Read the book: «Серега и Маркиза»
Серёга, в свои сорок с небольшим, окончательно разочаровался в женщинах. Бывшая супруга его, Машка, крупнозадая, розовощекая молодуха, иногда звала по старой памяти на рюмку чая, но посиделки эти вечно выходили для Серёги боком. То смеситель ей почини, то денег на новые туфли для дочки дай, то с соседом по коммуналке разберись, то вообще пошёл ты, пьянь подзаборная… В общем, никакого толку.
Была еще Анжелка. Баба, конечно, со всех сторон видная, но замужняя, хитрая, да ещё и со школьной поры Машкина подруга. Желанья-то у Сереги простецкие: нажрался, да и уснул однажды у Анжелки на мягких подушках – хорошо, что штаны не снял, не успелось. Так ейный муж, нежданно пришедший, вместо того чтобы жену-изменщицу воспитывать профилактически, неоднократно отвесил по хребту самому Серёжке, без вины виноватому пьянчужке, да так, что пришлось в поликлинику обращаться для оздоровления. А Анжелка отбрехалась, мол, не могла выпереть, такой-сякой насильник на красавишну…
Вот и верь им после такого: бабам этим. Своя-то шкурка по любому дороже.
Так и жил Серёга один, как волк лесной, ни опереться не на кого, ни понадеяться. Прибухивал конечно, что и говорить. Так прибухивал, что руки его, некогда золотые по слухам, тряслись, а рожа вечно отекала и регулярно отливала синевой. Ну, как говорится, какая жизнь, такая и рожа…
И вот, по весне, в начале марта, когда погода особенно мерзкая и неуютная, и вовсе случилась с одиноким мужиком оказия: влюбился! Да так, что ой.
Она была чёрненькая. Махонькая. Миленькая. С огромными глазами цвета янтаря. Настолько ласковая, что слезы умиления текли по пропитым щекам солёною рекой. Кошечка…
Дочка Настя принесла двух замёрзших котяток с улицы и каким-то чудом уговорила грымзу Машку оставить их, для согрева, хотя бы до теплых деньков. Все домашние быстро прикипели к ласковой игривой девочке, и никто уже не помышлял выкинуть ангела обратно во двор. Мальчик оказался хулиганом, творил беспредел, обгаживая все, что плохо лежало, а плохо в обшарпанной общажной комнате лежало многое, поэтому очень скоро был выставлен за дверь. Котик, впрочем, быстро прижился среди подвальной братии и даже регулярно пользовался благосклонностью местной котофилки бабы Раи, проворно принимая её щедрые подарки в виде недельных щей и завонявшихся рыбных котлет. А отогревшаяся, мягкая и милая сестрёнка его, потихоньку подрастала в тепле и ласке. И однажды по утру задеревеневшее с годами сердце Серёги дрогнуло.
Давненько нерадивый папашка не приходил в гости к бывшей жёнушке, отходя от очередного запоя, и был изрядно удивлён появлению в доме мохнатой живности.
– Кого это ты, Настька, приперла, фу, – спросил он строго и нахмурился.
– Это Маркиза, папа, – ответила дочка раздражённо, – Это моя кошка, не обижай её.
Серёга гордо восседал на перекошенной древней табуретке, брезгливо таращась на маленький и чёрненький комочек меха.
– Маркиза. Да ну ты… Ой. Что это она? Фу, уйди, ой, – запричитал он, офигевший от кошачьей нежности, когда Маркиза дружелюбно запрыгнула на его отощавшие от “хорошей жизни” коленки и уткнулась мокрым носом в грубую, пахнущую дешёвым табаком ладонь, – Ой, щекотно, ой чего ты… Маркиза, надо же, фу ты…
Настя ревниво покосилась на воспылавшую к отцу нежнейшей страстью кошку и торопливо выхватила ту из его неумелых рук.
– Папа, ты её испугаешь, ты же не любишь кошек.
– Чего эт, очень даже… дай погладить, – умилённое лицо Сереги выражало крайнюю степень умалишения, – Ну, дай…
– Папа, ты пьёшь, что ли, опять?
– Ты мне поговори ещё так… с отцом…
– Ой, – Настя развернулась и гордо унесла кошку за шкаф, отгораживающий её уютный, в розовых тонах, уголок от окружающей убого-бедняцкой действительности. В общем, вероломно сбежала. Серёга хотел было погнаться за вредной дочкой в надежде продолжить тишайшее общение, но в комнату ворвалась раскрасневшаяся Машка с двумя магазинными пакетами, полными всякой вкусной съедобной и невкусной несъедобной фигни.
– Чего сидишь, помоги, – вместо приветствия бросила она бывшему, тяжело уронив пакеты на пол, – Толку с тебя…
С той поры Серёга прописался в этом благостном месте. Кильку в томате, которую он в огромных количествах скупал в дворовом магазинчике для своей Маркизы, лопала под шумок вся семья: бывшая и трое детей – разумеется, благоразумно об этом помалкивая. А уж за молоко, что лилось разливанными реками, Настя разрешала отцу наслаждаться приятным общением со своей кошкой часами.
– Надо же, прям любовь у них… дурак, – удивленно ворчала Машка, но нарушать невиданную доселе идиллию побаивалась.
