Read the book: «Царская Фрейлина»

Книга I. Глава 1

Санкт-Петербург, 1744 год

— Осип, подай воды. — Рука молодого мужчины, распростертого на смятых простынях широкой кровати, безжизненно свесилась вниз. — Поворачивайся, тетеха! Горит внутри!

— Держите, барин. — Жилистый, отменного здоровья малый, тридцати пяти лет отроду, в застегнутой на все пуговицы ливрее денщика, пряча осуждающую ухмылку, поднес, обтерев рукой дно, полный ковш. — Водица студеная, прямо из колодца.

— Сейчас поднимусь! — Мужчина, опираясь на ладони, попытался встать, но, не удержавшись, с глухим стоном рухнул назад.

— Эко, вас, Никита Сергеевич! Погодьте, подмогну. — Отставив ковш в сторону, Осип подскочил к хозяину.

— Я сам! — отмахнулся тот и неуклюже перевернулся на живот. — Не подмогну, болван, а по-мо-гу. Сколько тебя учить! — Не сумев подняться, отчитал он денщика.

— Дык, словами кидать — не саблей рубать!

— В этом ты мастак. Но говорить научу, — прижав щеку к подушке, не открывая глаз, продолжал ворчать Никита, набираясь сил, чтобы встать с постели. — Найму учителя словесности.

— Пошто такое наказание, барин? Не ребятенок какой, умишко понапрасну напрягать.

— Не перечь. Как-никак, у князя в услужении.

— Премного тем возрадован, ваше сиятельство, об ином и не помышляю.

— То-то же! Денщик гвардейского капитана многое уметь должен.

— Чай, не шибко покудова провинился! — обиделся слуга.

— Споришь по любому поводу.

— Сами отвечать велите! — снова не сдержался Осип.

— Какая необходимость так вопить? Канонада от тебя в ушах! — со стоном повернул голову Никита. — У-у-ух! Затяни окно — слепит, глазам больно.

— Может, яблочков моченых, аль ряженки? Верное средство, — без особого сочувствия предложил Осип, но приказ исполнил: задернул тяжелый занавес наполовину, так, чтобы солнечные лучи не хозяйничали на подушке с обессиленной головой.

— Довольно болтать, подай же воды! — Никита, наконец, уселся на край кровати, оттолкнув руку денщика, бросившегося помогать, свесил ноги и жадно приник к посудине.

— Хороша водица! Убери. — Он вернул слуге наполовину опустошенный ковш. — Нет, погоди! Еще напиться.

— Пойду яблочков принесу.

— Пустое. — Никита плеснул на лицо остатки воды. — Сказывай!

— Че сказывать-то?

— А то не знаешь! Мне из тебя клещами тащить?

— Зачем клещами? Вот, пожалуйте. — Осип, стянув с плеча полотенце, протянул его хозяину.

— Ну? — утираясь, потребовал тот. — Больно нерасторопен. Муштра по тебе плачет!

— Я, вашбродь, ту науку сполна ужо прошел!

— Могу батогами угостить, — для красного словца припугнул хозяин. — Говорят тебе, сказывай!

Услышав нетерпеливый окрик, денщик принялся докладывать:

— Стало быть так: аккурат к тому часу, как на улице кучерский галдеж да скрип господских саней, с балов по домам возвращающихся, стих, приволок вас на своем плече здоровенный басурман, весь чернявый, с кинжалом на боку. Вас тащить, барин, недюжинная силища надобна. А человече тот крепкий малый оказался, однова справился.

— Значит, под утро… Знатная была попойка, — довольно крякнул капитан. — Дато — верный товарищ и храбрый солдат, справно службу несет. Хоть и горец, а почище тебя по-русски говорит. — Он пытливо уставился на слугу: — Поведал что человек тебе?

— Не с руки мне лясы точить с пришлым, — взбрыкнул Осип. — Басурман, он и есть басурман. Ввалился, без всякого разговору, скинул вас на постелю, подушку подправил, да ушел восвояси. Правда, велел, будто без него не разумеют, присмотреть за капитаном.

— Так и должен поступать ординарец со своим командиром, — удовлетворенно кивнул Никита и прищурился. — А ты, братец, смотрю, жутко знатным заделался. С людьми и говорить тебе не с руки. Гордыню-то поубавь! Али, помочь?

— Чего вы гневаетесь понапрасну, помалкивал я, как и наказывали.

— Вот и теперь помолчи. Помоги одеться!

Не менее двух часов ушло, чтобы привести взлохмаченного гуляку в надлежащий гвардейскому офицеру вид. Завершающим штрихом Осип потянулся за напудренным париком, но князь отстранил его со словами:

— Чай не барышня аллонжи наверчивать. Да и ты не камеристка. Оставь как есть. — Он взбил пятерней непокорные пряди. Обойдусь треуголкой. Тащи. Да поторапливайся.

Хоть и покрикивал на слугу молодой хозяин, но жаловал его за расторопность: тот, как истый служака, успевал управляться с делами лакея, привратника, конюха, вестового, при надобности — кухарки и плотника.

— Хорош, Никита Сергеевич! — оценил бравую выправку капитана денщик, напоследок пройдя щеткой по мундиру. — Хоть сейчас под венец!

— А вот хомут надевать на меня не спеши, — приосанился Никита, поправляя бахрому на эполетах. — Непозволительная то для меня роскошь, точнее сказать, каторжная обуза.

— Посыльный от Дарьи Капитоновны давеча приходил, — поспешил доложить Осип. — Просили к вечеру быть. Одёжу какую готовить?

— На вечер у меня другие планы.

— Вы бы женились ужо, барин, сладу нету с этими посыльными. Вон опять гора эпистолярий.

— Надушенные, с бантиками?

— Ведомо, — закатил глаза денщик.

— Других нет?

— Никак нет! С сердечками есть.

— Выброси! Ну, или сожги в печке.

— И не глянете?

— Там ничего нового. Сплошь галиматья!

— Говорю, жениться вам надоть, — сев на своего конька, нараспев продолжил увещевания Осип. — Ни об чем не беспокоясь, осядете в родовом гнезде, приведете в избу молодую княгиню, обзаведетесь, как положено, наследником, чем потрафите вашему почтенному батюшке и станете самым что ни на есть настояшным сиятельным князем. Тогдась и …

— Вот ведь настырный! — прервал разглагольствования денщика капитан. — Ишь, как тебя понесло сладкоголосого! Будешь докучать, перво-наперво тебя обженю.

— А я чем виноватый? — как ужаленный, подскочил слуга. Глаза его, казалось, вылезут из орбит: — Чем, скажите на милость, не угодил хозяину грозному?

— На досуге и пораскинь умишком своим, — принимая на плечи епанчу, назидательно поднял палец князь.

— Мне жениться, барин, не положено. Я человек служивый.

— Вот и я на государевой службе! — и, более не рассуждая, коротко бросил: — Я — в полк! Буду поздно.

Выйдя на крыльцо казенного деревянного дома на Васильевском острове, закрепленного за их фамилией еще императором Петром, младший князь Галицкий вдохнул полной грудью. День выдался ясный, безветренный, воздух был чистый, без промозглости. Колокол Андреевской церкви пробил дважды. Запряженные сани с обитым красным сукном сиденьем уже поджидали. Примостившийся на облучке кучер Никифор из отставных солдат, служивший до ранения в войне со шведами конюшим при кавалерийском полку, привстал с места, салютуя хлыстом молодому господину. В другое время князь с большим удовольствием проехался бы верхом, но недавняя оттепель вкупе с последовавшими за ней холодами превратила укатанные полозьями дороги столицы в сплошной каток, чересчур опасный для ног его породистых скакунов, коих насчитывалось уже три головы.

С недавних пор Никита загорелся мыслью иметь собственные конюшни с непременно лучшими лошадьми. Увлечение не из дешевых, но в средствах он не был стеснен. К тому же, привезенные из Пруссии тракененский жеребец и кобылки, великолепной своей статью не шли ни в какое сравнение с деревенскими тяжеловозами, резвыми степными лошадками гусарского полка или кирасирскими голштинцами, к коим привыкла петербургская публика. Сумей он получить от них потомство, выгоду обретет немалую. А там, глядишь, и улучшит кровь скрестив новое поколение с бербером, арабом, или даже ахалтекинцем!

— Да! Безусловно, ахалтекинцем! — воскликнул князь вслух, и, поймав удивленный взгляд Никифора, расположился в санях, велев трогать.

Никите Сергеевичу Галицкому, наследнику старинного рода, пришлась по душе военная служба, куда он подался по настоянию отца, верно служившего царю Петру. Старик считал, что не выйдет из Никитки, смазливой рожей дурманившего баб, толку, покуда не хлебнет солдатской муштры, и едва отпрыску минуло девятнадцать лет, направил его в Петербург под присмотр генерал-лейтенанта Ушакова, ведавшего Тайной канцелярией. За год с небольшим молодой Галицкий поднаторел в розыскных делах, но мечтал о настоящих боевых подвигах с ристалищами да победными маршами. Ушаков не стал препятствовать сметливому пареньку и, пророча ему блестящую карьеру, выхлопотал место поручика в гвардейский полк, где тот вскорости за особые заслуги получил повышение до капитана.

Удалось Галицкому проявить себя и на полях сражений. В августе сорок второго года бил шведов в составе сводного гвардейского отряда армии фельдмаршала Ласси. Особых военных наград за этот поход преображенцам не выдали, зато в полку за молодым капитаном закрепилась репутация, но отважного и доблестного офицера, пусть горячего, порой неукротимого, но надежного товарища. Те, кто видел его в деле уважительно отмечали: Где Галицкий встал — неприятелю крест целовать. А рядовые солдаты рассказывали друг-дружке всяческие байки, отмечая, что в бою капитан — лютый зверь, а на привале — душа человек.

Не желая обременять себя семейными узами, двадцатитрехлетний потомок благородной фамилии надеялся вне службы как можно дольше предаваться беззаботной холостяцкой жизни, которая радовала отсутствием всяких условностей, опасными приключениями, бравурными похождениями и шалостями. Не гнушался капитан, прославившийся молодецкой удалью, и дружеских, нередко со знатными потасовками попоек, картежных баталий до утра и сладостно-жарких ночей в женских объятьях.

Исправно посещая светские собрания, удалой князь становился центром магнетического притяжения. По тому, как благоговейный шепот сменял праздные разговоры в присутственных местах, становилось понятно — Галицкий явился. Исполинский рост и широкий разворот плеч выделяли его из толпы; выразительные глаза, меняющие цвет от небесной голубизны до морской синевы, и невероятно обаятельная улыбка делали его неотразимым. Грива золотых волос, которую он из чистого бунтарства не прикрывал париком и оттенял камзолами исключительно темного бархата, вопреки модным красному, лазоревому, или розовому, сияла медовой приманкой для многочисленных особ женского пола, которые, точно пчелки, слетались к нему со всех сторон. Незамужние девицы, томно вздыхая, стайкой кружили подле. Вдовы, да и замужние женщины оказывали бравому гвардейцу особые знаки, порой довольно откровенные и даже бесстыдные.

Галицкий не был похотливым сластолюбцем, но и воздержанием не отличался. Полюбовниц своих не бил, на ласковые речи не скупился, одаривал разными драгоценными побрякушками, но без сожаления расставался, быстро уставая от их назойливого внимания и требований, потому и прослыл среди дворянской братии ветреным гулякой, балагуром-сердцеедом. Однако называть его повесой, бесцельно прожигающим жизнь на деньги богатого родителя, не приходилось. Верность долгу Никита Сергеевич соблюдал неукоснительно, чтил величие и незапятнанность княжеского титула, хотя продолжить славный род Галицких не спешил.

Не доезжая до ледовой переправы через Неву, ведущей в сторону расположения Лейб-гвардии Преображенского полка на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, Галицкий велел Никифору свернуть к Зданию Двенадцати коллегий. Среди прочих строений оно выделялось не только внушительными размерами, но и густым карминным оттенком фасада, который в народе именовали не иначе как цвет раздавленной блохи. Отсчитав слева-направо шесть корпусов, Никита проследовал в нужный ему седьмой. Он, как уговорился на днях, направлялся к своему давнему другу, потомственному дворянину Льву Нарышкину. Тот не единожды укорял, что негоже князю, пусть молодому да холостому, срамить знатную фамилию неподобающе скромным домишком, и обещался помочь подобрать приличный особняк, непременно каменный и в центре столицы. Хотя муштра вверенных ему людей, рейды, дежурство во дворце занимали все время Галицкого, и он привык к строгому быту, не тяготился отсутствием в доме роскоши и кучи слуг, все же решил прислушаться к словам друга, сведущего в светских приличиях столицы.

Приоткрыв дверь отдельного кабинета Льва Александровича Нарышкина, в который тот, получив должность при Юстиц-коллегии, въехал менее недели назад. Никита, просунув голову, по-свойски обратился к другу:

— Можно к тебе?

— Входи, Никита Сергеевич!

— Желаю здравствовать, Лев Александрович!

Наследный князь почтенного русского рода, несмотря на молодость усердной службой снискал признание царицы и ее советников как сведущий, рассудительный, оригинально мыслящий подданный, и досрочно был жалован чином коллежского асессора.

Друзья обменялись крепким рукопожатием.

— Не успел до конца обустроиться, спешное дело появилось, — перехватив удивленный взгляд, брошенный на груду талмудов в кожаных переплетах и исписанных манускриптов, заметил хозяин кабинета и быстро добавил: — Я за тобой посылал.

— Значит, разминулись. — Никита взялся за спинку стула: — Сегодня ожидается большая игра с крупными ставками. Вельможная знать подоставала кубышки — решила побаловать себя азартным вечерочком. Компания собирается весьма и весьма добропорядочная. Наши сиятельства, — иронично подчеркнул он, — среди заявленных приглашенных. Заехать за тобой?

— Придется отложить. Мы в этот раз не сможем разделить игру, так что на солидный куш не рассчитывай.

— Причина? — не ожидая отказа, присел на стул Галицкий.

Нарышкин не стал томить друга пространными объяснениями:

— Государыня наша Елизавета Петровна самым серьезным образом намерена женить племянника. Выбор пал на Пруссию.

— Известная ярмарка невест, королевских кровей, но бедных, — со знанием дела заметил Галицкий. — Вот и мои лошадки оттуда доставлены, — фривольно пошутил он, но Нарышкин не удостоил репризу вниманием.

— Ее величество самолично устраивает смотрины. В столицу едет невеста для престолонаследника Петра Федоровича — прусская принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская.

— Громко звучит.

— Близкие называют просто Фике.

— К слову сказать, какая по счету претендентка? — вальяжно облокотился локтями на стол Никита. — Впрочем, напрягаться в подсчетах не станем, скажем попросту, очередная, — снова неудачно пошутил он.

Теперь уже укоризненный взгляд коллежского асессора дал понять, что подобные вольности в его кабинете неуместны и недозволительны. Шутник виновато развел руками, молча признавая свою оплошность.

— Капитан Галицкий! — Нарышкин принял надлежащий случаю тон, Никита, не совсем понимая причину перемены в голосе друга, мгновенно поднялся и вытянулся во фрунт. — Вам приказано возглавить отряд сопровождения гостевого обоза, следующего из Пруссии. Его необходимо принять у самой границы, обеспечить надлежащую охрану и всяческое внимание в пути от Риги до Санкт-Петербурга. У въезда в столицу прусскую принцессу встретят с надлежащими почестями и без промедления и лишних проволочек доставят в царский дворец. Ознакомьтесь с инструкциями, капитан, и действуйте в строгом соответствии. Время не терпит, засветло — в путь.

Ошарашенный Галицкий принял пакет и, издав протяжный свист, опустился на стул. Нарышкин, усаживаясь напротив, усмехнулся такой реакции друга: Никиту он знал детства и удивить того было не так-то просто.

— Не ожидал, небось, получить дело государственной важности в кабинете простого асессора?

— Признаться, и помыслить не мог.

— Тебе не впервой выполнять особые поручения. На нынешнее задание твою фигуру, как умного, отважного и надежного офицера, лично рекомендовал генерал-аншеф Ушаков Андрей Иванович и получил высочайшее согласие императрицы. Не забыла государыня, на чьих плечах в Зимний дворец въехала.

Перед глазами Галицкого пронеслись события трехлетней давности.

Ноябрь 1741 года. Он, недавно заступивший на службу гвардеец, с факелом в руках в числе гренадеров Преображенского полка сопровождает дщерь Петрову Елизавету возвращать отцовскую корону. Факел в поднятой к небу руке разгоняет темноту ночи и сулит долгожданное торжество справедливости. Обернувшись на своих полковых товарищей, Никита видит, как следует за ними статная красавица в кавалерийской кирасе, силится сравняться с широким гвардейским шагом, да не поспевает в тяжелой амуниции, но достоинство царское держит упрямо: порода петровская сквозит в каждом движении.

«Невыдающееся выходит зрелище: негоже царственной пассионарии позади свиты плестись», — думает Галицкий, и громко восклицает:

— Чего ж это мы, братцы, Елизавете Петровне спинами солдатскими дорогу к трону застим? А ну, вознесем матушку-императрицу, как то от верных ее величества подданных требуется!

И, далее не сомневаясь, преклоняет колено перед законной престолонаследницей, передает ей факел и, подняв на руки, со товарищи вносит ее во дворец.

Нарышкин требовательно постучал по столу, привлекая внимание Галицкого, чьи глаза подернулись дымкой воспоминаний. Дождавшись обращенного к нему осмысленного взгляда, продолжил:

— О предстоящем деле мне известно немного: вояж претендентки ведется в строжайшей секретности, скромный обоз следует по прусской земле тайно, имена путников изменены. Потому и поставить перед тобой задачу поручено мне.

— С чем связаны подобные предосторожности?

— Думаю, дабы не привлекать излишнего внимания завистников или скрытых врагов.

— А коль не придется ко двору заморская невеста, тайна и не раскроется.

— Есть у меня подозрение, что прусский король озабочен влиянием на царицу, да не в его пользу, некоего нашего высокого чина, недовольного отношениями стран. Не исключаю и шпионские намерения.

— Главное, чтобы границу без происшествий пересекли. А здесь уж мы встретим подобающим образом. — Готов отправиться незамедлительно и приступить к выполнению предписания. — Щелкнув каблуками, капитан Галицкий круто развернулся и направился к выходу.

— Никита! — остановил его Нарышкин. — Задержись!

— Слушаю, Лев.

— Не сомневаюсь, Никита Сергеевич, ты с поручением государственной важности справишься в лучшем виде. И все же очень прошу, будь осторожен. Дороги нынче не самые безопасные, да и погодка зимняя может не на шутку разгуляться.

— Спасибо, друг. Я буду предельно внимателен. С пути не собьюсь! Миссия моя такова — может статься, будущая государыня Российской империи под мою охрану вверена. Как знать, авось, судьба улыбнется прусской принцессе, — молодцевато отсалютовал гвардеец, но не удержался и, закатив глаза, добавил: — Об одном душа свербит, дорогой Лев Александрович, кабы не пришлось от женских капризов гикнуться. Выдерживать сие крайне обременительно.

— В этом-то, господин сердцеед, затруднений не предвижу, — поддержал иронию Нарышкин. — Опасаюсь другого: чрезмерных воздыханий да обмороков иноземных красавиц при виде русского богатыря.

— Не скажу, что буду опечален, ежели такое случится, — веселые чертики заплясали в посиневших омутах глаз. — Но бояться нет оснований, пошалил бы я витиеватостью сладких речей, да языка их не знаю. В одном твердо заверяю: русский офицер не привык совращать невинных и не путает амуры с делами службы.

— Тогда и переживать не о чем, — остановил шутливое славословие Нарышкин. — Обещание свое, друг мой, помню. Вернешься — предъявлю тебе особняк на выбор, есть у меня на примете пара-тройка интересных предложений. Теперь ступай с богом!

— Прощайте, ваше высокоблагородие!

Коллежский асессор вернулся к массивному дубовому шкафу, чтобы взять канцелярскую книгу. Он более не волновался.

Глава 2

— Уходишь, Никита? — Дарья Капитоновна, любовница Галицкого, наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Она лежала на боку, подложив руку под щеку, тяжёлые волосы рассыпались по кружеву подушки. Сорочка из тонкого полотна спустилась, оголив округлое плечико, которое он ласкал всего несколько мгновений назад.

— Куда спешишь, сокол мой? Еще и светать-то не начало. Даже извозчики покамест не проснулись.

— Полк извозчиков не ждет, Дарья Капитоновна. Служба.

Она нарочито медленно потянулась, позволяя сорочке сползти еще ниже, и села на постели, поджав под себя ноги.

— Служба… — протянула она. — Слыхала я эту песню. Уж полгода пою, да подпеваю. Ты хоть раз ушёл от меня не на рассвете? Хоть раз позволил проснуться рядом?

Галицкий усмехнулся уголком губ, но не обернулся, продолжая застегивать мундир. Он знал, что если посмотрит на нее сейчас — растрёпанную, манкую, с вызывающим блеском в глазах, — то покинет эту комнату не скоро. А медлить было нельзя.

— Долг, Дарья. — Он наконец посмотрел на нее. Лицо его было спокойно, но непреклонно. — Ты знала, на что шла.

— Я никуда не шла, Никита Сергеевич. — Женщина, запрокинув голову, натужно засмеялась: — Это ты ко мне приходишь полуночным гостем. Явишься, согреешься и уйдёшь… А я остаюсь… до следующей ночки.

Любовница, отбросив обиду, легко соскочила с кровати и босиком подошла к нему вплотную, провела пальцем по золотому галуну, слегка надавив на грудь.

— Останься, — шепнула Дарья Капитоновна, глядя снизу вверх. — Ну что твоя служба? Подумаешь, вахтпарад какой. Твои поручики и без тебя управятся. А я… — она привстала на цыпочки, коснувшись губами его шеи, — я велю заложить сани к обеду. Поедем кататься. Надену ту алую шубку, что ты подарил, а под шубкой…

Изящные пальчики перебежали с груди к пуговицам, пытаясь расстегнуть мундир. Никита перехватил её запястье:

— Дарья! — Властные нотки, от которых прежде так сладко замирало сердце, сейчас прозвучали слишком резко: — Перестань!

Женщина надула губы, точно обдумывая, как далеко князь позволит ей зайти в своих капризах. Наконец, решилась:

— Перестать? — переспросила она, вырывая руку и делая шаг назад. — Перестать желать тебя? Или перестать ждать? Или, может, перестать надеяться, что однажды ты проснёшься в моей постели не как солдат по тревоге, а как… — она запнулась, подыскивая слово, и смолкла, так его не найдя.

Дарья Капитоновна отошла к туалетному столику, взяла гребень и, успокаиваясь, принялась медленно расчёсывать длинные волосы.

— Скажи хотя бы, куда ты едешь? Опять в эти скучные казармы? — Она бросила на него взгляд через плечо: — Может, тебя посылают в Москву? Ах, как бы я хотела в Москву! Говорят, там теперь всё по-новому, весь двор туда поехал.

— Не в Москву, — коротко бросил Никита, надевая треуголку.

Он не имел права говорить. То, что принцесса едет из Цербста в Россию через всю Европу, знали немногие. Разглашение могло стоить ему эполет.

— А куда же? — Она отложила гребень и вновь подошла, обвивая руками его шею. — Неужто так трудно сказать? Я же не шпионка. Или к другой едешь?

Последние слова она произнесла с притворным ужасом, но в глубине глаз мелькнула ревность.

— Была бы другая, сказал бы не таясь, как заранее уговорено. Не сомневайся, дела службы, и только.

Любовница прижалась к Никите всем телом, чувствуя под пальцами жёсткое сукно мундира, холод металла аксельбантов, а под всем этим — крепкое, горячее тело мужчины, которого она теряла утром и каждый раз изыскивала все новые ухищрения завоевать вечером.

— Вези меня с собой. — прошептала она в его шею. Я буду тихой. Буду ждать в санях, сколько скажешь. Только не оставляй.

Дарья Капитоновна повела плечом, сорочка окончательно соскользнула, обнажив грудь. Она не стеснялась своей наготы — это оружие еще не знало осечек.

Галицкий глубоко вздохнул. Мгновение он колебался: представился шелк постели, дурманящий запах страсти и возможность забыть о службе, политике, о том, что в Россию едет немецкая принцесса. Но долг перевесил.

Он аккуратно, но решительно отстранил её, вернув сорочку обратно на плечо. Пальцы его задержались на миг на её ключице — прощальная ласка.

— Нельзя, Дарьюшка, — голос звучал как ласковый приказ, — Я буду через пару недель. Но сейчас… — Он подхватил с кресла тяжёлую епанчу и накинул на плечи. — Сейчас прощай.

Оставленная любовница застыла посреди комнаты, кусая губы. В голове эхом отдавались шаги, стук входной двери, звон шпор о каменные ступени.

Дарья Капитоновна бросилась к окну и отодвинула занавес. Никита даже не поднял глаз. Тронул коня и, взметнув облако снежной пыли, исчез за поворотом набережной.

Отряд Галицкого выступил из Петербурга засветло, когда город ещё только отряхивал с себя ночную мглу. Снег, выпавший накануне, лежал ровно, и полозья саней, нагруженных провиантом и фуражом, резали его с мерным, убаюкивающим скрипом, дыхание людей и лошадей вырывалось изо рта белыми клубами.

Никита ехал в голове верховой колонны гвардейцев и был сосредоточен на предстоящем деле. Людей взял самых проверенных, неболтливых. Пусть о невесте наследника пока не говорили, слухи по Петербургу ползли быстрее, чем фельдъегеря скакали. В полученном пакете с инструкциями приказано по прибытию в Ригу, явиться к князю Владимиру Петровичу Долгорукову, местному вице-губернатору, и ждать дальнейших распоряжений.

Город показался на третий день к полудню. Над белой равниной высились шпили Домского собора и церкви Святого Петра, острыми копьями пронзая низкое небо. Застава встретила запахом дыма, конского навоза и копчёной рыбы — вечным духом старого торгового города. Часовой в зелёном мундире с алым воротником взял на караул, узнав гвардейскую кокарду на шапке головного.

— Где резиденция князя Долгорукова? — спросил Никита, натягивая поводья.

— На Замковой горе, ваше благородие. Прикажете проводить?

— Сам найду. Передай офицерам, пусть помогут отряд разместить. — распорядился Галицкий и по главной улице, мощенной булыжником, направился к Рижскому замку — обнесенному крепостной стеной зданию, где прежде квартировали шведские губернаторы, ныне уступившие место российским.

Адъютант у ворот, молодой поручик с ясными глазами, принял поводья скакуна Галицкого и передал их подскочившему слуге.

— Приказано провести вас немедленно, капитан. — сказал он и повел Никиту по анфиладе замковых комнат.

Не без интереса Никита разглядывал высокие каменные своды и узкие бойничные окна. Внутри было холодно, несмотря на изразцовые печи, аромат воска смешивался с запахом сырости и старых бумаг.

— Капитан Преображенского полка Никита Сергеевич Галицкий, — доложил адъютант, приотворив дверь кабинета вице-губернатора.

Генерал-майор Долгоруков, сидя в кресле за письменным столом, пристально оглядел вошедшего.

— Слыхал о тебе, князь. Отличился под Гельсингфорсом.

— Дело прошлое, ваше сиятельство, война, слава богу уже кончилась. — Никита поклонился, но не сел без приглашения.

— Нынешняя забота, конечно, не война, но хлопот не меньше. — Долгоруков кивнул на стул. — Садись. Приказания в столице получил?

— В общих чертах. Сопровождать высокую персону от Риги до Петербурга. Подробности велено получить от вас.

Долгоруков потер переносицу и отодвинул от себя бумаги:

— Принцесса София Ангальт-Цербстская прибудет в Ригу, по последним сведениям, не сегодня — завтра. Её сопровождают мать, принцесса Иоганна-Елизавета, и небольшая свита. Путь был долгий через Берлин, Данциг, Кёнигсберг, Мемель. Теперь эстафета за нами. Из тех посланий, что получены мной от вице-канцлера Бестужева, очевидно, что государыня Елизавета Петровна относится к этому делу предельно серьезно. Цесаревич Пётр Фёдорович человек недурной, но слабый, и брак этот должен укрепить престол, желательно рождением наследника, потому встречать принцессу надлежит с подобающим блеском, но без излишней шумихи. Здесь, в Риге, я сам приму её с бургомистрами и городскими старшинами. Поднесу хлеб-соль, устроим приём в замке, салюты наготове держим. Почетный караул — из местного гарнизона. Твоих же гвардейцев я пока не хочу выставлять напоказ. Встанешь отрядом на западной окраине, у Карлсбадских ворот, за городским валом. Как принцесса отбудет из замка, ты её встречаешь, принимаешь, сопровождаешь. До Нарвы, а там, сменят или дадут новые распоряжения. Вопросы есть?

— Никак нет, ваше сиятельство. Только одно: сколько времени пробудет принцесса в Риге?

— День-два, не более. Она должна быть в Петербурге к концу месяца, а там уже — смотрины, сватовство, всё по порядку. — Долгоруков поморщился: — Бабы, они бабы и есть. Станут наряжаться, прихорашиваться. Мать её, говорят, женщина беспокойная, любит, чтобы вокруг неё суетились. Твоё дело — не суетиться, а охранять. Ясно?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Вот и славно. Завтра утром пришлю тебе список всех, кто в свите для дорожных бумаг. Гвардейцев размести в деревне у заставы, у тамошнего старосты. — Долгоруков взялся за перо, давая понять, что аудиенция окончена.

Выходя, Никита задержался у порога.

— Позвольте спросить, ваше сиятельство. Венчание — дело решенное?

Долгоруков обратил на него острый взгляд. На миг показалось, что он рассердится, но потом в уголках губ мелькнуло подобие улыбки:

— Всему своё время, капитан. Пока что для всех она — принцесса София, очередная претендентка. А там, как Господь управит. Ступай.

Место для стоянки отряда Галицкий выбрал с солдатской сметкой: недалеко от тракта, на возвышенности, откуда дорога просматривалась на добрую версту. Деревня, прилепившаяся к городскому валу, состояла из десятка домов с черепичными крышами. Никита разместил людей в просторной риге, принадлежавшей местному старосте, велев постелить на земляной пол свежей соломы.

Два дня прошли в томительном ожидании. Капитан объезжал окрестности, самолично осмотрел мост через Двину, прикидывая, выдержит ли он кареты со свитой. На третий день, под вечер, прискакал вестовой из замка:

— Завтра на рассвете выезд, ваше благородие. Вице-губернатор велел передать: встречать у ворот в восьмом часу.

Никита кивнул, чувствуя привычное перед ответственной задачей спокойствие. Он отдал приказы: проверить конскую амуницию оружие, вычистить мундиры. Сам до глубокой ночи сидел над картой, отмечая ямские станции, места для ночлега и опасные места, где дорога петляла средь леса.

На востоке уже занималась заря, когда он в последний раз обошёл лагерь. Снег под ногами скрипел звонко, небо было чистым — добрый знак для дальней дороги. Часовой, кутая нос в ворот тулупа, похлопывая рукавицами и приплясывая на утреннем морозце, вглядывался в пустынную дорогу особо внимательно, чтобы, как приказано, загодя подать сигнал капитану. Наконец, в утренней дымке появились верховые, за ними — кареты и легко груженые повозки.

Представившись по форме командиру небольшого военного сопровождения, приняв от него полномочия по дальнейшему эскорту и охране особ королевских кровей, Галицкий вместе с помощником придирчиво осмотрел все подводы, сменил чужеземных кучеров на своих солдат, без проволочек выправил дорожные грамоты и, не желая задерживаться, зычно скомандовал авангарду:

— Трогай!

Обоз медленно покатил по заснеженным русским дорогам, оставив за кордоном наблюдающих всадников.

— Однако, бравый капитан взял нас под свое командование, — прильнув к окошку, весело заметила Фике, — надо было выйти поприветствовать его, — но прикусила губу, наткнувшись на недовольный взгляд матери.

Курфюрстина Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская всю дорогу педантично наставляла дочь неукоснительному следованию этикету и на этот раз сурово осадила ее:

— Молодой особе надлежит быть более воздержанной, существует множество способов высказать свое мнение, не обязательно кричать. Вы не станете далее распространяться о своем впечатлении простым офицером. Учитесь скромности, София Фредерика Августа. Русская царица строга, не терпит фривольностей и крайне придирчиво относится к претенденткам. Если вы хотите добиться успеха, держите глаза опущенными, уста запечатанными.

Девушке сразу стало душно в и без того тесной карете.

— Благодарю за науку, ваше высочество, так и поступлю, — проговорила Фике и смиренно опустила глазки, надеясь, что на этом нудные поучения закончатся, но надежды оказались напрасны.

— Ваш высокий титул обязывает соблюдать правила. Чрезмерная простота манер — удел простолюдинов, — надменно произнесла Иоганна.

— Прошу прощения, вы заставляете меня терзаться чувством вины. Я всегда прислушиваюсь к совету старших и впредь постараюсь не проявлять своих чувств.

— Я буду делать то, что сочту нужным, — чопорный голос зазвучал угрожающе. — Упоминать же возраст женщины — дурной тон. Когда вы это поймете?

Фике вдруг стало противно. Вспомнились пощечины, которые мать с детства, чтобы превратить ее в образцовую дочь, ежедневно ей отвешивала, цинично приговаривая, что делает это исключительно в благих целях, ибо девушка, родившаяся уродиной, должна неустанно, с особым усердием развивать в себе сверхнравственные качества. Как и раньше, сейчас выразить свое недовольство София Августа не могла: «Злобная гарпия. Настоящая мегера, самая властная и бессердечная из тех, кого знаю. — И ехидно подумала: — Увидишь, муттер, как я утру твой заносчивый нос», — а вслух вежливо произнесла:

— Дорога оказалась на редкость долгая и монотонная. Вы, верно, матушка, утомились. Не желаете немного отдохнуть? И чтобы не тревожить ваш чуткий сон, с вашего позволения, я могла бы на некоторое время переместиться в повозку Александры.

— Об этом не может быть и речи, — прошипело в ответ.

— Но почему? Она моя подруга, и я волнуюсь за нее. К сожалению, на последней станции ей нездоровилось. Возможно Алекс нуждается в помощи.

— Это не ваша забота. У вас не может быть подруг! Не дай бог, подхватите какую заразу. Я не могу этого допустить. В палатах царского дворца при высочайшей особе вы чихать не посмеете, — выговаривала нервным голосом курфюрстина.

— О, простите великодушно. Я хотела, как лучше, — смиренно пролепетала принцесса, борясь с кипящим внутри негодованием.

— Я знаю свой долг и не нарушу его, — вскинулась Иоганна. — Надеюсь, это понятно? Не нужно повторять?

Фике потухшими от унизительных нотаций глазами уставилась в окно мерно покачивающейся кареты, вглядываясь в бесконечные снежные просторы: «Ни единой живой души. Как грустно».

Первую остановку, как предписывала инструкция, сделали близ Митавы. Хозяин постоялого двора рядом с почтовым разъездом вышел в лисьей шубе, дабы со всем почтением и в подобающем виде принять важных особ, направляющихся в столицу к самой императрице.

Курфюрстина Иоганна, оглядев жарко натопленное помещение с чистыми полами и обильно накрытыми разносолами столами, зарделась от удовольствия, но, сморщив нос, вздохнула. Пренебрежительно взглянув на простодушное лицо гостеприимно приглашающего к трапезе хозяина, проронила сквозь зубы:

— Придется воспользоваться лишь этим скромным приемом.

Фике возмущенно ойкнула и, отвернувшись, склонилась к уху Александры:

— Какое лицемерие! Скажите, какая привередливая! Это много лучше, чем те клоповники, жилища почтмейстеров, похожие на свинарники, где и отдохнуть нельзя было от дорожных тягот, непролазной грязи да ледяного ветра. — Она едва удержалась от детского желания показать матери язык.

— А мы не станем жеманиться и отведаем угощения, — бодро поддержала подругу Алекс. — Надо привыкать к русским кушаньям.

Когда, наконец, всех расселили в отведенные комнаты, Галицкий, самолично расставив охрану, облегченно выдохнул: — Теперь можно и стопочку опрокинуть. Налей-ка мне, братец, — обратился он к половому.

Тот услужливо подал поднос с до краев наполненной стопкой, соленым огурчиком и кусочком сальца на тарелке.

— Хороша! — смачно сглотнув, одобрил Никита.

— Еще, господин?

Капитан отрицательно мотнул головой:

– Передай хозяину, чтобы с рассветом разбудил меня.

Ранним утром, не слушая стенаний недовольных неурочным пробуждением женщин, он решительно скомандовал:

— Через час обоз отправляется. У меня четкое предписание. Задержки не допущу.

Тем временем принцесса, стоя на крыльце и исподволь наблюдая за русским офицером, шепнула подруге:

— Алекс, заметила, какой красавец наш капитан?

— Не успела. И тебе не советую. Ты ведь невеста.

— Знаю. «Если вы хотите добиться успеха, держите глаза опущенными», — передразнила она свою надзирательницу. — Должен же хоть на чем-то глаз отдохнуть! А Кавалер весьма хорош, не находишь?

— Осторожность в речах тебе не помешает, Фике. Фрау Иоганна молнии мечет.

— Я привыкла к ним, но больше не могу видеть эту ворчливую, вечно насупленную зануду. Ах, почему в сопровождении нет ни одной моей наставницы: ни фрау Магдалины, что учила нравиться людям, ни милой Елизаветы Кордель? Она так любит читать, мы могли скрасить бесконечную дорогу беседами о книгах. А взамен…

— Потерпи, дорогая, мы уже в России. Думай лишь о том, как предстанешь перед ее императорским величеством.

— Я уже давно все продумала. Покажусь благовоспитанной фройляйн — скромной и бессловесной. Вызвать неудовольствие царицы умными и пространными речами, хуже того, свободомыслием, крайне опасно — крах мечтам. А этого я никогда себе не прощу!

— Нельзя терять надежду и… веру.

— Пока же давай немного пройдемся. И поупражняемся в языке.

Прижавшись друг к дружке, обе девушки медленно двинулись вдоль повозок, поочередно повторяя вновь выученные русские слова. Весело смеялись, поправляя друг дружку, когда неправильно делали ударения, или ошибались в произношении. Тем не менее, не отпускавшее Фике напряжение не укрылось от Алекс, и она заботливо поинтересовалась:

— Что тебя так беспокоит?

— Неужели заметно? Опять на лице все написано? Какая досада! Я так и не научилась скрывать свои чувства, но больше не могу сдерживаться.

— Торопишься вырваться из-под тирании принцессы Иоганны?

— Ты ведь знаешь, наши отношения складывались не просто. Я в полной мере испила горькую чашу взросления, но не сломалась, теперь мечтаю сама преподать урок «обожаемой» матери. Я хочу, чтобы выбрали меня для цесаревича. Очень хочу.

— А почему должно быть по-другому? В тебе кровь прусских королей, молода, образованна, воспитана, языками владеешь.

— Так ведь и претенденток немало! Чего стоят инфанта французского королевского рода, или красавица-дочь польского короля.

— Помнится, русская императрица сама тебя пригласила. Уверяю, дорогая, ты очаруешь ее безупречными манерами, — Алекс обнадеживающе похлопала принцессу по руке.

— О, майн гот! Она непредсказуема! Наслышана, что утопает в роскоши, питает слабость к маскарадам, однако, доносили, дочь Великого Петра вспыльчива, не в меру капризна и самолюбива. А я хочу жить в России, в этой огромной, могущественной и загадочной стране! Посмотри, какой здесь простор!

— И далеко от королевского дворца.

— И нищего дома, где ветер гуляет по мрачным коридорам.

— Принцесса, позвольте сопроводить вас до кареты. — Подошедший Галицкий был подтянут, почтителен, согласно особому пункту инструкции, немногословен. — Обоз отправляется. Битте зер.

— Данке шон. Благодарю, капитан. Мы готовы продолжить путь! — вежливо откликнулась София Фредерика на предложение, помахала ручкой Александре и вздохнула: — Снова бесконечные мили… снеги…

— И ведут они в Санкт-Петербург, город русских императоров, — распахнул дверцу кареты Никита.

«Как и любая невеста полна радужных надежд. Пусть с моей легкой руки добьется успеха. Глазки у нее умные», — подумал Галицкий и мельком взглянул вслед второй девушке, которая, не дожидаясь помощи офицера, быстро побежала к своей повозке. Никита просто пожал плечами.

Завьюжило. Злой зимний ветер, швырял в лицо колючую крупу, слепил глаза, стирал очертания старого торгового тракта. Обоз замедлил ход, но не остановился — солдтаты по приказу капитана спешились и шли впереди, разгребая снежные наносы. Галицкий, верхом объезжая процессию, не досчитался одной повозки.

— Проклятье! — выругался он. Клубы пара вырвались изо рта. — Где застряла? Дорога прямая — не свернуть, не заблудиться. Куда могла подеваться?

Отдав поручику распоряжение следовать по маршруту, Никита развернул коня и помчался назад, стараясь засветло обнаружить пропажу. Зимний день короток, а в этой глуши, где по обе стороны тракта стеной стоит лес, тьма подбирается незаметно, и бог весть, что может случиться с отставшими.

Он проскакал с версту, когда уловил впереди неясный протяжный вой. Галицкий насторожился:

— То ли ветер расходился, то ли волки затянули голодную песню.

Придержав коня, капитан извлек из-за пояса заряженный с вечера кремневый пистолет, проверил пальцем, плотно ли сидит пуля в стволе, не выскочила ли от тряски. Левой рукой поправил за голенищем сапога широкий, обоюдоострый охотничий нож, который всегда брал на задания, и пришпорил рысака.

— Мать честная! — выдохнул он, вылетев из-за поворота и осадив коня.

Карета с отвалившимся колесом завязла в сугробе и, опасно накренившись, стояла на обочине. На крыше, вцепившись в примотанные к верху багажные сундуки, сидел бледный, как полотно, кучер. По глубокому снегу, с подветренной стороны к упряжным тяжеловозам — коренникам, не чуявшим беду из-за надетых на глаза шор, осторожно подбирались три крупных волка. Двое из них, матерые, с вздыбленными загривками в густой подпалой шерсти, медленно приближались к цели, третий — молодой переярок, скалил клыки, рычал и явно нервничал, перед каждым шагом пробуя снег лапой, пока не завыл, не выдержав напряжения стайной охоты.

— Пошли вон! Геть! Геть, шелудивые псы! — истошно завопил кучер, молотя сапогом по крыше, свистя и стуча нагайкой по железному ободу, надеясь шумом отпугнуть зверье. Лошади в упряжке, обезумев от страха, принялись рвать постромки и биться в оглоблях, грозя переломать себе ноги.

Волки, более не таясь, изготовились к броску, один из них уже припал на задние лапы, метясь в горло ближайшей лошади.

— Врешь, волчара, не возьмешь солдата!

Рысак Галицкого, хоть и храпел, и пятился, не смел ослушаться воли хозяина. Никита бросил повод, приказав скакуну стоять и, молясь, чтобы хищники не учуяли его раньше времени, вскинул пистолет. Раздался сухой щелчок кремня о кресало, высекший сноп искр, и оглушительный выстрел спугнул притаившихся в деревьях ворон. Клубы едкого дыма заволокли обзор, но капитан уже видел, как вожак, сраженный пулей в голову, рухнул в снег, даже не взвизгнув.

Не теряя хладнокровия, Галицкий, не успевая перезарядиться, отшвырнул ставшее бесполезным оружие, соскользнул с коня и кувырком ушел влево, одновременно рванув из-за голенища нож. Второй волк, круто развернувшись, метнулся к нему. В последний момент Никита отпрянул в сторону и, вложив всю силу военной выучки в удар, вонзил нож в сердце разъяренного зверя. Волк, оставляя багровый след на снегу, дернулся и затих.

Переярок, поджав хвост и, взвизгнув, стремительно умчался обратно в черноту леса.

«Не подвела рука гвардейца», — похвалил себя капитан.

Поспешив к карете, он, насколько смог, ногами припорошил снегом трупы хищников. Рванув на себя дверцу, Никита увидел трех насмерть перепуганных девиц. Две из них судорожно рыдали в объятьях третьей, которая отважно удерживалась от слез, хотя руки ее заметно дрожали. Взглянув на спасителя, сияющего неотразимой улыбкой, она картаво произнесла по-русски:

— Благодарю вас, отважный рыцарь.

«Вот немчура, ни бельмеса не понимает. Какой я тебе рыцарь?»

— Не извольте беспокоиться, сударыни, — как можно мягче произнес Галицкий, — опасность миновала. Сейчас скоренько вернем колесо на место и поедем. А пока можете размять ножки, коли охота есть.

Девицы, завидев русского великана, вмиг присмирели, не способные произнести ни звука, и, утирая носы и хлопая глазами, остались сидеть неподвижно.

— Вот бессловесные куклы! — буркнул Никита.

— Они вас не понимают, герр офицер, — спрыгнула с подножки та, у которой хватило смелости заговорить. — Страх! Волки! — взмахнула она руками.

— Вы, значит, одна храбрая. — Нагнувшись за оброненной муфтой, он снизу-вверх посмотрел на нее, успев заметить: «Хорошенькая фройляйн! Глазастая и совсем молоденькая». — Не испугались клыкастых, — и, ободряюще подмигнув, подал ей муфту.

— Я тоже, как это, испуглива, — сморщила маленький носик девушка.

— Испугалась, — подсказал Никита, стараясь спиной прикрыть кровавые следы на снегу, опасаясь обморока нежной барышни.

— Момент! Я мало-мало знаю по-русски. Очень много испугалась.

— Волки сами от страха трусливо убежали, — не обнаружив следов паники на лице, зачем-то сморозил глупость Галицкий, любуясь отважной красавицей, чьи глаза искрились гранями снежинок. Она стояла среди разгулявшейся поземки, будто вырастая из снежной круговерти.

«Первая яркая картинка за все путешествие», — хмыкнул Галицкий.

Глянув через плечо на кучера, с трудом вытаскивающего из снега колесо, Никита извинился:

— Вынужден покинуть вас, фройляйн. Надо помочь, иначе дотемна провозимся. Пусть и подруги ваши выбираются наружу, облегчим работу возничему. Не волнуйтесь, скоро тронемся. — Он слегка поклонился и отошел, стараясь не оглянуться.

Вскоре карета догнала процессию, которая, делая небольшие остановки в ожидании капитана, медленно приближалась к придорожному трактиру. Здесь женщин накормили, дали немного отдохнуть, и, когда вьюга улеглась, пересадили в утепленные дормезы на прочных полозьях, которые легко заскользили по зимней дороге.

Гостевой обоз без серьезных задержек и приключений, если не считать двух незначительных поломок, потери подковы одной из лошадей, простудный кашель у девиц в последней повозке, благополучно добрался до Петербурга.

Капитан Галицкий с чувством исправно выполненного долга отправился домой в недельный отпуск. Сбегая по мраморной лестнице, он столкнулся с глазастой храброй потеряшкой, которая «мало-мало знает по-русски», и, приставив руку полям треуголки, по привычке подмигнул:

— Желаю удачи, красавица! Ауфидерзейн! Прощайте!

Девушка от неожиданности споткнулась и покраснела, но под негодующим взглядом курфюрстины Иоганны ничего не ответила и поспешила наверх.

— Наслаждайтесь жизнью, милая фройляйн! — крикнул вдогонку Никита и, беспечно насвистывая, покинул царский дворец. Он был свободен от службы на целых семь дней!

Первым делом Галицкий намеревался встретиться с Нарышкиным: «Пора заняться княжеским чертогом!»

Глава 3

Принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербская стояла у распахнутого окна своих покоев и разглядывала парадный двор, или, как он именовался на французский манер, курдонер — двор чести. Площадь была заполнена аристократами, совершающими обязательный вечерний променад. Здесь они передавали друг другу последние сплетни, особенно смаковали пикантные подробности чужих амурных похождений, не боясь, что, те, отраженные эхом дворцовых стен, достигнут ушей императрицы и вызовут высочайшее порицание.

— Ах, все эти судари и сударыни так забавны! Ты не находишь, Алекс? -обратилась София принцесса к своей единственной в России подруге. — Расшаркиваются, давят улыбки, делают поклоны и реверансы, хотя, готова держать пари, у половины за пазухой нож, который они готовы вонзить в первого встречного, если это принесет им хоть какую-то выгоду.

— Одумайся, ведь мы их совсем не знаем. Уверена, среди придворных много хороших людей. Мне кажется, ты несправедлива, Фике. — Александра обняла ее за плечи.

— Как можем мы завести знакомства, если нас никуда не выпускают без ведома самодержицы. В бани, и те отправляемся с царского дозволения.

— Ее величество к тебе благосклонна. Осыпает подарками, — Алекс кивнула на доставленный только вчера сундук, наполненный отрезами шелка, парчи, глазета для нового гардероба будущей великой княгини.

— Наряжает, как куклу, — насупилась Фике, — и все для того, чтобы я, наконец, понравилась престолонаследнику, но тщетно, — она вздохнула. — Так уж вышло, что родилась я довольно невзрачной. — Ее рука взметнулась в протестующем жесте. — Не смей возражать, ты знаешь, что я права и не приму от тебя лести. Мою некрасивость не спасают даже бриллианты императрицы — Петр Федорович не проявляет ко мне никаких чувств, кроме дружеских, да и те вынужденные. Сам признался, что влюблен в некую фрейлину своей тетушки. Разве это не есть оскорбление?

Алекс не нашлась, что сказать. Она видела, как подругу терзают сомнения относительно будущего с человеком, ничем не примечательным и, по правде говоря, ничуть не достойным умницы Софии-Фредерики. Не дождавшись ответа, Фике подтвердила ее мысли.

— Но я изобрела для него месть, — она хитро прищурилась, — и буду продолжать мстить до тех пор, пока он не увидит во мне, женщину, свою будущую супругу.

Алекс в немом вопросе захлопала ресницами, в точности как жеманницы из свиты императрицы.

— Я говорю с ним по-русски! — торжествующе заявила принцесса. – Оцени мое коварство, дражайшая Александра: Петр, или уместнее сказать Карл Петер Ульрих, настолько чужд всего русского, что так и не может освоить этот прекрасный язык. А я с каждым разом делаю успехи. Не счесть ночей, которые провели мы за изучением новых слов. — Она благодарно сжала запястья подруги. — Вот и сейчас, если ты не заметила, вир шпрехен руссиш, — София намеренно перешла на родной язык, чтобы подчеркнуть разницу в речи.

Александра согласно кивнула, но тут же осторожно заметила:

— Не боишься навлечь гнев жениха подобным пренебрежением?

— И как же это? — вскинулась Фике, скрестив руки на груди. — Не моя забота, что будущий император тяготится, как он считает, навязанной ему страной и все еще мечтает о престоле Швеции, которая видится ему более цивилизованной. Преклоняется перед всем западным, а все русское ему чуждо. Пойдем! –София потянула Алекс к окну — Смотри! — воскликнула она, указывая на горизонт.

Сезон северных ночей уже завершился, и заходящее солнце пурпурным позументом расчертило границу между землей и затянутым тучами небом.

— Видишь, вон он, тот Запад — закат, предвещающий тьму, а солнце там, — она повернула раскрытую кверху ладонь в противоположную сторону, — там, где ждет нас заря нового утра! Пока оно скрыто сумерками, и будущее туманно, но знаю наверное, за тем горизонтом — еще один горизонт, за ним -новый и новый. Широкая бескрайняя даль, и все это моя…

Она не договорила, но подруга и без слов поняла, какая большая мечта живет в маленькой прусской принцессе.

— Ты красавица! — восхищенно прошептала Алекс, ничуть не кривя душой. Удивительные глаза Софии — серые с агатовыми искрами пылали невиданным воодушевлением, вздернутый подбородок, казавшийся злопыхателям чрезмерно длинным, добавлял хрупкой фигурке роста, безупречная кожа сияла изнутри. — Какой же он болван, что этого не замечает, — в сердцах воскликнула она, и осеклась, боясь, что сболтнула лишнего.

Фике, однако, лишь рассмеялась:

— Брыдлый мордофиля! — Заметив недоуменный взгляд Алекс, она пояснила: — О! Это новое ругательство. Не знаю точно, что оно означает, но уверена, что-то жутко ядовитое. Я услышала его утром, когда водовоз, распекал неудачно подвернувшегося пажа, из-за которого расплескал добрую половину бочки. Видишь, я становлюсь совсем русской!

— Уже завтра! — Алекс вдруг всполошилась, вспомнив, какой важный день ожидает невесту наследника, которой предстояло таинство православного крещения.

— Да. — Принцесса сделалась серьезной. — Завтра мы попрощаемся с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербской навсегда.

— Для меня, ты навсегда останешься дорогой Фике.

— Позволю тебе себя так называть, — улыбнулась София, — в память о прошлом… но… только наедине

— Интересно, каким будет новое имя?

— Сие есть строжайшая тайна. Моя крестная, Елизавета Петровна, хоть и царица, женщина исключительной набожности, вслух наречет меня лишь на самой церемонии.

— Полагаю, оставит как есть — София.

— На русский манер, стало быть, Софья, — оживилась Фике и подошла к напольному венецианскому зеркалу. — Добро пожаловать, Софья Иоанновна, — поздоровалась она со своим отражением, отвесив поясной поклон. — Выпрямилась, наморщив носик: — Хотя, это вряд ли… царевна Софья приходилась императрице родной теткой, и, если верить слухам, особой была не самой приятной.

— Но, согласись, светлое имя, теплое, как весеннее солнце. А что, если, — Алекс задумалась, вспоминая: — Твой ментор господин Адодуров, часто упоминает великую княгиню Ольгу, ту, что примерно наказала древлян.

Фике круто развернулась на каблучках спиной к зеркалу и посмотрела на Александру, стараясь придать лицу самое надменное выражение. Подруга тотчас включилась в игру и бухнулась на колени.

— Живота прошу, матушка Ольга Васильевна, живота!

— Признаешь мою власть, дщерь иноземная? — входя в роль, грозно проговорила принцесса.

— Как есть, признаю, — едва сдерживая смех, вскричала Алекс и, изображая подобострастное рвение, поползла вперед, силясь ухватить воображаемую княгиню за подол платья.

Фике царственно кивнула головой, глядя сверху вниз на распростертую ниц подданную, и через мгновение, отчаянно хохоча, рухнула рядом на застланный пушистым ковром пол. Обе перевернулись на спины и мечтательно уставились в крытый лазурью потолок.

— А что, если, — приподнялась на локте Александра,– Анна?

— В честь Анны Ярославны королевы Франции? — Алекс кивнула. – Ну, это вряд ли, — протянула Фике. — Ни к чему рядом держать напоминание о регентстве Анны Леопольдовны. Ужаснейшая была несправедливость, и правильно, что Елизавете Петровне достало смелости взять власть в свои руки и взойти на законный престол. Знаешь, я искренне ею восхищаюсь.

В покоях стало совсем темно. Алекс поднялась, взяла огниво с латунного подноса, запалила трут, раздула огонь, зажгла свечу и вернулась к принцессе.

Девушки уселись, скрестив ноги по-турецки.

— Анна… придумаешь тоже! Однако… Я-рос-лав-на, — нараспев произнесла Фике. — Знаю, что это отчество, но непременно должно быть такое женское имя! Уж больно оно благозвучно!

— Ярославна, — повторила за ней Александра, пробуя необычное имя на вкус… Действительно, очень красиво! Впрочем, не станем больше гадать, завтра все узнаем.

— Я жду этого и страшусь, — спрятав лицо в ладонях призналась София Фредерика.

— Что случилось? Фике, ты меня пугаешь.

— Ты должна понять. В нашей жизни все будет меняться: лица, имена, союзники, враги. Мне предвижу, чтобы выжить и утвердиться при царском дворе, придется притворяться и лгать. Этот двор ты видела. Вчерашний друг завтра становится доносчиком. Любовь сменяет ненависть быстрее, чем карты в ломберной игре. Им может понадобиться нас разлучить, или унизить, или… или однажды я сама попрошу тебя сделать то, что будет против твоей совести.

— Почему ты рисуешь будущее в мрачных тонах? — Александра почувствовала, как холодок бежит по спине.

— Я не знаю, что ждет нас. Но хочу, чтобы между нами сохранилось то, что сильнее превратностей судьбы.

Александра согласно кивнула.

— Помнишь старика Крамера? — спросила Фике.

— Пастора, что учил тебя латыни?

— Да. Он был строг и говорил всегда тихо. Когда я пожаловалась, что не могу запомнить спряжения, он сказал мне одну вещь, — София отпустила руки подошла к небольшому дорожному ларцу, стоявшему в углу. Она достала из него старую потрепанную книгу в кожаном переплете. — Вот. Это его подарок. Овидий. На первой странице учитель написал: «Memento quid sis» — Помни, кто ты. Он утверждал говорил, что, если человек помнит, кто он есть, чужая власть не сделает его рабом, а собственное могущество — зверем.

— Memento… — повторила Александра — Помни.

— Мы с тобой знаем, кто мы есть. Ни титулы, ни звания, ни то, кем нам прикажут быть, этого не изменят. Клянусь. Таков мой обет.

Фике протянула Алекс согнутый мизинец, и та обхватила его своим, чувствуя, как сдавило горло и защипало в глазах.

— Клянусь.

Принцесса, подчиняясь порыву, взяла свечу, и капля воска упала на тыльную сторону ладони.

— Memento, Алекс.

Александра приняла огарок и повторила ритуал:

— Memento, Фике.

Расплавленный воск ожогом скрепил девичьи клятвы.

Где-то в коридоре часы пробили одиннадцать. Из распахнутого окна потянуло грозовой свежестью, молния рассекла ночное небо, и следом ее извечный кавалер — гром торжествующими литаврами возвестил начало дождя.

Ночная гроза вместо долгожданного облегчения от июньского зноя на серебряных хвостах молний принесла неожиданную напасть. В паре верст от дворца загорелся торфяник. С раннего утра едва стал заметен поднимавшийся с болот дым, на подступах к летней императорской резиденции царила невообразимая суета.

— Почему так много людей с лопатами? — поинтересовалась Алекс, помогая пожилой монахине залеплять стыки между окнами и стеной лоскутами, смоченными водой из медной лохани.

— Так, знамо дело, сударыня, пожарище тушить снарядились. Торф, он ить понизу горит. Ежели полоз огненный под землей тропку сыщет, сколь поверху воды ни налей, все ему нипочем. Пыхнет дымком, да знай себе, далее продвигается. Не ровен час, и до нас доберется. Вот люди и торопятся канавы рыть, да отвалы сыпать.

Алекс посмотрела в окно. Откуда-то слева в сторону дворца плыло бесформенное белесое облако, самое обычное с виду, но таившее в себе нешуточную угрозу.

Несмотря на жару, Александре вдруг стало зябко.

— Могу я быть как-то полезна? — спросила она.

— Лопату найти?

— Да, — не совсем уверенно кивнула девушка.

— Удивляюсь вам, барышня, дворцовые фрейлины, они не такие — те руки ломят, от страха трепещут, а вы боевая, хоть сейчас с огненным змеем воевать готовы. Невестушкаа наша иноземная тоже из таких.

— Вы ее видели?

— А то как же! — похвалилась монахиня, — Повели ясоньку в церкву домовую. Идет кроткая, личико белое, глазки долу опустила, а токма сестру Прасковью, так меня величают, не проведешь: всего разок царевна очами своими прошлась поверх голов, склоненных пред государыней, а в очах тех такое пламя счастьем полыхнуло — видать, на роду ей написано на троне русском подле мужа восседать. Не зря императрица-матушка из далей заморских ее выписала. Как окрестят, свечу за нее поставлю. Уж шибко по нраву пришлась.

— Понравилась? — уточнила Алекс.

— Истинно так, — подтвердила словоохотливая монахиня, — Во взгляде брошенном ни капельки презрения не увидела, добрая будет правительница, не чета матери ейной спесивой.

— Вы о курфюрстине Иоганне?

— О ней, нечестивице чужеродной. С самого приезда то ей не так, это не эдак, всю кровушку слугам выпила, чисто, прости господи, упырица. Вот и сегодня гневалась, что в церкву ее не взяли, а я так считаю: неча иноверцам в храме христианском делать. — Прасковья подоткнула за пояс остатки тряпичных лоскутов и ухватилась за лохань.

— Я другой веры, — не зная, стоит ли обижаться на слова божьей служительницы, прошептала Алекс.

Прасковья, задумалась, вглядываясь в окно, и проговорила:

— Я так скажу: душа русская — не торф болотный, какие окопы не рой, рано или поздно в сердечке закрепится. Ежели землю нашу полюбите, то и веру ее без сомнения примете. — Монахиня вдруг охнула. — Простите, барышня, что я так по-свойски вам отвечаю, так-то мы люди тихие, незаметные, а вы вот к себе такое расположение вызвали, что я и разболталась не в меру. Пойду я, а вы уж на меня не серчайте!

— Ступайте, сестра Прасковья. Не стану обижаться, — мягко пообещала Александра. — Но вы так и не сказали, где я могу взять лопату.

— Поберегите ручки, ваша светлость. Гвардейцы должны были прибыть ужо — управятся. А из покоев никому выходить не велено. Сам граф Разумовский распоряжение отдал.

— Так что же мне делать?

— Молиться, сударыня… — Прасковья, подхватила лохань под мышку и вышла, закрыв за собой дверь.

— Молитесь, — перед уходом вполголоса проговорил придворный лейб-медик, обращаясь к Александре, которая глазами, полными слез, уставилась

на высокую постель, где в горячечном бреду металась принцесса София. Несчастная Фике казалась слишком маленькой для огромной кровати с золоченым балдахином. Лицо ее осунулось, щеки покрылись нездоровым румянцем, губы — сухими трещинами.

Алекс не спала третьи сутки. Сидела в кресле, придвинутом вплотную к постели, и в отмеряемый песочными часами срок меняла компресс на лбу больной. Руки у нее дрожали от усталости, но она не позволяла себе сомкнуть глаз. Хотя в углу за ширмой дежурили фрейлины, бедняжки так боялись заразиться, что не рвались выполнять службу.

Она в лихорадке что-то неразборчиво бормотала, иногда по-немецки, иногда на ломаном русском. Прежде чем в очередной раз впасть в беспамятство, она ненадолго открыла глаза и прошептала: «Зри́ши мою́ беду́, зри́ши мою́ скорбь; помози́ ми, я́ко не́мощну». Алекс вздрогнула: молитва была православной…

Дверь отворилась без стука. Курфюрстина Иоганна вошла в комнату с видом человека, над которым довлеет тягостный долг, лицо она прикрывала кружевным платком. На Алекс пахнуло уксусом.

— Ваше высочество, — она поднялась, одергивая платье.

— Я хочу видеть дочь, — голос Иоганны был приглушен тканью.

Мать подошла к постели, но не присела, а остановилась на расстоянии. Фике не открыла глаз, лишь дрогнули пальцы, лежащие поверх одеяла.

— София, ты слышишь меня?

Фике с усилием разлепила веки.

— Муттер, — прошептала она.

— Посмотри на себя, — продолжала Иоганна, не меняя резкого тона. — За месяц до того, что должно стать величайшим днем твоей жизни, валяешься в постели, как легкомысленная фройляйн. Ты простудилась, потому что ночами сидела за книгами. Что проку в ученой невесте? Наследнику нужна здоровая жена, способная родить детей, а не…

— Я учила русский язык, — тихо сказала Фике. Голос ее был слаб, но в нем сквозило упрямство. — Я учила молитвы. Я должна была…

— Ты должна была сохранить себя для короны! — Иоганна повысила голос, но, бросив быстрый взгляд на ширму, скрывавшую фрейлин, перешла на шепот: — Я стольким пожертвовала ради этого триумфа, а ты лежишь здесь и… — она махнула рукой, не в силах подобрать слова.

Александра почувствовала, как внутри у нее все сжалось, она порывалась сказать что-то в защиту принцессы, но не посмела остановить злобную тираду курфюрстины.

— Я не хотела заболеть, — выдохнула Фике. Каждый звук давался ей с трудом. — Я старалась.

— Старалась? — Иоганна желчно усмехнулась. — Твое старание может стоить нам всего. Если ты не поднимешься к крещению, Елизавета Петровна передумает… Или считаешь у нее нет других претенденток, считаешь, я привезла сюда единственную дочь, чтобы…

Она осеклась. Фике вдруг закашлялась, всем телом содрогаясь в приступе. Александра бросилась к постели, придержала ее за плечи, поднесла к губам чашку с отваром. Иоганна отступила на шаг, уткнувшись лицом в платок.

— Я разочарована, — сказала она, когда кашель стих. — Глубоко разочарована. — развернулась и вышла, не оглядываясь, вытирая руки, словно воздух покоев больной мог ее осквернить.

Дверь закрылась. Александра перевела дух и посмотрела на Фике. Та лежала с закрытыми глазами, а на щеке ее блестела одинокая слеза.

— Не слушай ее, — прошептала Александра, беря горячую руку подруги в свои. — Ты поправишься. Я знаю.

Тем же вечером лейб-медик долго щупал пульс, слушал дыхание, рассматривал язык и, наконец, выпрямившись, произнес то, что Александра боялась услышать с самого начала.

— Жар не спадает. Воспаление в груди усиливается. — Он говорил по-немецки. — Если к утру не наступит облегчение, мы можем ее потерять.

— Нет, — подскочила Александра. — Умоляю, сделайте что-нибудь! Кровопускание, пиявки…

— Я исчерпал все средства. — Лекарь устало потер переносицу. — Остается только ждать и молиться.

Он помолчал, глядя на больную, и осторожно выдохнул, признавая неотвратимое:

— В таких случаях, приглашают священника, чтобы облегчить душу.

— Она не умрет! — хлопнула по столу Александра.

— Я говорю лишь то, что велит долг. Принцессе может понадобиться духовное утешение. Распоряжусь пригласить пастора из лютеранской церкви.

Лекарь уже взялся за ручку двери, когда с кровати донесся слабый, но отчетливый голос:

— Не надо пастора. — Фике приподнялась на подушках. — Не надо пастора, — повторила она дрожащими губами. — Пригласите православного священника.

— Ваше высочество, — растерялся лейб-медик, — это невозможно, по правилам…

— Я хочу исповедаться перед русским Богом, — перебила Фике. Голос ее вдруг окреп, словно само решение придало сил. — Если мне суждено умереть, умру православной.

— Но ваша матушка…

— Лишь бог имеет надо мной власть…

Александра тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Теперь, спустя месяц, болезнь забылась, как страшный сон, но тогда, она искренне боялась потерять Фике. И сейчас в сердце закралась тревога за подругу, которую не видела с тех пор, как оставила одну для ночного бдения. Как пройдет крещение, не сделается ли ей дурно? Удастся ли побороть горящий торфяник, не придется ли в спешке покидать пылающий дворец? Облако за окном стало заметно больше, в комнате ощутимо тянуло гарью. Алекс опустилась на колени и не заметила, как зашептала слова молитвы, выученной вместе с Фике…

— Отче наш, Иже еси…

Глава 4

— Поздравь меня! Я теперь русская, — воскликнула принцесса, переступив порог.

Алекс бросилась к подруге и вложила ладони в протянутые руки. Фике принялась кружиться с ней по комнате.

— Как все прошло? Было страшно? Как тебя нарекли? Ты слышала что-нибудь о пожаре? Уже виделась с матушкой? — частой дробью посыпались вопросы.

— Признаться, чуть не упала в обморок. Весь этот ладан, свечи да закупоренные от дыма окна… Но я держалась достойно… А курфюрстину Иоганну увижу лишь в числе гостей на обручении, да и то, мельком. Считаю сие совершенно правильным: ее дочери Софии-Августы Фредерики Ангальт-Цербской больше нет.

Алекс стало немного не по себе от промелькнувших в речи злорадных ноток, но она не могла винить Фике, зная, как жестока была ее мать.

— Я крайне возмущена. Скажу по секрету, вице-канцлер Бестужев, говорил с императрицей о том, что нашел доказательства двойной игры — курфюрстина Иоганна оказалась шпионкой.

Александра в ужасе уставилась на принцессу.

— Да-да, у меня было точно такое же выражение лица, когда я услышала его речи, полагаю, намеренно произнесенные достаточно громко. И я не нашла ничего лучше, кроме как броситься перед ними обоими на колени и поклясться в том, что ничего не знала.

— Но ведь так и есть, — сглотнула Александра.

Фике кивнула в ответ.

— Матушка-императрица поверила мне и благосклонно пообещала, что я не буду отвечать за грехи женщины, которая меня родила. Более того, в момент последовавшего крещения Елизавета Петровна была несказанно щедра.

Страх сменился любопытством, Александра поняла, что сейчас произойдет самое главное: она узнает то, над чем весь двор уже неделю ломал голову.

— Как мне тебя называть? Скажи! Какое имя ты приняла?

Принцесса явно наслаждалась моментом:

— Я теперь не чужая. У меня новая Родина и новое имя, данное великой императрицей.

— Какое? — притопнула ногой Александра. — Клянусь, я не в силах дольше терпеть эту интригу. Если ты сейчас же не скажешь, я ущипну тебя, как в детстве! Я вся извелась, пока ждала!

— Елизавета Петровна, — Фике помотала головой, запрещая себе говорить, но, наконец, сдалась и выпалила: — назвала меня в честь своей матери. Я теперь, — она величественно выпрямилась, — Екатерина Алексеевна!

Алекс сделала реверанс, приветствуя новое имя, и только сейчас заметила ироничную усмешку на счастливом лице подруги.

— Ты что-то не договариваешь, — нахмурилась она.

— Я просто подумала, — Фике взяла со стола серебряное зеркальце на длинной ручке и взглянула на свое отражение. — Императрица назвала меня в честь своей матери. — Она помолчала, поворачивая зеркальце так, чтобы поймать взгляд Александры. — Тем самым поставила меня выше себя.

Алекс вздрогнула и испуганно оглянулась на дверь.

— Что ты такое говоришь? Это же святотатство! Их императорское величество…

— Всего лишь расчет, — спокойно возразила Фике. — Елизавета — дочь Екатерины Первой, перед которой она преклоняется. И с этим именем я получаю право на то почтение, которое она испытывает к своей покойной родительнице. Очень умная шутка с моей стороны, верно?

— Или очень опасная, — пробормотала Алекс, которой было совсем не до смеха. — Будь я на твоем месте…

Но договорить ей не дали, появившийся в покоях камер-лакей объявил, что госпожу Бересдорф требует к себе императрица.

Алекс шла по анфиладе дворца, и ноги ее заметно дрожали. Благо, никто этого не видел: мужчины отправились на болото, женщины, повинуясь приказу, не смели высунуть носа из комнат.

В тесной приемной, предваряющей зал аудиенций, тихо перешептывались несколько дежурных фрейлин императрицы. Алекс сделала книксен и опустилась на небольшой пуф в ожидании своей очереди. В голове девушки металлическим звоном гудели слова Фике, точнее теперь уже Екатерины, второпях сказанные на пороге: «Делай что угодно, но постарайся остаться. Если потребуют шпионить за мной, солги!» Александра приложила холодные пальцы к вискам: она не умела лгать. Сквозь разыгравшуюся головную боль до нее доносились обрывки фраз: «пакуют сундуки», «экипажи стоят наготове», «опрашивают оставшихся». «Значит, курфюрстину Иоганну и фрейлин, скорее всего отправляют обратно в Цербст, и меня, наверное, тоже», — подумала Алекс, приказывая себе держаться.

Вскоре двойные двери распахнулись, и оттуда в сопровождении строгой гофмейстерины вышла сияющая Ингрид — одна из компаньонок Фике, присоединившаяся к ним в Пруссии. Рыжеволосая красавица происходила из знатного рода, была неизменно любезна с высокими чинами и совершенно несносна в общении с теми, кто стоял на нижней ступени придворной иерархии. Ингрид победоносно улыбнулась Алекс и, не сказав ни слова, проследовала прочь.

— Александра Мария Бересдорф, — провозгласил камергер, и девушка поняла, что настал час ее аудиенции.

Сделав три положенных шага, Александра присела в глубоком реверансе. Она чувствовала на себе сверлящий взгляд императрицы, тот самый, о котором при дворе говорили, что Елизавета Петровна унаследовала его от отца.

— Поднимите голову, дитя, — голос государыни звучал устало, — дайте посмотреть на вас.

Елизавета Петровна, облаченная в домашнее платье из темно-зеленого бархата, восседала в богато украшенном резьбой кресле с высокой спинкой. Свободные от парика тяжелые русые волосы были схвачены жемчужной нитью, лицо, не скрытое белилами, светилось здоровым румянцем, и даже небольшие морщинки у глаз не портили вида когда-то первой красавицы Европы.

— Подойдите ближе, — велела императрица и указала на невысокий табурет напротив. — Садитесь.

Александра присела на самый край, держа спину прямой.

— Вы росли вместе с нашей дорогой Екатериной, — начала Елизавета, и в голосе ее при упоминании крестницы прозвучала неожиданная мягкость. — В Штеттине, так? Расскажите мне о тех годах.

— В Штеттине, ваше величество, — Алекс позволила себе легкий вдох. — Мой отец служил егерем при дворе, и когда маленькой принцессе Софии потребовалась подруга для игр, жребий волей случая пал на меня.

— Случайно? — Елизавета Петровна перебирала янтарные четки. — Воля божия, как известно, случайной не бывает. Продолжайте.

— Мы почти ровесницы. Фике, простите, Екатерина Алексеевна, росла девочкой необыкновенной. Другие принцессы в ее возрасте занимаются куклами и нарядами, а она требовала, чтобы ей читали книги по истории, а после мы разыгрывали битвы древних царей. Однажды чуть не подожгли замок, изображая взятие Персеполиса.

Императрица коротко рассмеялась.

— Я сразу угадала в девчонке породу. Не чета некоторым… — она осеклась, но Александра поняла, что речь о великом князе Петре Федоровиче, который с каждым днем все больше разочаровывал свою царственную тетку.

— Вы ей верны. Это видно. Но преданность — штука рискованная, если верен не тем, кому следует. Скажите, Бересдорф, а кому вы сейчас служите? Екатерине Алексеевне? Или России?

Александра замерла. Вопрос был ловушкой, и она это понимала. Сказать «Екатерине» — значит признать, что ее преданность великой княгине выше преданности императрице. Сказать «России» — значит допустить, что она может предать подругу, если того от нее потребуют. А лгать она не умела.

— Ваше величество, Екатерина Алексеевна любит Россию больше, чем земли, в которых родилась. Она готова быть русской до последнего вздоха.

Служа ей, я буду служить России.

— Складно молвите для дочери егеря. Складно и честно… Я подумаю.

Она протянула руку для поцелуя. Александра коснулась губами теплой, пахнущей цветочным ароматом кожи.

— Можете идти. Передайте моей крестнице, что жду ее к вечеру.

Едва Алекс успела поведать Фике подробности своей аудиенции, как в дверь покоев принцессы постучали. На пороге снова стоял камер-лакей с требованием к девице вновь явиться к государыне.

Сердце ухнуло вниз. Александра вскочила, лихорадочно поправляя платье, на котором уже помялись складки. Она сделала шаг к выходу, но в ту же секунду ее остановила Екатерина.

— Алекс! — тихо, но властно окликнула принцесса. — Стой. Куда спешишь?

— Меня зовет императрица, — Александра готова была расплакаться от напряжения. — Наверное, объявит о моей отставке.

— Не думаю, что дело в этом, скорее всего решила проверить тебя, прежде чем принять какое-то решение. Она знает, что твой отъезд сильно меня опечалит. В любом случае, — Екатерина окинула подругу быстрым взглядом, — не следует идти к ней в том же самом платье, в котором была на первой аудиенции.

Алекс осмотрела себя в зеркале. Волосы укрыты чепцом. Полукруглый неглубокий вырез простого голубого платья украшен редкими жемчужинами, лиф стянут корсетом на безупречного обхвата талии, от которой отороченный узким серебряным позументом подол расходился в стороны, открывая нижнюю юбку без вышивки.

— Но у меня нет другого, — растерянно сказала она.

— Знаю, — Глаза Екатерины блестели. — Сделаем так, чтобы оно у тебя появилось.

— Но мне нужно идти!

— О, я хорошо изучила привычки моей дорогой крестной. Она все равно заставит тебя томиться в приемном покое не менее часа. Уж лучше мы проведем часть этого времени с пользой.

— У меня нет ни служанок, ни портнихи, ни нужного материала, чтобы хоть что-то придумать!

— У тебя есть я, — перебила Екатерина. — Ну же! Доверься мне. Мы ничего не теряем. Как любит, играя в карты, говаривать посол Речи Посполитой господин Огинский: «Пан или пропал!»

Она метнулась к сундуку и откинула крышку.

— Подними повыше подол! — скомандовала принцесса Александре, прикладывая к нижним юбкам отрез серебряной парчи. Ошарашенная подруга повиновалась. — А теперь, повернись вокруг себя, чтобы я могла закрепить ткань. – Ловко заколов материю булавками, Екатерина отошла полюбоваться результатом своих стараний. — Совсем неплохо, — заключила она и, вооружившись кинжальчиком для вскрытия писем, выудила из сундука ленту брабантского кружева. — Теперь стой смирно подле зеркала и не вертись. Алекс зажмурилась, услышав, как кинжал вспарывает драгоценный ажур

Екатерина проложила ворот платья кружевом и скрыла концы массивной золотой брошью, прицепив ее прямо по центру лифа. Она обняла подругу за плечи и, глядя вместе с ней в зеркало, произнесла:

— Ты здесь единственный человек, которому я могу доверять. Ты нужна мне. Я сама отпущу тебя, когда буду готова, но не сейчас…

Она развернула Алекс к себе лицом, приподнялась на носках и поцеловала в лоб, благословляя. Подняла руку, чтобы поправить на ней чепец, и тут же сорвала его, отчего густые черные волосы девушки рассыпались по плечам.

— Что ты делаешь, Фике? — в ужасе вскричала Александра.

— Пан, или пропал. Помнишь? Я решила рискнуть.

— Кем рискнуть, мной?.

— Собой, — просто ответила Екатерина. — Ведь это я потеряю доверенную подругу, если моя задумка не удастся.

Она усадила Алекс на стул, ловко разделила ее волосы на прямой пробор, выпустив по бокам лица локоны, скрутила их узлом на затылке и закрепила костяным гребнем.

— Смочить бы сахарной водой для пущего перелива, да нет времени. Сгодится. И без того блестят. Покусай слегка губы, прежде чем войдешь, а румянец у тебя и свой достаточно хорош, — напутствовала Екатерина подругу, провожая ее к двери.

— Зачем такие ухищрения? — все еще не понимая, что происходит, спросила Алекс.

Фике усмехнулась:

— Такую редкостную красавицу императрица ни за что не отправит обратно в Пруссию, скорее дождется твоих восемнадцати и выдаст за именитого вельможу, дабы улучшить крови родовитые. А что волосы у тебя воронова крыла, нам как раз-таки в плюс — не любит матушка тех девиц, кто с ней одной масти. Страшится, что кто-нибудь красоту царскую превзойти сможет. Велит парики да чепцы носить, который тебе, стало быть, без надобности. Ступай теперь с богом. Я буду здесь ждать.

— Другое платье? — спросила Александру императрица с легким удивлением. — Или показалось?

— То же, ваше величество, — Алекс опустилась в реверансе. — Но я позволила себе немного его изменить, дабы явиться к вам в подобающем виде.

Елизавета Петровна прищурилась, разглядывая парчу и кружево. Взгляд ее остановился на золотой броши.

— Это не ваше украшение.

— Вы правы, ваше величество. Его дала мне на время Екатерина Алексеевна, заметив, что в том же самом платье являться к вам во второй раз непозволительно.

— Она помогла вам, чтобы вы не опозорили ее своим видом, или чтобы я увидела, как вы обе умеете выкручиваться из положения?

— И то, и другое, ваше величество, — честно ответила Александра.

Елизавета Петровна вдруг улыбнулась.

— Ах, плутовки! Обе плутовки. Та, что дала брошь, и та, что посмела ее надеть. — Она встала, подошла к Александре, взяла ее за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Умны обе. А вы, Бересдорф, еще и бриллиант чистой воды.

Императрица отпустила лицо Алекс и отошла к окну.

— Но, вы немка и часть той жизни Екатерины, которую я намерена оставить в прошлом. Завтра она станет великой княгиней, и при ней останется лишь та, за кого просила обер-гофмейстерина. Примечательная девица эта Ингрид. Услужливая, расторопная. К тому же оказала нам немалую услугу, раскрыв карты в некой игре.

«Донесла на курфюрстину Иоганну, чтобы остаться», — промелькнуло в голове Алекс.

Государыня надолго замолчала, глядя на рассеивающееся дымное облако. Александра не знала, куда себя деть, и молча стояла, не смея пошевелиться.

— Вы слышали, огонь удалось остановить — заговорила Елизавета Петровна. - Глубокий ров сейчас заливают водой во избежание повторов. Пожарище почадит еще с месяц, пожрет самое себя, да и угаснет.

— Я молилась, ваше величество, за благополучный исход.

— Вот как? Признаться, не слышала лютеранских молитв. Сильно отличаются они от наших

— Я читала «Отче наш»…

— Весьма неожиданно, — Елизавета посмотрела на Алекс с интересом.

— Когда Екатерина Алексеевна станет великой княгиней, я намеревалась просить ее дозволить мне принять православие, к которому благоволю всем сердцем.

— Что ж… Еще одну немецкую фрейлину держать здесь мы позволить себе не можем, а вот христианку Александру… Как зовут вашего батюшку?

— Теодор.

— Христианку Александру Федоровну, пожалуй, оставим.

Алекс рухнула на колени, не в силах сдержать слез облегчения.

— Благодарю, ваше величество… Я…

— Встаньте, не надо слез, — перебила императрица, — распоряжусь, чтобы провели церемонию нынче же, Екатерине дозволяю быть вашей крестной. — Она подошла к секретеру, открыла небольшой ларец, взяла брошь, усыпанную бриллиантами, и протянула девушке. — Это вам. Чтобы в следующий раз, когда вас позовут, вы не занимали украшения у великой княгини, а имели свои. А ей передайте, чтобы не имела привычки раздавать мои подарки, я сама решаю, кого одарить, а кого наказать.

Алекс, внутренне трепеща, приняла драгоценный дар и склонилась в поклоне, ожидая дозволения удалиться.

— Ступайте, — милостиво махнула рукой Елизавета, — служите верой и правдой.

— Клянусь, не будет более преданной царской фрейлины, — с жаром воскликнула Александра.

По тому, как изменилось выражение лица самодержицы, она поняла, что сморозила глупость.

— Я хотела сказать фрейлины великой княгини, — пролепетала девушка, силясь придать русским словам весь запас немецкого акцента, который у нее остался, в надежде, что можно списать оплошность на недостаточное знание языка.

— Полно, — остановила ее Елизавета. — В свое время она, даст бог, станет царицей.

Глава 5

— Почему ты нервничаешь, Алекс? — