховой остановил коня шагах в десяти.

— Чего?

Он был молодой, в кожаной куртке, с лицом, которое ещё не успело стать злым.

— Идём в Край, — сказал я. — Подвезёте?

— Платите.

Я полез за пазуху и достал медь — ту, что дал мельник. Немного, но монеты были настоящие.

Верховой посмотрел на медь, потом на меня, потом на мать. И крикнул назад:

— Гмыря! Тут двое!

Из глубины обоза, с третьей телеги, поднялся человек.

Он был широкий и какой-то весь помятый, как мешок, который долго возили. Лет пятидесяти, с седой щетиной и лицом, которое, судя по цвету, никогда не мыли, а только обтирали.

Он подошёл, посмотрел на нас — сначала на мать, потом на меня, потом на мою руку, которой я держался за бок.

— Из Горелого, — сказал он.

Не спросил.

— Из Горелого, — сказал я.

— Сгорело Горелое, — сказал Гмыря. — Дым видели. — Он сплюнул. — Кто у вас там был? Степные?

— Степные.

— Много?

— Не считал.

Он хмыкнул. Потом наклонился к моему боку, принюхался — именно принюхался, как собака, — и сказал:

— Стрела.

— Стрела.

— Степная, с зазубриной. — Он выпрямился. — Ты её как вынул?

— Насквозь.

Гмыря посмотрел на меня внимательно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни жалости. Был интерес. Так смотрят на лошадь, которая сама перепрыгнула через забор.

— Ладно, — сказал он. — Садись на пятую. И мать сажай.

Он повернулся и пошёл к своей телеге.

— Сколько с нас? — крикнул я вслед.

— Нисколько, — сказал он, не оборачиваясь. — С тебя — разговор. Потом.

Пятая телега была пустая, с сеном. Мы залезли, и я почувствовал, как от сена пахнет пылью и солнцем, и как это невероятно, невозможно хорошо.

Телега тронулась. Я лежал на спине и смотрел в небо — серое, низкое, наше, без всяких там двух лун.

— Он тебя не боится, — сказала мать тихо.

— Я заметил.

— Это плохо.

Я повернул голову.

— Почему?

— Потому что он тебя не боится, — сказала она, — значит, он видел похуже.

Обоз шёл медленно: две телеги были гружёные, и на подъёмах кони шли шагом. Я лежал на сене и слушал.

Слышал, как переругиваются возчики. Как скрипят колёса. Как кто-то в голове обоза насвистывает одну и ту же мелодию, три ноты, и сбивается, и начинает заново.

И как Гмыря разговаривает со своими.

— …он говорит, что видел, — сказал молодой стражник.

— Он много чего говорит.

— А если правда?

— Если правда, — сказал Гмыря, — то мы узнаем об этом последними. Как всегда.

Я лежал и слушал и не понимал почти ничего — и в то же время понимал достаточно.

К вечеру встали у брода.

Брод был мелкий — вода по колено, — и обоз остановился, чтобы напоить лошадей. Возчики слезли, кто-то пошёл разминаться, кто-то остался на телеге.

Я лежал на сене и смотрел в небо.

Оно было серое, ровное, как загрунтованная доска.

— Хорошо, — сказал Гмыря.

Я повернул голову.

Он сидел на краю телеги, свесив ноги, и тоже смотрел в небо.

— Что хорошо?

— Всё. — Он повёл рукой. — Дорога. Лошади. Никто не стреляет.

— Низкая планка.

— А ты думал, у меня высокая? — Он усмехнулся. — Мне пятьдесят. Я давно перестал хотеть многого.

Возчики собрались у воды.

Их было шестеро, и они говорили о том, о чём говорят все возчики: о дороге, о ценах, о том, что раньше было лучше.

— За Солью теперь не проехать, — сказал один, низкий, с бородой. — Там в прошлом месяце обоз пропал.

— Какой?

— Троицкий. Четыре телеги. Пошли и не пришли.

— Нашли?

— Нашли телеги.

Все замолчали.

— А людей?

— А людей не нашли.

Я слушал и думал о том, что вот это — обычный разговор обычных людей, которые возят соль. Они говорят о пропавших обозах так же, как у меня на работе говорили о пропавших накладных: с досадой, но без удивления.

— А вы не боитесь? — спросил я.

Бородатый посмотрел на меня.

— А чего бояться?

— Ну… — Я не нашёл слов. — Ехать.

— А не ехать? — Он сплюнул. — Тогда с голоду помрём. Бояться — это когда есть выбор.

Гмыря подошёл ко мне позже, когда все разошлись.

— Слушай, — сказал он.

— Что?

— Ты не разговаривай с ними.

— Почему?

— Потому что они потом вспомнят. — Он сел рядом. — Ты говоришь не так, как тут говорят. Слова у тебя правильные, а ставишь ты их не по-нашему.

Я замер.

— Заметно?

