Read the book: «Эра тьмы: Исток»

Когда пал камень с небес

Сначала не было ничего — лишь пустота. Затем возникла чёрная, безмолвная вселенная, где бессмысленно скитались мёртвые тела, сталкиваясь друг с другом в беспорядочном хаосе. Пока однажды не грянул взрыв невообразимой силы. Так появились звёзды, планеты... а вместе с ними — жизнь.

Когда мир ещё не обрёл формы, когда разум был лишь тенью грядущего, — по земле бродили только хищники и жертвы. И тогда с небес пал Камень. Камень, что изменил ход жизни. Камень, что стал первым прикосновением богов. С этого момента мир начал меняться.

Мир наполнился чудесами и ужасами. Разум стал проклятием и благословением. Боги, что пришли с пустоты, обвили землю незримыми цепями. Но не они были злом.

— «Божий промысел или Мира описание».

Апорифель Магард, II Век, 16 год описания.

Глава I

Всё, что я помню

Ригтальд, XII Век, 31 год

Сильный дождь. Ночь. Плач ребёнка.

— Они догоняют! — звенящий мужской голос разорвал тьму.

— Мы успеем… успеем! — хрипло крикнул всадник впереди.

Стук копыт не стихал ни на миг. Казалось, лошади мчались не по земле, а по бездне, где каждая капля дождя была холодным гвоздём, вбиваемым в тело. Одежда промокла до нитки, будто путники скакали по дну моря.

И вдруг впереди вспыхнул свет. Тёплый, сияющий, словно луч солнца прорвал ночную бурю и упал прямо на землю.

— Отстали… — сдавленно прошептала женщина, прижимая младенца к груди. Её голос дрожал от усталости, но в нём всё ещё звучала хрупкая нежность.

Свет угас так же стремительно, как явился, оставив лишь дрожащие отблески в темноте. Всадники спешились и вбежали в каменное строение, прячась от дождя и того, что в нём прячется.

— Вы опоздали, — проворчал старик, держащий в руках посох, на конце которого угасал малый шар света. Его голос был глубоким, ворчливым, но не лишённым спокойствия. — Должны были прибыть ещё вчера.

— Мы… мы не могли быстрее, — прошептала она, едва держась на ногах.

— Проклятый пёс! — рявкнул один из спутников, рыжебородый воин, сжимая кулаки. — Если бы не его предательство, мы были бы здесь два дня назад!

Старик махнул рукой, приглашая мужчин и женщину войти. Каменные стены храма встретили их холодом и гулкой тишиной. Воздух был пропитан запахом старого воска и каменной сырости; в глубине зала мерцали свечи, вытягивая из тьмы длинные тени. У дальней стены стоял алтарь — простой, без украшений, какие бывают в дорожных храмах: лик Аэрона над ним был стёрт до неразличимости, но семь подсвечников перед ним кто-то заправил совсем недавно. Рядом, чуть в стороне, примостился второй, меньший — с закрытыми каменными глазами. Перед ним не было свечей. Только монета.

Всадники тяжело вошли внутрь, их шаги отдавались эхом. С промокших плащей струилась вода, стекая на каменные плиты и образуя лужицы. Рыжебородый воин с глухим ворчанием сдёрнул с плеча мокрый плащ и отшвырнул его к стене.

— Вейра б её прибрала, эту погоду, — пробурчал он, выжимая рукава. — Если б не этот сучий потрох Миколаш, не пришлось бы мчаться как проклятые.

Мужчина в капюшоне и металлической маске опустился у огня, сложив руки над пламенем. Его поза выдавала усталость, но голос оставался спокойным:

— Важнее, что мы добрались, Родерик.

Женщина осторожно уселась на каменную скамью и раскачивалась, убаюкивая сына. Дитя всхлипывало, не понимая, где кончился дождь и где началась эта холодная тишина.

Так и прошла ночь. За стенами бушевала буря, а внутри храма слышалось лишь усталое дыхание и треск огня.

На рассвете, когда первые лучи пробились сквозь узкие окна, старик медленно зашёл в зал к отдыхающим. Он шёл неторопливо, будто каждое его движение было решением, от которого не уйти.

— Пришло время, — тихо сказал он. — Так будет лучше для всех.

