Read the book: «Гэкачеписты»

© Артемьев М. А., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

Предисловие

Этот день навсегда вошел не только в историю, но и в мою жизнь. Утром 19 августа 1991 года, разбудив меня, отец сказал о ГКЧП. Я бросился к телевизору и следующие три дня почти не отходил от экрана, одновременно слушая западные радиоголоса. Помню, что, с одной стороны, ощущал какую-то гнетущую безнадежность и отчаяние от того, что перестройке пришел конец и не будет больше ни свободы слова, ни свобод вообще, а с другой стороны, – охватило чувство сопричастности к великому историческому событию, сродни тому, что Федор Тютчев описывал словами «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!», острого осознания, что на моих глазах происходит нечто грандиозное, сопоставимое только с событиями 1917 года, и я всему этому свидетель.

Двадцатилетний провинциальный юноша, книжный червь, живший радио- и телепередачами, я испытывал острую потребность поделиться распиравшими меня ощущениями, но не знал с кем. Я выходил из дома на тульские улицы, ожидая увидеть бурную реакцию жителей на происходящее в Москве. Но – и это было едва ли не бо`льшим шоком, чем само известие о ГКЧП, – я не видел никаких стихийно собирающихся толп, обсуждающих последние известия, в транспорте не слышал никаких разговоров о происходящем. Шла привычная жизнь – как вчера и позавчера.

Мой отец был тогда вторым секретарем Тульского обкома КПСС – должность на 1991 год не столь значительная, как прежде, ибо партия стремительно теряла рычаги управления и подвергалась бесконечному поношению. Двумя месяцами ранее Тулу посетил Борис Николаевич Ельцин в рамках своего предвыборного тура (именно тогда состоялось его знакомство с Павлом Грачевым, имевшее столь значительные последствия в дни ГКЧП). На площадь перед местным «белым домом» его вышли встречать десятки тысяч людей. Эйфория от его личности еще не проходила, население Тулы, как и других городов РСФСР, измученное беспрерывно ухудшающейся ситуацией в стране, возлагало на Ельцина самые невероятные ожидания.

В памяти остался следующий эпизод. Весна 1991 года. Я захожу в овощной магазин в Туле. Громко включено радио: выступает Михаил Сергеевич Горбачев. Продавщица – крепко сбитая женщина средних лет, в типичной для своей профессии ватной безрукавке, громко восклицает, возвышаясь над грязным прилавком с мелкой картошкой и вялой морковью, густо облепленными землей, – «как же он надоел! Кажется, сама бы взяла в руки ружье и застрелила!». Таково было отношение людей к центральной власти. Бесконечные пустопорожние речи Горбачева раздражали своей беспомощностью. На его фоне Борис Ельцин – такой же партработник и его одногодок, оказавшийся более хитрым политиком, выглядел свежим и многообещающим.

Провал ГКЧП имел для моей семьи большие последствия. 23 августа Ельцин эффектно подписал, во время выступления Горбачева в Верховном Совете РСФСР, как выразился российский президент, «для разрядки», указ о запрете Коммунистической партии Советского Союза. Генсек запрещаемой партии беспомощно пытался возражать с трибуны, лишь подчеркивая свою никчемность. И сразу же по всей России прокуроры начали опечатывать помещения партийных органов, позволяя выносить из кабинетов лишь личные вещи. Отец позвонил мне, велев срочно прийти к обкому – вышеупомянутому «белому дому». Он хотел передать электрообогреватель, который где-то купил, но все не удосуживался принести домой, чтобы тот не пропал в суматохе опечатывания. Поскольку входы в здание были перекрыты и вынести его было невозможно, обогреватель положили (отец или его помощник) под решетчатую ограду, преграждавшую вход во внутренний двор четырехугольника обкома, и мне надо было его из-под нее вытащить.

Но не тут-то было – «белый дом» по периметру оцепили откуда-то взявшиеся дружинники с красными повязками, и одним из них был мой бывший однокурсник, активист местного демократического движения, выгнанный из института. Я, естественно, не рискнул приближаться к ограде, и электрообогреватель пропал в хаосе революции. Так в моей персональной истории трагическое смешалось с комическим.

Но куда важнее была потеря отцом работы – его вместе с другими работниками обкома вывели из здания под улюлюкающие крики собравшейся толпы. В одну минуту обнулилась вся его предшествующая комсомольско-партийная карьера, и в 46 лет надо было все начинать сначала и как-то кормить семью. Тогда я этого не понимал. Напротив, в душе я был рад, что наконец-то никто не сможет назвать меня «сынком партийного работника», что нависало надо мной как проклятие, особенно в последние три года, когда партию стали поносить все кому не лень, и я чувствовал себя как еврей в нацистской Германии в первые годы нацизма.

После трех дней ГКЧП страна кардинальным образом изменилась. Запрет КПСС – станового хребта советской империи – означал ее кончину, и через четыре месяца она исчезла с лица земли.

Сегодня, спустя почти 30 лет после описываемых событий, история с ГКЧП воспринимается не так серьезно. Многие современники о ней уже забыли, а для молодого поколения она и вовсе не существует. В поведении людей, «не замечавших» переворота в Москве и живших своей привычной жизнью, я вижу больше житейской мудрости, нежели в моем исступленном состоянии юноши, не умудренного опытом. Ныне действия ГКЧП представляются мне лишь эпизодом, хотя и ключевым, в трагическом распаде страны.

* * *

История распада СССР представляет собой уникальное событие в мировой истории. Огромная империя рухнула всего лишь за шесть с половиной лет в результате действий его верховного руководства. Советскому Союзу ничто не угрожало извне. В 1985 году, когда к власти пришел Михаил Горбачев, в стране отсутствовала внутренняя оппозиция – диссиденты в основном были разгромлены, Александр Исаевич Солженицын находился в изгнании в Америке, а Андрей Дмитриевич Сахаров в ссылке в Горьком. Именно генеральный секретарь ухитрился своими руками создать себе оппозицию – вопреки собственным намерениям, а экономические реформы, призванные поднять народное хозяйство, обрушили его.

СССР в 1985 году выглядел невероятным явлением. В нем жили люди, которые не представляли себе иного существования. Да, они были многим недовольны, в первую очередь постоянным дефицитом товаров и продовольствия, но в целом не видели альтернативы системе, которая худо или бедно давала работу и крышу над головой и не допускала голода.

За три поколения советского времени историческая память об имперской России до 1917 года была полностью утрачена. Перемен хотели, но именно в рамках сохранения привычных порядков. Та жизнь, которая по меркам любого иного общества воспринималась бы абсурдной, самим жителям СССР представлялась в основных своих чертах вполне нормальной. Но что это была за жизнь?

В магазинах имелся лишь самый элементарный набор продуктов, гарантировавший невозможность голода, но не более того. Сельское хозяйство было вопиюще неэффективным – и это видели все. Десятки миллионов школьников, студентов, научных работников, инженеров, рабочих, солдат ежегодно отправлялись в деревню для помощи в работах. Но все равно – мяса в магазинах практически не бывало, а зерно миллионами тонн закупали за границей. 90 процентов картофеля – основной пищи советского человека – выращивалось на приусадебных участках. Потребительские товары были низкого качества, и их приобретение также превращалось в охоту. Говорилось «достать», а не «купить». Любая модная вещь являлась дефицитом по определению – от дубленки до магнитофона, от автомобиля до мебельной «стенки».

Помимо нехватки продуктов и товаров, остро стояла жилищная проблема – жилья не хватало, и семьи ютились по три поколения в маленьких квартирах. Миллионы семей, особенно в частном секторе, были лишены канализации и водопровода. Десятки миллионов людей проживали в бараках, общежитиях, коммунальных квартирах.

Молодежь раздражало отсутствие доступа к популярной музыке и фильмам, вообще к современной западной массовой культуре и к модной одежде. Собственно политической цензурой были недовольны лишь немногие, равно как и подавлением религии, вытесненной на обочину жизни общества. Вспоминаю, что впервые я взял в руки Библию в 18 лет, в 1989-м, да и то, как я теперь понимаю, это было одно из протестантских изданий.

Следствием как идеологических, так и социально-бытовых неурядиц был массовый алкоголизм. Поколениям, не заставшим СССР, хотя бы и поздний, трудно представить то повсеместное пьянство, которое буквально захлестывало страну, в первую очередь славянские республики – РСФСР, УССР, БССР.

Технологически Советский Союз во многом отставал от Запада, в частности в сфере IT-технологий. Вновь не могу не поделиться личным опытом. В школе у нас в десятом классе (1987/88) уже были введены уроки информатики. Но компьютеров мы в глаза не видели, и вся «информатика» сводилась к пересказам учителя о том, что из компьютерной техники он видел в областном центре. А наблюдал он, что теперь понятно, совсем примитивные ЭВМ, тогда как в США уже в 1985 году была создана программа Windows, а население обладало более чем миллионом персональных компьютеров.

Достижения по части военно-промышленного комплекса и космических исследований не должны вводить в заблуждение. К 1985 году отставание СССР в освоении космоса было уже налицо. Американцы не только побывали на Луне, утерев Советам нос, но их летательные аппараты достигли Меркурия, Марса, Юпитера и Сатурна, и корабль «Вояджер-2» двигался к Урану и Нептуну. Помню свой восторг от снимков этих планет, черно-белых и редко публиковавшихся в советских газетах и ярких цветных в журнале «Америка». Кроме того, у США имелся космический челнок, казавшийся техникой XXI века на фоне привычных советских ракет и кораблей «Союз», а 25 апреля 1990 года на земную орбиту с помощью космического корабля многоразового использования «Дискавери» был выведен телескоп «Хаббл», расширивший человечеству границы непознанного.

Идеологически СССР также сильно проигрывал Западу. Советская культура – музыка, фильмы, живопись, книги – не котировалась. Происходило своего рода паразитирование за счет давних достижений в классическом балете и т. п., но ничего современного СССР предложить не мог – в эпоху массовой культуры страна безнадежно отстала, все новое приходило только с Запада – рок-музыка в первую очередь. То же касалось и кино, второго массового продукта поп-культуры. За редким исключением продукцию советских киностудий нельзя было даже сравнивать с Голливудом.

Левая идея в мире давно уже видоизменилась, если сравнивать с началом XX века. На первый план выходили гендерные, экологические и другие нестандартные проблемы. А СССР все топтался вокруг диктатуры пролетариата. Крупнейшим «достижением» стала теория «развитого социализма», в мире мало кому интересная. «Советская религия» – марксизм-ленинизм, предлагавшийся в качестве единственно допустимой идеологии, вызывал лишь усмешку. Население массово слушало западные радиоголоса и привыкало жить двойной моралью.

Советский Союз даже социалистами разных мастей воспринимался как закосневшая в своей негибкости и архаичности держава. В послесталинское время страна потеряла ключевого союзника – Китай, который стал прямым противником, на противостояние с которым также приходилось выделять огромные средства, помимо расходов на холодную войну с Западом во главе с США. Раскол с Китайской Народной Республикой (а кроме того, с крошечной, но вполне себе «социалистической» Албанией) дискредитировал СССР, он больше не мог позиционироваться как главная страна социализма, ибо в Поднебесной проживало почти в три раза больше населения, чем в Советском Союзе вместе с его союзниками. Вышли из-под контроля Румыния и Северная Корея, еще со сталинских времен оставалась независимой Югославия. В послесталинское время приобретений оказалось немного – Куба, Вьетнам с Кампучией и Лаосом, Ангола и Эфиопия. Но, говоря современным языком, все это было «проблемными активами», поглощавшими огромные средства без какой-либо явной отдачи.

В третьем мире имелось еще несколько союзников разной степени близости, попадавших под понятие «сферы влияния», – Никарагуа, Мозамбик, Южный Йемен и т. д. В целом же явного перехода к социализму от капитализма, феодализма или родо-племенного строя в планетарном масштабе не происходило. Даже в «старых» социалистических странах Восточной Европы, сохранявших безусловную верность СССР, время от времени случались волнения и бунты, показавшие всю эфемерность их идеологического выбора, – в Венгрии в 1956-м, в Чехословакии в 1968-м, неоднократно в Польше, в последний раз, наиболее масштабно, в 1980—1981-м.

Но самой острой проблемой к 1985 году стал Афганистан, не признаваемая война в котором доставляла СССР множество неприятностей во внешней политике, гибли люди, затрачивались огромные средства. В условиях того времени открытых антивоенных выступлений быть не могло, но раздражение подспудно нарастало. Политинформаторам задавались неудобные вопросы, на кладбищах росло число солдатских могил без указания причин их гибели, это было запрещено, сотрудникам военкоматов давали большие взятки, чтобы сыновей не направляли в Афган, а неприятные объяснения с начальством нередко заканчивались знаменитым «я вас в Афганистан не посылал».

Гонка вооружений протекала так давно, что не вызывала такой реакции, как афганская война, к тому же она не имела явно выраженных последствий, но они были отчетливо заметны тем, кто принимал решения в СССР, впрочем, было понимание и у простых людей – «многого у нас нет, поскольку надо крепить оборону». Огромные военные расходы ложились тяжелым бременем на бюджет страны. Каждый виток холодной войны требовал все более сложной техники, рейгановская инициатива 1983 года – «Стратегическая оборонная инициатива», более известная как «Звездные войны», вызвала буквально панику у кремлевского руководства, ибо означала необходимость новых колоссальных затрат.

Разрядка международной напряженности начала и середины 1970-х годов сменилась после 1979 года усилением противостояния. Встречи на высшем уровне СССР – США прекратились. Америка наступала на Советский Союз по всем фронтам. Она бойкотировала Олимпийские игры в Москве 1980 года, СССР – в Лос-Анджелесе в 1984-м. Фактически Советский Союз был вынужден в одиночку противостоять самой богатой и мощной стране мира – США, вкупе с ее союзниками, среди которых были такие индустриальные гиганты, как Япония (третья экономика мира) и ФРГ, и такие ядерные державы, как Великобритания и Франция. Кроме того, с восточного тыла ему угрожал миллиардный Китай, также ядерный, стремительно развивавшийся в результате реформ Дэн Сяопина, который в 1979-м уже открыто нападал на советского союзника – Вьетнам – и активно, вместе с Западом, помогал афганским моджахедам.

Можно перечислять еще много проблем – и экологические бедствия, начиная от уничтожения целого моря – Аральского, и, напротив, затопления сотен тысяч гектаров плотинами ГЭС на Волге и Днепре; и ситуацию с преступностью – банды терроризировали и школы, и ПТУ, и целые городские районы, а по количеству заключенных на душу населения и по общему их числу СССР находился в мировых лидерах; и дедовщина в армии, означавшая не просто криминализацию вооруженных сил, но и неспособность командования навести элементарный порядок в частях; и провалы в здравоохранении – Советский Союз являлся страной, где ведущим методом контрацепции оставались аборты.

* * *

Главой Советского государства в марте 1985 года стал Михаил Сергеевич Горбачев. Его избранию генсеком предшествовали два коротких правления Юрия Владимировича Андропова и Константина Устиновича Черненко, которые с позиций сегодняшнего дня выглядят междуцарствием.

Михаил Горбачев принадлежал к числу последних выдвиженцев Леонида Ильича Брежнева. Он был переведен в Москву секретарем ЦК по сельскому хозяйству из Ставрополя, где работал первым секретарем крайкома КПСС, в 1978 году, в возрасте сорока семи лет. По меркам тогдашней геронтократии это был совсем юный возраст, но Горбачев уже успел пройти большой путь в плане карьеры. Внук председателя колхоза, он умудрился получить за ударный труд в поле в возрасте восемнадцати лет орден Трудового Красного Знамени, послуживший ему путевкой в жизнь – с такой наградой он смог поступить в Московский государственный университет (МГУ) им. М. В. Ломоносова на юридический факультет без экзаменов.

Провинциальный юноша не особенно выделялся среди других студентов, хотя и занимался общественной работой, и в 1955 году, по окончании университета, вернулся на родину. Но пойти по юридической стезе ему не пришлось, выпускник столичного вуза, да еще МГУ, сразу был примечен в крайкоме комсомола и приглашен на работу в ВЛКСМ.

Карьера сообразительного Миши развивалась стремительно. Уже в 1956 году он первый секретарь Ставропольского горкома комсомола, а в 1961–1962 годах – первый секретарь Ставропольского крайкома. Далее Горбачев перешел на партийную работу, умея выстраивать отношения с менявшимися первыми секретарями. Будучи юристом, он получает второе высшее образование, окончив Ставропольский сельскохозяйственный институт. В 1970 году Горбачев становится самым молодым в стране первым секретарем крайкома (обкома).

Возглавив один из основных зерновых районов страны, он оказывается на хорошем счету в ЦК и лично у Леонида Брежнева как энергичный руководитель, разбирающийся в аграрном секторе. Поэтому, когда в 1978 году скоропостижно умирает член политбюро и одновременно секретарь ЦК, курирующий сельскохозяйственный сектор, Федор Давыдович Кулаков, его преемником становится 47-летний Михаил Горбачев, опять-таки самый молодой человек на таком посту в то время. Разумеется, когда Брежнев предлагал Горбачеву перейти из Ставрополя в Москву, он вряд ли видел в нем своего последователя. Ему нужен был надежный и активный помощник по вопросам сельского хозяйства – извечно слабого звена советской экономики.

Надо заметить, что в 1976 году секретарем ЦК КПСС был избран и другой «молодой» партийный работник с периферии – первый секретарь Свердловского обкома Яков Петрович Рябов (преемником которого стал Ельцин). Рябов возглавил военно-промышленный комплекс (ВПК) вместо ставшего министром обороны Дмитрия Устинова и, одновременно, курировал деятельность административного отдела ЦК КПСС, то есть все силовые органы.

Я полагаю, что именно Рябова Брежнев и видел своим потенциальным преемником, для чего и поручил ему столь важную должность. Однако напористый и резкий Яков Рябов вступил в конфликт с Устиновым, который не желал терять контроль над ВПК, и проиграл ему в аппаратной борьбе, итогом которой стал его сравнительно быстрый уход с должности секретаря ЦК КПСС в начале 1979 года.

Горбачев же, оказавшись в Москве, повел себя куда хитрее и дипломатичнее. Он вообще обладал способностью уживаться с любым начальством и нравиться своим непосредственным руководителям. С тем же Устиновым у него были налажены отличные взаимоотношения. Звоня ему по телефону, Горбачев шутливо спрашивал: «Товарищ командующий, какие будут указания по части сельского хозяйства?» Если Рябов, несмотря на свое кураторство самых важных сфер государственной деятельности, так и остался «просто» секретарем, то Горбачев уже в 1979 году стал кандидатом в члены политбюро, а в 1980-м, в неполные 50 лет, – членом политбюро, будучи всего лишь «аграрием».

У Горбачева была большая опытность по части аппаратных интриг, но он не обладал глубоким умом и серьезными знаниями. Он умел производить впечатление своим напором и энергичностью, но ни в чем не являлся профессионалом. Хитрость заменяла ему ум. Вообще, создается впечатление пустоты этого человека, бедности его внутреннего мира. Горбачев находился на своем месте, когда выполнял чьи-то указания, – чем и объясняется стремительность его карьеры. Когда же он оказался в роли первого человека страны, не подлежащего контролю, несчастья посыпались на нее как из рога изобилия. Сегодня очевидно, что потолком Михаила Сергеевича был пост первого секретаря крайкома.

Оказавшись в ЦК КПСС, Горбачев занялся разработкой продовольственной программы, которую сумел преподнести престарелому Леониду Брежневу как некую важную инициативу, способную решить перманентный продовольственный кризис. Программа представляла собой бессодержательную бюрократическую инициативу, не предполагавшую принципиальных изменений и уповавшую на административные рычаги. Все дальнейшие инициативы Горбачева, выдвигавшиеся им уже на посту генерального секретаря, отличались тем же самым – верой в то, что можно что-то изменить аппаратными перестановками, словесной мишурой.

Любопытно заметить, что будущий «либерал» и «демократ», работая в ЦК, ориентировался в первую очередь на таких консерваторов, как Юрий Андропов и Дмитрий Устинов. Хорошие отношения у него были и с когда-то работавшим на Ставрополье Михаилом Андреевичем Сусловым, ставшим для либеральной интеллигенции своего рода жупелом. Напротив, с производственниками, такими как председатель Совета министров СССР Николай Александрович Тихонов, у него отношения не сложились. Опытный премьер довольно быстро разглядел в неуемном карьеристе человека опасного и пытался противодействовать его восхождению и инициативам, но в этом он не преуспел. Устинов с Андроповым Горбачева прикрывали и способствовали расширению его полномочий. Вероятно, тогда Михаил Сергеевич проникся ненавистью к аппарату, что проявилось уже в перестройку, на рубеже 1970—1980-х годов, когда инициативы ретивого секретаря ЦК, «проталкивающего» свою продовольственную программу, встречали зачастую обоснованные возражения и в Госплане, и в Минфине, и в других ведомствах. Причудливым образом матерый до мозга костей аппаратчик Горбачев стал обличителем бюрократии. Схожий путь в свое время проделал Никита Сергеевич Хрущев.

После смерти Константина Черненко в марте 1985 года ни у кого не возникало и вопроса о том, кто станет следующим генеральным секретарем. Я помню, что в свои 14 лет, когда по радио сообщили о кончине Черненко, спросил у родителей: «Теперь Горбачева изберут?» Его фамилия всплыла у меня сама собой – последний год он проявлял большую публичную активность, совершал зарубежные визиты, что было заметно не только в Москве, но и в провинции. К тому же после трех последовавших друг за другом смертей дряхлых вождей избрание очередного старика стало бы очевидной нелепостью. С неизбежностью и необходимостью назначения относительно молодого Михаила Сергеевича смирились даже его противники. Недаром его кандидатуру официально вынес на голосование министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко, на то время самый старый член политбюро, как бы давая тем самым одобрение от лица ветеранов партийного руководства.