— Мне — да. — Он пожал плечами. — Я двадцать лет с разными людьми разговаривал. Но не всем же двадцать лет.

— И что мне делать?

— Говори меньше, — сказал Гмыря. — И спрашивай больше. Кто много спрашивает — тот дурак. Кто много говорит — тот чужой.

Вечером встали на ночлег у развилки. Разожгли костёр — большой, жаркий, не то что наш лесной, — и вокруг него собралось человек пятнадцать.

Меня тоже позвали. Я сел с краю, у огня, и впервые за неделю почувствовал, что можно не смотреть в темноту.

Гмыря сел напротив. Достал из-за пазухи флягу, сделал глоток, вытер рот.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как ты троих положил, — сказал он. — Только не ври. Я по лицу вижу, когда врут.

Я посмотрел на огонь.

— Двоих, — сказал я. — Третьего отпустил.

— Отпустил?

— Он убежал.

Гмыря засмеялся. Смех у него был короткий, как кашель.

— Убежал, — повторил он. — Ну, хоть не соврал.

Он сделал ещё глоток.

— Знаешь, почему я тебя взял?

— Нет.

— Потому что ты сказал «двоих». — Он посмотрел на меня. — Обычный человек, который врёт, говорит «троих». Трое звучит лучше. А ты сказал двоих — значит, либо дурак, либо тебе не важно, как ты выглядишь. — Он снова хмыкнул. — Дураков я вижу сразу. Значит, не важно.

Он протянул флягу. Я взял и глотнул — и чуть не задохнулся: это был не вино и не брага, а что-то такое, от чего перехватило горло.

— Что это?

— Не спрашивай, — сказал Гмыря. — Мне за это платят.

Ночью, когда все уснули, он подсел ко мне.

Я не спал. Я лежал и слушал, как потрескивают угли, и думал о том, что теперь будет.

— Слушай, — сказал Гмыря тихо. — Ты вот что. В Край въедем — сразу к воротам не лезь. Скажешь, что я тебя нанял в обоз. Скажешь, что ты из Горелого, что деревня сгорела, что родню видел убитой. Плакать не надо. Но и улыбаться не надо.

— А если спросят про руку?

— Про какую руку?

Я посмотрел на него.

Он смотрел на меня. Ровно, спокойно, без всякого выражения.

— Про руку, — сказал я.

— У тебя две руки, — сказал Гмыря. — Обе при тебе. Всё, спокойной ночи.

Он встал и ушёл к своей телеге.

Я лежал и смотрел ему вслед, и в голове было очень тихо.

Значит, он видел. Видел и понял. И не сказал ничего.

Край показался на третий день — и я сначала не понял, что это он.

Просто на горизонте выросла серая полоса, длинная, из конца в конец, и я подумал: неужели горы.

Потом подъехали ближе, и я увидел, что это стена.

Она была высотой в три или четыре дома, из камня и дерева, с башнями через каждые двести шагов, и поверху ходили люди — маленькие, как муравьи. За стеной поднимался дым: много дыма, десятки труб.

Обоз встал в очередь у ворот.

Я смотрел на стену и чувствовал, как сердце бьётся чаще. Не от страха. От чего-то другого — как будто я стою у ворот чего-то, что больше меня, и оно пока не решило, впускать или нет.

Блок кода

[Внимание: обнаружен образец]

Я выпрямился.

— Что? — спросила мать.

— Ничего, — сказал я.

Но краем глаза, за спинами у ворот, у караульной будки, я увидел человека.

Высокий. Худой. В чёрном.

Он стоял неподвижно и смотрел не на обоз, не на стражу, не на очередь. Он смотрел на меня.

Глава 7. Край

Очередь у ворот шла медленно и воняла.

Не одним чем-то — а всем сразу. Потом, лошадьми, мокрой шерстью, квашеной капустой, дымом, кислым молоком и людьми, которые неделю не мылись. Я стоял в этой очереди и дышал через рот, и всё равно к горлу подкатывало.

Перед нами стояла телега с клетками. В клетках сидели куры, и одна из них смотрела на меня с таким видом, будто это она меня везёт на продажу.

— Не вертись, — сказал Гмыря, не оборачиваясь. — Стоишь как на смотру.

— Я не верчусь.

— Ты головой крутишь. Как воробей. — Он сплюнул. — Тут так не ходят. Тут ходят, как будто тебе всё равно.

Я попробовал. Получилось плохо.

Писарь сидел за столом у самых ворот — сутулый, в чёрном кафтане, с чернильницей, привязанной к поясу так, чтобы не украли. Перед ним лежала книга, толстая, с обтрёпанными углами.

— Имя.

— Олесь.

— Чей?

— Пелагеин.

Он макнул перо, записал. Буквы у него были мелкие, аккуратные, как муравьи.

— Откуда?

— Из Горелого.

Перо остановилось.