— Нет… — Женщина покачала головой, её губы задрожали. — Нет, я не могу… это мой сын…

Старик шагнул ближе, протянул руки, и его голос стал холоднее:

— Если он останется с тобой, Лисса, его найдут. А здесь у него будет шанс.

Слёзы блеснули в глазах матери. Женщина держала ребёнка, не в силах разжать рук. Его плач звучал глухо под сводами, словно сам храм внимал каждой его ноте.

— Здесь его никто не найдёт, — снова произнёс старик. Теперь его голос стал твёрже, и был лишён жалости. — Но ты должна отпустить.

Она опустилась на колени прямо на каменные плиты и качала ребёнка, убаюкивая дрожащим голосом:

— Спи… мой свет… мой маленький… прости, что я не смогу быть рядом… прости, что не увижу, как ты растёшь…

Младенец тянул ручонку к лицу матери, но она отвернулась, не желая показать слёзы. Тогда второй спутник, в капюшоне и маске, тихо произнёс, глухим и приглушённым голосом:

— Госпожа… пора. Он в безопасности. Дальнейшая его судьба уже не в ваших руках.

Слёзы падали на лицо ребёнка. Женщина задержала дыхание, прижала губы к лбу ребёнка. Долго, так, словно пыталась запомнить вкус этой минуты на всю жизнь.

— Ты не будешь помнить меня… — прошептала она сквозь всхлипы. — Но знай… я люблю тебя больше жизни.

Медные волосы, падающие на глаза, прятали материнские слёзы. Её пальцы дрожали, когда она наконец переложила младенца в руки старика. Из тёмных морщинистых ладоней старика, ребёнок поднял взгляд — и увидел сквозь слёзы и свечное мерцание размытое лицо матери. Последний раз. Её черты расплывались, терялись в слезах и пламени свечей. Лицо матери исчезло в темноте зала, как сон, ускользающий на рассвете.

Женщина вскинула капюшон, отвернулась и, не оглядываясь, очень тихо прошептала:

— Он — всё, что у меня есть, Ранвальд… Обучи его, защити. Прощай…

Сделав несколько шагов, эхом раздавшихся под сводами храма, женщина растворилась в свете дверного проёма. Спутники госпожи поблагодарили старика и вышли вслед. Двери храма закрылись за ними тяжёлым гулом.

Внутри остался только плач ребёнка, укутанного в одеяло, перевязанное синим шарфом, и взгляд старика — суровый, холодный, но в глубине глаз его дрогнула тень сострадания.

— Имя тебе — Габриэль, — негромко сказал старик, глядя на ребенка.

Трудное детство

Дисцилюс, XII Век, 42 год.

Мир Габриэля начинался с городка, в котором не было места праздности. Дисцилюс — монашеский город, окружённый серыми стенами и высокими башнями, — существовал не ради торговли и веселья. Его улицы были тихи, площади пустынны, а звон колоколов звучал чаще смеха. Дисцилюс был оплотом церкви и кузницей воинов. Здесь воспитывали тех, кому суждено встретиться с чудовищами лицом к лицу. На его площади не устраивали ярмарок, зато каждый камень был пропитан молитвой и кровью. В этом месте редко появлялись люди из внешнего мира. Время от времени приезжали повозки с новыми детьми, иногда заезжали потерявшиеся торговцы или заходили путешественники. Люди называли его «городом охотников», хотя сами жители — монахи — предпочитали иное название: «дом Света». Именно здесь, за холодными стенами, рос и взрослел мальчик по имени Габриэль.

Среди скудных пожитков, которые выделили ему монахи, была лишь одна вещь, не имеющая отношения к боевой подготовке — старый синий, давно выцветший шарф. Мальчик не помнил, откуда он взялся. Ночами, когда холод пробирался под грубое одеяло, он нащупывал шарф, зарывал в него лицо и вдыхал давно выветрившийся, но всё ещё кажущийся родным запах.

Каждое утро начиналось одинаково — с холодного звона колокола. Тонкий металлический звук пробирался под кожу, вырывая из сна. Ещё до того, как рассвет окрасит небо, мальчики и девочки поднимались с жёстких постелей, натягивали грубые холщовые рубахи и выходили во двор. Там их уже ждали наставники.