Ядерную сверхдержаву возглавляла олигархическая верхушка из десяти-пятнадцати человек, которые из своей среды выдвигали лидера, чьи полномочия были обширными, но не неограниченными. В дальнейшем уже сам лидер постепенно подбирал себе соратников, но с учетом сложных раскладов в высших эшелонах власти. Брежневу для формирования своей команды и удаления нежелательных лиц из политбюро понадобилось около десяти лет.

Придя к власти, Горбачев инициировал кадровую чистку, создавая собственный «актив». Главой правительства в 1985 году стал Николай Иванович Рыжков, 56-летний технократ, в прошлом директор Уральского завода тяжелого машиностроения (Уралмаш) им. Серго Орджоникидзе, неформальным вторым секретарем (официально такой должности не существовало) – Егор Кузьмич Лигачев, принадлежавший к более старшему поколению, но 18 лет просидевший первым секретарем в Томске и теперь горевший желанием наверстать упущенное в Москве. Вообще, читая протоколы Политбюро КПСС того времени, замечаешь, насколько сильным было во всех них – и в Горбачеве, и в его соратниках – стремление доказать, что при Брежневе их напрасно недооценивали, не продвигали наверх, не прислушивались к их мнению. Теперь же, дорвавшись до власти, им хотелось быстрее продемонстрировать, на что они способны, и, соответственно, старались все поменять.

На апрельском пленуме ЦК КПСС 1985 года Михаил Горбачев провозгласил курс на «ускорение», а в мае, выступая в Ленинграде, сказал: «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться». Так началась «перестройка».

Советские люди поначалу с воодушевлением приняли нового генерального секретаря – молодой (на фоне шамкающих предшественников), говоривший без бумажки, приезжавший в различные города страны, отчего уже отвыкли при Андропове и Черненко, сравнительно симпатичный, несмотря на родимое пятно на голове. Не раздражали ни его южный акцент, ни манера всюду брать с собой супругу Раису Максимовну.

Однако уже первые практические решения Горбачева вызвали неоднозначные последствия. 7 мая 1985 года было принято Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 410 («О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения»), в развитие которого 16 мая вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения», который вводил соответствующие административные и уголовные наказания.

В народе эту кампанию окрестили «сухим законом». Инициировались различные ограничения на торговлю спиртным – его разрешали продавать только с 14.00 до 19.00, сокращалось количество магазинов, где оно продавалось, возрастали цены на водку. Для сильно пьющего уже не в одном поколении населения страны это было подобно шоку. Жившие в то время хорошо помнят дикие очереди за алкоголем по всей стране. Люди не могли враз отказаться от застарелой, пусть и смертельно опасной привычки, ставшей важной социокультурной традицией.

Ни одно празднество не мыслилось без водки. Вспоминаю, как в маленьком шахтерском городке, где мой отец работал первым секретарем горкома, к нам домой пришли соседи – у них намечались не то похороны, не то свадьба – с просьбой посодействовать в покупке скольких-то бутылок водки, которую было невозможно достать. Я с недоумением смотрел на них, не понимая – как можно так рваться за спиртным? При этом я не осознавал главного: привычная жизнь этих людей была покорежена грубым административным вмешательством. Теперь на несколько лет население СССР было обречено на унизительную давку в очередях за вином и водкой. И первая критика Горбачева началась именно там:

 
В шесть часов поет петух,
в восемь – Пугачева.
Магазин закрыт до трех,
ключ у Горбачева.
 

Но кроме безобидных частушек все чаще звучали и резкие высказывания. Антиалкогольная кампания, дав краткосрочный эффект по части увеличения продолжительности жизни и снижения смертности, показала, что застарелые проблемы невозможно решить наскоком и административными рычагами. Алкаши массово потребляли всевозможные спиртосодержащие субстанции, начиная от одеколона, кончая денатуратом и столярным клеем. Пышным цветом расцвело самогоноварение, породившее второй дефицит перестройки – сахар. Его исчезновение из свободной продажи стало первым ощутимым и явственным провалом горбачевской политики. Власть попыталась переложить всю вину на самогонщиков, но это было слишком простым объяснением, не учитывавшим ошибки в ценовой политике, производстве и распределении. Дефицит сахара вызвал введение талонов на него, первых из числа множества за ними последовавших в масштабе всей страны (талоны на продовольствие на местном уровне то там, то здесь вводились уже давно, но это явление еще не было всеохватным).

Реформаторская программа получила развитие на XXVII съезде КПСС в начале 1986 года. На нем впервые произошло нечто, ломающее привычные сценарии – генсек прервал выступление главы Союза кинематографистов Льва Александровича Кулиджанова словами: «Давайте не будем склонять Михаила Сергеевича». Хотя в выступлении кинорежиссера не было ничего особенно подхалимского, зал взорвался аплодисментами – руководитель страны дал урок партийной скромности.

Попутно Горбачев собирал свои кадры, в 1985–1987 годах на должности ключевых секретарей ЦК КПСС были выдвинуты Александр Николаевич Яковлев и Анатолий Иванович Лукьянов, а первым секретарем Московского горкома партии в декабре 1985-го был избран Борис Николаевич Ельцин. Сам Горбачев, в отличие от предшественников, решил не возглавлять одновременно Президиум Верховного Совета СССР и, таким образом, не становиться формальным главой страны, временно отдав эту должность Андрею Громыко, которого требовалось сместить с поста министра иностранных дел. Горбачеву на этой должности был нужен свой человек, который, по его мысли, смог бы привнести свежий подход во внешнюю политику. Таковым, на удивление многих, стал Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, первый секретарь ЦК КП Грузинской ССР.

Что касается армии, то для смены министра обороны Сергея Леонидовича Соколова пришлось ждать удобного повода, который настал в мае 1987 года, когда на Красную площадь сел частный самолет, пилотируемый летчиком-любителем из ФРГ Матиасом Рустом. Новым главой оборонного ведомства стал Дмитрий Тимофеевич Язов, ничем не примечательный генерал, недавно переведенный в Москву. Комитет государственной безопасности (КГБ) СССР до сентября 1988 года продолжал возглавлять Виктор Михайлович Чебриков, назначенный еще Андроповым.

Характерной для управленческого стиля Горбачева была попытка решить главную проблему СССР – неспособность прокормить собственное население. Инициированная им и принятая в 1982 году продовольственная программа не оказала никакого положительного эффекта на ситуацию со снабжением. Но, став генсеком, Горбачев уже ничем не ограничивался в своих планах, благо его ближайшие соратники, такие как Рыжков и Лигачев, были настроены на решительные перемены и поддерживали его начинания.

Горбачев пошел типично бюрократическим путем – вместо действенного решения проблемы он прибег к организационной перестройке управления сельским хозяйством. 14 ноября 1985 года был создан Государственный агропромышленный комитет (Госагропром) СССР на базе пяти союзных ведомств – министерств сельского хозяйства, плодоовощного хозяйства, пищевой промышленности, мясной и молочной промышленности, сельского строительства и Государственного комитета СССР по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства (Госкомсельхозтехника СССР). Во главе этого монстра Горбачев поставил (в статусе первого зампреда Совета министров) своего давнего соратника – Всеволода Серафимовича Мураховского, сменившего его в 1978 году на посту первого секретаря Ставропольского крайкома. Подобные агропромы были созданы во всех союзных республиках, областях и районах. Считалось, что если объединить в одних руках производство и переработку, а также сопутствующие сферы, то положение исправится.

Но ситуация на селе от бюрократических игр не улучшалась. В отсутствие подлинных реформ население не только по-прежнему плохо питалось, но и начало испытывать недостатки в снабжении там, где прежде этого не наблюдалось, как в случае с сахаром. Ответом Горбачева стали опять-таки аппаратные маневры. Госагропром СССР был распущен и заменен на Государственную комиссию Совета министров СССР по продовольствию и закупкам. Мураховского в качестве ее главы и также первого зампреда Совета министров сменил новый «сильный человек» – Владилен Валентинович Никитин. Через год ситуация оказалась еще хуже. Из продажи исчезли табачные изделия (они проходили по номенклатуре агропрома). Никитина отправляют в отставку, комиссию распускают и уже в правительстве Валентина Сергеевича Павлова возвращаются… к воссозданию Министерства сельского хозяйства и продовольствия с министром Вячеславом Ивановичем Черноивановым, ставшим последним аграрным руководителем СССР. К тому времени советские люди уже плотно сели на продовольственные талоны, по которым и шло их снабжение нормированными продуктами. А мир занимался поставками в СССР гуманитарной помощи, спасая население сверхдержавы от голода.

Не менее показательные процессы проходили в сельском хозяйстве уровнем ниже – в новосозданном Госагропроме РСФСР. В ответ на усугубление проблем в 1988 году было решено разделить его на два комитета, выделив особо… Госагропром Нечерноземной зоны РСФСР! Таким образом, сельским хозяйством России отныне занималось два ведомства – решение в духе хрущевского разделения обкомов на промышленные и сельские. Горбачев, неведомо для самого себя, оставался верным последователем Никиты Сергеевича, со страстью того к перетряскам и «изменениям структуры».

Неспособность привнести положительные изменения отличала Горбачева от успешных реформаторов второй половины 1980-х годов, таких как Дэн Сяопин и вьетнамские руководители, исходившие из практических потребностей народного хозяйства своих стран и под чьим руководством ситуация со снабжением населения продовольствием быстро улучшалась.

Стоит вообще заметить, что в годы перестройки был совсем не востребован китайский опыт. В Кремле никому и в голову не приходило хотя бы поинтересоваться тем, как идут дела у соседей. Это касалось как власти, так и быстро нарождающейся оппозиции, которая сплошь была ориентирована на Америку и требовала механического подражания США. И те и другие смотрели на Китай с высокомерным презрением.

Подобно тому как Горбачев «решал» проблемы сельского хозяйства, он занимался и промышленностью. Низкое качество советской продукции давно было притчей во языцех. Решение нашлось следующее – с 1 января 1987 года на полутора тысячах важнейших предприятиях была введена так называемая «госприемка» – специальная служба, сменившая прежние ОТК, административно входившие в заводскую вертикаль. Госприемка не подчинялась начальству предприятия, а входила в структуру Государственного комитета СССР по стандартам (Госстандарта), ведомства прежде второстепенного, а ныне резко повысившего свою влиятельность. В 1989–1991 годах оно даже называлось Комитетом по управлению качеством продукции и стандартам.

Однако, как и в случае с сельским хозяйством, голое администрирование ничего не решало. Хозяйственники шли на всевозможные хитрости, чтобы обмануть госприемщиков (туда набирали отборные кадры, давали высокие оклады и премии), на Госстандарт оказывалось давление, чтобы он накладывал резолюцию: «Не возражаем против реализации продукции с отклонениями от ГОСТа, не влияющими на работоспособность изделия».

Проблему дефицита жилья попытались решить принятием программы «Жилье-2000». 17 апреля 1986 года вышло совместное постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об основных направлениях ускорения решения жилищной проблемы в стране». Власть торжественно пообещала, что каждая советская семья получит отдельную квартиру или дом к 2000 году. Опять начались реорганизации, Госкомитет СССР по делам строительства стал Государственным строительным комитетом. За незначительной переменой названия скрывалась управленческая революция, теперь Госстрой превращался из нормативного, ничем не руководившего ведомства, в реальный штаб строительства, были переименованы и опекаемые им министерства. Одно время в составе Госстроя на должности первого заместителя работал сам Борис Ельцин, что никак не сказалось на выполнении госпрограммы «Жилье-2000», более того, позже по его инициативе (он уже возглавлял профильный комитет в Верховном Совете СССР) было распущено Министерство строительных материалов, которому было поручено курировать эту программу.

Проблему запущенного дорожного строительства в Нечерноземье Горбачев решил исправить с помощью… армии. Специально для этой цели было создано Центральное дорожно-строительное управление Министерства обороны СССР. Нехватку и низкое качество бытовой техники в 1988 году попытались исправить роспуском Министерства машиностроения для легкой и пищевой промышленности и бытовых приборов и передачей его заводов в министерства… судостроительной и авиационной промышленности! Мол, в этих ведомствах поднимут технологическую дисциплину. И так происходило практически в любой отрасли – реорганизации, перестройки, словесная шумиха, обещания, а в итоге – почти всегда реальное ухудшение.

Стоит сказать и о пресловутом падении цен на нефть, которому иные историки приписывают едва ли не решающее значение в развале СССР. Как отмечает историк Александр Немировский, при максимуме нефтяных доходов в 1984–1985 годах Советский Союз получал за нефть около 13 миллиардов долларов в год. В 1985—1986-м цены на нее снизились втрое, что означало потерю около восьми миллиардов долларов. При этом ежегодная помощь одной только Кубе составляла от четырех до шести миллиардов долларов в год. В среднем семь миллиардов в год на рубеже 1970—1980-х затрачивалось на военно-техническую помощь просоветским странам третьего мира. Война в Афганистане и поддержка тамошнего режима «стоила» примерно тех же денег. Иными словами, достаточно было сократить геополитические расходы, отказаться от проектов по глобальному распространению своего влияния, и население не почувствовало бы эффекта от падения цен на «черное золото». Но Горбачев всячески медлил с этим.

О противоречивости перестроечного курса, отсутствии у его прорабов ясного видения целей и задач ярко свидетельствует следующий факт. 15 мая 1986 года постановлением ЦК КПСС началась всесоюзная кампания усиления борьбы с «нетрудовыми доходами». В рамках этой кампании запрещались «самовольное использование в корыстных целях транспортных средств, нарушение порядка занятия кустарно-ремесленными промыслами и другой индивидуальной трудовой деятельностью», а также «кормление скота хлебом». Наказание колебалось от денежного штрафа до пяти лет лишения свободы с конфискацией имущества. Однако уже 19 ноября 1986 года был принят закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности», прямо противоположный по содержанию. Но власти успели провести кампанию по борьбе с теплицами, разрушению хозпостроек на приусадебных и дачных участках, страшно озлобившую население, которое вовсе не сочувствовало «борьбе со спекулянтами».

* * *

Первый этап перестройки завершился к 1987 году. Какими-либо достижениями похвастать было нельзя, народ уже раздражался бесконечными выступлениями Горбачева и постоянным присутствием его жены (это больше возмущало женскую часть населения). По стране прошелся вал анекдотов про генсека. Например: «Назовите трех великих комиков Советского Союза. Ответ – Райкин-отец, Райкин-сын и Райкин муж». Было немало анекдотов остроумных, но совсем неприличных. Рождались и частушки на злобу дня:

 
По стране несется тройка:
Мишка! Райка! Перестройка!
…………………………………………
Водку мы теперь не пьем
И конфет не кушаем,
Зубы чистим кирпичом,
Перестройку слушаем.
…………………………………………
Перестройка – мать родная,
Хозрасчет – отец родной,
 
 
Не нужна родня такая,
Лучше буду сиротой.
…………………………………………
Раньше пили каждый день,
А теперь с получки.
Этот хрен с пятном на лбу
Доведет до ручки!
…………………………………………
 
 
Леня, милый, открой глазки.
Нет ни мяса, ни колбаски.
Нет ни водки, ни вина.
Радиация одна.
 

Реакция населения, несомненно, доходила до Михаила Горбачева. Ответом стала политическая реформа, погубившая советскую империю в короткие сроки.

Но тут необходимо немного отвлечься и вернуться на несколько месяцев назад. Одной из самых известных, но вместе с тем трагических частушек перестройки стала следующая:

 
Ускоренье – важный фактор,
Но не выдержал реактор,
И теперь наш мирный атом
Вся Европа кроет матом.
 

26 апреля 1986 года произошла авария на Чернобыльской АЭС. Она словно открыла череду катастроф огромного масштаба, равных которым прежде Советский Союз не знал. 31 августа 1986-го затонул пассажирский пароход «Адмирал Нахимов», погибли 423 человека. 7 августа 1987 года произошло столкновение грузового и пассажирского поездов в Ростовской области, погибли 106 человек. 4 июня 1988 года взорвались вагоны с взрывчаткой на железнодорожной станции Арзамас, погиб 91 человек и был причинен огромный материальный ущерб. 4 июня 1989 года взорвались пары газов, вытекавшие из трубопровода в Башкирии в тот момент, когда навстречу друг другу проходили два пассажирских поезда, погибли 575 человек. А самой крупной катастрофой, не техногенной, но природной, стало землетрясение в Армении 7 декабря 1988 года, унесшее жизни более 25 тысяч человек. Все эти трагические происшествия накладывали свой отпечаток на происходившее в стране, придавая перестройке зловеще-мрачный оттенок, впрочем, в народном творчестве они скорее осмыслялись в традициях черного юмора:

 
Утопили пароход,
Пропустили самолет.
Наркоманов развели,
СПИД в Россию завезли,
И какая-то (зве)зда
Сводит с рельсов поезда.
 

Однако именно Чернобыль остался в памяти населения бывшего СССР и всего мира, став символом перестроечных потерь. Кроме того, авария решающим образом повлияла на информационную политику властей, послужив одной из побудительных причин «гласности», ставшей такой же визитной карточкой перестройки, как «ускорение» и «демократизация» (резиновую палку у появившихся омоновцев прозвали «демократизатором»).

Советские люди узнали об аварии из вечернего выпуска теленовостей лишь 28 апреля. Из скупого сообщения трудно было сделать какие-либо выводы и осознать масштаб произошедшего. (Помню это по себе – в тот день я услышал в программе «Время» информацию об аварии на Чернобыльской АЭС, но не придал особого значения, хотя некоторая напряженность между строк ощущалась. А ведь наша семья проживала именно в том районе, где произошло выпадение радиоактивных осадков, и спустя несколько лет я даже получал какие-то выплаты как пострадавший.)

Но на Западе началась настоящая информационная истерия, печатались сенсационные сообщения о тысячах погибших. Чтобы отвечать на мировое давление о подлинных масштабах случившегося, Горбачев принял решение радикально изменить информационную политику. Отныне новости стали открываться сообщениями из чернобыльской зоны. С головотяпства проектировщиков и эксплуатантов реактора попытались сместить акцент на подвиг ликвидаторов, но общее впечатление все равно оставалось смазанным – именно в СССР с ядерной техникой произошла катастрофа с тяжелейшими последствиями.

Однако сам факт, что проблема не замалчивалась, выгодно отличал новейшую политику в области СМИ от того, что происходило прежде, когда о подобных происшествиях вообще было не принято информировать население. Стоит заметить, что ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС от Министерства обороны руководил Валентин Иванович Варенников, будущий узник Матросской Тишины по делу ГКЧП.

Так, к 1987 году появилась гласность – новое увлечение Горбачева. Но она была ему нужна не только как средство превращения техногенной катастрофы в триумф воли советского человека, спасающего природу и общество от радиоактивного загрязнения, но и для более важной для него цели – шельмования партаппарата, который к тому времени он стал считать своим главным противником, тормозящим его начинания. Вторым инструментом для этого стали состязательные выборы («демократизация»). В конце января 1987 года состоялся январский пленум ЦК КПСС, на котором Горбачев выступил с докладом «О перестройке и кадровой политике партии», в нем он и наметил вышеуказанные изменения в политике. В некотором роде кадровую политику генсека можно считать аналогом 1937 года или культурной революции в Китае – избиение кадров внизу руководителями сверху при помощи низов. Как Иосиф Виссарионович Сталин или Мао Цзэдун считали, что аппарат недостоин вождей, так и Горбачев полагал, что именно низовое и среднее звено партии мешают ему добиваться результатов.

«Результаты» не замедлили сказаться. И «прорвало» там, где Горбачев менее всего мог ожидать, – в национальном вопросе. К 1985 году СССР был вполне авторитарным государством (кому нравится, может называть его «тоталитарным», суть не в терминах-обзывалках, мало чего объясняющих), в котором все уровни власти, сверху донизу обязаны были проводить (и проводили) волю Кремля. Национально-территориальное устройство в форме пятнадцати советских республик являлось чистой фикцией. Скорее, местные центральные комитеты партии служили удобной, исторически устоявшейся формой управления. Для пропаганды было нужно представлять историческую Россию в форме «федерации». Страна же была сугубо унитарной, без малейших поползновений к какой-либо своеобразности окраин, если не брать в расчет искусство и образование, «национальные по форме и социалистические по содержанию».

На бытовом уровне вполне могли соседствовать национализм какой угодно формы (большого народа – «великодержавный», по словам Ленина, малого – наполненный всевозможными фобиями и мифами, направленный против кого-то, или самодостаточный – основанный на бахвальстве) и гордость за принадлежность к сверхдержаве.

Официальный курс власти мало изменился за 70 советских лет. Россия так и оставалась разрубленной на 15 частей во главе с РСФСР – как бы этническим ядром русского народа. У РСФСР не имелось ни своей компартии, ни Академии наук, ни собственного МВД, например. Этим подчеркивался ее статус полуметрополии, первой среди равных, но что ощущалось скорее как неполноправность и эксплуатация в пользу национальных окраин, которым дается и позволяется больше.

Большинство республик – как союзных, так и автономных – не имели под собой никакой исторической традиции. Более того, иные нации были созданы большевиками вместе с республиками – случай среднеазиатских Узбекистана и Таджикистана, например, равно как и Молдавии. Но даже такие республики с четкой этнической основой, как Казахстан или Киргизия, были выделены из РСФСР лишь в 1936-м, а Татария или Башкирия не выделялись на том основании, что они со всех сторон окружены Россией. То есть процесс деления страны шел не снизу, под напором национальных чувств, что как-то еще могло оправдать построение СССР, а сверху – в угоду передовым теориям. Доходило до абсурда: крошечные по численности ненцы имели аж три автономии – Ненецкий, Ямало-Ненецкий и Таймырский (Долгано-Ненецкий) автономные округа. У бурят также помимо собственно Бурятской АССР было еще два округа – Агинский и Усть-Ордынский.

Большинству населения было свойственно двойное самосознание – принадлежность к своей республике (национальности) и к СССР как к «большой родине» (за исключением, пожалуй, собственно русских, что имело впоследствии большое значение). Антирусский (он же антисоветский, если так можно выразиться) бытовой национализм тлел лишь в республиках Прибалтики, но он никак не мог считаться чем-то таким, что могло препятствовать Центру в осуществлении каких-либо планов.