— Горелое сгорело, — сказал писарь.

— Знаю. Я оттуда.

Он поднял глаза. У него были глаза человека, который каждый день слышит одно и то же и уже не различает, где правда, а где просто слова.

— Когда?

— Четыре дня.

— Кто?

— Степные.

Писарь вздохнул и записал. Потом спросил, не поднимая головы:

— Ремесло?

Я не понял.

— Ремесло, — повторил он с раздражением. — Чем живёшь.

— Работал у мельника, — сказал я. — Соль возил.

— Возчик, — сказал писарь. — Это хорошо. Возчики нужны.

Он протянул руку.

— Ладонь.

Я не понял.

— Ладонь покажи, — сказал он. — Или ты думаешь, я тебе на слово поверю?

Я показал.

Он взял мою правую руку, повернул, посмотрел на мозоли — на те самые, от верёвки, от вожжей, от мешков, — и удовлетворённо кивнул.

— Возчик, — сказал он. — Проходи.

Вот так. Не глаз, не лицо, не вопросы. Мозоли.

Я подумал: а ведь это тело меня уже один раз спасло — до того, как я успел им воспользоваться.

Стражник у ворот был ленивый. Он посмотрел на нас, на узел матери, на мою руку, которой я держался за бок, и сказал:

— Больной?

— Раненый, — сказал Гмыря.

— Докуда?

— До Края.

Стражник хмыкнул, махнул рукой.

— Проходите.

Мы прошли.

И вот тогда я обернулся, чтобы найти человека в чёрном.

У будки его не было. У стены — не было. Я прошёл глазами по всей очереди, по верховым, по телегам, по крышам.

Никого.

— Чего ищешь? — спросил Гмыря.

— Тут стоял человек. В чёрном.

Гмыря остановился. Обернулся — не резко, а лениво, как будто ему просто интересно.

— Высокий? Худой?

— Да.

— В чёрном, с длинными рукавами?

— Да.

Гмыря помолчал. Потом сказал, очень спокойно:

— Не ищи.

— Почему?

— Потому что найдёшь.

И пошёл дальше, не оглядываясь.

Блок кода

[Репутация: подозрение — снижено]

Город ударил по мне сразу, как только мы прошли под аркой.

Не стена — хотя она была над головой, толстая, с бойницами, и через неё капало. Не люди — хотя их было больше, чем я видел за всю свою жизнь, разом.

Запах.

Он был плотный, как вода. Мокрая шерсть, дым, печёный хлеб, кислая капуста, жареное мясо, нечистоты, скисшее пиво, пот, кожа, лошадиный навоз, какая-то дохлятина, гниющая где-то за углом, и поверх всего этого — сладковатый дым, который я ни с чем не мог сравнить.

Я остановился.

— Иди, — сказала мать. — Не стой на проходе.

Я пошёл.

Улица была узкая, кривая, вся в лужах, и по обе стороны — дома, прижавшиеся друг к другу, как зубы. Вторые этажи нависали над первыми, так что небо было полоской. Где-то играла музыка — не музыка, а просто кто-то бил в бубен с упорством дятла.

Мимо прошёл мужик с коромыслом и облил мне сапоги. Никто не извинился. Никто даже не посмотрел.

— Здесь так принято, — сказала мать. — Не останавливайся.

Я шёл и смотрел.

Вот баба торгует пирогами с лотка, и на лотке сидят мухи. Вот мальчишка — лет десять — тащит на плече мешок больше себя. Вот два мужика дерутся у кабака, и никто их не разнимает, все смотрят. Вот старик сидит на земле, у него нет ног, и перед ним лежит шапка, и в шапке две медяшки.

А вот — вывеска. Не буквы, а знак: круг с насечками, как на иконе в доме матери.

— Что это? — спросил я.

— Система, — сказала мать. — Здесь всё её.

До каморки мы не дошли — Гмыря свернул на рынок.

— Купить надо, — сказал он.

— Что?

— Всё. — Он оглядел меня. — Ты в чужой рубахе с дыркой, в сапогах с чужой ноги и с медью в кармане, которую тебе дал мельник. Тебя тут за версту видно.

Рынок был не площадь.

Это был переулок — длинный, кривой, весь в навесах, — и в нём стояло вплотную столько лотков, что пройти можно было только боком.

Пахло так, что у меня закружилась голова: рыба, лук, гнилая капуста, кожа, дёготь, жареное мясо, квас, пот, дым, и поверх всего — что-то сладковатое, что я не смог опознать.

— Не отставай, — сказал Гмыря.

Я не отставал.

Он торговался как дышал — не задумываясь.

— Сколько?

— Пять.

— Три.

— Четыре, дядя, ей-богу, четыре.

— Три с половиной.

— Бери.

Я смотрел на это и понимал, что не понимаю ничего.