— Поднимайтесь, дети света, — повторяли они сурово, и в этих словах слышался приказ, а не забота.

Утренняя муштра всегда начиналась с бега. Каменный двор монастыря был покрыт росой, и босые ноги учеников скользили по плитам. Но никто не смел замедляться. Одно падение — и наставник поднимал виновного хлёстким ударом палки. За бегом следовали упражнения: отжимания, прыжки, удары кулаками в воздух. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но наставники требовали одного — ритма.

— Ваше тело должно подчиняться мысли. А мысль — воле, — обходя строй, бубнил брат Лазарь, старший наставник.

Только после этого учеников пускали в храм. Они вставали на колени перед тремя иконами в глубине зала. Центральная — Аэрон, солнечный диск с семью лучами над строгим ликом без улыбки. Левее — Таррен, воин в глухом доспехе с опущенным мечом. Правее, почти в тени — Лорна с закрытыми глазами, перед которой никогда не горели свечи, только лежала монета, которую меняли раз в неделю. Дети складывали руки и тянулись мыслями к свету, как учили.

— Молитва — не звук. Она — оружие, — повторяли наставники. — Аэрон слышит мысль, а не слова. Таррен чувствует намерение, а не жест. И не зовите Лорну по имени вслух, пока не пришло время.

После молитвы наступал час учёбы. В библиотеке воздух был сухим и пыльным. Каждый шаг отзывался гулким эхом. Длинные ряды книг содержали не только священные тексты, но и хроники о чудовищах: призраках, вампирах, демонах и других тварях, коих можно было встретить в мире.

После изучения хроник о чудовищах ученикам открывались азы магии. Простые чары света и заклинания защиты становились частью ежедневного обучения. Брат Лазарь показывал, как направить внутреннюю энергию в руку, чтобы зажечь свечу, отразить слабое заклинание или на короткое время развеять тьму.

— Магия — это продолжение твоего клинка, — объяснял он. — Твоя рука бьёт мечом, но свет, что ты несёшь, может остановить того, кого клинок не достанет.

— Знание — это оружие, — повторяли наставники. — Вы должны знать врага, прежде чем вонзить в него клинок.

После теории дети выходили во внутренний двор. Там их ждали деревянные мечи, щиты, а для старших — стальные клинки. Мальчики и девочки вставали в пары, и звон дерева гулко отдавался эхом от каменных стен. Удары были тяжёлыми, синяки — частыми. Но наставники не знали жалости.

— Ты не имеешь права упасть, — говорил брат Симеон. — Если падёшь здесь, поднимешься. Если падёшь там, в бою, тебя уже не поднимут.

Габриэль старался. Он был не самым сильным среди учеников, но быстрым. Его удары были точными, хотя порой не хватало силы. Наставники отмечали это, и потому уделяли ему больше времени: учили уклоняться, искать слабые места, ждать удара противника, чтобы ответить.

Когда день близился к закату, ученики снова собирались в храме. Там они слушали рассказы старых монахов о прошлом.

Так проходили годы. Из слабого мальчика Габриэль постепенно превращался в юношу, чьё сердце закалялось вместе с телом. Он не знал другой жизни, кроме дисциплины, молитвы и клинка. Но глубоко внутри, среди холодных стен Дисцилюса, уже рождался вопрос: достаточно ли света в нём, чтобы устоять перед Тьмой, когда та придёт за ним?

Крещение мечом

Дисцилюс, XII Век, 46 год.

Постепенно книги и молитвы перешли на второй план, а большую часть времени учеников занимала физическая подготовка. Там, где другие дети бегали по лугам, ученики Дисцилюса проходили испытания, закалявшие тело и душу. Каждый юный охотник обязан был пройти через них, иначе его считали слабым — а слабым в их мире не было места.

Испытания силы начинались ещё на заре. На внутреннем дворе, где стены отбрасывали длинные тени, наставники выставляли тяжёлые каменные блоки, мешки с песком и огромные бревна.

— Свет не нужен слабым, — говорил брат Симеон, глядя на учеников. — Свету нужны опоры. Будьте опорой.