Горбачев же своей политикой спровоцировал кровавый водоворот, погубивший десятки тысяч жизней, сделавший миллионы людей беженцами и лишивший в конце концов его самого власти. Первый кризис возник буквально на пустом месте, в тишайшем Казахстане, где титульное население после освоения целины составляло меньшинство. Желая избавиться от первого секретаря ЦК Компартии Казахской ССР Динмухамеда Кунаева, которого он считал брежневским прихвостнем, Горбачев в декабре 1986 года направил на эту должность русского Геннадия Васильевича Колбина, прежде первого секретаря Ульяновского обкома. Мирные, в городах в массе своей обрусевшие казахи не выдержали такого унижения (в союзных республиках первые секретари традиционно принадлежали к титульной нации), и на улицы Алма-Аты с протестом вышли студенты. Демонстрацию разогнали, тысячи людей были задержаны. События в Алма-Ате, подобно Чернобылю, стали предвестием грядущих потрясений.

Стоит заметить, что даже там, где до публичных выступлений дело не доходило, недовольство из-за грубых действий Кремля исподтишка накапливалось. Так, в перестройку получило широкую огласку так называемое «Узбекское дело» – о всеохватывающей коррупции в этой среднеазиатской республике. Но в самом Узбекистане его воспринимали именно как антиузбекскую кампанию, направленную против национальных традиций и чувств народа.

Кремль еще при Андропове попытался раскручивать дела о коррупции, связанные с предыдущим руководством. Был арестован зять Брежнева – Юрий Михайлович Чурбанов, являвшийся первым заместителем министра внутренних дел Николая Анисимовича Щелокова, которого, в свою очередь, сняли с работы и исключили из партии, доведя до самоубийства.

На узбекском деле «поднялись» честолюбивые следователи Генпрокуратуры Тельман Хоренович Гдлян и Николай Вениаминович Иванов. Сперва официальные СМИ всячески расхваливали их работу, но затем, когда они стали фабриковать дела, их отстранили от расследования, Гдлян и Иванов обратились за поддержкой в прессу, пошли в политику и стали на время настоящими народными героями, в защиту которых проходили демонстрации. Их избрали народными депутатами, считая, что честным следователям не дает работать коррумпированная верхушка. Они же, в свою очередь, распространяли информацию о взяточничестве высших чинов государства, в том числе Егора Лигачева. Все это негативно отражалось на и так уже донельзя испорченном имидже перестроечной власти.

Настоящим «политическим Чернобылем» стал карабахский конфликт, разразившийся в феврале 1988 года и ставший возможным только потому, что националисты почувствовали, что при Горбачеве смогут безнаказанно проповедовать сепаратистские идеи и собирать под свои знамена народ. Конфликт быстро перерос в настоящую войну с кровавыми погромами, изгнанием сотен тысяч людей по национальному признаку. Однако Горбачев не предпринимал никаких решительных мер по пресечению хаоса и убийств. Более всего генеральный секретарь переживал за свой имидж миротворца. Запоздалые же шаги с привлечением армии, как в Баку в январе 1990 года или как в самом Карабахе в 1991-м в рамках операции «Кольцо», не приносили результата, зато дискредитировали и центральную власть и Горбачева лично.

Несмотря на негативный опыт Карабаха, показавший, к чему приводит в незрелом политически обществе, неспособном к самоограничению, свободное обсуждение радикальных идей и политическая активность (то, что не допустил Дэн Сяопин в Китае в 1989-м, разогнав митингующих на площади Тяньаньмэнь, спасши, таким образом, страну от страшных потрясений), Горбачев решил идти на резкие политические реформы, ибо его страх перед аппаратом был сильнее иных опасений. Он считал, что таким образом сможет создать широкое движение своих сторонников в поддержку перестройки, которую, де, партработники саботируют.

Но помимо национальных проблем постепенно вводимая свобода политической деятельности привела к еще одному неприятному для Горбачева последствию – расколу внутри номенклатуры. И инициатором этого раскола стал его выдвиженец на пост первого секретаря Московского городского комитета (МГК) КПСС – Борис Николаевич Ельцин.

Он родился в 1931-м, в один год с Горбачевым. Но в отличие от него вырос в промышленном городе на Северном Урале – Березниках, ныне Пермской, а тогда – Молотовской области. В 1949-м приехал в Свердловск учиться в Уральском политехническом институте им. С. М. Кирова на строителя. По окончании института 13 лет отработал по специальности, дойдя до должности директора домостроительного комбината. С 1968 года – на партийной работе – завотделом обкома, секретарь и с 1976-го – первый секретарь Свердловского областного комитета КПСС, одного из важнейших и крупнейших в стране. Как видим, карьера Ельцина отличалась от горбачевской тем, что в аппарат он попал сравнительно поздно. Горбачев обогнал его, но в целом они принадлежали к одному поколению брежневских первых секретарей.

В апреле 1985 года волевого и решительного Ельцина – с подачи Лигачева и, разумеется, при согласии Горбачева – перевели в Москву заведующим отделом строительства ЦК КПСС, а вскоре сделали и секретарем ЦК. В декабре 1985-го наступил важнейший этап биографии Ельцина – он становится первым секретарем МГК КПСС, после XXVII съезда избирается кандидатом в члены политбюро.

На посту главы столичного горкома он выполняет задачу Горбачева – чистит Москву от гришинских кадров, усердствуя по части разгона потенциально нелояльных. Уже с первых шагов он привлекает внимание прессы и общественности, выступая непривычно откровенно. Распечатки стенограмм его выступлений начинают ходить по стране. Он приобретает имидж наиболее яркого из перестройщиков. Однако, как и у Горбачева в масштабах страны, у Ельцина ничего не получается в плане улучшения положения дел в Москве. Кроме того, он вступает в конфликт с Егором Лигачевым, не желая слушаться де-факто второго секретаря ЦК.

Ельцин обладал звериным чутьем власти и изменения политической конъюнктуры. Типичный первый секретарь эпохи «застоя», причем из числа наиболее грубых и самодуристых, мгновенно преобразил свой образ, почувствовав, что сейчас будет востребован другой типаж. Он, впрочем, оставался таким же властным и непререкаемым, но на публике играл иную роль – искреннего борца за перемены, противника льгот и привилегий, которыми беззастенчиво пользовался всю предыдущую жизнь, да и сейчас не собирался от них отказываться. Ельцин пару раз проехал в троллейбусе, записался в районную поликлинику, чтобы больше ни там, ни здесь не показываться. Но народу, не знавшему, что такое популизм, такие действия казались чудом.

Ельцин также понял, что в нынешних условиях может сыграть вопреки прежним правилам, учинить публичный скандал, выйти на открытую ссору с Горбачевым – он потеряет нечто в настоящем, но уже в скором будущем сможет с лихвой отыграть, так как времена меняются, политика становится все более публичной, и все важнее оказывается поддержка общества, а не аппарата. Иными словами, Ельцин первым осознал, что перестройка – это всерьез и надолго, и первым начал играть по ее правилам.

На октябрьском пленуме ЦК 1987 года Борис Ельцин выступил с критикой руководства партии и подал в отставку с поста первого секретаря Московского горкома, таким образом ловко сняв с себя ответственность за все провалы в столице. Ельцина в итоге убрали с должности, но оставили в высших рядах номенклатуры, предоставив пост первого заместителя председателя Госстроя СССР – в ранге министра. Времена наступили вегетарианские. С поста в Госстрое Борис Николаевич – при помощи своих помощников, таких как Михаил Никифорович Полторанин, ставший, когда Ельцин возглавлял столичную парторганизацию, главным редактором «Московской правды» – провел успешную кампанию по избранию себя делегатом на XIX конференцию КПСС в 1988 году (формат, возвращенный Горбачевым из небытия, с 1941 года партконференций не проводилось), где выступил уже боевито с требованием о своей «реабилитации» (после октябрьского пленума он в тактических целях каялся) и в глазах общественного мнения предстал олицетворением альтернативы нерешительному Горбачеву, который все более ассоциировался с консерваторами. На Арбате, ставшем уголком свободы слова, продавались значки «Егор, ты не прав!» и «Борис, ты прав!» – отголоски споров на партконференции.

Одновременно начался лавинообразный процесс в печати – следствие «гласности». Газеты и журналы теперь печатали то, что раньше было строго запрещено. Лично для меня гласность началась с публикации в журнале «Знамя» в конце 1986 года романа Александра Бека «Новое назначение», 20 лет пролежавшего в архиве к тому времени покойного писателя. Помню удивительное чувство, которое я испытал, читая роман, – «этого нельзя печатать, это невозможно, но это опубликовано!».

Публикация Бека стала не просто символом и признаком перемен, но и задала тенденцию на ближайшие несколько лет – печатать в толстых журналах прежде запрещенные произведения. Хитом, говоря новомодным языком, стал роман-трилогия «Дети Арбата» популярного советского писателя Анатолия Рыбакова, опубликованный в 1987 году, но написанный, как и «Новое назначение», еще в 1960-е годы.

Тема Сталина (в самом широком смысле этого слова), вброшенная в массовое сознание, становится самой актуальной и обсуждаемой в 1987–1988 годах. И уже на торжественном заседании в ноябре 1987-го, посвященном семидесятилетию Октябрьской революции, в докладе Горбачева в положительном контексте упоминается Николай Иванович Бухарин, а про самого Сталина говорится, что «его личность крайне противоречива». В 1988-м выпускники школ даже не сдавали экзамена по истории (и я в их числе, хотя и готовился поступать на исторический факультет), ограничившись собеседованием, поскольку не было ясности, как трактовать те или иные моменты советского прошлого.

Запускается процесс реабилитации тех, кто не был восстановлен в правах при Хрущеве. Еще в конце 1986 года был возвращен из горьковской ссылки академик Андрей Дмитриевич Сахаров, а в феврале следующего года освобождены диссиденты, находившиеся в заключении или ссылке.

Тогда же в официальных информационных сообщениях опровергается намерение редакции «Нового мира» опубликовать роман Александра Солженицына «Раковый корпус», но без привычных эпитетов типа «литературный власовец», словно речь идет об обычном писателе и обычном произведении.

Наверное, никогда еще в истории России литература и литературные журналы не имели такого значения, как в перестройку. После первых публикаций ранее запретного их тиражи резко поползли вверх, побивая рекорды. То же самое касалось и газет, в 1990-м издание «Аргументы и факты» (до перестройки – жалкое и малоизвестное) установило мировой рекорд по тиражу – 33,5 миллиона экземпляров. Их главреды становятся, наподобие Виталия Алексеевича Коротича в «Огоньке», важными общественными фигурами. Гласность стала реальным достижением и положительным (как тогда это казалось) изменением, инициированным Горбачевым. Перестали глушить радиостанцию Би-би-си, о получении в 1987 году Нобелевской премии Иосифом Бродским не умалчивалось.

Во внешней политике также происходили изменения. В 1985, 1986 и 1987 годах состоялись три встречи на высшем уровне Горбачев – Рейган в Женеве, Рейкьявике и Вашингтоне. В ходе последней был заключен договор о ликвидации ракет малой и средней дальности. В 1988 году уходящий американский президент прибыл в Москву.

Переговоры и встречи с американцами того времени – печальная глава отечественной дипломатии. Одну сторону представляли гордые, уверенные в себе люди, гордящиеся собственной страной и образом жизни, не собирающиеся ничего менять у себя. С другой стороны находились люди, внутренне надломленные, растерянные и откровенно бедные, у которых в голове крутилось: какие гостинцы можно привезти домой? А поскольку дефицитом было почти все, то любая тряпка с заграничным ярлычком вызывала у них восторг и трепет.

Объявленное «новое мышление» было таким же сугубо пропагандистским ходом, как и гласность. Однако на Западе начиналась «горбимания» – неистовое превознесение Михаила Горбачева, как лидера, который начал ломать барьеры холодной войны и отводить мир от опасного противостояния.

Положительные изменения наметились и в Афганистане— в апреле 1988 года в Женеве подписываются соглашения, по которым СССР обязуется вывести свой воинский контингент в течение десяти месяцев. Справедливости ради стоит отметить, что первые три года пребывания Горбачева у власти война в Афганистане шла с неменьшим неистовством и от попыток разгромить моджахедов-душманов в Кремле не отказывались.

В экономике начались процессы, которым тогда еще не придавалось большого значения («куй железо, пока Горбачев» – говорили хитрованы, имея в виду, что все новации не всерьез и не надолго), но которые имели большое значение для последующего развития страны. 5 февраля 1987 года Совет министров СССР принял постановление «О создании кооперативов по производству товаров народного потребления», согласно которому использование наемного труда в кооперативах не допускалось. Но уже 26 мая 1988 года был принят закон «О кооперации в СССР», разрешивший кооперативам заниматься любыми, не запрещенными законом видами деятельности, в том числе торговлей, а также использовать наемный труд.

В сельском хозяйстве с 1988 года внедрялся арендный подряд, на который официально была сделана ставка после апрельского (1989 года) пленума ЦК КПСС. В промышленности развитие определялось принятым в 1987 году законом «О государственном предприятии (объединении)». Предприятия переводились на самоокупаемость и хозрасчет, а их директоров избирали трудовые коллективы. Однако, в отличие от дэнсяопиновского Китая, новоявленные кооперативы, семейные подряды на селе и хозрасчетные предприятия не привели к насыщению потребительского рынка и к экономическому рывку вообще.

Очень быстро кооперативы заняли нишу посредников, а вовсе не производителей. Заниматься производством благодаря существующей правовой и налоговой системе было невыгодно. Оно не приносило таких быстрых доходов, как спекуляция. В сельском хозяйстве появившиеся «фермеры»-арендаторы (характерная замена исконно русского «крестьянина», тогда прошедшая незаметно) также оказались неспособными «накормить страну». Для этого требовалось изменение всей инфраструктуры – снабжение, землепользование, ценообразование. А главное, было непонятно, куда девать все эти мехдворы, огромные сельскохозяйственные комплексы и т. д., кому и в чьи руки их передавать. Поэтому арендаторы могли только существовать при имеющихся колхозах или совхозах.

На предприятиях хозрасчет и выборность руководства привели к снижению производственной дисциплины, развалу устоявшихся связей. С одной стороны, заводы выходили из подчинения министерствам, с другой – начальство де-факто не несло ответственности за деятельность своих предприятий, накапливая долги, по которым должно было расплачиваться государство. Очень быстро директора заводов практически стали несменяемыми.

Население, столкнувшись в реальности с новыми методами хозяйствования, вовсе не возлюбило тех же кооператоров, видя в них преимущественно жуликов. На всю страну прогремело имя кооператора Артема Тарасова, заплатившего 90 тысяч рублей партийных взносов со своей трехмиллионной зарплаты. А в январе 1990-го развернулся скандал вокруг кооператива «АНТ», который попытался вывезти за границу 12 танков Т-72.

* * *

1989 год страна встретила переписью населения. Оказалось, что в СССР проживает 286,7 миллиона человек. Но рост численности почти на 25 миллионов по сравнению с переписью 1979 года мало радовал Горбачева, озабоченного совсем иными делами. Впереди предстояли первые свободные выборы депутатов на I съезд народных депутатов СССР. Поскольку партийный аппарат, по мнению генсека, тормозил преобразования, его следовало подстегнуть выборами, на которых рядовые граждане продвинули бы во власть наиболее активных коммунистов, «прорабов перестройки», как их было принято тогда называть.

Однако задуманные как триумф горбачевской политики выборы оказались его сокрушительным поражением, а главное, потрясли до основания весь механизм государственного управления. Как отмечал британский историк Пол Джонсон, нельзя приводить в динамику империю, она в подобном случае рушится.

Хотя благодаря сложной процедуре избрания большинство на съезде получили представители внешне лояльной Горбачеву номенклатуры, тем не менее в число депутатов вошли и его критики, сплотившиеся в межрегиональную депутатскую группу, – Борис Ельцин (получивший 90 процентов голосов в Москве), Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Аркадий Мурашев. При этом многие первые секретари обкомов проиграли у себя в округах выборы с разгромным счетом.

В результате оппозиционеры были вдохновлены и готовились к новым победам, а номенклатура почувствовала себя преданной Горбачевым и совершенно утратила инициативу, постоянно проигрывая на публичном поле, но еще не смея противиться верховной власти, подчиняясь ей, даже не соглашаясь с политикой, диктуемой из Кремля.

Чтобы предупредить возможные поползновения против себя внутри партийного руководства, Горбачев инициировал на апрельском пленуме ЦК КПСС в 1989 году «добровольную» отставку из ЦК сотни наиболее старых его членов. Не согласился написать заявление только «атомный» министр Ефим Павлович Славский, которому был уже 91 год.

Открытие съезда 25 мая 1989 года и его первые заседания стали главной телевизионной сенсацией, благо они транслировались в прямом эфире. Миллионы советских людей смотрели затаив дыхание выступления депутатов, следили за всеми политическими перипетиями. Хорошо помню, как наш семидесятилетний преподаватель истории КПСС прерывал занятия и шел вместе с нами на кафедру, где имелся телевизор, чтобы не пропустить ничего важного.

Съезд начался с незапланированного выступления депутата Вилена Федоровича Толпежникова, завладевшего микрофоном: «Прежде чем мы начнем свое заседание, я прошу почтить память погибших в Тбилиси!» Затем он потребовал: «Депутатский запрос – назвать имена тех, кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в Тбилиси 9 апреля!» Как раз за полтора месяца до начала работы съезда в Тбилиси произошли трагические события: в результате непрофессионально проведенного разгона бессрочного митинга, организованного местными националистами с целью подавления абхазского стремления к независимости от Грузии и переросшего в антисоветское выступление, там погибли 19 человек.

Депутатскую комиссию по событиям в Грузии возглавил ленинградский профессор-юрист Анатолий Александрович Собчак, ставший в те месяцы в СССР широко известной личностью, но чье значение оказалось важнее в свете последующей карьеры членов его команды – Дмитрия Анатольевича Медведева и Владимира Владимировича Путина.

Горбачев, поначалу председательствующий на съезде (к тому времени он уже вновь стал председателем Президиума Верховного Совета СССР – после Громыко), пытался лавировать, стараясь не возлагать на себя никакой ответственности, в том числе за разгон митинга в Тбилиси. Ельцин, не получивший нужного количества голосов при выборах в Верховный Совет, все-таки вошел в него – ему уступил свое место депутат Алексей Иванович Казанник, и возглавил Комитет по вопросам строительства и архитектуры. Так что, несмотря на то, что Юрий Николаевич Афанасьев (долголетний профессиональный комсомольский работник) клеймил депутатский корпус как «агрессивно послушное большинство», на самом деле немногочисленные межрегионалы под фактическим руководством Ельцина вовсе не являлись изгоями и вполне могли навязывать свою повестку, как случилось в марте 1990 года, когда была отменена 6-я статья Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС. Партия же с каждым днем все ощутимее теряла контроль за происходящим.

Тяжелейшим ударом как по экономике, так и по политической устойчивости в стране стали шахтерские забастовки лета 1989 года. Бастовали горняки Воркуты, Кузбасса, Донбасса, Караганды. Они выдвигали не только экономические требования, касавшиеся повышения зарплаты, расширения льгот, улучшения снабжения, но и политические. Ходила легенда, что Горбачев поощрял действия бастующих шахтеров против своего руководства: «Вы их давите снизу, а мы их будем давить сверху». Конечно, такого он не говорил, но его действия придавали этому мифу некую основательность.

Важнейшим внешнеполитическим событием 1989 года стал развал социалистического лагеря в Восточной Европе. Первым пал коммунистический режим в Польше, где в августе Тадеуш Мазовецкий возглавил первое некоммунистическое правительство. Затем «бархатные революции» последовали во всех странах Варшавского договора, кроме Румынии, где свержение Николае Чаушеску приобрело насильственные формы.

Легкость падения коммунизма в Восточной Европе объяснялась тем, что Кремль дал свое принципиальное согласие на изменение существующего строя. Без него, разумеется, никакие перемены были бы невозможны. Ликвидация социалистического лагеря стала еще одним фактором деморализации партийного руководства и раздражения политикой Горбачева, «предавшего» геополитические завоевания предшественников.

Судьба Совета экономической взаимопомощи (СЭВа) и Организации Варшавского договора (ОВД) была предопределена. Но наиболее актуальным стал германский вопрос. После падения режима в Германской Демократической Республике (ГДР) было очевидно, что объединение с Федеративной Республикой Германия состоится в ближайшее время. В ходе переговоров 1990 года Горбачев дал «добро» и на слияние двух немецких государств, и на вхождение единой Германии в Организацию Североатлантического договора (НАТО).

Выборы депутатов Верховного Совета СССР были лишь репетицией перед выборами 1990 года – в верховные советы союзных республик. Именно на них Горбачева, ставшего в марте 1990-го «президентом СССР», ожидало унизительное поражение. Команда Ельцина сделала ставку на выборы народных депутатов в Верховный Совет РСФСР, стремясь к получению большинства, и формирование собственного правительства. Уже тогда Ельцин списал со счетов СССР как целостное образование, понимая трудность овладения властью в его масштабах.

86 процентов избранных российских депутатов были членами КПСС, что поначалу могло утешить Горбачева – народ, мол, поддерживает коммунистов, однако итоги голосования уже по первому вопросу – избранию председателя Верховного Совета РСФСР – показали всю иллюзорность упований на партийность. Хотя Горбачев и инструктировал депутатов-членов КПСС голосовать против Ельцина, именно его большинством голосов избрали председателем с третьей попытки. Так «демократы» получили впервые в свои руки государственную власть. Правда, сформированное ими правительство Ивана Степановича Силаева реформаторским считаться могло лишь условно, его глава, выходец из ВПК и крупный советский чиновник, никакими рыночными взглядами прежде не отличался. Одновременно председателями Моссовета и Ленсовета были избраны Гавриил Харитонович Попов и Анатолий Александрович Собчак.

12 июня 1990 года съезд принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР, предусматривавшую верховенство российского законодательства по отношению к союзному. Тогда это трактовалось как начало освобождения России, которой незаметным образом обрубили территорию до границ XVII века, от гнета некоего «Центра». То, с какой легкостью «клюнули» на эту идею депутаты, наглядно демонстрирует, какая сумятица царила в то время в умах людей!

В республиках Прибалтики выборы привели к триумфу сил, твердо нацеленных на вывод Литвы, Латвии и Эстонии из состава СССР, что они и не замедлили сделать, заявив о собственной независимости, пока что не признанной Западом. Националисты одержали победу на выборах в Армении и Грузии, в последней к власти пришел карикатурный Константин Симонович Гамсахурдиа, усугубивший своей политикой межэтнические конфликты в Абхазии и Южной Осетии. В Молдавии главой правительства стал вполне маргинальный Мирча Георгиевич Друк, организатор похода на Гагаузию, чье стремление к воссоединению с Румынией привело к возникновению приднестровского конфликта.

После выборов в республиках ситуация в СССР развивалась катастрофическим образом. Горбачев терял руль управления разваливающейся страной. В июле 1990 года на XXVIII съезде КПСС Борис Ельцин с трибуны объявил о выходе из партии. Впрочем, простой народ все меньше интересовался политическими интригами в верхах, его внимание было сосредоточено на тяготах выживания в условиях усугубляющегося экономического кризиса. Горбачевские реформы привели к дополнительному обнищанию и без того небогато живших советских людей.

Попыткой провести совместные экономические реформы СССР и РСФСР стала инициатива Станислава Сергеевича Шаталина и Григория Алексеевича Явлинского, известная как программа «500 дней». Абсолютно утопическая и нереалистичная (первый этап – 100 дней – приватизация, второй – 150 дней – либерализация цен, третий – 150 дней – стабилизация рынка, четвертый – 100 дней – начало подъема), она тем не менее увлекла многих – еще одно свидетельство отсутствия понимания того, что надлежит делать, как у верхов, так и у низов. Тут стоит заметить, что в период поздней перестройки огромную популярность получили экономисты, воспринимаемые населением как оракулы. Не имея никакого практического опыта управления, оторванные от жизни схоласты, начитавшиеся модных книжек, они уверенно вещали относительно темпов и курса реформ, а ряд из них были весьма ловкими интриганами и умели преподнести себя публике. В политическом плане отказ от «500 дней» сыграл против Горбачева, выставив его противником быстрых рыночных перемен, и заставил его убрать в конце года с поста главы Совета министров СССР совершенно растерявшегося Николая Рыжкова. Тогда же драматическим образом ушел в отставку министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, объявив о ней прямо на трибуне съезда и намекая на неких врагов перестройки, вынуждающих его поступить таким образом.

В сентябре 1990-го произошло еще одно событие, по-своему знаковое. «Комсомольская правда» и «Литературная газета», общим тиражом 28 миллионов экземпляров, опубликовали статью Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?». Писатель и мыслитель высказывал вполне актуальные и разумные опасения: «Часы коммунизма – свое отбили. Но бетонная постройка его еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами». Но мелочно-суетливая Россия не желала слушать своего пророка. Не нравились ни предостерегающая интонация (хотелось верить в возможность скорых перемен к лучшему), ни предлагаемые рецепты, которые, излагаемые не привычным трафаретным газетным языком, не соотносились с вбрасываемой «перестройщиками» тематикой. Солженицын казался выжившим из ума и оторванным от советских реалий человеком, смотрящим в прошлое, а не в будущее. Как он сам потом признал: «…услышан я, к сожалению, не был. Не был понят». Публикация его «Архипелага ГУЛАГ» также не стала событием, несмотря на всё муссирование антисталинской темы.

Тут важно напомнить, какое место занимала в общественной жизни 1988–1991 годов тема «культа личности». Журналы и газеты были переполнены статьями, воспоминаниями, архивными публикациями о том времени. После десятилетий замалчивания такого количества преступлений это было вполне объяснимо. Однако произошел явный перекос – вся энергия тратилась на обсуждения событий 60—40-летней давности, в то время как тому, что происходило здесь и сейчас и что определяло путь страны на будущие десятилетия, уделялось куда меньше внимания и интеллектуальных усилий. Получили хождение самые легкомысленные и прямо бредовые идеи, касающиеся и политики, и экономики. Переход к рыночным отношениям в стране с гиперцентрализованной, монополистической экономикой мыслился как плевое дело. Сделать все, «как на Западе», было девизом дня, без понимания того, какой путь прошел Запад, чтобы достигнуть своего уровня жизни.

Но раскручивание антисталинской темы имело и четкую политическую цель – за репрессии должно было ответить нынешнее поколение партийных работников, к террору никакого отношения не имеющее. Таким образом, ударяя по Сталину, били по партаппарату, дискредитируя его. Кроме пряника в виде «жизни как на Западе», массам предлагалась и жертва – все тот же партаппарат, или, говоря словами Гавриила Попова (бывшего секретаря комитета комсомола МГУ), административно-командная система, с которой необходимо было покончить. Главной темой, которая разжигалась в этой сфере и на которой легко можно было избираться и собирать митинги, стали привилегии аппарата. Обкомовские дачи, продовольственные пайки доминировали в обличениях. В Полтаве, например, в 1990 году попала в аварию обкомовская машина, из багажника которой выпала дефицитная колбаса. Незамедлительно собрался народ, который отправился митинговать к так называемому «обкомовскому дому», обитатели которого всерьез опасались штурма и погромов. Так легко было завести людей на теме «партработники съели всю нашу колбасу в спецбуфетах». Психология народных масс периода перестройки вообще интересна сама по себе. Взвинченные люди легко отзывались на самые дикие предложения, верили самым неправдоподобным слухам, дополнительно себя накручивали, доходя до крайней степени общественной истерии и психоза. Неудивительно, что массы становились легкой добычей авантюристов и шарлатанов – как политических, так и медицинских, наподобие Анатолия Кашпировского, под сеансы которого засыпала вся страна, или Алана Чумака, заряжавшего по телевизору воду.

Тема культа личности в совокупности с темой привилегий падали на благодатную почву. Журналист Николай Троицкий вспоминает: «Могу еще раз поделиться собственными ощущениями в те годы: советская власть до такой степени за(…) – именно так, более мягкое слово тут неуместно, что любой выход из нее, пусть самый экстремальный, казался благом». Популярные песни того времени отражали это настроение – «Россия» Игоря Талькова («Листая старую тетрадь расстрелянного генерала, / Я тщетно силился понять, как ты могла себя отдать / На растерзание вандалам»), «Поручик Голицын» Михаила Звездинского с ее тоской по золотому добольшевистскому времени или «Как все» Евгения Куликова («Все мы привыкли, надо признаться, / Из серой массы не выделяться»).

К властителям дум не предъявлялось никаких моральных требований. Вчерашние комсомольские и партийные работники, сотрудники советской печати, успевшие вовремя перекраситься, объявляли себя демократами и клеймили тех своих вчерашних коллег, которые не успевали или не желали поступать подобным образом. Анатолий Собчак вступал в КПСС в 1988-м, чтобы выйти из нее в 1990-м.

Для картинки нравов и состояния умов того времени поучителен следующий факт: с началом перестройки начали критиковаться уродливые и античеловеческие явления в армейской среде, названные «дедовщиной». Одним из следствий этого стало возобновление в 1989 году отсрочки от службы в армии для студентов вузов в течение срока обучения (отмена этой отсрочки приблизительно с 1985 года добавила много непопулярности власти, – призывать стали даже из МГУ). Но вот сами призывники, да и старослужащие, периода перестройки вовсе не ассоциировали себя с новыми веяниями. Приходя с гражданки в армию, они воспроизводили те образцы поведения, которые сложились до них, и кто-то другой, в данном случае офицеры, должен был бороться с дедовщиной, а не они сами.

Забытыми ныне, но важными темами 1989–1991 годов были переплетающиеся между собой темы русского национализма и еврейской эмиграции. К 1985 году выезд евреев из СССР упал до минимума, власти в условиях ухудшения отношений с Западом пошли на меры, ограничивающие эмиграцию. При Горбачеве число уезжающих начало расти и, после снятия большинства барьеров, резко взлетело вверх к 1990 году, когда страну покинуло 205 тысяч евреев. Всего за три года – 1989–1991 – из Советского Союза уехало в США и Израиль около 470 тысяч евреев. Были сняты и прежние ограничения при зачислении «лиц еврейской национальности» на механико-математический факультет (мехмат) МГУ. Евреи составляли заметную прослойку среди активистов перестройки, достаточно вспомнить Илью Заславского или Анатолия Шабада. В нарождающемся русском бизнесе они вообще доминировали – в том числе благодаря родственным связям с заграницей, откуда могли перенимать как опыт, так и получать первоначальные инвестиции. Олигархи, получившие известность в 1990-е и позже, стартовали именно тогда – Борис Березовский, Владимир Гусинский, Михаил Ходорковский, Виктор Вексельберг, Михаил Фридман и прочие.

Однако именно в этот период, когда перед евреями открылись все пути, началась оголтелая кампания против «русского фашизма». Несколько лет подряд к 20 апреля (дню рождения Адольфа Гитлера) Москва полнилась слухами о предстоящих еврейских погромах, о том, что на дверях соответствующих квартир для погромщиков наносятся знаки. Создание глубоко маргинального общества «Память» вызвало буквально взрыв возмущения. Аутсайдеры и фрики из «Памяти» благодаря информационной буре попали на первые полосы газет. И это при том, что на выборах 1989–1990 годов почти ни один активист-националист в парламент не прошел. Более того, под давлением писателей из ассоциации «Апрель» был арестован и осужден Константин Владимирович Смирнов-Осташвили, один из лидеров «Памяти».

Почему в общественное мнение была вброшена тема русского фашизма, антисемитизма и грядущих погромов – сказать трудно. Если рассуждать с конспирологической точки зрения, то можно было бы выдвинуть гипотезу, что МОССАД и «Сохнут» проводили кампанию по дезинформации евреев с целью побудить их к массовому выезду из СССР в Израиль для улучшения демографической ситуации (с 1990 года США под давлением израильского правительства запретили эмигрировать в Америку по выездной израильской визе, и потому советские евреи вынуждены были ехать именно на «родину предков»). Но на самом деле это было отражением застарелых фобий и предрассудков так называемой либеральной интеллигенции, на тот момент прорывавшейся к власти и нуждавшейся в создании подставных противников, своего рода мальчиков для битья.

Мрачной стороной перестроечного времени стали теракты и попытки угонов самолетов, отражавшие еще один «бзик» ошалевшего населения, – бежать из СССР любой ценой. На всю страну нашумело дело семьи Овечкиных, когда семейный джазовый ансамбль под руководством матери захватил пассажирский самолет, что привело к человеческим жертвам. В Орджоникидзе преступники захватили в заложники автобус с детьми с требованиями выкупа и последующего перелета в Израиль. Группа уголовников угнала в Пакистан самолет из Нерюнгри. Апофеозом стала попытка покушения на Михаила Горбачева во время ноябрьской демонстрации в Москве на Красной площади в 1990 году, совершенная психически неуравновешенным Александром Шмоновым из Ленинграда. И как по иронии, 15 октября Михаил Горбачев был удостоен Нобелевской премии мира – когда по Советскому Союзу вовсю полыхали конфликты – от Приднестровья до Ферганской долины.

В новый, 1991 год страна вступила без главы правительства. Николай Рыжков, оказавшийся в больнице после обширного инфаркта, 26 декабря подал в отставку. Зато через день у Советского Союза появился вице-президент – Геннадий Иванович Янаев, до того совершенно неизвестный стране деятель. С марта 1990-го Верховным Советом, становящимся все более непослушным, управлял его новый председатель – Анатолий Иванович Лукьянов. В том же декабре министром внутренних дел вместо Вадима Викторовича Бакатина стал Борис Карлович Пуго, его первым заместителем – боевой генерал-«афганец» Борис Всеволодович Громов.

А в январе 1991-го страна наконец обрела нового премьера – Валентина Сергеевича Павлова. Такое название должности было официальным – «премьер-министр Советского Союза» (вместо «председатель Совета министров»), а правительство теперь стало «кабинетом министров». Замена на эти иностранные слова подчеркивала устремление на Запад. Должность Горбачева – «президент» тоже звучала обнадеживающе по-американски. Именно тогда в русском языке началась новая волна бесконечных заимствований, начиная с «фермеров», как стали называть крестьян, и заканчивая «компьютерами», вытеснившими ЭВМ.

В ночь с 12 на 13 января 1991 года произошли столкновения в Вильнюсе – столице Литвы, еще в марте 1990-го объявившей о своем выходе из СССР. Погибли 15 человек, пытавшихся воспрепятствовать захвату десантниками и группой спецназа «Альфа» телевизионной башни. Хотя вся акция проводилась по приказу из Москвы, ответственности за нее никто на себя не взял. Горбачев заявил, что ничего не знал о происходящем, – либо солгав, либо показав, что не контролирует силовые структуры. В те же дни происходили столкновения с ОМОНом в Риге, где погибли семь человек.

События в Прибалтике нанесли мощный удар по имиджу Горбачева-миротворца и реформатора. Верховные советы РСФСР, УССР, БССР, Моссовет и Ленсовет осудили применение силы. Позже действия силовиков в Литве и Латвии назвали репетицией ГКЧП, что отчасти так и было – достаточно вспомнить создание Комитета национального спасения Литовской ССР, провозглашенного единственным легитимным органом власти в Литве. Комитет бесславно исчез через несколько дней, так и не получив власти. Для силовиков – КГБ, МВД и армии – события в Литве также стали уроком, о котором они хорошо помнили в дни ГКЧП: политики от них легко отрекутся и не признают их действия законными.

В том же январе Валентин Павлов отметился первым решительным действием – 22 января было объявлено о денежной реформе: 50- и 100-рублевые купюры изымались, и в течение трех дней их надо было обменять на новые денежные знаки. Сумма обмена ограничивалась, равно как и сумма снятия денег со счетов в Сбербанке.

Павлов руководствовался желанием уменьшить объем денежной массы и тем самым снять спекулятивное давление на рубль и снизить инфляцию. В реальности же возникли паника у предпринимателей и хаос среди населения – узнав в девятичасовом выпуске вечерних новостей о реформе, многие поспешили каким-то образом избавиться от изымаемых купюр еще до полуночи. Все это носило характер спекулятивной горячки и не способствовало повышению доверия к действиям центральной власти, да и стабилизации на рынке потребительских товаров не произошло. В апреле кабинет Павлова в два-три раза поднял цены на потребительские товары, что также не прибавило авторитета правительству.

В марте 1991 года казалось, что страна на грани развала – началась вторая волна шахтерских забастовок по всей стране, но уже с политическими требованиями: отставка президента и правительства. В результате, не получая угля, остановились 24 предприятия тяжелой промышленности. 10 марта демократы собрали около 500 тысяч человек на митинг в Москве в поддержку Ельцина и требуя отставки Горбачева.

На этом фоне 17 марта состоялся референдум о сохранении СССР. Предлагалось ответить на вопрос: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?»

Сама формулировка уже представляла собой уступку, поскольку напирала на равноправие и суверенность, да и была слишком витиевато сформулирована. Тем не менее ответ, который дали советские избиратели, – более 76 процентов «за», – показывал, что люди не хотели распада страны. Но в организации референдума не принимали участия власти прибалтийских республик, Армении, Грузии (31 марта в ней состоялся референдум о восстановлении независимости, за что проголосовало 99 процентов участников) и Молдавии. Однако и там проголосовали в основном «за» в общей сложности около двух миллионов человек. Итоги референдума стали основой для инициирования Ново-Огаревского процесса, который, в свою очередь, подстегнул формирование ГКЧП.

Ново-Огаревский процесс (получил свое название от подмосковной резиденции, где встречались лидеры советских республик) явился результатом банкротства политики Горбачева, действовавшего так, словно СССР действительно был федерацией. Придание фактической силы формальным принципам федерализма означало подталкивание центробежных сил. Уже первые обсуждения показали полный разнобой во взглядах и мнениях участников процесса. Пять республик (Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, Грузия) выразили твердый отказ от встречи в Ново-Огареве. Автономии требовали себе такого же права голоса, как и союзные республики.

После долгих дискуссий было решено создать Союз Суверенных Государств, проект договора о котором был согласован руководителями республик 23 июля 1991 года. 15 августа он был опубликован в «Правде». Еще раньше, на встрече Михаила Горбачева, Бориса Ельцина и Нурсултана Назарбаева в Ново-Огареве в ночь с 29 на 30 июля, было решено первый этап подписания (РСФСР, Казахстан, Узбекистан) провести 20 августа.

Согласно договору СССР (но уже Союз Советских Суверенных Республик) являлся рыхлой конфедерацией с плохо прописанными полномочиями. Такая схема изначально была неработоспособна и по большому счету не спасала страну от развала. Сегодня можно утверждать, что даже в случае его подписания в намеченные сроки принципиально ничего решено не было бы, ведь противоречия никуда бы не делись. Кроме того, оставалась непонятной судьба пяти республик, отказавшихся от участия в Ново-Огаревском процессе. Означала ли их позиция, что они по умолчанию выходят из состава СССР? Не было ясно, подпишет ли договор Украина, поскольку ее руководство переносило сроки подписания на конец октября, да и с РСФСР не все было однозначно – российский Верховный Совет обставил подписание многочисленными условиями.

Для Горбачева акт 20 августа имел сугубо политическое значение – продержаться хоть еще сколько-то, поскольку кресло под ним шаталось все сильнее. На апрельском пленуме ЦК КПСС 1991 года его уже открыто критиковали высокие партийные руководители. Иван Кузьмич Полозков, первый секретарь российской компартии, сказал в своем выступлении: «Положение чрезвычайное. Надо вводить на определенное время чрезвычайное положение. Иного выхода нет. По крайней мере, это будет честнее, чем наблюдать, как льется кровь, голодают люди, растет преступность, разлагается общество… Да, под напором антикоммунизма, под грузом тягот и лишений партия несет потери. И не обижайтесь, Михаил Сергеевич, не нервничайте, когда вас называют одним из виновников того, что происходит, требуют отчета или ответа. Повод для этого вы дали. Многомиллионная партия, члены которой возглавляют ключевые посты в государстве, оказалась парализованной». Но прямо поставить вопрос об отставке генерального секретаря еще не решались, скованные партийной дисциплиной, чинопочитанием и страхом неизвестности, – что будет, если убрать Горбачева? К тому же после XXVIII съезда КПСС сделать это на пленуме стало невозможно, поскольку теперь генсека избирали делегаты съезда.

Отражением неминуемого развала Коммунистической партии стало подписание 1 июля Александром Яковлевым, Эдуардом Шеварднадзе, Александром Руцким, Иваном Силаевым, Гавриилом Поповым, Анатолием Собчаком, Сергеем Шаталиным, Аркадием Вольским, Николаем Петраковым заявления о создании Российского движения демократических реформ (РДДР). Пресс-центр КПСС откликнулся на это вялым объявлением о возможности сотрудничества с ним. Борис Ельцин стремительно укреплял свои позиции. 12 июня он был избран президентом РСФСР, получив в первом же туре более 57 процентов голосов. Горбачев не мог даже выдвинуть ему сколь-нибудь серьезной альтернативы.

20 июля 1991 года Ельцин нанес сильнейший удар по позициям партии, издав указ «О прекращении деятельности организационных структур политических партий и массовых общественных движений в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР», фактически это означало ликвидацию парткомов на предприятиях и лишало КПСС реальных рычагов контроля и воздействия на ситуацию по месту работы. 25 июля состоялся пленум ЦК КПСС, принявший решение об ускоренной разработке новой программы социал-демократического типа, которую намеревались принять на внеочередном съезде в конце года. Тем временем Шеварднадзе и Яковлев вышли из партии, причем последний накануне объявления о ГКЧП – 16 августа.

Советский Союз не знал государственных переворотов, но это не значит, что в нем не было борьбы за власть или что она протекала в цивилизованных формах, согласно Конституции СССР или уставу КПСС. В СССР не случилось «термидорианского» переворота, чего так опасались большевики и на который надеялись их противники. При тоталитарной, имевшей идеологическое основание диктатуре такой поворот был невозможен. Большевики всегда забирали влево, чтобы не допустить возможности «реставрации». На это же была ориентирована их кадровая политика, практически полное удаление из власти «старых» людей и создание нового управляющего класса.

Но внутри их правящей прослойки все 1920-е годы велась вполне напряженная борьба. После того как к 1930 году власть сконцентрировалась в руках Сталина, несанкционированные публичные выступления и аппаратные интриги прекратились. Однако Сталин регулярно проводил чистки, направленные именно на усиление единства власти. То, что режим смог пережить войну и не рухнуть после первых неудач и поражений, было следствием пресловутого 1937 года: у запуганного и атомизированного населения и мысли о бунте не возникало, а верхушка даже в самые трудные периоды оставалась сплоченной, ибо прекрасно знала, что в случае поражения ее не ждет ничего хорошего.

Однако после смерти Сталина режим вступил в полосу нестабильности, началась открытая борьба за власть, причем по законам уголовной банды. Консенсусное правление не продлилось и четырех месяцев. В июне 1953 года сложился заговор против Лаврентия Павловича Берии, который был арестован прямо на заседании Президиума ЦК КПСС в Кремле. Берия не представлял никакой угрозы, более того, он был ориентирован на решительные реформы и преодоление сталинского наследия и именно этой своей активностью напугал коллег, которые были не готовы пойти так далеко. Так страна упустила свой шанс двигаться по китайскому варианту реформирования социализма, а Берия не стал советским Дэн Сяопином.

Далее Никита Хрущев, бывший душой заговора против Берии, смог облапошить своего соратника в этом деле – Георгия Максимилиановича Маленкова и убрать его с должности главы правительства – в феврале 1955 года. Причем ему в вину ставились желание избежать мировой войны и стремление развивать производство товаров народного потребления. Третьей фазой внутрикремлевской послесталинской борьбы стало разоблачение «антипартийной» группы в июне 1957 года. Тогда большинство членов Президиума ЦК КПСС решили на своем заседании снять с поста первого секретаря Хрущева, все сильнее проявлявшего признаки вождизма. Но он переиграл своих противников, поверивших в возможность игры «по-честному», через голосование. Хрущев с помощью главы КГБ Ивана Александровича Серова и министра обороны Георгия Константиновича Жукова тайно и срочно собрал первых секретарей обкомов, поставив верхушку президиума перед фактом ее организационной несостоятельности и политической недальновидности. Вскоре, в октябре того же 1957-го, точно так же тайком подготовили и осуществили отстранение от должности Жукова, показавшегося Хрущеву опасным. Через год за ним последовал Серов.

На семь лет в СССР установилось сравнительно стабильное управление, которое, впрочем, сам Хрущев постоянно пытался ослабить, правда, не доходя до того, до чего спустя 25 лет дошел Горбачев. Его авантюрные инициативы, такие как разделение обкомов на сельские и городские, обещания построить коммунизм к 1980 году, при том, что страну в 1963-м постиг тяжелый продовольственный кризис, навязывание возделывания кукурузы, призывы догнать и перегнать Америку по мясу и молоку раздражали партийно-правительственный аппарат. Инициированный Хрущевым Карибский кризис ясно показал военную слабость Советского Союза, особенно на фоне потери Китая.

Ответом стал заговор против Хрущева, которым руководил Леонид Брежнев. В нем приняли участие даже ближайшие соратники Никиты Сергеевича, им выдвинутые и полностью от него зависимые, такие как глава КГБ Владимир Ефимович Семичастный, – настолько одиозной и скомпрометированной стала к 1964 году его фигура.

Таким образом, в течение одиннадцати лет в СССР состоялось несколько заговоров, отражавших неустойчивость политической системы – сперва в отсутствие признанного лидера, затем ввиду его неадекватности. Но после 1964-го СССР вступил в пору стабильности, названной позже «застоем». Правление Брежнева, длившееся до самой его смерти в 1982 году (несмотря на тяжелую и всем очевидную болезнь в последние годы), отражало консенсус в правящих кругах – режиму был необходим безусловный и признанный лидер, чей авторитет внутри партии никем не ставился бы под сомнение. Это служило залогом, что не вспыхнет очередная борьба за власть.

Несколько поколений руководителей СССР сформировалось с четким пониманием того, что любая политика может вестись только внутри политбюро, а задача остальных – выполнять его решения. Собственно говоря, никто из них не был политиком, они являлись бюрократами, и потому дважды оказались слабыми в перестройку – с одной стороны, ориентировались на Горбачева как на легитимного в их глазах лидера, пусть и проводящего неверную политику, с другой – уступали новоявленным демократам в навыках публичных дебатов, выступлений перед избирателями. Виталий Сыроватко, в 1989–1991 годах председатель Брянского облисполкома, вспоминал: «Линию Горбачева на местах не одобряли, он ведь, по сути, расшатывал основы партии. Но спорить с ним опасались».

Военные за 70 лет также были отучены от самостоятельности. В идеократическом государстве никакой Бонапарт был немыслим. Даже если не брать 1937 год, то, как поступили при Хрущеве с маршалом Георгием Жуковым или начальником Генштаба Сергеем Штеменко, напоминало генералам, чтобы они знали свое место. И не случайно при позднем Брежневе министром обороны стал штатский Дмитрий Устинов. Своей персоной он как бы олицетворял руководство партией военным делом.

Крючков

Владимир Александрович Крючков первые 27 лет своей жизни провел в Царицыне – Сталинграде. Та обстановка, что окружает нас в годы созревания и становления, затем оказывает влияние на всю последующую жизнь, ведь именно там формируется характер, усваивается начальный опыт, складываются привычки, взгляды.

Начиная со второй половины XIX века Царицын бурно развивался, став одним из крупнейших промышленных центров России. Этому способствовало выгодное географическое положение – в городе осуществлялась перевалка бакинской нефти, доставляемой на судах с Каспия, на железнодорожный транспорт. Царицын стал в известном смысле вотчиной Товарищества нефтяного производства братьев Нобель, которому принадлежал так называемый Нобелевский городок, гигантский логистический центр, куда входили нефтяной порт, железнодорожная станция, крупнейшее в Европе нефтехранилище, а также административные и жилые помещения, в том числе коттеджи для рабочих. Вслед за перевалкой начали развиваться нефтепереработка, машиностроение. Английская фирма «Виккерс лимитед» по концессионному соглашению построила орудийный завод – в советское время переименованный в «Баррикады», где трудился отец Владимира Крючкова.

В результате Царицын стал одним из крупнейших уездных городов России. В 1913 году в нем даже появился собственный трамвай. Относясь к Саратовской губернии, Царицын был вполне самодостаточным центром. Не случайно после 1917 года, когда большевики начали перекраивать административное деление России, они уже в 1919 году организовали Царицынскую губернию, и с тех пор город, за исключением краткого пребывания в Нижне-Волжском крае, был центром самостоятельного региона, а в 1932–1934 годах – главным городом упомянутого края.

Сама Царицынская губерния (потом Сталинградская, позже Волгоградская область) была организована большевиками из трех частей – северо-восточной половины земель Войска Донского, части Саратовской губернии – узкой полоски вдоль правого берега Волги вместе с Царицыном и заволжской территории, ранее относящейся к Астраханской губернии. Сделано так было не только по соображениям удобства управления, но и для того, чтобы стереть память о донском казачестве, раздробив его земли.

В 1925 году Царицын переименовали в Сталинград. Он стал вторым городом после Юзовки – Сталино – Донецка, названным в честь генсека. Причин было две – само слово «Царицын» слишком уж напоминало ненавистных большевикам царя и царицу, хотя на самом деле оно происходит от тюркского «сары-чин» – «желтый остров». Вторая причина – в 1918-м обороной Царицына от войск Петра Краснова какое-то время руководил Иосиф Сталин. Впоследствии этот не самый важный эпизод Гражданской войны был сильно раздут советской пропагандой, а «красный граф» Алексей Толстой написал о тех событиях повесть «Хлеб».

Стоит заметить, что переименование в честь Сталина таких крупных промышленных центров, как Юзовка и Царицын, состоялось в 1924–1925 годах, когда имя генерального секретаря ЦК ВКП(б) было еще не известно ни стране, ни миру. На слуху были Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков. Однако «кому надо», уже словно предвидели, кто в ближайшие годы станет главным человеком в стране, и потому присваивали городам имя в общем-то публично незаметного аппаратчика. Впрочем, в том же Сталинграде до 1935 года имелся и Рыковский район.

В первую пятилетку индустриализация Сталинграда продолжилась. Здесь развернулось строительство тракторного завода, одного из знаковых объектов новой социалистической промышленности, по проекту американского архитектора Альберта Кана. СТЗ задумывался как завод двойного предназначения, помимо тракторов он должен был выпускать и танки. Но советская индустриализация была совсем не той, что до революции. Она осуществлялась за счет жесточайшего ограбления деревни и резкого падения жизненного уровня населения. В жилье, дороги, коммунальную инфраструктуру средства почти не вкладывались. Рабочие заводов жили в ужасной скученности в бараках без элементарных удобств, в условиях дефицита буквально всего, помноженного на низкую зарплату. Независимые воспоминания и дневники того времени рисуют чудовищную картину повседневного быта советских людей. Но пробиться сквозь плотную стену пропаганды и страха, особенно молодому поколению, которое не застало жизни в старой России, и взглянуть на свою жизнь без прикрас было трудно.

Подросток Володя Крючков относился к тем, кто воспринимал окружающую реальность как безальтернативную. К тому же его семья проживала в отдельном домике, а не в переполненной коммуналке или комнате в бараке, как большинство завербованных на заводы. Его отец, Александр Ефимович, относился к мелкому заводскому начальству, дослужившись до должности начальника цеха на «Баррикадах». Карьере способствовало членство в ВКП(б), куда он вступил в 1924 году по «ленинскому призыву». Рабочих-коммунистов в первую очередь выдвигали на руководящие должности. Компетентность в сравнении с политической лояльностью была не важна. При старом режиме отец вряд ли поднялся бы так высоко. Хотя он и был сыном писаря, выбившегося из рабочих, но это была слишком низкая ступенька для успешного старта. Впрочем, он, наверное, неплохо зарабатывал для простого пролетария и до 1917 года, выезжая с артелью котельщиков в самые разные уголки империи. Но, подобно многим, после революции он сделал выбор в пользу большевиков, приняв участие в Гражданской войне на их стороне. Вряд ли это был сознательный выбор марксизма и коммунизма, скорее ситуативное решение, основанное на осознании того, за кем сила, и на вере в возможность быстрого социального продвижения. В этом смысле карьера Александра Ефимовича Крючкова была типичной для десятков тысяч советских лоялистов, поставивших на новый строй и от этого выбора не проигравших.

1937 год обошел семью Крючковых стороной, они жили в сравнительном достатке, Владимир мог учиться в старшей школе, и, как он сам вспоминал, утро 22 июня 1941 года началось с того, что он отправился с родителями на базар для покупки велосипеда. По тем временам двухколесная машина была немыслимой роскошью, пределом мечтаний для подростков. Так что причин для недовольства советской властью у него с родителями не имелось.

Впрочем, правильное происхождение (отец – рабочий-большевик, мать – из крестьян) вовсе не предрешало успешной карьеры. Если один из братьев Владимира стал офицером-летчиком и погиб в самом начале войны, то другой брат и сестра выросли социально неблагополучными. Сестра спилась и попала в тюрьму. «Темным пятном», еще более «потемневшим» после 1941 года, было происхождение бабки по отцу – она была из поволжских немцев, которые проживали неподалеку от Царицына. Бабушка, словно предчувствуя будущие проблемы, упорно отказывалась учить внучка своему родному немецкому языку, о чем он впоследствии жалел.

В 1941 году Владимиру Крючкову исполнилось 17 лет (он родился 29 февраля 1924-го, в високосный год, так что «нормальный» день рождения мог справлять только раз в четыре года). Его одногодки составили поколение, почти полностью выбитое войной, но Владимиру повезло: поскольку в начале войны он еще не подлежал призыву по возрасту, то пошел работать на оборонное предприятие – отцовский завод «Баррикады», на который распространялась бронь. Когда осенью 1942-го немцы подошли к Сталинграду, Крючков вместе с заводом эвакуировался сперва на левый берег Волги, а в ноябре – вверх по реке в Горький. Правда, он успел застать бомбежки и обстрелы и даже, по его словам, был немного контужен. Так что сказать, что он совсем пороху не нюхал, о нем нельзя. Какое-то время он пробыл в прифронтовой зоне.

Конечно, когда большинство ребят его возраста ушли на войну и многие с нее не вернулись, Крючков не мог не ощущать себя дискомфортно, хотя никаких претензий быть к нему не могло – он трудился на оборонном предприятии, все было по закону. Тем не менее еще несколько десятков лет мужчины его поколения делились на тех, кто воевал, и кто не воевал, на фронтовиков и не фронтовиков.

В апреле 1943 года Крючков вернулся в полностью разрушенный Сталинград, а летом того же года его перевели на комсомольскую работу. Он стал комсоргом Особой 25-й строительно-монтажной части Министерства по строительству СССР в Сталинграде. Через год он уже был первым секретарем райкома ВЛКСМ Баррикадного района Сталинграда. Такой быстрый взлет и само попадание в аппарат можно объяснить и социальным происхождением, и личными качествами. Начальство, наверное, заметило в девятнадцатилетнем Крючкове некие задатки руководителя. Следует также учитывать страшный кадровый дефицит того времени – большинство молодых парней были на фронте, образовательный уровень молодежи оставался низким, так что выбирать было особо не из кого.

Интересно сравнить Крючкова с одним из его предшественников по руководству КГБ – Владимиром Семичастным. Тот тоже родился в 1924 году, был сыном рабочего-коммуниста, вступившего в партию по «ленинскому призыву», и тоже не попал на фронт – по болезни. Уже в 1943-м он стал первым секретарем райкома комсомола. Так что старт Владимира Крючкова был довольно типичен и объяснялся по большей части экстремальными условиями военного времени. Затем, правда, Семичастный его далеко обогнал, стремительно взлетев на вершину власти в молодом возрасте, но и падение его случилось быстрее. Так что древняя мудрость «поспешай медленно» как нельзя кстати применима к Семичастному. Карьера же Крючкова развивалась неторопливо.

В отличие от Семичастного, Владимир Крючков не остался на комсомольской работе. В 1945 году он поступил на очное отделение Саратовского юридического института – примечательный шаг. В советское время юридическое образование не сулило большой карьеры – в неправовом государстве ни судьи, ни адвокаты, ни даже прокуроры особой роли не играли, а структуры КГБ и МВД формировались не из них. Значит, власть сама по себе Крючкова не интересовала и особых планов на продвижение к высоким должностям он не имел. Скорее его привлекала ясная и понятная карьера в юридических органах. Уже через год, из-за ограниченности в средствах (в 20 лет сидеть на шее у отца – только он имел маленькую пенсию, мать вообще ничего не получала – было невозможно), он перевелся во Всесоюзный заочный юридический институт и начал работать следователем в прокуратуре. (Перед принятием этого решения его на короткое время избрали вторым секретарем Сталинградского городского комитета ВЛКСМ, судьба второй раз искушала его возможностью комсомольско-партийной карьеры, но он сделал определяющий шаг и как будто навсегда расстался с такой возможностью.)

После работы в горкоме комсомола Владимир Крючков служил следователем прокуратуры Тракторозаводского района города Сталинграда. В 1947 году стал прокурором следственного отдела Сталинградской прокуратуры.

В 1949 году он окончил Всесоюзный заочный юридический институт и стал дипломированным юристом.

В 1950 году Крючков уже работал районным прокурором в Сталинграде.

К тому времени он успел жениться, и в тот год родился его старший сын Сережа. Супруга – Екатерина Петровна была простой женщиной, но в отличие от мужа побывала на войне. Работала учительницей русского языка и литературы. Она всегда держалась в тени, в дела мужа не вмешивалась и специально никогда его работой не интересовалась. Когда порой он объявлял ей, что получил очередной орден, жена лишь замечала, что лучше бы дали прибавку к зарплате.

Быстрому подъему по карьерной лестнице не стоит удивляться. Советский Союз того времени – страна с малым числом образованных людей, а у Владимира Крючкова уже в 1949 году был диплом о высшем юридическом образовании. Ну и, конечно, способности и характер сбрасывать со счетов не приходится – прилежание, ответственность, пунктуальность Крючкова свою роль в его продвижении играли. Пять лет работы в прокуратуре и полученный там опыт, несомненно, отозвались в будущем, когда он попал в КГБ. Ему, в отличие от других партийных выдвиженцев в этой организации, не пришлось начинать с нуля.

И опять же – роль Его Величества Случая в жизни человека. Не приди в Сталинградский обком партии летом 1951 года разнарядка из ЦК КПСС о направлении двух человек на учебу в Высшую дипломатическую школу Министерства иностранных дел (МИД) СССР, вряд ли имя Владимира Крючкова стало бы известно кому-то еще, кроме его ближайших сослуживцев и родных. Он мог бы стать в итоге прокурором области, а мог и не стать. Мог перейти на работу в Москву в аппарат Прокуратуры СССР или РСФСР, быть перекинутым в другую область. Но вряд ли он стал бы первым лицом ведомства, поскольку это – лотерея и цепь случайностей. Какими-то выдающимися способностями Крючков не обладал, да они и не требовались в советских ведомствах, напротив, нестандартность скорее могла мешать.

Крючков с энтузиазмом откликнулся на предложение – до того он ни разу не бывал в Москве. В сталинские времена, да и позже, подобного рода наборы слушателей или студентов редкостью не являлись. Система была заинтересована в пополнении столичных ведомств свежей кровью, чтобы тот же МИД не превратился в касту для избранных. А в 1951-м, после отставки главы Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР Виктора Семеновича Абакумова, на высшие должности в ведомстве был произведен массовый набор партийных работников. В наше время принято говорить об «отрицательном отборе», мол, выдвигались малообразованные люди с периферии. Однако в этом имелась своя логика – люди, подобные Владимиру Крючкову, которым выпал шанс попасть в столицу из провинции, работали истово и преданно. Напротив, уже первое поколение детей советских дипломатов, избалованных и развращенных благами родителей, пусть и очень скромными по сегодняшним меркам, были заражены снобизмом, диссидентствовали, с усмешкой относились к ценностям отцов, достаточно вспомнить писателя Виктора Ерофеева, сына Владимира Ивановича Ерофеева, советника советского посольства в Париже, личного переводчика Сталина.

Крючков успешно сдал вступительные экзамены, прошел собеседование на предмет политической зрелости и мотивации. (Второй выдвиженец из Сталинграда поступить не смог.) На три года он погрузился в постижение дипломатических мудростей. Впрочем, самым сложным оказалось изучение иностранных языков. Помимо немецкого, Крючков должен был выучить венгерский. В группе венгерского языка изначально было три студента, но очень быстро остался он один – оба товарища сбежали, испугавшись трудностей постижения языка, столь сложного и отдаленного от родного русского. Крючков же проявил упорство и смог пройти курс венгерского до конца, с его обилием падежей, сингармонизмом и структурой типичного угро-финского языка, принципиально отличающегося от индоевропейских, в том числе русского.

Само пребывание в иной культурной среде должно было оказать на будущего дипломата определенное воздействие. Голова не болела от забот о хлебе насущном, он мог заниматься с раннего утра до позднего вечера, компенсируя недостатки своего образования. Конечно, учебная программа была крайне идеологизированной, но тем не менее некий кругозор она давала. То, что Крючков изучал в дипломатической школе, очень пригодилось ему впоследствии, во время работы в разведке.

5 марта 1953 года умер Сталин, в стране постепенно начиналась оттепель, разговоры студентов и преподавателей становились свободнее. После трех лет обучения Владимира Крючкова, получившего красный диплом, приняли на работу в МИД, в Четвертый европейский отдел, в венгерскую референтуру.

В 1954-м советская дипломатия находилась на перепутье. При Сталине отношения с Западом к 1953 году зашли в тупик. Посольство США в Москве фактически не работало, советская пропаганда захлебывалась в антиамериканской истерии. В Корее третий год шла война, в которой советские летчики сражались с американскими (хотя официально этого не признавалось). Германия была расколота, и ее правовой статус оставался неурегулированным. Австрия продолжала оставаться оккупированной страной. Титовская Югославия демонизировалась.

Новое советское руководство понимало, что нищая, еще никак не оправившаяся от войны страна не может далее нести бремя огромных трат на оборону и противостояние в рамках холодной войны с самой богатой страной мира. Ведь после Второй мировой войны надо было создавать атомное и ракетное оружие, системы ПВО и многие другие новейшие виды вооружений. Причем противостояние в той же Корее было вовсе не «холодным». Требовались срочные улучшения и изменения на внешнеполитическом фронте.

Уже в 1953 году были восстановлены дипломатические отношения с Югославией, а в 1955-м, во время визита Никиты Хрущева в Белград, взаимоотношения были полностью нормализованы. В 1955 году была подписана Декларация о независимости Австрии, по которой ей возвращался суверенитет, а оккупационные силы, в том числе советские, покидали территорию страны. В том же году СССР вернул Финляндии арендованную военно-морскую базу Порккала-Удд. Также в 1955-м советские воинские части были выведены из Порт-Артура в Китае. В 1953-м закончилась Корейская война подписанием перемирия в Паньмынчжоне (Пханмунджоме). Через год, на Женевской конференции, было достигнуто соглашение об окончании войны во Вьетнаме. В обоих случаях страны были разделены на «коммунистический» Север и «капиталистический» Юг.

Все эти инициативы советского руководства реализовывал, пусть даже вопреки своему желанию, старый новый министр иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов. Прежнего – последнего главу сталинской дипломатии Андрея Януарьевича Вышинского – отправили как постоянного представителя СССР при ООН в Нью-Йорк, где он и скончался в начале 1954-го. Молотов, служивший на Западе олицетворением советской внешней политики ввиду своего прежнего десятилетнего пребывания во главе МИДа – с 1939 по 1949 год, не был профессиональным дипломатом, языков не знал и вообще, обладал узким кругозором. Но он был жестким переговорщиком, стоявшим на ортодоксальных позициях. Его вернули в МИД в марте 1953-го в рамках общего возвращения кадров, отстраненных в последние годы Сталиным.

Вячеслав Молотов отличался сухостью и склонностью к бюрократизму, дипломаты при нем носили, подобно военным, форму, каких-то привлекательных человеческих качеств он был лишен. Хорошо, что во второй его приход уже запретили практику задержки на работе до глубокой ночи. Вообще, в 1953–1956 годах он был уже не тем Молотовым, что прежде. Сказывались и возраст, и его неполноправное положение в руководстве, когда власть все отчетливее сосредоточивалась в руках Хрущева и его сторонников. Работать под его руководством в тот период, когда в МИД пришел Владимир Крючков, было легче.

Следует также учитывать, что в Советском Союзе основные решения во внешней политике принимались не в Министерстве иностранных дел – оно выступало лишь проводником решений ЦК КПСС. После нескольких месяцев пребывания во главе Наркомата иностранных дел Льва Троцкого – относительно самостоятельной фигуры – главными дипломатами Страны Советов становились второстепенные в политическом отношении люди – Георгий Чичерин, Максим Литвинов, использовавшиеся как простые исполнители. Затем в течение десяти лет МИДом руководил Вячеслав Молотов, второй человек в государстве, откомандированный туда в связи с экстремальной ситуацией накануне и в ходе Второй мировой войны. Следующим министром иностранных дел стал Андрей Вышинский, также фигура второстепенная. И в дальнейшем министрами были то Дмитрий Шепилов, то Андрей Громыко, который не являлся членом Политбюро до 1973 года, и только в последние годы жизни Брежнева вошел в его ближайшее окружение, а при Хрущеве он являлся простым исполнителем постоянно менявшегося курса непредсказуемого первого секретаря. Такими же малозначительными деятелями были и два последних министра иностранных дел СССР – Александр Бессмертных и Борис Панкин.

После года работы в центральном аппарате МИДа Владимир Крючков наконец получил назначение в советское посольство в Венгрии и впервые в жизни отправился за границу. Страна, куда лежал его путь, в 1955 году находилась в непростом положении. Во время войны вся ее территория служила ареной ожесточенных боев. Столица – Будапешт, где несколько месяцев сражался в окружении немецкий гарнизон, была сильно разрушена. Будайская крепость на холме в центре города – национальное сокровище, символ страны – все еще лежала в руинах. На тяготы, вызванные военным опустошением, накладывались последствия коммунистического террора и национализации после установления коммунистической власти. Во главе Венгрии стоял Матьяш Ракоши – «венгерский Сталин». Легендарный коммунист, проведший 15 лет в заключении (с 1925-го по 1940-й), он активно строил социализм по советскому образцу – с уничтожением инакомыслия, арестами подозрительных (в целом подверглись преследованиям 650 тысяч человек), огосударствлением и милитаризацией экономики. При этом Венгрия должна была выплачивать репарации в пользу СССР (до 1949 года) как бывшая союзница нацистской Германии, что доходило до четверти ВНП.

Смерть Сталина означала изменение политики в отношении социалистических стран. Июньские события в ГДР, где произошли волнения, подавленные советскими танками, наглядно показали всю степень недовольства населения в советской сфере влияния. В начале июня 1953 года Ракоши был вызван в Москву, где ему устроили форменную головомойку, причем активнее всех его критиковал Лаврентий Берия. Венгерскому вождю вменяли многочисленные ошибки. В ответ на критику советских старших товарищей он отказался от поста главы правительства, который с июля 1953-го занял Имре Надь, бывший одно время министром земледелия, который запомнился венгерским крестьянам как тот человек, который «раздавал землю». Надь свернул программу массовых капиталовложений в оборону и производство средств производства, отменил принуждение к вступлению в коллективные хозяйства, осуществил поворот к большему удовлетворению потребностей довольно бедно живущего населения.

Впрочем, Ракоши рассматривал назначение Надя как временный ход, сделанный под нажимом советского руководства. Реальную власть он из своих рук не выпускал и при первой возможности, в апреле 1955 года, сместил его, воспользовавшись тем, что в Москве отправили в отставку Георгия Маленкова, считавшегося покровителем либеральных реформ Надя. Неудавшегося реформатора исключили из партии. Новым премьером Венгрии стал Андраш Хегедюш, 32-летний технократ, целиком зависимый от «старой гвардии» – Матьяша Ракоши и Эрнё Герё (второго человека в стране, также сталиниста).

Так что Владимир Крючков прибыл в Будапешт в смутное время. Первая попытка «оттепели» была задавлена, но и к старым порядкам в полном объеме возврата не было. Страна сознавала, что время Ракоши уходит не по дням, а по часам, но на решительные действия никто способен еще не был. Приехавшему из голодного и нищего Советского Союза Крючкову Венгрия казалась страной изобилия, и он не мог понять, чем же венгры могут быть недовольны. Понять их ощущение национального унижения, обиды за попранную религию, ломку традиционной структуры общества, экономики, культуры он был неспособен. Крючков рассуждал, как обычный советский чиновник, считавший, что Советы на своих штыках принесли Венгрии освобождение и прогрессивный строй.

Владимир Крючков был назначен третьим секретарем посольства – пресс-атташе. Послом же в Венгрии работал Юрий Владимирович Андропов – состоялось знакомство, ставшее еще одним из проявлений воли Случая, определившего дальнейшую жизнь. При Сталине послами в странах «народной демократии» работали только кадровые дипломаты. После его смерти было принято решение направлять в соцстраны бывших партийных работников, представлять советские интересы. В мае 1953 года работника ЦК КПСС Юрия Андропова назначили заведующим Четвертым европейским отделом МИДа (Польша, Чехословакия), а через два месяца направили в Будапешт советником-посланником, то есть вторым человеком в посольстве. Через год он стал Чрезвычайным и Полномочным Послом.

Будучи на десять лет старше Крючкова, Андропов к моменту их встречи имел за плечами куда более широкий жизненный и политический опыт. Юрий Владимирович принадлежал к самым молодым выдвиженцам 1937 года – в 24 года он стал первым секретарем Ярославского обкома комсомола, потом перешел на аналогичный пост в Карелии (имевшей тогда статус союзной республики), затем находился на партийной работе, дойдя до должности второго секретаря компартии республики. Стоит отметить, что когда в 1950 году сняли с работы, а затем арестовали первого секретаря Карелии Геннадия Николаевича Куприянова в связи с «ленинградским делом», то Андропова преемником не утвердили. Но уже в 1951-м его перевели в Москву в аппарат ЦК КПСС. Андропов был осторожным чиновником, холодным в общении, но собиравшим вокруг себя преданных людей. Крючкова он сразу оценил, и тот попал в «ближний круг» своего многолетнего патрона.

Вскоре после прибытия Владимира Крючкова в Будапешт события начали лихорадочно ускоряться. В феврале 1956 года в Москве прошел XX съезд КПСС, на котором Никита Хрущев выступил со знаменитым докладом «О культе личности и его последствиях». Ничего сенсационного доклад не содержал – для любого способного непредвзято смотреть на вещи человека, жившего за «железным занавесом», все было и так понятно. Но дело было не в содержании, а в форме – сама партия отчасти признавала то, в чем ее упрекали противники. Хотя доклад не предназначался для опубликования, его довольно скоро напечатали на Западе, и вот тут-то случился информационный и идеологический взрыв. С текстом выступления, демонстрировавшим, что вожди Советов после временного отступления вновь поднимают на щит реформы, познакомились и в сателлитах СССР, это пробудило желание перемен.

Прорыв произошел в Польше и Венгрии. Если в первой ее руководитель Болеслав Берут скоропостижно скончался в Москве, не вернувшись домой со съезда, и тем самым открыл путь к переменам, то в Венгрии Матьяш Ракоши пытался удержаться у власти. Чтобы его убрать, в Будапешт в июле 1956 года пришлось командировать Анастаса Микояна. На пленуме «венгерского Сталина» отправили в отставку, а потом фактически насильно вывезли в Советский Союз, где он навсегда остался в изгнании. Главой партии избрали Эрнё Герё, такого же твердолобого сталиниста, но который пребывал в растерянности и не контролировал ситуацию.

С конца 1955 года в Будапеште действовал так называемый «кружок Петёфи» – дискуссионный клуб, на котором обсуждались вовсе не стихи великого национального поэта, а злободневные проблемы современности и который стал сосредоточением фрондирующей молодежи и интеллигенции. Венгерская общественность воспрянула после ухода Ракоши и оказывала давление на власть, требуя и реабилитации репрессированных, и возвращения к власти Имре Надя.

6 октября состоялось перезахоронение останков Ласло Райка, одного из коммунистических вождей Венгрии, организатора массовых репрессий, но самого попавшего под их каток и расстрелянного в 1949 году. На похороны пришли 100 тысяч человек, которые хотели продемонстрировать не столько уважение к Райку, сколько выразить протест против преступлений коммунизма. Это стало первым крупным публичным протестом в Венгрии за многие годы. Избрание 21 октября главой партии в Польше репрессированного Владислава Гомулки побудило 23 октября выйти на улицы Будапешта уже 200 тысяч человек. Спонтанная демонстрация переросла в восстание – начали сносить памятник Сталину, затем произошел штурм радиостанции. Полиция растерялась, как растерялись и партийные органы. Герё говорил по радио о провокаторах, но его уже никто не слушал.

24 октября случилось два важных события – премьером Венгрии стал Имре Надь, и советские танки вошли в Будапешт для подавления волнений. (Еще летом Владимир Крючков организовывал тайную встречу прибывшего в страну Анастаса Микояна с находящимся на тот момент в отставке Имре Надем. Микояну было важно прозондировать настроение сверхпопулярного у себя на родине Надя.) Будапешт на несколько дней оказался в кровавом хаосе. Толпы захватывали воинские части, полицейские участки и вооружались. Происходили расправы с партийными работниками – как после штурма 30 октября здания Будапештского горкома – и работниками госбезопасности, которых подвергали перед казнью пыткам, сжигали живьем.

Имре Надь оказался слабым руководителем, который безвольно плыл по волне событий. Если в начале бунта он называл боевиков «контрреволюционерами», то через несколько дней уже говорил о «национальном демократическом движении». Впрочем, поначалу казалось, что можно избежать худшего. 29 октября было достигнуто соглашение о выводе советских войск из Будапешта. Советские руководители были готовы на серьезные уступки, благо в Польше только что получилось не доводить дело до кровопролития – были заключены соглашения с Владиславом Гомулкой, что тот может распустить колхозы, дать иные поблажки населению, в обмен на сохранение в Польше социалистического строя и ее полной лояльности СССР. Хрущев полагал, что Венгрия под руководством Надя пойдет по пути Польши.

Увы, этого не произошло. Надь резко уходил в сторону от Москвы, было создано правительство с участием «буржуазных» партий, министром обороны стал полковник Пал Малетер, перешедший на сторону повстанцев, формировалась национальная гвардия из боевиков, отряды которых не думали распускаться и фактически диктовали свою волю. Расправы над коммунистами продолжались. 1 ноября Имре Надь объявил о выходе Венгрии из Организации Варшавского договора, что, видимо, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Кремля. Было принято решение о вооруженном вторжении.

Все эти трагические дни на сотрудниках советского посольства лежала огромная нагрузка. Они отслеживали и анализировали быстро меняющиеся события и сообщали о них в Москву, организовывали тайную переправку в СССР венгерских руководителей, которых надо было либо спасать от народного гнева, как Эрнё Герё, или готовить к выполнению важной миссии – как Яноша Кадара и Ференца Мюнниха. При этом бои шли вокруг посольства, на территорию которого также залетали шальные пули, так что существовала реальная угроза для жизни.

Избрание Яноша Кадара главой Венгерской социалистической рабочей партии в последних числах октября прошло незамеченным на фоне иных событий. Но когда 4 ноября Советская армия начала наступление на Будапешт и иные центры страны, именно он выступил по радио и объявил о создании «рабоче-крестьянского» правительства, которое и возглавил. К сожалению, Кадар вышел на политическую арену поздно, когда уже пролилась кровь. И хотя бои продолжались всего несколько дней, в них погибли около 2,5 тысячи венгров. Обанкротившийся Имре Надь утром 4 ноября бежал в югославское посольство, где находился до 22 ноября. Следует отметить, что Москва заручилась согласием на интервенцию со стороны всех социалистических стран, в том числе и титовской Югославии.

Янош Кадар смог наладить процесс возвращения к спокойной жизни, и при нем Венгрия была известна как одна из двух, наряду с Польшей, самых свободных стран восточного блока. Им были инициированы довольно смелые экономические реформы, позволившие говорить о «гуляшном социализме» в Венгрии.

Для Владимира Крючкова события, очевидцем которых он явился, стали уроком на всю жизнь. Когда в августе 1991-го он вошел в состав ГКЧП, он не мог не вспоминать о кровавом хаосе 35-летней давности. Но стоит заметить, что все же венгерский урок впрок ему не пошел, и пойти по пути Кадара и Гомулки он не сумел. За работу в октябре – ноябре 1956 года его наградили орденом Трудового Красного Знамени. Но тогда, по свежим следам, будапештские события больше всего повлияли на карьеру посла Юрия Андропова, действия которого во время кризиса были высоко оценены советским руководством. Уже через несколько месяцев, в апреле 1957 года, он был назначен заведующим отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

В Будапеште его сменил Евгений Иванович Громов, крупный партийный босс, завотделом ЦК КПСС по союзным республикам. Но для него, в отличие от Андропова, Венгрия стала не ступенькой в карьере, а началом падения. Владимир Крючков, хотя еще два с половиной года пребывал в Венгрии, с новым послом близкого контакта не наладил.

Проработав в Будапеште ровно четыре года, в августе 1959-го Владимир Крючков вернулся в Москву. И буквально на следующий день получил приглашение перейти на работу в ЦК КПСС в отдел к Андропову. МИД он покинул без сожалений – работа в ЦК считалась более престижной. Кроме того, политика в отношении Восточной Европы целиком определялась именно там, а не в Министерстве иностранных дел, поскольку посольства в соцстранах играли чисто формальную роль, а послы с 1950-х годов назначались из числа партийных работников и отвечали в первую очередь перед Кремлем.

Кроме того, был важен личный фактор – пришло приглашение от Юрия Андропова. Это служило знаком доверия к Владимиру Крючкову, отказаться поэтому он не мог – и не прогадал. Именно ставка на Андропова и обеспечила его взлет. Переход на работу в ЦК КПСС стал вторым принципиальным шагом Крючкова, после согласия учиться в Москве на дипломата, определившим его судьбу.

К этому времени Андропов уже плотно «сидел» на тематике соцстран, пользуясь доверием Хрущева. В 1962-м его повысили в статусе, сделав не просто завотделом, но и секретарем ЦК КПСС, в члены которого он был избран на XXII съезде в 1961 году. Карьера Владимира Крючкова протекала под его руководством. В 1959–1963 годах он референт в секторе Венгрии и Румынии, в 1963—1965-м – заведующий сектором, в 1965—1967-м – помощник Андропова, ставшего секретарем ЦК.

Не следует считать, что работа на направлении соцстран была рутиной. Если Сталин «потерял» Югославию, то Хрущев потерял куда больше (при этом лишь формально «вернув» Белград – югославы так и не вошли ни в СЭВ, ни в ОВД и оставались полностью самостоятельными и неподконтрольными) – Китай, Албанию, которые стали решительными врагами, утратил контроль за Румынией и Северной Кореей, да и с Северным Вьетнамом отношения складывались не лучшим образом. Правда, число соцстран пополнилось Кубой, но ее переход в социалистический лагерь был больше пропагандистским достижением, экономически «дружба» с ней повисла бременем на шее СССР, геополитически особых преимуществ Москва также не получила. Попытка разместить на острове стратегическое оружие поставила мир на грань ядерной войны в 1962 году (Карибский кризис) и больше не повторялась. СССР удовлетворился базой радиоэлектронной разведки в пригороде Гаваны Лурдесе.

Всеми этими драматическими перипетиями и пришлось заниматься Андропову с Крючковым. Ситуация с Румынией касалась последнего напрямую. Георге Георгиу-Деж, глава румынской компартии, твердый сталинист, оказался ловким политиком. Он, не меняя внутри страны порядков и сохраняя свою абсолютную власть, начал дистанцироваться потихоньку от СССР. В 1958 году он добился вывода советских войск из страны, в начале 1960-х выступил против предлагавшихся Хрущевым планов по разделению труда в рамках СЭВ, так как полагал, что из Румынии хотят сделать поставщика сырья, а в советско-китайском споре занял равноудаленную позицию. Сменивший его в 1965-м Николае Чаушеску продолжил линию предшественника в еще более зримом виде.

Тот факт, что крошечная Албания щелкнула по носу СССР, был унизителен, и реакция Хрущева оказалась яростной – он прервал дипотношения с Тираной, прекратил оказание ей экономической помощи. Албания была важна для СССР как база для советских подлодок в Средиземном море, но гнев Хрущева был вызван в первую очередь тем, что безнаказанно брошен вызов авторитету Советского Союза. Ему не удалось сместить Энвера Ходжу, так же как не удалось убрать Ким Ир Сена или того же Георгиу-Дежа.

Противоречивым образом провозглашавший себя борцом со сталинским наследием Хрущев вел себя так же непредсказуемо и экспансивно, как Сталин в отношении Тито в свое время. Так, в 1960 году он распорядился отозвать на родину всех советских специалистов из Китая, в том числе работавших по атомной тематике. Но ни этот, ни другие резкие шаги не могли изменить реальности – многосотмиллионный Китай под руководством Мао Цзэдуна отходил от СССР и становился все враждебнее. Как ни пытались в Москве скрывать разрыв с Пекином, в 1963-м пришлось объявить об этом своему населению и начать с китайцами полемику.

Разумеется, во всех этих острых столкновениях отдел Андропова играл вспомогательную роль. Он никоим образом не был архитектором политики, которую целиком и полностью определял Хрущев, а конкретные вопросы идеологической полемики курировали Михаил Суслов и Леонид Ильичев. Судя по тому, что Андропов в 1962 году пошел на повышение, Хрущев был доволен его работой, несмотря на очевидные формальные провалы.

Смещение Хрущева с должности в октябре 1964 года ничего не изменило в расстановке сил в соцлагере. Единства восстановить не удалось, зондаж во время визита в ноябре 1964-го делегации во главе с Чжоу Эньлаем, главой правительства Китая, ни к чему не привел. Стороны остались на своих позициях. Сам Андропов моментально переориентировался на Брежнева, который ценил его как эксперта. Хотя Андропов и не принимал участия в подготовке смещения Хрущева с должности, он должен был помогать Брежневу объяснять эту пертурбацию руководителям социалистических стран, которых, разумеется, взбудоражили перемены в Москве. Владимиру Крючкову выпало сопровождать Леонида Брежнева и Николая Подгорного во время их визита в Венгрию в феврале 1965 года к Яношу Кадару.

Работа в ЦК КПСС принесла Крючкову не только повышение по службе, дала более широкий кругозор, но и принесла материальное благополучие. Почти сразу с попаданием в аппарат партии он получил двухкомнатную квартиру – предмет зависти его друзей и знакомых. Однако партийная карьера долго не продлилась. В мае 1967 года его жизнь круто повернулась и отныне до самого ареста в 1991-м оказалась связанной с КГБ.

Брежнев, при отстранении Хрущева от власти, опирался в том числе на поддержку Владимира Семичастного, тогдашнего руководителя КГБ. Он родился в 1924 году и возглавил спецслужбы в 1961-м, то есть в возрасте тридцати семи лет. По тем временам это было сенсационно. Правда, за плечами у него имелся немалый опыт руководящей работы, в первую очередь комсомольской. В 23 года он уже стал главой комсомола Украины. В 26 – перебрался в Москву, на работу секретарем ЦК ВЛКСМ, а в 1958-м возглавил комсомол страны. Правда, главным комсомольцем он пробыл ровно год (успев отметиться в травле Бориса Пастернака), а затем был переведен на должность завотделом ЦК КПСС на несколько месяцев, а после два года проработал вторым секретарем в Азербайджане.

Семичастный принадлежал к комсомольской команде, на которую делал ставку Хрущев, – перед ним КГБ три года возглавлял Александр Николаевич Шелепин, которого он сменил на посту главы ВЛКСМ. Почему Хрущев продвигал в руководители КГБ молодых «комсомольцев» – точно неизвестно. Наверное, было две основные причины. Первая – он хотел освежить кадры, убрать чекистов сталинского времени, которым он не доверял. Вторая – ему нужны были именно молодые, целиком зависимые от него и ему обязанные своим выдвижением люди. От таких он мог бы не опасаться интриг и нелояльности. В этом пункте, впрочем, Хрущев ошибся. И Шелепин, и Семичастный приняли активное участие в антихрущевском заговоре. Стоит отметить, что ни Шелепин, ни Семичастный во время работы в КГБ не были членами политбюро, равно как и предшествовавший им Иван Александрович Серов. Этим как бы подчеркивалось, что Лубянка не играет самостоятельной политической роли.

Брежнев и Семичастный принадлежали к разным поколениям советских руководителей. Разница в 18 лет была очень существенной. Леонид Ильич прошел огромную жизненную школу, возглавлял два обкома, две союзные республики, был на войне, участвовал в аресте Берии, отвечал за ВПК, как секретарь ЦК КПСС, руководил президиумом Верховного Совета, будучи формальным «президентом» СССР. Семичастный же с его стремительным восхождением наверх оставался в глазах многих «комсомольцем», фигурой несерьезной. Но Брежнев не был нацелен на полную зачистку и резкие кадровые перестановки, он как бы давал шанс каждому зарекомендовать себя. Поначалу работа с Семичастным шла в нормальном режиме. Однако проблемы в отношениях накапливались. Брежнев продвигал в КГБ на высокие посты своего старого знакомого по Днепропетровску Георгия Карповича Цинёва, чему противился Семичастный, вынужденный в итоге сделать того начальником военной контрразведки. Затем генсек схлестнулся с председателем КГБ относительно кандидатуры министра внутренних дел (в 1966 году было решено воссоздать союзное министерство, упраздненное Хрущевым в 1960-м). Семичастный предлагал сделать им Вадима Степановича Тикунова, на тот момент главу милиции РСФСР, в прошлом – своего заместителя в КГБ. Брежнев видел в этом кресле Николая Анисимовича Щелокова, также своего старого знакомого по Днепропетровску.

Последним инцидентом стало бегство дочери Сталина Светланы за границу. Выехав в Индию на похороны своего мужа Браджеша Сингха, она не вернулась домой, скрывшись в американском посольстве. В мае 1967 года вызванному на заседание политбюро Семичастному объявили о его переходе на работу на Украину первым заместителем тамошнего предсовмина – оставлять в Москве сочли нецелесообразным – он слишком много знал, и Брежнев не хотел, чтобы он путался в столице под ногами.

Важнее, впрочем, была не фигура отставника, а того, кто пришел на его место. Им, к удивлению многих, стал Юрий Андропов. Почему именно на нем остановился выбор Брежнева – существует множество версий. Сам Владимир Крючков объяснял выдвижение шефа… противостоянием с Косыгиным, мол, его убрали в КГБ из-за споров с главой правительства. Но как и о чем мог Андропов спорить с Косыгиным, если их компетенции практически не пересекались, да и аппаратный и политический вес был несоизмерим. Скорее всего, он устраивал генсека (и членов политбюро, их голос тогда имел значение, и единолично Брежнев не мог провести такое решение) тем, что, во-первых, имел соответствующий опыт – и как посол, и как секретарь ЦК КПСС по связям с компартиями социалистических стран. Во-вторых, был лично обязан Брежневу своим возвышением. В-третьих, не принадлежал ни к каким группировкам, не претендовал на самостоятельную игру. К тому же Брежнев сделал двумя заместителями председателя КГБ своих доверенных людей – упомянутого Цинёва и Семена Цвигуна – и мог отныне быть полностью спокойным за спецслужбы. Следует иметь в виду, что если бы старый знакомый Брежнева – Николай Романович Миронов, заведующий административным отделом ЦК КПСС, а до того начальник Ленинградского КГБ, не погиб в авиакатастрофе над Белградом в октябре 1964 года, то с большой долей вероятности именно он возглавил бы Лубянку. Но история не знает сослагательного наклонения.

Вместе с Андроповым в 1967 году в КГБ пришел и Владимир Крючков – помощником, а вскоре начальником секретариата. Надо сказать, что из партии, как из комсомола, переход людей на руководящие должности в КГБ продолжался всегда. Руководство страны не хотело, чтобы спецслужбы превращались в замкнутую касту. Так, в том же 1967-м начальником управления кадров КГБ стал Виктор Чебриков, до того – второй секретарь Днепропетровского обкома КПСС.

С первого же дня Андропову с Крючковым пришлось решать конфликтные ситуации – сдача власти от Семичастного новой команде прошла нервно и недружественно. Отставник задирался и дерзил, а Андропов настаивал на его немедленном уходе из кабинета. С точки зрения интересов Брежнева его кадровый выбор был идеален. За все 15 лет работы в КГБ Андропов ни разу не дал повода усомниться в себе – ни в своей лояльности генсеку, ни в профессиональной компетентности.

Вспомним, какие задачи стояли перед органами в то время. Буквально через несколько дней после назначения Андропова началась шестидневная война, и требовались значительные усилия советской разведки на Ближнем Востоке, который на долгие годы оставался взрывоопасным регионом. Продолжалась война во Вьетнаме, и надо было не только помогать Ханою в противостоянии с Америкой, но и бороться там за влияние с Китаем. С Пекином же отношения стремительно ухудшались, дойдя до прямых вооруженных конфликтов в 1969 году в Приморье и на границе с Казахстаном (пограничники входили в состав КГБ). В 1968-м начался кризис в Чехословакии, который пришлось решать вводом войск. Во всех этих кризисных ситуациях КГБ играл важнейшую роль.

На домашнем фронте к 1967 году росло и ширилось диссидентское движение, по рукам начал ходить разнообразный самиздат – от трудов Солженицына и Сахарова до рукописей неизвестных авторов. С исчезновением запрета на общение с иностранцами и увеличением граждан, выезжающих за рубеж, увеличивалось число шпионов и перебежчиков. В 1969-м произошло покушение на Брежнева во время встречи космонавтов.

КГБ в советское время представлял собой сложнейшую организацию, включавшую в себя то, что в зарубежных странах относилось к самым разным ведомствам. В него входили и внешняя разведка, и контрразведка, и охрана высших руководителей государства, и пограничные войска, и спецсвязь, и электронная разведка, и наружное наблюдение, и борьба с диссидентами, и курирование промышленности и транспорта на предмет безопасности, и идеологический контроль в образовании, науке и культуре, и отслеживание религиозной деятельности, и многое другое. В системе КГБ, по оценке его последнего председателя Вадима Бакатина, работали около 500 тысяч человек, из них в центральном аппарате 73 тысячи.

Всем этим необъятным хозяйством заведовал человек с непроницаемым лицом, не умевший шутить, и с непонятным происхождением – Юрий Владимирович Андропов. Сын Евгении Карловны Флекенштейн – приемной дочери богатых часовщиков-евреев, подданных Финляндии, и Владимира Константиновича Андропова, железнодорожного служащего, родом из казаков, Андропов старался обходить свое детство молчанием. Равно как не говорил и о своем первом браке и неудавшемся сыне, жившем и спившемся в Тирасполе. Но при всей своей личной закрытости – по закону дополнения, как бы сказал Солженицын, – Андропов пописывал неплохие любительские стишки, мог спеть в компании, подбирал к себе в помощники «либералов», которые и веселили его.

Владимир Крючков к либералам-интеллектуалам, обслуживавшим секретаря ЦК КПСС, а после – председателя КГБ, таким как Александр Бовин или Георгий Арбатов, не относился. Его амплуа было обеспечение канцелярской работы для шефа, бумагооборот, планирование рабочего дня. В этом плане он сразу стал одной из самых влиятельных фигур внутри КГБ, хотя и «теневых». Понятно, что определение «теневой» для такой закрытой организации показывает дважды закрытость Крючкова для публики.

После того как Андропову при помощи Крючкова удалось выстроить работу КГБ так, как он считал нужным, он задумался о будущем своего незаменимого порученца. Владимиру Крючкову уже исполнилось 46 лет, когда Андропов завел с ним соответствующий разговор. Собственно, нужды передвигать Крючкова куда-то еще не имелось. Для многих пост руководителя секретариата был бы венцом карьеры, несбыточной мечтой. Однако Андропов, видимо, считал необходимым поощрить исполнительного помощника, а может, видел в нем потенциал, готовность и способность играть самостоятельную роль. Но прежде шеф КГБ определился с преемником Крючкова по секретариату – новым главным канцеляристом спецслужбы стал Павел Павлович Лаптев, который прошел схожий путь – тоже поработал в прокуратуре и комсомоле, окончил ту же Высшую дипломатическую школу МИДа и работал в ЦК КПСС в отделе соцстран.

Андропов решил «бросить» Владимира Крючкова на укрепление разведки. К тому времени уже 15 лет Первым главным управлением (ПГУ) КГБ СССР – внешней разведкой – руководил Александр Михайлович Сахаровский. Требовалась свежая кровь. Но Андропов поступил дипломатически тонко. В 1971 году Сахаровского сменил его первый зам Федор Константинович Мортин, а Крючков был назначен, в свою очередь, первым замом и оставался им три года, входя в курс дела. И только в возрасте пятидесяти лет, в 1974-м он стал начальником ПГУ. Как раз в это время, в 1972 году, внешняя разведка переехала в новую штаб-квартиру в Ясеневе – 22-этажное здание в лесу за МКАД (отсюда его название на жаргоне чекистов – «Лес»), построенное по финскому проекту. Так что территориально Крючков от Андропова находился теперь довольно далеко. Этим таинственным размещением словно подчеркивался особый статус разведки. У Владимира Крючкова, таким образом, имелась не просто своя структура, но и комплекс помещений, где он был царь и бог. Численность сотрудников ПГУ, по некоторым подсчетам, составляла 8,5–9 тысяч человек.

На фото конца 1960-х – начала 1970-х Крючков еще совсем не тот рано постаревший, седой человек, подслеповато смотрящий через очки, каким мы привыкли видеть его, когда он в конце 1980-х годов стал публичной фигурой. Напротив, это круглолицый, лобастый, прямо и уверенно смотрящий перед собой мужчина средних лет, не субтильного сложения. На Леонида Ильича Брежнева при представлении перед назначением на должность в самом конце 1974 года он произвел благоприятное впечатление, и генсек даже прослезился. Хотелось прослезиться и Крючкову, когда он увидел, в каком немощном состоянии находится лидер государства. Хорошо еще, что Андропов заранее предупредил его о болезни Брежнева. Но, несмотря на физическую слабость, генсек до последних дней внимательно следил за работой КГБ и принимал основные решения. Так, за полгода до смерти он назначил преемником Андропова, вернувшегося в ЦК (тоже знаменательный кадровый ход!), Виталия Васильевича Федорчука, совсем не близкого Юрию Владимировичу человека.

В послесталинские времена разведка стала считаться главной задачей КГБ. Репрессивные функции отошли на второй план, и недаром ПГУ имело в структуре КГБ номер один. Не случайно c конца 1960-х годов началась целая волна фильмов про советских разведчиков – и «Ошибка резидента», и «Мертвый сезон», и «Щит и меч», и «Путь в “Сатурн”», и как апофеоз – «Семнадцать мгновений весны».

Достижений у разведки было немало. Самым главным являлось проникновение в атомные секреты Америки во время Второй мировой войны, что значительно облегчило задачу создания собственного ядерного оружия. Но парадоксальным образом основные достижения разведки относились к сталинским временам, когда в тех же США советские шпионы и агенты влияния буквально пронизывали всю структуру власти. К ним относились такие высокопоставленные чиновники, как Гарри Декстер Уайт – помощник министра финансов, а затем директор Международного валютного фонда от США, создатель Бреттон-Вудской валютной системы, Элджер Хисс – директор одного из отделов в Государственном департаменте США, входящий в число создателей ООН, председательствовавший на ее учредительной конференции в Сан-Франциско, член американской делегации на Ялтинской конференции, Локлин Карри – экономический советник президента Франклина Делано Рузвельта. В Великобритании члены «Кембриджской пятерки» также достигли высоких постов, Ким Филби даже стал одним из руководителей английской разведки МИ-6. Но уже к концу жизни Сталина большинство советских шпионов были разоблачены.

Успехи советской разведки в 1930—1940-х годах базировались на привлекательности коммунистической идеологии. Люди сами искали контакта с представителями СССР, чтобы сообщить секреты – так они думали внести свой вклад в построение справедливого общества. Владимиру Крючкову же выпало работать в иное, меркантильное время. Конечно, еще оставались искренние идеалисты, видевшие в Советском Союзе образец для подражания, но они уже составляли меньшинство. Теперь надо было больше полагаться на тех, кто работал за деньги, стал жертвой шантажа или мстил за что-то своему начальству.

Вопреки мифам о разведке, созданным фильмами и книгами и у нас, и на Западе, в ней работали самые обычные люди. Тот же Крючков является тому примером – он был ничем не примечательным работником ЦК КПСС, которого передвинули в КГБ, а там уже и в разведку. Если обратиться к биографиям наших резидентов, да и нелегалов, в них нет ничего особенно выдающегося. Возьмем Павла Михайловича Фитина, руководителя разведки в 1939–1946 годах, когда и были получены наивысшие результаты. Он возглавил ее в возрасте всего тридцати одного года. Еще за полгода до своего назначения этот выходец из простой крестьянской семьи работал… заместителем редактора в издательстве «Сельхозгиз».

Владимиру Крючкову помогали дипломатическое образование и опыт, трудолюбие и прилежание, также отличная память. Леонид Владимирович Шебаршин, сменивший его на посту начальника разведки, вспоминал о своей первой встрече с Крючковым, тогда еще начальником секретариата КГБ. «В ходе проверки обнаружилось, что за мной уже несколько месяцев числится документ довольно деликатного содержания. У меня его нет. Начальник отдела смутно припоминает, что он, как ему кажется, мог передать этот документ начальнику секретариата КГБ Крючкову для доклада Ю. В. Андропову, и советует мне обратиться к Крючкову. Секретариат комитета для простых смертных – учреждение таинственное, могущественное, и лучше дела с ним не иметь. Но потерять документ никоим образом невозможно, я иду с девятого этажа старого здания на Лубянке на третий этаж, разъясняю генерал-майору Крючкову, зачем я его беспокою. В этот момент Владимир Александрович удивил меня своей памятью. Услышав название документа, попавшего к нему несколько месяцев назад, он немедленно открыл сейф и из толстенной пачки бумаг сразу же достал именно то, что требовалось. Мне показалось, что я имею дело с человеком в каком-то отношении необыкновенным».

Кроме того, в разведке Владимир Крючков оказался после четырех лет работы в КГБ на очень ответственном посту. Важнейшим фактором его успехов было и личное доверие Юрия Андропова, с которым он теперь общался хоть и не каждый день, как прежде, но чье внимание и поддержку получал неизменно. Однако теперь Крючков находился на самостоятельной работе и должен был повседневно решать множество не только чисто профессиональных, но и управленческих задач.

Крючков пришел в разведку как эмиссар Андропова. Ветераны ПГУ относились к нему поначалу с недоверием. Недаром он в своих мемуарах ничего не пишет о предшественниках – видимо, болезненно относился к сравнению с ними. В разведке собирались люди, которым был свойствен снобизм по отношению к пришельцам со стороны, чужаков там принимали неохотно. Само ПГУ также делилось на кланы по географическому принципу. Работавшие в нем считались элитой КГБ, служить там было престижно – возможность подолгу бывать за рубежом, соответственно, закупаться в тамошних магазинах, доступ в высшие сферы политики, сравнительно «чистая», интеллектуальная служба.

Крючкову пришлось одновременно и убеждать в своем профессионализме, и твердо проводить линию на недопущение групповщины, интриг, отгороженности разведки от других подразделений КГБ. Шебаршин вспоминал: «Обладал Владимир Александрович и незаурядным умением находить выход из сложных ситуаций. В. А. Крючков, назначенный на должность первого заместителя начальника разведки, сразу этой специфики не уловил. Сделали естественную ошибку и профессионалы руководители, применившие к Крючкову обычную тактику – неформальные договоренности, массированное давление с разных, казалось бы никак не связанных между собой, сторон, навязывание готовых, не подлежащих критике и обсуждению, решений. Крючков выдержал нажим. Его перспектива была определена заранее… К тому времени он уже разобрался в существовании в ПГУ неформальных структур, распознал механизм их формирования и функционирования и приступил к систематической борьбе с ними».

Структура ПГУ была многосоставной. Во-первых, линия резидентов, действовавших обычно под посольским прикрытием (то есть формально являвшихся сотрудниками МИДа либо журналистами и т. д.). Их не любили коллеги-дипломаты, называя «соседями» и считая их за бездельников и карьеристов, не зная в полном объеме о их работе. Во-вторых, линия нелегалов, то есть лиц, не имевших дипломатической неприкосновенности и работавших в стране пребывания под «легендой» – с вымышленными именами и фальшивыми либо не принадлежащими им документами (таковым являлся знаменитый Рудольф Абель, в реальности Вильям Фишер, законспирированный как владелец фотоателье). В-третьих, радиоэлектронная разведка. В-четвертых, разведка с территории СССР, то есть вербовка иностранцев, использование советских граждан, выезжающих за границу, и т. д. Имелись и собственная контрразведка (ее одно время возглавлял небезызвестный Олег Калугин), и институт (после 1984 года получивший имя Андропова), готовивший разведчиков, и служба дезинформации, и служба аналитики, и даже диверсионное подразделение, научно-исследовательский институт разведывательных проблем.

Интересы советской разведки в 1970—1980-е годы простирались по всему миру, но главным объектом работы являлись, конечно, Соединенные Штаты – «главный противник», как их называли чекисты между собой. Именно на американском направлении были сосредоточены основные усилия ПГУ. Необходимо было знать точный оборонный потенциал США, внутриполитический расклад, добывать новинки науки и техники, особенно военного применения, получать информаторов в спецслужбах и вооруженных силах. К этому времени ФБР уже не повторяло ошибок времен Второй мировой войны, когда советские агенты действовали почти беспрепятственно. Не дремало и ЦРУ, которое со второй половины 1950-х годов перешло в наступление и активно вербовало своих агентов за «железным занавесом» – то, чего в прежние времена нельзя было себе представить. Так что советской разведке в 1970-х годах приходилось действовать в более сложных условиях, чем во время войны, когда американцы воспринимали Москву как друга, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тем не менее Крючкову было чем гордиться, его людям удалось завербовать, например, таких агентов в спецслужбах и вооруженных силах США, как Эдвард Ли Говард, Олдрич Эймс, Роберт Ханссен, Гленн Майкл Соутер, Джон Энтони Уокер.

Одновременно шла работа и против НАТО, крупных европейских государств. На этом направлении Владимир Крючков действовал в тесном сотрудничестве с коллегами из спецслужб соцстран, в первую очередь ГДР, обладавшей наиболее сильной разведкой во главе с Маркусом Вольфом. При этом действовало негласное правило – не раскрывать друг перед другом источники информации, своих агентов. Иногда это приводило к негативным последствиям. Так, в разгар потепления отношений с ФРГ при канцлере Вилли Брандте, министерство государственной безопасности ГДР («Штази») продолжало свою операцию по внедрению в его ближайшее окружение своего агента – Гюнтера Гийома, дослужившегося до личного референта бундесканцлера. Его арест в апреле 1974 года послужил поводом для отставки Брандта в следующем месяце с поста главы правительства, что не могло не отразиться негативно на советско-германских отношениях.

На время работы Крючкова в разведке пришлось и потепление отношений СССР с Западом, и их последующее охлаждение. Рассматривая с позиций сегодняшнего дня происходившее тогда, нельзя не заметить, что вина в том, что на смену разрядке вернулась вновь конфронтация, лежит и на Соединенных Штатах Америки. Вместо того чтобы всячески поощрять Советский Союз к сотрудничеству с Западом (кульминацией чего явилось подписание акта в Хельсинки в 1975 году), американцы начали кампанию по борьбе за «права человека». В результате советские руководители, которые выросли в сталинские времена на пропаганде самого злобного антиамериканизма, а еще раньше на ленинском черно-белом восприятии мира как борьбы труда и капитала, но которые смогли сделать вопреки впитанным установкам первые шаги навстречу Западу, ничего не получили от своей открытости, кроме потока оскорблений и инсинуаций. Это особенно заметно на фоне того, как развивались отношения США с Китаем. Ричард Никсон совершил в 1972 году два прорывных визита – в Пекин и в Москву, играя на противоречиях между двумя ведущими коммунистическими странами. Однако от маоистского Китая, где ни о каких диссидентах не могло быть и речи и люди были низведены до положения винтиков, ни до, ни после американцы не требовали ничего по части прав человека и при этом вкладывали в него огромные деньги. А к либеральному на его фоне брежневскому СССР, с его расцветом самиздата, предъявлялись требования словно к стандартной демократической стране. Взять вопрос положения евреев – если при Сталине в 1952–1953 годах развертывались и дело Еврейского антифашистского комитета, и «дело врачей», обвиняемых по ним и расстреливали, и пытали, то уже меньше чем через пятнадцать лет – при Брежневе, по его личной инициативе и еще задолго до всякого давления Вашингтона, разрешили эмиграцию евреев в Израиль, являвшийся противником СССР, с которым в 1967 году порвали дипломатические отношения. Да уже за одно это Брежневу в порядке поощрения стоило присудить Нобелевскую премию мира. Ведь еще при Хрущеве нельзя было и заикнуться – «я еврей и хочу жить в Израиле». Но американцы поступили ровным счетом наоборот, приняв поправку Джексона – Веника, ставившую торговые отношения между СССР и США в зависимость от еврейской эмиграции. То есть за самыми первыми шагами к сближению и взаимопониманию незамедлительно учинялись провокации, делавшие невозможными нормальное развитие отношений. Вместо того чтобы убеждать советских руководителей, в массе своей твердолобых ортодоксов, еще вчера подручных Сталина, как, например, Алексей Косыгин, в том, что «Запад не кусается», что сотрудничество с ним перспективно и сулит конкретные выгоды – политика, которую проводили в отношении Китая, – их начали травить и пугать с новой силой.

Работа разведки шла на всех континентах, поскольку Советский Союз, как одна из двух сверхдержав на планете, расколотой холодной войной, имел интересы практически повсюду. В третьем мире страны также делились на союзников и врагов. После победы во Вьетнаме дружественные СССР силы восторжествовали в Камбодже и Лаосе. В том же 1975-м они пришли к власти в Анголе и в Мозамбике. Как и в Камбодже, в этих двух африканских странах вспыхнули гражданские войны, в которые Москва была тесно вовлечена. Годом ранее в Эфиопии левые военные свергли императора Хайле Селассие, и через три года страна перешла в советский лагерь. Правда, за этот геополитический успех пришлось заплатить потерей Сомали с его выгодным расположением в Индийском океане. Во вспыхнувшей эфиопо-сомалийской войне (1977–1978) СССР поддерживал Аддис-Абебу. На юге Африки неизменно оказывалась помощь борющимся с режимом апартеида Африканскому национальному конгрессу (АНК) в ЮАР и Народно-освободительной армии Намибии (СВАПО).

В Латинский Америке, после Кубы, в 1979 году настала очередь Никарагуа избрать антиамериканский просоветский курс. Затем разгорелась жаркая гражданская война в Сальвадоре (1979–1992), когда казалось, что тамошний режим вот-вот будет свергнут. Правда, в 1973 году в данном регионе СССР постиг тяжелый провал – свержение президента Сальвадора Альенде, в победу и удержание которого у власти было вложено много сил и средств. Это означало, что КГБ в сотрудничестве со «Штази» должны были вести против генерала Аугусто Пиночета войну – как пропагандистскую, так и вполне реальную, поддерживая и вооружая повстанцев Патриотического фронта имени Мануэля Родригеса (ПФМР), а ранее провернув операцию по освобождению (взамен на диссидента Владимира Буковского) лидера Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана, которому позже сделали пластическую операцию для конспиративной работы на родине.

Не прекращалось кровавое противостояние на Ближнем Востоке. Советский Союз выступал как союзник Организации освобождения Палестины (ООП), которая вела диверсионную борьбу против Израиля. Правда, Египет – до того важнейший союзник в регионе, при президенте Анваре Садате был потерян, но взамен оказывалась помощь другим «прогрессивным» режимам – в Сирии, Ливии, Южном Йемене и даже в Ираке, власти которого при этом истребляли коммунистов. Одновременно СССР был замешан в очень сложный межконфессиональный конфликт в Ливане. Во всех случаях участие разведки было неизбежным и самым активным.

В Южной Азии СССР решительно поддерживал Индию, с руководством которой во времена премьер-министра страны Индиры Ганди удалось наладить стратегическое партнерство, которое привело к разгрому Индией в 1971 году Пакистана – американского союзника – и его распаду. В том, что Индия выступала надежным другом Советского Союза, огромную роль сыграла разведка. Страна была демократической, и потому правительство формировалось по итогам выборов. Для Кремля было крайне важным удержать у власти Индиру Ганди в условиях хаотичной политической системы, расколов в ее собственной партии – Индийский национальный конгресс (ИНК), столкновения самых разных конфессиональных, этнических, региональных интересов. Для этого через советских разведчиков передавались суммы в несколько миллионов рупий как для партийного аппарата ИНК (с ведома Индиры Ганди), так и отдельным политикам, шедшим на выборы, попадание которых в парламент считалось отвечающим интересам Советского Союза.

Согласно «архиву Митрохина» (работника ПГУ, перебежавшего в 1992 году в Великобританию с накопленным им за несколько десятилетий собранием секретных выписок из документов) в 1978 году в индийских спецслужбах было десять завербованных КГБ агентов. В 1977-м советская разведка финансировала избирательные кампании двадцати одного политика, среди которых – четыре федеральных министра. В 1973-м КГБ спонсировал десять газет, не считая новостных агентств. В 1975-м, в разгар политического кризиса, с целью поддержки Индиры Ганди ПГУ инициировало появление 5510 статей.

Противостояние между Индией и Пакистаном породило ядерную гонку на юге Азии, которую тоже должен был отслеживать КГБ. Чекисты лоббировали на самом высоком уровне индийского истеблишмента интересы советского ВПК, чтобы в Дели покупали оружие и технику производства СССР. Для этого, например, оказывалась денежная поддержка избирательной кампании министра обороны Кришны Менона. Через завербованного дипломата индийского посольства в Москве по кличке «Прохор» КГБ получил доступ к зашифрованной переписке посла с его МИДом.

Хуже складывались дела у разведчиков в отношении другой великой державы континента – Китая. В отличие от Индии, деятельность немногочисленной советской колонии в Пекине плотно контролировалась китайскими спецслужбами. Свободно по стране разъезжать советские граждане не могли, да и общаться с китайцами в неформальной обстановке также. В известном смысле они находились примерно в том же положении, что и западные дипломаты в Москве при Сталине. Так что Поднебесная в известном смысле была для КГБ Terra incognita. Возможно, в этом кроется одна из причин, что в перестройку советские руководители не думали интересоваться китайским опытом реформ.

А ведь в той же Азии надо было еще следить за быстро растущими антикоммунистическими «тиграми» – режимами в Южной Корее и Тайване, заниматься помощью индонезийским коммунистам, почти под корень выведенным президентом Сухарто в третьей по численности стране региона, мониторить ситуацию в Японии, где проблема «северных территорий» никогда не снималась с повестки дня. Надо было пытаться попасть в страны, с которыми у СССР не имелось дипломатических отношений, – Израиль и Саудовскую Аравию, каждая из которых была по-своему важна и которые являлись яростными противниками по отношению друг к другу. Самым известным советским шпионом в Израиле в те годы стал Шабтай Калманович, впоследствии известный авторитетный бизнесмен.

Важным направлением деятельности разведки всегда оставалось получение промышленных секретов с Запада. Этим в составе ПГУ занималось целое научно-техническое управление. СССР хронически отставал в технологическом состязании в силу устройства своей экономики. К тому же существовал запрет на импорт в Советский Союз новейших технологий, которые могли бы использоваться в оборонном секторе, что отслеживал Координационный комитет по экспортному контролю (КОКОМ), специально созданная международная организация. Сам Крючков вспоминал как свою особенную заслугу, что его сотрудникам удалось добыть информацию по обеспечению безопасности атомных станций – как раз незадолго до Чернобыльской аварии. Однако полученные сведения не заинтересовали Министерство энергетики и электрификации – пример, показывающий, что информацию мало добыть, надо еще уметь ею правильно распорядиться.

На Западе в 1970-е годы происходила информационная революция, появились персональные компьютеры, молодые ребята – Билл Гейтс, Стивен Джобс, которым едва перевалило за двадцать, – совершали удивительные изобретения, которые переворачивали мир. В СССР же в это самое время судьбы ЭВМ решали старики в министерствах, и поставляемые разведкой сведения о новейших технологиях в информатике оседали в кабинетах. Даже если кто-то в СССР и понимал огромное значение компьютеров, то все равно в имеющихся условиях не мог повлиять на скорость и масштаб их разработки. Для создания атомной бомбы, на что были брошены все силы государства, научно-техническая разведка еще могла играть ведущую роль, но в дальнейшем шпионаж в этой сфере уже не мог «вывозить» на себе технический прогресс. Нужны были коренные изменения всей системы. Пример с добытыми с огромным трудом и оказавшимися невостребованными сведениями по атомной безопасности убедил в этом Владимира Крючкова, что и стало одной из причин того, что он практически до самого последнего момента поддерживал Михаила Горбачева. Крючков, как человек, отвечавший в том числе за снабжение СССР последними новостями науки и техники, слишком хорошо знал об отставании родной страны от Запада и потому был сторонником реформ.

Что касается «мокрых дел», которыми чекисты особенно «прославились» в 1930-е годы, то после бегства в 1961 году убийцы Степана Бандеры – Богдана Сташинского, который своими откровениями наделал много нежелательного для СССР шума, был введен запрет на убийства кого бы то ни было. Советский Союз 1960—1980-х годов уже вступил в свою «вегетарианскую» пору. С теми же Сахаровым и Солженицыным, которых при Сталине немедленно бы расстреляли, а при Хрущеве на долгие годы упекли бы за решетку, при Брежневе поступали более чем гуманно – один отправился в ссылку в Горький, второго выслали за границу. Так же относились и к политическим противникам за рубежом. Перебежчиков предпочитали дискредитировать, шантажировать, склоняя к возвращению, или просто о их бегстве замалчивалось. К тому же в то время на Западе уже не было сколь-нибудь влиятельной эмиграции, которая могла бы всерьез угрожать стабильности СССР. Ни «вторая», ни «третья» ее волны не представляли серьезной угрозы. В перестройку это подтвердилось – влияние эмигрантских кругов на политические события в СССР и Российской Федерации было близким к нулю. Какой-нибудь Народно-трудовой союз российских солидаристов (НТС) представлял собой тусовку маргиналов, хотя и пугал кого-то в Москве самим фактом своего существования.

За все время руководства Владимиром Крючковым ПГУ было осуществлено лишь одно похищение, приведшее к смертельному исходу. В декабре 1975 года в Вене был захвачен Николай Артамонов, капитан эсминца Балтийского флота, в 1959 году бежавший в Швецию и передавшийся американцам. Похищали его не с целью привести в исполнение смертный приговор, вынесенный 16 лет назад, по свежим следам после побега, – это было бы слишком затратно. Перебежчик был нужен для допроса как носитель важной информации, поскольку его задействовала в своих играх американская разведка. Руководил операцией начальник отдела контрразведки ПГУ Олег Калугин. Артамонова удалось похитить, но от дозы усыпляющего средства и условий транспортировки у него отказало сердце, и он скончался прямо на границе. Операция, таким образом, была сорвана. Более того, неудача опять нанесла удар по имиджу СССР, представив его похитителем людей. Однако Крючков прикрыл своего незадачливого подчиненного, и Калугин отделался легким испугом, хотя с того времени начальник ПГУ стал относиться к нему подозрительно.

Контрразведка занимала особое место в работе разведывательного управления, поскольку последняя тесно связана с секретностью и обеспечением безопасности, на что Крючков всегда обращал особое внимание. Резидент ПГУ в Нью-Йорке Юрий Иванович Дроздов вспоминал об установочной беседе с Крючковым: «Как всегда, был краток, рекомендовал попытаться внести в работу свой наступательный метод, не похожий на то, к чему уже привыкли американские спецслужбы. Сотрудники резидентуры должны почувствовать, что приехал свежий человек. Нужно снять с коллектива напряжение ожидания нового руководителя, расположить его к себе и добиться откровенности. При этом – никаких любимчиков, на сильных, средних и слабых не делить. Беречь и укреплять положительные традиции резидентуры и авторитет моих предшественников, которые сделали много полезного за годы своей деятельности в Америке. Главное – организация активной оперативной работы. Начальник разведки подчеркнул особую важность конспирации, тщательного изучения всех американских объектов, призывал, учитывая активность американских спецслужб, быть недоверчивым, сомневающимся в оценке “чистоты” контактов и связей».

История советской разведки 1970—1980-х годов – это и история перебежчиков, которые оставались на «той» стороне, унося с собой порой секреты огромной важности, включая информацию о завербованных зарубежными спецслужбами шпионов. Первый же год работы Крючкова в ПГУ запомнился побегом Олега Лялина, сотрудника резидентуры в Лондоне. Как следствие, Британия выслала в 1971 году 105 наших дипломатов, чем нанесла огромный ущерб деятельности ПГУ в стране. Владимир Пигузов, секретарь парткома Краснознаменного института КГБ СССР имени Ю. В. Андропова, передавал на протяжении долгого времени списки обучавшихся, нейтрализуя тем самым усилия советской разведки. Герой Советского Союза Алексей Кулак сотрудничал с ФБР и ЦРУ. Полковник Владимир Ветров из научно-технической разведки до своего ареста в 1982 году успел передать французской контрразведке DST¹ имена 250 советских оперативников по всему миру. Самым же известным советским перебежчиком стал работавший на британскую МИ-6 Олег Гордиевский, заместитель резидента в Лондоне, который сумел бежать прямо из Москвы – его перевезли через финскую границу англичане в багажнике машины с дипломатическими номерами в 1985 году. Несколько парадоксальным образом волна разоблачений американских агентов в ПГУ прошла уже в перестройку, незадолго до развала СССР, когда были арестованы и казнены Леонид Полещук и Геннадий Сметанин. Разоблачение их и других шпионов стало возможно благодаря Олдричу Эймсу, работавшему в ЦРУ как раз на советском направлении.

Немалое количество предателей (а они имелись и в других структурах – в ГРУ, например, генерал Дмитрий Поляков – самый высокопоставленный шпион за все время существования СССР; к американцам ушел Аркадий Шевченко – заместитель Генерального секретаря ООН, до того – помощник министра иностранных дел Андрея Громыко) заставляли Владимира Крючкова с большим недоверием относиться к людям – профессиональная болезнь любого руководителя спецслужб.

Но едва ли не важнейшей задачей Владимира Крючкова после 1978 года был Афганистан. С ноября того года он, кстати, прибавил к своей должности – начальник Первого главного управления – приставку «заместитель председателя КГБ», свидетельство доверия и поощрения со стороны Юрия Андропова и лично Леонида Брежнева. В апреле 1978 года неожиданно для СССР, и в том числе для его спецслужбы, в Афганистане произошла революция.

Начиная с 1930-х годов у Советского Союза с Афганистаном были самые наилучшие отношения. Горная отсталая страна, отрезанная от выхода к морю, побаивалась великого соседа, а Москва, в свою очередь, вполне удовлетворялась нейтралитетом Кабула, тем, что он не создавал для нее проблем. СССР оказывал разнообразную помощь соседней стране, не пытаясь вмешиваться в ее внутреннюю политику. Все 40 лет правления Мухаммеда Захир-шаха – с 1933 по 1973 год – король старался держаться между Западом и Востоком, проводя курс на умеренную и очень осторожную модернизацию крайне консервативного общества. В этом его политика была типична для исламского Востока своего времени. Но Афганистан преследовали те же беды, что и другие мусульманские страны – с одной стороны, желание поспешных реформ, с другой – фундаменталистская реакция на перемены. В Египте, Ливии, Ираке первая тенденция привела к свержению монархий и установлению светских военных диктатур. Вторая тенденция восторжествовала в странах Аравийского полуострова, богатых нефтью, а в 1979 году и в Иране, где, впрочем, к власти в результате исламской революции пришли не заскорузлые монархисты-традиционалисты, а скорее республиканцы-фанатики.

Сегодня понимаешь, что в исламском мире успеха добивались те страны, которые не спешили экспериментировать. Наивысший жизненный уровень поддерживается именно в Объединенных Арабских Эмиратах, Катаре, Саудовской Аравии и т. п. И дело здесь не в нефти, она есть и в Ираке, и в Ливии, где короли были свергнуты, а именно в том, что общество не подвергалось разного рода «прогрессивным» экспериментам. Принцип «поспешай медленно» и здесь доказал свою истинность.

Афганистану не удалось остаться в стороне от устремлений своего времени. Нефти в нем не было, народ жил бедно, и потому та часть верхушки, которая по тем или иным причинам находилась в оппозиции королевскому двору, негодовала оттого, что страна по-прежнему находится на обочине прогресса. Мухаммед Дауд, близкий родственник короля и бывший премьер-министр, ставший центром сосредоточения сил, нелояльных монарху, организовал в 1973 году переворот во время визита Захир-шаха в Италию и стал во главе государства. Афганистан был провозглашен республикой, а Дауд – президентом. Корни будущих проблем страны были заложены именно тогда. Легитимность новой власти изначально была поставлена под сомнение. Резкие перемены, хотя и несоциалистического типа, ожесточили духовенство, которое начало борьбу с новым режимом, будущие вожди душманов – Гульбеддин Хекматияр, Бурхануддин Раббани эмигрировали в Пакистан и заявили о себе как раз в то время. Советский Союз принял к сведению перемену власти в Афганистане и продолжал поддерживать дружеские отношения и с новым правительством.

Но через пять лет последовала очередь самого Дауда. Из-за убийства одного из активистов марксистской Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) и ареста ее лидеров, таких как Бабрак Кармаль и Нур Мухаммед Тараки, сторонники последней, из числа офицерства, окружили и взяли штурмом президентский дворец. При этом и президент, и члены его семьи были убиты. Революция, или скорее военный переворот, победила. Власть оказалась в руках левых политиков просоветской ориентации. На плечи СССР упал нелегкий груз в виде нового союзника. Москва не могла отречься от Афганистана под властью НДПА, которая провозгласила ориентацию на Советский Союз, это было следствием господствующих идеологических установок.

Однако «приобретение» с самого начала оказалось проблемным. Во многом еще средневековая страна не просто не воспринимала «прогрессивные» преобразования, сводившиеся к борьбе с религией, устоявшимися бытовыми обычаями, ломке традиционных отношений в обществе и в землепользовании, но и активно им сопротивлялась. Практически сразу начали вспыхивать мятежи и восстания, благо уже имелись вожди сопротивления, выдвинувшиеся при Дауде. Еще хуже было то, что небольшая НДПА, захватившая власть в стране, была изначально расколота на две враждебные фракции – «Парчам» («Знамя») и «Хальк» («Народ»). Борьба между ними продолжилась и после революции, накладываясь на все более ужесточающийся террор по отношению к населению.

Уже в мае 1978 года правительство Тараки запросило помощи в виде советников из КГБ, летом того же года было создано представительство КГБ в Афганистане и подписано соглашение о сотрудничестве между спецслужбами двух стран. В июле Кабул посетил Владимир Крючков, приехавший для рекогносцировки и анализа ситуации. Он встретился с революционным главой Афганистана Мухаммедом Тараки – плодовитым писателем, но одновременно весьма фанатичным политиком, не жалевшим людей для воплощения своих планов, и его первым заместителем энергичным и хитрым Хафизуллой Амином. Позднее Крючков вспоминал, что его неприятно поразили наивность и утопизм Тараки и жесткость и беспощадность Амина. Но, вероятно, он проецировал последующее свое отношение к этим лидерам на их оценку в прошлом. СССР продолжал поддерживать НДПА, впрочем, альтернативы этому курсу не было. Москва не могла отказаться от своей риторики о социализме и его продвижения по планете. Афганская революция служила подтверждением правоты марксистской идеологии, а от союзников не принято отказываться.

Обращения за военной помощью к Советскому Союзу последовали уже в начале 1979 года в обстановке уже идущей де-факто гражданской войны. Лидеры в Кабуле понимали, что теряют власть, а своими силами справиться с «контрреволюцией» не в состоянии. Однако советские руководители поначалу отказывали в той просьбе. И Брежнев, и другие члены политбюро решительно выступали против вооруженного вмешательства в дела Афганистана. К тому времени в высшем руководстве уже сложилась группировка наиболее приближенных к генеральному секретарю лиц – Дмитрий Устинов, министр обороны, Андрей Громыко, министр иностранных дел, и Юрий Андропов, председатель КГБ. Вчетвером они и принимали все принципиальные решения во внешней политике. Важно отметить, что все трое ближайших соратников Брежнева на момент его прихода к власти в 1964 году не были членами политбюро. Андропов и Громыко вошли в него в 1973 году, Устинов в 1976-м. Владимир Крючков, как ближайший помощник Андропова по разведке, играл важнейшую роль, поставляя для политбюро информацию об обстановке в Афганистане.

В сентябре 1979 года ситуация ухудшилась – Амин сверг Тараки, которого затем задушили подушками. Еще раньше советской разведке пришлось вывозить из Афганистана ряд высокопоставленных деятелей НДПА, которые могли пасть жертвой интриг Амина. Впрочем, его фигура демонизировалась после вторжения СССР в Афганистан. На самом деле Амин ничем не отличался от других своих коллег. Все они выступали за террор, за беспощадную ломку сложившихся общественных отношений. И все они боролись за власть между собой, не брезгуя никакими методами. Просто Амин оказался хитрее и сильнее остальных. Что касается свержения Тараки, то оно произошло в ответ на покушение на жизнь Амина, когда тот приехал к президенту. Но Брежнев испытывал особенно теплые чувства к Тараки и воспринял его гибель как личное оскорбление. То, что разведка поставляла о Тараки информацию, что он может передаться американцам или даже является агентом ЦРУ, не отвечало действительности. Скорее это было желание угодить заказчику.

Амин до последних дней продолжал направлять обращения к Москве с просьбой ввести войска ввиду все более ухудшающейся ситуации. В Кремле стояли перед нелегким выбором – допустить крушение режима НДПА теперь означало получить на своих южных границах сугубо враждебный режим. После полутора лет правления НДПА, которая опиралась на помощь Советского Союза и которая совершила немало кровавых дел, нельзя было надеяться на мирное сосуществование с ее исламистскими преемниками, а на смену прийти могли только они. «Исламский фактор» как раз в этот год встал во всей своей остроте. В январе 1979 года был свергнут шахский режим в Иране. Вместо шаха, при всей своей проамериканской ориентации, относившегося к СССР достаточно дружелюбно, на южных рубежах появился непредсказуемый режим, выступавший с резкими нападками на политику Москвы. Поначалу советская пропаганда пыталась представить события в Иране как крупный провал Америки, но вскоре в Кремле убедились, что они ничего не выиграли от фиаско американцев.

По обоим берегам пограничной реки Пяндж жили таджики, кроме того, в Афганистане проживали туркмены и более миллиона узбеков. Поэтому обстановка в этой стране влияла на ситуацию в Средней Азии и избежать этого было невозможно. Кроме того, сам факт падения советского друга и союзника имел бы самые негативные последствия для имиджа СССР, говорил бы о его слабости и неспособности защитить дружественное государство. Кроме того, Амин мог бы запросить помощи у Китая, с которым Советский Союз продолжал находиться в геополитической конфронтации. Единственной альтернативой было введение войск для спасения революционного режима.

Но при этом спасать предполагалось вовсе не Амина, его Москва уже списала со счетов. Он должен был быть отстранен от власти вооруженным путем, ему на смену готовили Бабрака Кармаля, вынужденного уехать послом в Чехословакию, лидера враждебной фракции «Парчам» (Амин и Тараки принадлежали к «Хальку», что не мешало им в итоге поссориться). К концу года в политбюро уже никто не выступал против введения войск, понимая неизбежность этого шага. Но СССР не был правовым государством, все решали несколько человек, для вторжения не требовалось санкций Верховного Совета. 12 декабря 1979-го политбюро приняло невнятный документ:

«К ПОЛОЖЕНИЮ В “А”

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные т.т. Андроповым Ю. В., Устиновым Д. Ф., Громыко А. А. Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро ЦК. Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю. В., Устинова Д. Ф., Громыко А. А.

2. Поручить т.т. Андропову Ю. В., Устинову Д. Ф., Громыко А. А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий».

Как видим, тремя главными организациями, отвечавшими за Афганистан, были МИД, Министерство обороны и КГБ. На долю последнего, а конкретно Владимира Крючкова, выпало участие в важнейшей задаче – свержение Амина и его замена Бабраком Кармалем. Он вылетел в Прагу, чтобы скрытно вывезти последнего на советскую базу в Ташкенте, откуда предполагалось перебросить его в Афганистан, но в последний момент Андропов решил, что Крючкову не нужно «светиться» и лично встречаться с Кармалем. В операции «Шторм-333» по штурму резиденции Амина принимали участие заместители Крючкова – Юрий Дроздов, Вадим Кирпиченко, Борис Иванов. Погибший при штурме начальник спецназа Григорий Бояринов также работал в структурах ПГУ. Операция была детально отработана. В окружение Амина внедрили агентов, которые попытались отравить его, но вызванный советский врач, не предупрежденный о том, что отравление запланировано, привел его в чувство. Несмотря на гибель нескольких человек, в том числе пяти из КГБ, операцию можно было считать осуществленной, все заняло 40 минут, Амин был ликвидирован, хотя его предполагалось арестовать. Бабрак Кармаль выступил по радио с обращением о наступлении «второго этапа» революции.

Но свержение Амина и ввод войск в Афганистан не означали победы. Первоначально предполагалось, что армия пробудет «за речкой» недолго, до укрепления режима, а потом будет выведена. Но «недолго» растянулось почти на десять лет. Вторжение вызвало международный кризис и конец разрядки. Самым ярким последствием стали бойкот Московской олимпиады в 1980 году и эмбарго на поставки зерна из США, введенные президентом Джимми Картером. С позиций сегодняшнего дня понимаешь, что антисоветские санкции, отражавшие апокалиптический ужас, воцарившийся тогда на Западе, не являлись адекватными ситуации. Но тогда в мире возобладала логика холодной войны и обострения борьбы, в которой опять на первое место выходила деятельность разведслужб, особенно после прихода к власти в январе 1981 года администрации Рональда Рейгана, взявшей курс на резкое увеличение военных расходов и глобальное противостояние советскому влиянию.