У меня в кармане было, наверное, две недели чьей-то жизни, и я не знал, много это или мало. Гмыря брал рубаху за то, что, по моим ощущениям, стоило чашки кофе, — а потом он взял сапоги за цену, которая мне показалась ценой хорошего телефона.

— Гмыря.

— Что.

— А сколько это… — Я показал на хлеб. — Ну, в деньгах.

— Полторы.

— А это много?

Он остановился.

— Ты откуда такой? — спросил он.

— Издалека.

— Издалека, — повторил он. — Ну да.

Он сунул мне в руки хлеб.

— Ешь. И запоминай: хлеб — полторы. Кружка кваса — две. Ночлег — пять. Девка — десять, но тебе не надо.

— Почему не надо?

— Потому что тебя потом найдут.

Я ел хлеб и смотрел на людей.

Их было много. Больше, чем я видел за всю жизнь разом.

Вот баба с лотком пирогов — у неё на лице написано столько усталости, что она даже не торгуется, просто стоит. Вот мужик с рыбой, у него на руке не хватает двух пальцев. Вот мальчишка лет двенадцати, который стоит у входа и смотрит на прохожих.

— Этот — вор, — сказал Гмыря, не поворачивая головы.

— Который?

— Мальчишка. Видишь, как стоит? Не смотрит на товар. Смотрит на руки.

— И что?

— И то, что он тебя уже выбрал.

Я посмотрел на мальчишку.

Тот посмотрел на меня.

И улыбнулся — коротко, понимающе, как улыбаются своим.

Он подошёл через минуту.

— Дядь.

— Чего?

— Ты не здешний.

— И что?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Просто здешние так не стоят.

— Как?

— Как будто всё в первый раз.

Гмыря за спиной хмыкнул.

— Иди, — сказал он мальчишке. — Он не будет.

— А если будет?

— Тогда я тебя найду.

Мальчишка убежал.

— Кто это?

— Никто, — сказал Гмыря. — Он сегодня тут, завтра там. Таких много.

— И что он хотел?

— То же, что все. — Гмыря поправил мешок на плече. — Проверить, что у тебя в кармане.

К вечеру у меня было: рубаха, штаны, сапоги по ноге и мешок.

И ещё одно понимание, которое я не сразу сформулировал.

Этот мир не был ко мне враждебен. Он вообще меня не замечал.

В нём были свои цены, свои правила, свои воры и свои пироги. И если бы я умер в первый день — в нём бы ничего не изменилось.

От этого было почему-то легче, чем от всех разговоров про внешников.

Гмыря привёл нас не в гарнизон, а сначала к себе — в каморку над конюшней, где пахло сеном и мышами.

— Сидите тут, — сказал он. — Не выходите. Я вернусь к вечеру.

— А если выйдем?

— Тогда я тебя не знаю, — сказал он и закрыл дверь.

Мать села на мешок, развязала узел, достала хлеб, разломила пополам.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, — сказала она. — Ноги откажут.

Я съел. Хлеб был чёрствый, но с коркой, и я жевал её долго, потому что зубы болели.

— Мам.

Она не ответила. Даже не посмотрела.

— Пелагея.

— Что.

— Ты знала, что так будет?

Она помолчала.

— Знала, — сказала она. — Я всегда знала. Ещё когда он родился.

— Почему?

— Потому что он был не такой, — сказала она просто. — Тихий. Всё в окно смотрел.

Она отломила от своего куска и положила в рот.

— Я думала, оно пройдёт. С возрастом.

Я отвернулся к стене.

За стеной, внизу, кто-то чистил стойло, и скребок шаркал по дереву — раз, другой, раз, другой. И от этого звука мне вдруг захотелось домой так сильно, что я вцепился в мешок и зажмурился.

Домой. Не в Край. Не в этот мир. Домой — в Тимашевск, где в холодильнике стоит молоко, где у меня остался телефон на столе, и, наверное, кто-то уже звонил, и никто не отвечает.

К вечеру пришёл Гмыря. С ним — молодой парень, которого я видел в обозе: тот, что спорил про «он говорит, что видел».

— Это Пахом, — сказал Гмыря. — Тебя в патруль с ним.

Пахом был светловолосый, с лицом, которое всё время как будто извинялось. Он протянул руку.

— Здорово.

Я пожал. Рука у него была сухая и тёплая.

— Ты правда троих? — спросил он.

— Двоих.

— Ага, — сказал Пахом с уважением. — Двоих.

Гмыря посмотрел на него, потом на меня, потом сказал:

— Стена. Завтра. К утру быть у третьей башни.

— А форма? — спросил я.

— Форма, — сказал Гмыря, и впервые за всё время я увидел, как он улыбается по-настоящему. — Форму тебе выдадут. А пока не ходи по улицам в этом.

Он ткнул в мою рубаху, в которой была дыра и засохшая кровь.

— И вот что, — сказал он на пороге. — В патруле слушай Пахома.

— Он ведь младше.

— Младше, — сказал Гмыря. — И дурнее. Но он знает, куда не надо ходить. А ты не знаешь.

Пахом ушёл, а я поднялся наверх, на галерею над конюшней, и сел у столба.

Край лежал внизу, весь из огней. Десятки, сотни огней: окна, факелы, жаровни, чьи-то костры во дворах. И глухой, ровный шум, как море: люди, лошади, телеги, музыка, ругань.

Я смотрел на этот город и думал о том, что завтра пойду на стену, и что там, за стеной, — темно.

— Их видно? — спросил я, когда Гмыря вышел на галерею.

— Кого?

— Тварей. Со стены.

— Сначала — нет, — сказал он. — Они как кошки. Сначала ничего, потом вдруг уже сидят на валу и смотрят.

Он сел рядом, тяжело, и вытянул ноги.

— Вот что запомни, парень. Стена — это не для того, чтобы на неё не залезли. Стена — это чтобы ты видел, откуда идут.

— А когда не видно?

— Тогда смотри на чаек, — сказал Гмыря. — Чайки не врут. Если чайки сидят на валу и молчат — значит, внизу кто-то есть.

Ночью я не спал.

Каморка была душная, мать спала на полу, отвернувшись, и я лежал с открытыми глазами и слушал, как внизу лошади переступают в стойлах.

Тихий звук.

Потом — скрип.

Я открыл глаза. Дверь каморки была приоткрыта, и в проёме стоял человек.

Я не видел лица. Я видел только силуэт: высокий, тонкий, в чёрном, с длинными рукавами, из которых не высовывалось кистей.

— Олесь, — сказал он.

Голос был ровный, вежливый. Так говорят люди, которые не сомневаются, что их выслушают.

Я не пошевелился.

— Кто вы?

— Я тот, — сказал он, — кто может объяснить тебе, что с тобой происходит.

Он сделал шаг в комнату. Я услышал, как скрипнула половица, и как под его подошвами что-то щёлкнуло.

— Или, — добавил он, — я могу сделать вид, что не видел тебя у ворот. Как думаешь, что будет лучше?

Блок кода

[Внимание: близость образца] [Неизвестный носитель: признак не определён]

Я сел на мешке.

— Вы не человек, — сказал я.

Он помолчал.

— А ты — с той стороны, — сказал он.

И впервые в этом мире кто-то произнёс это вслух не как приговор, а как факт.

— Сойдёт, — сказал он. — Поговорим?

Глава 8. Патруль

Он сел на край мешка, не спрашивая разрешения, и я увидел его руки.

Их не было.

То есть рукава были — длинные, чёрные, до самых пальцев, и из них ничего не высовывалось. Не обрубки, не бинты. Просто темнота, как будто внутри рукава была дыра.

— Не смотри, — сказал он. — Это невежливо.

— Извините.

— Ничего.

Он сидел очень прямо, и в темноте его лицо было как белое пятно.

— Ты умер, — сказал он. — Там, у себя. И пришёл сюда. Только не спрашивай, как я это понял: я вижу такими, как ты, за версту.

— Кто вы?

— Скажем так: я работаю на человека, которому нужны такие, как ты. — Он чуть наклонил голову. — Живыми.

— На кого?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты поймёшь, — сказал он, — что тебе больше некуда идти.

Он встал.

— Тебя искали у ворот. Двое. Я сказал, что не видел.

— Почему?

— Потому что тебя нашёл я, — сказал он. — И это моя находка.

В дверях он обернулся.

— И ещё. Не пытайся меня… — он поискал слово, — скопировать. Не получится. И будет больно.

— Уже понял.

— Молодец.

Он вышел. Половица скрипнула один раз — и больше ничего.

Я сидел на мешке и слушал, как в конюшне переступают лошади. Мать не проснулась. Или сделала вид.

Блок кода

[Предупреждение: носитель не подлежит копированию]

Эта строчка висела перед глазами, пока я не моргнул.

Утром мне выдали форму.

Она была не новая и не моя. Кафтан из грубой шерсти, тёмно-серый, с чужого плеча — в плечах жал, в поясе болтался. Штаны, сапоги. И ремень с кожаной петлёй для меча.

Меч тоже был не мой. Короткий, с широким лезвием, без всяких украшений, с рукоятью, обмотанной шнуром. Я взял его в правую руку, взвесил.

Тяжёлый. Тяжелее, чем кажется.

— Не маши, — сказал Пахом. — Пока не научишься.

— А когда научусь?

— Тогда тоже не маши, — сказал он и засмеялся. — Машут только в кино.

— В чём?

Он посмотрел на меня как на дурака.

До утра я не спал.

Койка была короткая, и я всё время сползал. В казарме пахло мокрой шерстью и чужими ногами. Кто-то храпел, кто-то разговаривал во сне.

Я встал.

Во дворе было холодно и пусто. Над стеной висела та полоса — бледная, ровная, — и от неё не было света, только какое-то серое свечение, от которого всё становилось плоским.

Я сел на ступеньку.

— Не спится?

Я вздрогнул.

Сухой стоял у стены, в двух шагах, и я не слышал, как он подошёл.

— Не спится.

Он кивнул и сел рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки.

Мы сидели и молчали.

Сухой был из тех людей, рядом с которыми не хочется говорить.

Не потому, что он был страшный. Наоборот: лицо у него было спокойное, даже доброе, и глаза как у человека, который давно всё решил.

Он просто молчал так, что твоё собственное молчание становилось нормальным.

— Тебя как зовут? — спросил я. — По-настоящему.

Он посмотрел на меня.

— Сухой.

— Это прозвище.

— Да.

— А имя?

Он помолчал.

— Не помню, — сказал он.

Я не понял, шутит он или нет.

— Как это?

— А ты как думаешь? — сказал Сухой. — Я двадцать лет в страже. Меня двадцать лет зовут Сухим. Кто теперь вспомнит, как меня звали?

Он достал кисет, свернул самокрутку, закурил.

Дым пах не табаком, а чем-то травяным.

— Хочешь?

— Не курю.

— И правильно.

Он курил медленно, и я смотрел, как тлеет бумага.

— Завтра в патруль, — сказал он.

— Знаю.

— С Пахомом.

— Да.

Сухой кивнул.

— Хороший парень.

— Вы его знаете?

— Всех знаю. — Он затянулся. — Слушай. Там, за стеной, есть правило. Одно.

— Какое?

— Не отрывайся.

Он повернул голову.

— Понял? Не отрывайся. Ни от кого. Бежать наверх, за помощью, за стрелами, за чем угодно — не отрывайся. Если рядом кто-то есть — ты в порядке. Если никого — ты мёртвый.

— Даже если…

— Даже если. — Он докурил и затоптал. — И второе. Смотри не на тварей.

— А куда?

— На землю. — Он поднялся. — Твари приходят с той стороны, откуда их ждёшь. А то, что тебя убьёт, обычно приходит сзади.

Он ушёл.

Я сидел на ступеньке до рассвета.

Полоса висела над стеной, и в ней ничего не двигалось.

Стена изнутри была не такой, как снаружи.

Снаружи — просто стена. Изнутри — лестницы, переходы, галереи, ниши, где стояли бочки с водой и песком, и узкие щели в полу, через которые, как объяснил Пахом, льют кипяток.

— А если не кипяток?

— Тогда кипяток.

Наверху было ветрено. Ветер дул с той стороны, откуда мы пришли, — с юга, — и нёс сырость и запах гари. Где-то там, далеко, всё ещё горело Горелое.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз.

За стеной был ров, потом вал, потом — поле. Серое, мокрое, с клочьями тумана. И тишина.

— Ничего не видно, — сказал я.

— И хорошо, — сказал Пахом. — Значит, никого.

Он стоял рядом, опершись на копьё, и щурился.

— Красиво, вообще-то, — сказал он. — Если не думать.

— А ты не думаешь?

— Привык.

Патруль был из четырёх: я, Пахом, старик по прозвищу Сухой и мужик по имени Дёма.

Сухой не разговаривал вообще. Он просто шёл и смотрел в одну точку перед собой. Дёма разговаривал за всех — про то, как раньше было лучше, про то, что начальство ворует, про то, что раньше на Кромке было больше дичи и меньше тварей.

— Раньше, — говорил он, — мы за стену ходили как на прогулку. А теперь иди, попробуй.

— А что теперь? — спросил я.

— А теперь оно само к нам приходит.

Мы шли по внешнему обходу — по узкой тропе вдоль вала, между рвом и полем. Слева был вал, справа поле. Я шёл третьим, за Пахомом, и смотрел на его спину.

— Слушай, — сказал Пахом, обернувшись. — Ты вот что. Если увидишь что-то — не кричи сразу. Сначала покажи рукой.

— Почему?

— Потому что крик слышно за версту, — сказал он. — А если это не тварь, а собака, ты будешь дураком.

— А если тварь?

— Тогда кричи, — сказал он. — Но сначала покажи.

Пахом рассказывал про себя всю дорогу, и я это запомнил, потому что потом, много позже, мне часто хотелось этого не помнить.

Он был из деревни под Краем. Отец умер, мать вышла замуж второй раз, и отчим его не бил — что, по его словам, было хуже, потому что не бил и не любил. В стражу он пошёл в шестнадцать, потому что там кормили. Сейчас ему было двадцать два.

— Хочу в городскую, — сказал он. — Там смена короче, и жалованье больше, и стена не трясётся.

— А здесь трясётся?

— Ты не заметил? — Он засмеялся. — Когда ветер в спину — трясётся. Как будто она живая.

Он помолчал и добавил:

— У меня девушка есть. В слободе живёт, у кожевника. Как переведусь — поженимся.

— Давно вместе?

— С зимы, — сказал он. И улыбнулся. — Каждый день хожу мимо её окна.

Я шёл за ним и думал о том, что в моём мире таких ребят, наверное, тоже полно. Двадцать два года, девушка, мечта о тёплой работе. И никто из них не собирается умирать.

Чайки замолчали первыми.

Я не сразу понял, что не так. Просто шёл и слушал — ветер, шаги, скрип кожи, — и вдруг заметил, что стало тихо.

Совсем тихо. Даже ветер стих.

— Стой, — сказал я.

Пахом остановился.

— Что?

— Тишина.

Он обернулся. Посмотрел на валуны, на вал, на поле. Потом на первое поле — туда, где стояли вешки, — и на птиц, которые сидели на этих вешках и не двигались.

Он поднял руку. Это был знак.

Дёма за спиной сразу перестал говорить. Я услышал, как он выдохнул и как заскрипело древко копья, когда он взял его обеими руками.

— Двое, — сказал Сухой.

Он сказал это очень тихо, но я услышал каждое слово.

— Слева, у камней. Двое. И третий за валом, не видно, но он там.

Я посмотрел на камни.

И увидел.

Они сидели на корточках.

Я не сразу их разобрал — они были серо-коричневые, как камни, — и только когда один пошевелился, я понял, что это такое.

Оно было размером с человека, только шире, и стояло на четырёх лапах. Сверху — горб, из которого росло два рога, не вверх, а в стороны, короткие и толстые, как обрубки.

Рогач.

— Стоять, — сказал Пахом. — Не беги. Он тогда… — он не договорил, потому что первый рогач уже поднялся.

Он поднялся тяжело. Не как собака — как корова, которая встаёт с земли. И затрусил на нас — не спеша, но по прямой.

— Копья! — крикнул Дёма.

И всё стало быстро.

Первый рогач шёл на Пахома.

Пахом закричал — не от страха, а чтобы придать силы, — и ударил копьём. Попал в горб. Копьё скользнуло, и рогач мотнул головой, и Пахом отлетел в сторону, как кукла, и упал в ров.

Второй шёл на меня.

Я держал меч обеими руками. Меч был тяжёлый. Он вдруг стал ещё тяжелее.

Рогач трусил, и его глаза были прямо передо мной — маленькие, чёрные, невыразительные. У него из пасти шла слюна и капала на землю, и там, где капала, трава становилась белой.

Я ударил. Сверху, как дровосек.

Меч попал в горб и застрял.

Рогач заревел — я никогда не слышал, чтобы так ревели, — и дёрнулся, и меня потащило за мечом, и я понял, что не могу его отпустить, потому что если отпущу — останусь без оружия.

Что было дальше, я помню кусками.

Помню Дёму, который ударил в рогача копьём сбоку, в брюхо, и как копьё вошло туда, и как оттуда что-то вылилось.

Помню Сухого, который молча стоял над Дёмой и бил подгрудок — ритмично, коротко, как кузнец.

Помню себя на земле, придавленного, и рогач, который пытался дотянуться до моего лица, а я держал его голову руками и чувствовал, как кожа на моих ладонях начинает гореть.

Пахом кричал.

Я нашёл его потом, в рову. Он лежал на спине, и у него была вспорота вся правая сторона, от бедра до подмышки, и из него выходило что-то, чего я не хочу называть.

Он был ещё живой.

Я упал на колени рядом. Руки были в чужой крови — и в его крови тоже, — и я чувствовал, как в левой руке что-то начинает набухать, как будто она хочет измениться, и понимал, что не могу, потому что не знаю, что оттуда выйдет, и потому что мне было не до того.

— Пахом. Пахом, смотри на меня.

Он посмотрел. У него был очень спокойный взгляд, как будто ему уже сказали то, что он хотел знать.

— Ты, — сказал он.

— Лежи, не двигайся.

— Я и не двигаюсь, — сказал он. И это была правда.

Он попытался что-то сказать ещё. Я наклонился.

— У тебя рука… — сказал он и вдруг улыбнулся — странно, не к месту, — и добавил: — Только… не девочке моей.

Потом он перестал дышать.

Я сидел рядом и держал его за руку, и рука была тёплая ещё минуты две, а потом стала как чужая.

Блок кода

[Цель устранена: 2] [Опыт: 25]

— Заткнись, — сказал я.

Я сидел рядом с ним, пока не подошли остальные.

Первым пришёл Сухой. Он посмотрел на Пахома, потом на меня, потом присел и закрыл ему глаза — двумя пальцами, легко, как будто поправил одеяло.

— Вставай, — сказал он.

— Подожди.

— Вставай, — повторил он. — Здесь стоять нельзя.

Дёма подошёл молча. У него была рассечена бровь, и кровь засохла на половине лица.

Он посмотрел на Пахома.

— Ах ты ж, — сказал он. И больше ничего.

Они сняли с него сумку, отвязали меч.

— Меч — матери, — сказал Дёма. — Она в слободе. У кожевника.

— А если не найдём?

— Найдём.

Сухой вытащил из-за пояса нож Пахома — маленький, с обмотанной ручкой, — и хотел убрать.

— Дай, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

— Не знаю. — Я протянул руку. — Дай.

Он отдал.

Нож был тёплый — от пояса, от тела, — и я держал его в руке и не знал, что с ним делать.

Мы завернули его в плащ.

Не потому, что так положено, — просто иначе было не нести.

Дёма взял за плечи, Сухой за ноги. Я поддерживал посередине, и было слышно, как внутри плаща всё это перекатывается.

— Осторожнее, — сказал Дёма.

— Я осторожно.

— Ты его в бок берёшь. Там рана.

Я перехватил.

У ворот нас встретили.

Их было много — и все говорили. Кто-то спрашивал, кто-то ругался, кто-то просто смотрел.

Я не слушал.

Я смотрел на его лицо.

Плащ сполз, и было видно: он лежал с открытым ртом и с выражением, которого я никогда не видел у живых, — как будто он удивился чему-то и не успел удивиться как следует.

Сухой поправил плащ.

В лазарете его положили на лавку.

Пришёл лекарь — низенький, в фартуке, — посмотрел, покачал головой.

— Готов?

— Готов, — сказал Дёма.

Лекарь достал из ящика тряпку, воду и стал обмывать.

Я стоял и смотрел.

Он мыл ему лицо, шею, руки. Вода в тазу становилась розовой, потом красной.

— Помочь? — спросил я.

Лекарь посмотрел на меня.

— Можешь. — Он кивнул на вторую тряпку. — Руки держи.

Я взял руку Пахома.

Она была тяжёлая и прохладная, и когда я её поднял, она согнулась не так, как сгибаются у живых.

Я держал и смотрел, как лекарь смывает с неё кровь.

На ладони были мозоли. Такие же, как у меня.

Потом пришли из слободы.

Женщина — не старая ещё, в платке, с лицом, из которого уже всё вышло, — вошла и остановилась в дверях.

За ней стоял мужчина, сухой, с обветренными руками, и держал её за локоть.

— Он? — спросила женщина.

— Он, — сказал Дёма.

Она подошла.

Долго смотрела.

Потом села на пол рядом с лавкой и стала гладить его по волосам.

Не плакала. Просто гладила.

Я вышел.

На дворе было темно, и кто-то разжёг костёр.

Я сел у стены и достал нож Пахома.

Он был уже не тёплый.

— Ты его не отдал, — сказал Сухой, подойдя.

— Не отдал.

— Надо отдать.

— Знаю.

Я не отдал.

К вечеру всё было кончено.

Дёма нашёл десятника и доложил — коротко, как докладывают о погоде:

— Рогачи. Трое. Пахома — сразу.

Десятник посмотрел на него, потом на меня.

— А ты?

Я открыл рот.

И увидел, как Дёма смотрит на меня — в упор, не мигая. Я не знаю, чего он хотел. Может, чтобы я сказал правду. Может, чтобы я не говорил ничего.

— Я не успел, — сказал я.

Десятник кивнул.

— Бывает, — сказал он.

Вечером Гмыря сидел на ступеньке у конюшни и чистил нож. Я стоял рядом.

— Дёма говорит, ты не дрался, — сказал он.

— Я дрался.

— Дёма говорит, ты стоял, пока рогач не подошёл.

— Я не умею.

Гмыря поднял на меня глаза.

— Вот это, — сказал он, — правда.

Он вернулся к ножу.

— Пахома я знал шесть лет. Толку от него было меньше, чем от тебя, — сказал он. — А жалко почему-то больше.

Он плюнул на лезвие и растёр тряпкой.

— Иди. Отмой кровь и ложись.

В каморке я сел на пол и стал смотреть на свою левую руку.

Она была совершенно обычная. Ни корок, ни синевы, ни длинных пальцев.

Я ждал, что она хотя бы горит.

Она не горела.

Блок кода

[Навык: Оттиск — 3] [Состояние: не откликается]

Я поднял голову.

— А если надо было? — сказал я вслух.

В каморке было тихо. Мать спала. Внизу переступали лошади.

— Если надо было, — сказал я громче, — тогда почему не сейчас?

Ответа не было, и я сидел на полу в чужой крови и в чужой одежде, и до утра смотрел на свою руку, которая не хотела превращаться, когда её никто не заставлял, и не захотела, когда от неё зависела жизнь.

А утром пришёл человек из городской стражи и спросил, дома ли Олесь Пелагеин.

— Я Пелагеин.

— Тебя вызывают, — сказал он. — В канцелярию.

— Кто?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде жалости.

— Тысячник Радомир.