Так и жили они. Почти семьёй. Месяца три или около…
В тот день Серёга вернулся к Маркизе после продолжительного загула. Основательно потратившись на горячительное и ощущая наиострейшую вину перед маленькой чёрной леди, он захватил с собой то немногое, что смог найти в своём холостяцком жилище: кусок надкусанной дешёвой колбасы и заплесневевшую корку хлеба.
– Маркиза, кис-кис, – игнорируя младшего сынка Мишку, открывшего ему дверь, Серёга пролез в комнату на полусогнутых и минуты три тщетно обыскивал пустые углы, обдавая их запахом недельного перегара. Нигде не найдя своей любимицы, он в гневе набросился на испуганного и бледного, как полотно, сына, – Куда дели?! Где?! Кошка где? Выкинули?! – хриплый Серёгин баритон сорвался на мальчишеский визг.
– Папа, мы её не выкидывали… папа, мы не виноваты… это Пашка… это он на неё наступил! Папа, отстань, я гулять, Настька её отнесла, – жалкий в своём испуге Мишка попятился, было, к входной двери, но батя цепко ухватил его за ворот куртки.
– Куда? Когда? Кто отнёс, зачем? – налитые кровью Серёгины глаза метали такие грозные молнии, что Мишка не нашёл ничего лучше, как зашмыгать носом и пустить обильную детскую слезу, распаляя себя на рыдания всё больше и больше. Отчаявшись добиться от расстроенного ребенка членораздельного ответа, отец ослабил хватку, и рыдающий во весь голос Мишка вырвался на свободу. В отчаянье распахнув дверь настежь, мальчишка поскакал по коридору, пугая своим воем соседей.
– Маркиза, кис-кис, – окончательно теряя надежду, прошептал Серёга тишине.
Настя застала отца сидящим на пороге с остекленевшим взглядом. Суровая и жестокая реальность потихоньку скручивала его зачерствевшее от вечного одиночества сердце в холодный и мерзкий комок.
– Где она? – подняв на дочь красные, но сухие глаза, спросил отец, впервые в жизни вызывая в её душе что-то похожее на жалость. Настя хотела, было, соврать во благо и уже подготовила оптимистичную историю про кошачью весну, но что-то заставило её тяжело выдохнуть готовые сорваться с губ слова и тихонько зашмыгать носом.
– Пап, я её носила к ветеринару, а она уже… она так плакала, так плакала, а потом… всё и замолчала… А ветеринар говорит: зачем вы её принесли? Хороните…
– Куда ты её отнесла?
– В коробочке отнесла…
– Куда?
– Пап, прости…
– Куда?
– На мусорку… прости, пожалуйста…
– На мусорку, – Серёга отрешенно замотал седой головой, – Какой коробок?
– Что? – расплакавшись, Настя никак не могла успокоиться и тёрла мокрые глаза руками, размазывая тушь по лицу.
– Коробок, говорю, какой?
– Коробка? Оранжевая… пап, я не помню… вроде оранжевая… или жёлтая, пап!
Но Серёга уже не слушал прерываемый всхлипами осипший дочкин голос. Оглушённый и потерянный, он волочил свои одеревеневшие ноги вниз по лестнице.
– Пап, за общагой мусорка!
Он нашел ЕЁ не сразу. Но нашёл. Бережно вытащил холодное мохнатое тельце из коробки и прижимая к груди, как живую, побрел в сторону своей холостяцкой хибары.
Отперев скрипучую дверь, Серёга ввалился в комнату, как был: в бессовестно грязных ботинках, и тяжело плюхнулся на проломленный ещё зимой диван с торчащими в разные стороны пружинами. Завернув Маркизу в дырявый плед, он долго вглядывался в застывшие кошачьи глаза, будто пытаясь разглядеть в них остатки совсем юной жизни, но кошка была мертва. Тихонько, словно боясь разбудить, он положил свою подружку на стол и взял в руки мобильный.
– Анжел, денег займи, – мысленно удивляясь, что телефон работает, хрипло, но твёрдо проговорил Серёга в трубку, – Не ори, друга хороню.
Он пил, не закусывая, весь день, до глубокого вечера, но водка не забирала. Отчаявшись хоть немного отупеть, Серёга взял лопату подмышку, а кошку в пледе на руки, как ребенка, и обречённо вышел в почти кромешную темноту. Ночь выдалась пасмурная, а оттого беззвёздная, но Серёга наметил свой путь ещё днём. Здесь прямо, потом направо, там через дорогу налево – в низине земля мягкая, копать удобнее.
Оглядев аккуратный холмик так некстати заслезившимися глазами, он вдруг вспомнил, что на похоронах принято чтить память усопшего цветами.
– Что ж я, тебе хоть цветочков… что ж я, – засуетился Серега, стремительно пьянея, и, неуверенно шатаясь, выполз на пустую автомобильную трассу. Сквозь обильные пьяные слёзы он едва различил два смутных источника света вдалеке.
По утру досужая соседка, принесла Машке новость на своём «сорочьем хвосте».
– Слышала, ночью фура алкаша переехала, возле лесопосадки? Такое месиво…
Нехорошее предчувствие заставило сердце Насти испуганно забиться.
– Папа?!
– Сережа…
