Read the book: «Муз-Просвет и другие рассказы»

Муз-Просвет

Вышли из автобуса — и цивилизация кончилась. На Проспекте Просвещения, который все нормальные люди называли просто «Просвет», она вообще имела свойство кончаться внезапно, как пленка в кассетнике, когда батарейки садятся на самом соло. Только что были огни, магазин «Продукты» с пирамидами консервов «Морская капуста», будто все колхозники переехали в эти уходящие во тьму панельные коробки и еду теперь в стране производили только подводные земледельцы Беляева. Красота советской архитектуры: если долго смотреть, начинаешь понимать, как уживались в одной голове советского проектировщика городского пространства Кафка с Ле Корбюзье. Или наоборот — перестаешь понимать что-либо вообще, и это, наверное, тоже вариант.

Поздняя осень, конец ноября. Сырость такая, что воздух можно резать ножом и есть ложкой, но аппетита почему-то не было. Фонарь на остановке мерцал, как будто тоже сомневался, стоит ли ему здесь гореть, или может, лучше умереть и не мучиться.Серега, который жил на Лиговке и центр мерил от гостиницы «Октябрьская», зябко повел плечами. На нём была «Аляска» — куртка, которую старший брат привёз из Германии. За «Аляску» в школе уважали, но в этом районе её легко могли снять, но Серега рисковал — потому что холодно. Колян одет был попроще, обычная болоньевая куртка на рыбьем меху, но тоже ничего, терпимо. Изо рта валил пар, как дым из выхлопной трубы раздолбанного Икаруса.

— Слышь, Колян, — сказал Серега, глядя, как его дыхание растворяется в мутном свете единственного фонаря. — А ты уверен, что это та остановка? А то мне что-то не по себе. Как будто мы не в Ленинград приехали, а в Скворцова-Степанова на выездную экскурсию.— Кончай ныть, — Колян сунул руки глубже в карманы. — Тут просто акустика плохая. Место глухое. Того и гляди, леший заверещит.— Леший не леший, а менты тут должны быть чисто теоретически, — Серега оглянулся на пустой пятачок, где в параллельной вселенной мог находиться таксофон. Но таксофона не было. Вообще ничего не было. Только фонарь, который мерцал, как будто тоже хотел сбежать, но не мог — корнями впаян в асфальт.

Они двинулись через пустырь, срезая угол к метро. Где-то вдалеке гавкала собака, и этот звук был единственным доказательством того, что в этих домах живут люди, а не просто бетонные коробки стоят для декорации. Колян на ходу пытался насвистеть рифф из AC/DC, но получалось «дыр-дыр-дыр», потому что ветер забивал рот сыростью, да и насвистывать риффы — это надо уметь, а Колян умел только слушать. Это было важнее.

У поворота, прямо у тропинки, стоял трансформаторный ящик. Ржавый, облупившийся, но на боку его кто-то давно нарисовал жёлтой краской молнию и череп с костями, заключённый в треугольник. Получилось похоже на старый логотип AC/DC, только ещё страшнее — краска потекла, и череп как будто плакал или таял. Или просто смеялся над прохожими. Ящик стоял тёмной глыбой, напоминая почему-то гроб, поставленный вертикально. Колян покосился на него, но ничего не сказал.

— Слышь, пацаны, закурить есть? — голос возник из темноты, материализовавшись вместе с тремя фигурами. Они словно выросли из-под земли, из грязи и сырости.Их было трое.

Первый, плотный, в ватнике и в спортивных штанах с пузырями на коленях поигрывал арматурой. На шее болталась цепь — не для красоты, а вполне себе функциональная, с крупными звеньями, чтобы если что — и ударить, и чтоб не порвалась. Лицо у него было такое, будто он только что вышел из подвала, где провел лет пять, созерцая вечность в виде плесени на стене.Второй — щуплый, в болоньевом плаще мышиного цвета, с прической «под горшок», переминался с ноги на ногу и нервно сплевывал шелуху от семечек прямо под ноги. Ему, видимо, было глубоко плевать на эстетику. И на гигиену. И на всё остальное. В свободной от семечек руке он держал видавшую виды «Электронику-302». Кассета в ней не крутилась — батарейки сдохли еще в прошлой пятилетке.Третий стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву. Худой. Не просто худой, а астеничный — длинные руки, длинные ноги, голова на тонкой шее, как у цапли, которая задумалась о вечном. Одет был в какое-то старенькое пальто, явно не по размеру, с чужого плеча. Руки пустые, без арматуры, без цепей, без ничего. И от этой пустоты он казался страшнее, чем тот, который с железом.Глаза у него смотрели странно. Не на школьников — сквозь них. Будто он видел что-то за их спинами. Что-то, чего другие не видели. Может, судьбу. Может, пустоту. Может, просто стену дома, но видел он её так, будто за ней скрывалась тайна бытия, и тайна эта была тёмной и холодной, как эта ночь.

— Слышь, пацаны, — повторил он, и голос его прозвучал тихо, почти ласково. Но в этой ласке чувствовалось что-то такое, от чего у Сереги похолодело между лопаток. Как будто тебя погладили по голове, а рука ледяная и уже не отдернется. — Закурить есть?— Нет закурить, — быстро сказал Серега, делая шаг назад. — Мы не курим. Мы спортсмены.— Спортсмены? — переспросил худой, отделяясь от дерева. Движения у него были плавные, но какие-то ломаные одновременно — как будто внутри у него всё время что-то щёлкало. — А чё за вид спорта? Бег на короткую дистанцию от пацанов?Парень в ватнике хрюкнул. Это был смех человека, который смеется редко, но метко, исключительно чтобы показать, что он понял шутку старшего. Или хотя бы сделал вид.— А на короткую, — добавил худой, глядя прямо на Серегу, — потому что от меня не убежишь. Я быстро бегаю. И далеко вижу. Особенно в темноте.— Мы вообще-то в музыкалку ходим, — встрял Колян, посмотрев на молчащий магнитофон. Лучшая защита — нападение и попытка найти общий язык. Даже если этот язык — как иностранный в школе, со словарем и с ошибками, но с интонацией, полной надежды. — По классу гитары.— О, музыканты! — Худой улыбнулся. Улыбка была странная — не злая, не добрая, а какая-то отсутствующая, как будто он улыбался не им, а своим мыслям, и мысли эти были тяжёлые. — Это я люблю… уважаю. А у меня тут, понимаешь... — Он кивнул на щуплого. — Кассета кончилась. А хочется чего-то... тяжелого. Для души. Тем более вы на Просвете. А Просвет — он для просвещения. Ща вы нас просветите.— Да он её и не включает никогда, — буркнул парень в ватнике. — Третий день таскает, а всё молчит. Батарейки, говорит, бережёт.— Заткнись, Витек, — тихо сказал худой, и Витек заткнулся. Сразу. Без споров. — Вы ж школьники? Образованные, не чета нам, лохам из ПТУ. Должны шарить. Давай так, конкурс. Если вы сейчас назовете мне хэви-металлические группы в количестве двадцати штук, так и быть, отпустим с миром. А если нет...