Мальчики и девочки должны были носить камни по кругу, складывать их друг на друга, пока руки не дрожали. Затем следовал бег с мешками на плечах, где каждый шаг отдавался болью в мышцах. Иногда ученики падали — и их поднимали ударами плети.

Габриэль не был самым сильным, но он, стиснув зубы, шел до конца. Наставники видели это и не останавливали его — терпение ценилось не меньше силы.

— Сила — это не мускулы, — повторяли они. — Сила — это умение подняться, когда тело требует упасть.

Днём, когда каменные стены прогревались солнцем, наступала очередь ловкости. На плацу устанавливали деревянные колья, натягивали верёвки, ставили препятствия. Ученики должны были перепрыгивать через них, скользить под ними, взбираться наверх и прыгать вниз.

Но самое трудное испытание было с мечом. На площадке расставляли деревянные манекены с подвешенными к ним колокольчиками. Нужно было пройти сквозь строй манекенов, ударяя ровно и точно, так, чтобы звенели колокола, но не сбивался ритм. Ошибся — начинал сначала. Здесь юноша чувствовал себя увереннее. Его движения были лёгкими, он умел вовремя пригнуться, отскочить, проскользнуть мимо удара. Иногда он падал, но поднимался быстрее других. Его дыхание сбивалось, но в глазах горела решимость.

После тренировок с деревянными манекенами приходило время тренироваться с живыми. Среди учеников была девочка по имени Элиана. Они с Габриэлем были дружны и нередко их ставили в пару для тренировок. Она была немногим ниже ростом, но сильнее его.

— Опять мы вдвоём, — сказала она, улыбалась и поднимая оружие.

— Значит, будет трудно, — отвечал Габриэль, занимая стойку.

— Прости за тот шрам, в этот раз не буду целиться тебе в горло.

— Да не, царапина на шее придаёт моему виду мужественности.

Их дуэли всегда собирали взгляды других учеников. Элиана била мощно и напористо, будто буря, а мальчишка уклонялся, отвечал быстрыми выпадами, стараясь найти уязвимость. Иногда он выигрывал, иногда падал под её ударами.

Деревянные мечи сошлись с глухим треском. Первый выпад Элианы был прямым и сильным — она била, не щадя ни себя, ни противника. Габриэль едва успел выставить щиток из дерева, и удар отозвался болью в запястье. Он скользнул вбок, стараясь увести бой из прямой линии. Воительница шагнула за ним, не давая пространства для передышки. Её атаки сыпались градом — короткие, рубящие, будто молот, упрямо бьющий по наковальне. Иногда были колющие удары, но он без труда от них уходил.

Габриэль сбивал дыхание, но не сдавался. Он ждал ошибки. Когда её клинок слишком резко разрубил воздух, оставив открытый бок, он рванул вперёд, размахнувшись снизу вверх. Деревянное лезвие скользнуло по её руке, и колокольчик на краю площадки звякнул, отмечая попадание.

— Быстро, — сказала Элиана, снимая щит с руки и перехватывая меч двумя руками. — Но этого мало.

Она пошла в атаку снова, на этот раз осторожнее. Её движения стали медленнее, но каждая дуга меча тянула воздух, вынуждая Габриэля уклоняться, а не отвечать. Он прыгнул в сторону, перекатился и попытался нанести ответный удар, но её клинок перехватил его на лету.

В ярости Элиана потеснила противника к краю площадки. Там начиналась полоса препятствий: ряды деревянных столбов разной высоты, связанные верёвками. Не имея иного выхода, загнанный в угол юноша отскочил назад, запрыгнув на первый столб. Он пошатнулся, но удержал равновесие. Охотница не замедлила шаг — вскочила следом. Их мечи снова скрестились, теперь уже на узких деревянных опорах. Балансировать было труднее, чем отражать удары. Каждый шаг грозил падением, и это делало бой ещё сложнее.

Габриэль двигался быстрее: он перепрыгивал с одного столба на другой, заставляя девочку поворачиваться, терять удобство для удара. Но Элиана брала упорством — её выпады были короче, но точнее.

Именно в этот момент его взгляд скользнул за пределы площадки. Рядом с братом Симеоном, судившим бой, стоял незнакомец. Высокий, в тёмном, рваном узорчатом плаще, непривычном для Дисцилюса. Его лицо было скрыто под капюшоном, но Габриэлю почудилось, что незнакомец смотрит прямо на него.

Мысль «Кто это?» пронзила сознание Габриэля с такой силой, что он на мгновение забыл, где находится. Нога соскользнула с мокрого дерева, тело резко перекосилось, и он почувствовал, как падает в пустоту между столбами. В ушах зазвучал общий вздох зрителей. Но годы муштры сработали — тело, опережая разум, резко оттолкнулось от столба, и он, совершив почти акробатический кульбит, приземлился на соседнюю опору, едва не задев Элиану. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Он снова встретился взглядом с незнакомцем. Тот не шелохнулся.

Зрители были ошарашены. Девочка же, восстанавливая равновесие после удара, пошла на него с прямым выпадом, и их деревянные клинки снова скрестились над шатким деревянным полем.

— Хорошо! — раздался голос брата Симеона.

Элиана стиснула зубы, подняла меч и ответила выпадом такой мощи, что Габриэль едва успел пригнуться. Потеряв равновесие после слишком широкого выпада, девочка качнулась в сторону. Клинок просвистел над головой и ударил по воздуху. И бой продолжился, то превращаясь в шквал ударов, то в игру ожидания, где решала не сила, а терпение. И вдруг — мощный удар сверху. Габриэль успел поднять клинок, но сила удара прижала его руки к груди. Скрещённые деревянные клинки ударили его по плечу, и он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Второй звон колокола ознаменовал ничью.

В следующее мгновение оба одновременно нанесли сильные удары и, потеряв равновесие, покачнулись на краю столбов. Сердца учащённо забились — один неверный шаг, и падение было бы неизбежным. Время замерло. Габриэль успел схватить её за руку, Элиана — в ответ за его плечо, по которому только что пришёлся удар. Вместе они сумели выровнять баланс и удержаться, опираясь друг на друга. Сердца колотились, но глаза встретились, и в этом напряжении мелькнула улыбка — доверие, родившееся в бою.

Симеон тихо произнёс:

— Вот что значит равновесие силы и ловкости. Не бойтесь падения, бойтесь потерять того, кто идёт рядом.

Элиана с лёгкой насмешкой опустила меч. Габриэль сделал то же самое. Они спрыгнули на землю, ноги дрожали от напряжения, но оба знали: этот бой показал не только мастерство, но и то, что вместе они сильнее, чем поодиночке.

— Ты слишком полагаешься на скорость, забывая о качестве удара, — сказала девочка, поправляя светлые волосы, закрывающие голубые глаза.

— Зато ты мне чуть руку не сломала своим ударом, — отшутился юный охотник.

А незнакомец в капюшоне тем временем тихо отошёл в тень, так и не показав своего лица. Но чувство его пристального взгляда ещё долго не отпускало Габриэля.

Вечерами, когда всё было позади, Габриэль тайком от старших учеников и лениво патрулирующей территорию стражи сидел на каменной стене. Рядом нередко оказывалась Элиана. Они молчали. Им не нужны были слова — оба знали, что завтра будет новый день, новые испытания. И они снова выйдут на площадку. Бок о бок.

Глава II

Мир, открытый пред тобой

Дисцилюс, XII Век, 51 год.

Годы сложились в пять лет. Из тщедушного юнца Габриэль превратился в крепкого двадцатилетнего парня с упрямым подбородком и спокойным, внимательным взглядом. Его движения, некогда быстрые и резкие, обрели точную, выверенную плавность. Жизнь по звону колокола, между молитвой, клинком и магией, отшлифовала его.

То утро ничем не предвещало ничего необычного. Габриэль сидел на кровати и рассматривал в руках кулон в виде звезды. Их давали всем, кто закончил основное обучение и считался воином света. Внезапный звон главного колокола заставил всех выйти на улицу. Старшие ученики, человек двадцать, построились в ряды перед главными воротами. В воздухе висело недоумение. Рядом с братом Симеоном, неподвижным, как одна из каменных глыб двора, стояла знакомая Габриэлю фигура в тёмном плаще. Тот самый незнакомец, чей взгляд когда-то едва не стоил ему падения.

Наступила тишина, нарушаемая лишь ветром, гулявшим по площади. Мужчина медленно, с театральной паузой, откинул капюшон. Лысая голова была испещрена шрамами, старыми и новыми. Но самым жутким был шрам, рассекавший левую часть лица — грубая розовая полоса, тянувшаяся от скулы через пустую глазницу и до самого лба. Его единственный глаз, холодный и пронзительный, как стальное лезвие, медленно обвёл строй, будто взвешивая каждого.

— Меня зовут Горм, — его голос был низким. — И я здесь не для того, чтобы читать вам молитвы. Мне нужны руки, которые умеют держать меч, а не только хер и книжки. Если, помимо махания мечом, у вас получается шевелить руками и творить ваши чары-мары, то будете ценным союзником.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Купеческий караван из Соль-Марина следует в столицу с грузом, что важен для некоторых могущественных персон. Стража и наёмники в ближайших окрестностях не справятся, потому как они попросту обосрутся, если увидит кого-то опаснее пьяницы с кочергой. Мне нужны те, кто умеет не просто драться, а убивать тварей. Это не учение. Это работа. Опасная. Плачу серебром, а не благодарностями.

Среди учеников пронёсся возбуждённый шёпот. Серебро! Выход за стены! Настоящее дело!

Первым шагнул вперёд Боргар, сын кузнеца. Неуёмный и широкоплечий парень, чья сила часто опережала мысль. Он всегда рвался в первую брешь в желании доказать свою мощь. Однажды Габриэлю пришлось драться с ним вне тренировки. После потасовки с этим быком рёбра болели недели две, а синяк под глазом чествовал самолюбие силача.

— Я готов! — выкрикнул он, ударив себя кулаком в грудь.

Вслед за ним, молча и с надменным видом, вышел едкий на язык Рован. Он точил клинки с тем же изяществом, с каким отпускал колкости, и верил, что его ум острее любого меча.

— Кто, если не мы? — усмехнулся он, бросая взгляд на остальных.

Затем, колеблясь лишь мгновение, шагнула Элиана. Она просто кивнула Горму.

Габриэль увидел очень знакомый силуэт и мысленно выругался. Они всегда были рядом. На площадке, в библиотеке, на стене, освещаемой уходящим солнцем. Если она шла на риск, его место было рядом. Пусть даже сердце сжималось от дурного предчувствия при виде этого Горма. Неохотно, почти против своей воли, Габриэль сделал шаг вперёд.

— И я, — произнёс он тихо, но чётко.

Лысый окинул его своим единственным глазом, и на его губе дрогнуло подобие ухмылки:

— Четверо добровольцев. Хуже, чем я надеялся, но лучше, чем свинопасы из соседней деревни. — он повернулся к Симеону. — Монастырь не будет иметь возражений?

Брат Симеон, хранивший до этого молчание, тяжело вздохнул. Его взгляд скользнул по всем добровольцам, и в нём мелькнуло нечто, похожее на старую боль.

— Дом Света даёт вам своё молчаливое согласие, Горм. Но помни… — он сделал шаг вперёд, а голос стал тише, — …это не наёмники. Это наши ученики. Всё ещё зеленые, не видевшие настоящей опасности ученики. И если хоть один не вернётся, следующей тварью, с которой ты встретишься лицом к лицу, буду я.

Рекрутер на мгновение смягчился и почтительно склонил голову.

— Я понял.

Он снова повернулся к четверым.

— Собирайтесь. Только необходимый минимум снаряжения и провиант на три дня. Караван ждёт у развилки к полудню. Опоздаете — уйдёт без вас.

Четверо новоиспечённых добровольцев направились к казармам. Едва они отошли на достаточное расстояние, Габриэль схватил Элиану за локоть, заставив её замедлить шаг.

— Элиана, ты в своём уме? — прошипел он, чтобы не слышали Боргар и Рован. — Ты видела этого типа? Он пахнет смертью и предательством за версту.

Элиана вырвала руку, её глаза загорелись надеждой.

— Это наш шанс, Габриэль! Шанс вырваться из этих стен! — Она оглянулась на серые башни Дисцилюса. — Мы двадцать лет дышим пылью библиотек и плесенью храма, молимся Аэрону и Таррену перед каждой тренировкой. Мы читаем о мире, в котором никогда не были. Это наш выход, понимаешь?

— Мы можем выйти за ворота и без того, чтобы наниматься к проходимцу! — не сдавался Габриэль.

— И что? Пойти собирать травы для брата-травника? Или сопровождать водоносцев до родника? — Она презрительно фыркнула. — Это настоящее дело, Габ! С серебром. Настоящим. С этими деньгами можно начать жизнь, купить новые доспехи, а не вот это, — она дёрнула его за поношенный рукав холщовой куртки.

— Начать жизнь? — Габриэль смотрел на неё с непониманием. — А что не так с нашей жизнью здесь?

— Всё так! — её голос дрогнул, выдавая накопленное годами разочарование. — Всё так, Габриэль. Каждый день один и тот же. Звонок, бег, молитва, клинок. Я хочу увидеть, что там, за стеной. Хочу почувствовать, что моя сила нужна не только для того, чтобы бить деревянных манекенов. И если для этого нужно рискнуть — я рискну.

Она посмотрела на него, и её взгляд смягчился, в нём появилась знакомая ему упрямая нежность.

— И я знала, что ты пойдёшь. Потому что ты не позволишь мне идти одной.

Габриэль молча смотрел на неё. На её расправленные плечи, на решимость в глазах. Он видел не просто подругу детства, а человека, который перерос свою клетку и рвался на волю. И он понял, что спорить бесполезно. Да и не хотел. Ведь она была права — он никогда не позволил бы ей уйти одной.

— Ладно, — нехотя сдался он.

Уголок губ Элианы дрогнул в улыбке.

— Я на тебя рассчитываю.

Они догнали Боргара и Рована, уже вовсю споривших о том, сколько именно серебра им должны заплатить. Габриэль смотрел на них, потом на удаляющиеся стены монастыря, и снова почувствовал на себе тот самый, колкий взгляд одного глаза. Они делали шаг из своего выстроенного мира в другой — непредсказуемый и полный теней. Но теперь, глядя на решительный профиль Элианы, он понимал — назад дороги нет.

Путь на большак

Окрестности Дисцилюса, XII Век, 51 год.

Солнце уже успело подняться над зубчатыми стенами Дисцилюса, когда четверо добровольцев и Горм достигли развилки. Встреча с караваном была назначена в соседней деревушке Тид, что лежала в добрых трех часах ходьбы по пыльной проселочной дороге.

Горм восседал на крупном гнедом коне, чья выхоленная шерсть резко контрастировала с потрёпанным плащом всадника. Их связь ощущалась сразу — они были похожи: оба молчаливые, терпеливые и привыкшие к долгой дороге.

Впервые за долгие годы Габриэль ступал по земле, которая не принадлежала монастырю. Воздух здесь был другим — не пропитанным холодом камня и ладана, а пахнущим полынью, нагретой хвоей и далеким дымом очагов. Поля, подступавшие к самой дороге, колосились незнакомыми злаками, а вдали стояли леса, хранящие в своей чаще тысячи тайн.

Боргар шел впереди, его мощная спина, облаченная в простую кольчугу, казалось, принимала на себя все солнечные лучи. Он без устали расспрашивал Горма о возможных стычках в пути, явно надеясь на скорейшую драку. Рован, напротив, двигался легко и молча, его внимательные глаза скользили по обочинам, отмечая каждую трещину на камнях, каждую птицу в небе, будто составляя внутреннюю карту местности.

Элиана шла рядом с Габриэлем, и на ее лице играла сдержанная, но счастливая улыбка.

— Смотри, — тихо сказала она, кивая на бескрайнее море зелени. – Всё это настоящее. Цветы ведь совсем не такие, как на картинках в библиотеке. Они... Яркие. Живые.

— И больше того, — добавил Габриэль, с непривычкой ощущая под ногами не ровные плиты, а утоптанную землю. — Кажется, теперь можно идти в любую сторону, и конца края не будет.

Горм неожиданно сбавил шаг, поравнявшись с Габриэлем и Элианой.

— Довольны, птенцы? Выпорхнули из гнезда, — его хриплый голос прозвучал скорее как констатация факта, чем вопрос.

Габриэль нахмурился.

— Мы не птенцы. Мы охотники.

Горм грубо рассмеялся.

— Книги, — одноглазый бросил на него уничижительный взгляд. — Книги и куклы не кусаются. Не смотрят тебе в глаза, когда ты вонзаешь в них сталь. Не чуют твоего страха. Ваш Дисцилюс… он как кузница, где мечи закаляют, но никогда не испытывают. Вы думаете, ваше предназначение — нести свет?

— А разве нет? — в голосе Габриэля зазвучали обертоны заученных мантр. — Мы — щит для слабых, меч против Тьмы.

На этот раз заржал конь, но и всадник не смог отказать себе в удовольствии сделать то же самое. Его смех был коротким, сухим и обжигающе циничным.

— Мы охотники на тварей, а не наёмники для грязной работы, — твёрдо сказал Габриэль, хотя в голосе слышалась неуверенность.

— Охотники на тварей… Мило. А знаешь, какая самая опасная тварь на свете? — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Человек. Знаешь, что я видел? Я видел, как «тварь» в обличье сборщика налогов забирала последнюю корову у вдовы, обрекая её детей на голод. Я видел, как «тварь» в латах рыцаря вырезала целое селение за неповиновение местному князьку. Ваши монахи учат вас бить монстров... Но самая настоящая тьма, та, что пожирает жизни пачками, ходит на двух ногах и прикрывается гербами и титулами. Думай об этом, мальчик-монах, пока мы тащимся по этому тракту.

— Ваше предназначение — убивать. И выживать. Всё остальное — сказки для тех, кто остаётся у тёплого очага. Свет? Тьма? — Он махнул рукой, указывая вперед. — Здесь есть только дорога, сталь и те, кто сильнее. Ваш монастырь готовит идеальных солдат для войны, которой нет. Ваши монахи учат вас бить монстров. Таррен направляет руку, Аэрон освещает путь. Красиво звучит. — Он сплюнул на обочину. — Только Таррен не различает, куда ты направляешь руку. Это твоя работа, не его.

Боргар, шедший чуть впереди, обернулся. Он слушал. Габриэль это заметил — тот не перебивал Горма, не бурчал, просто шёл и слушал, сжав рукоять меча.

— Мой отец говорил похожее, — сказал он наконец, ни к кому особо не обращаясь. — Что монастырь делает из нас оружие, а оружие не думает, кто его держит.

— И ты не согласился? — спросил Габриэль.

Боргар пожал плечами — широко, всем корпусом.

— Я ушёл. Значит, согласился. — Он помолчал. — Он хотел, чтобы я стал кузнецом. Как он. Говорил: «Кузнец кормит семью, а героем разве что потом цветы удобрить можно». Наверное, он был прав. Но я никогда не умел делать ничего тихого.

— Кузнец тоже работает с огнём. — добавил Рован.

— И что? — Боргар покосился на него.

— Ничего. Просто интересная семья.

Больше он ничего не сказал. Габриэль подумал, что так Рован говорит комплименты — когда не хочет, чтобы это было заметно.

У последней версты

Тид, XII Век, 51 год.

Деревня Тид оказалась скоплением двух десятков домиков, вытянувшихся вдоль большого тракта. Чем ближе была деревня, тем ярче были присущие таким поселениям запахи – дым, дерьмо и кислое молоко. Трактир «У Последней Версты» был самым большим зданием на улице, сквозь запыленные стекла окон пробивался теплый свет и доносились приглушенные голоса.

Внутри пахло пивом, луком и жареным мясом с чесноком. У дальней стены, за массивным столом, путников уже ждали. Двое. Один — мужчина в помятой кирасе, с усталым, обветренным лицом и потертым шлемом с облезлым фазаньим пером, лежащим перед ним на столе. Рыцарь, или то, что от него осталось, протянул руку подошедшему лысому наёмнику.

— Сэр Харс де Паркат, не думал, что вновь увижу вас, после заварушки в столице.

— Сэр Горм де Рувре, наделали же вы шумихи тогда. Рад вас видеть.

— Давно меня так не звали… Сейчас я просто Горм, скромный наёмник и пройдоха.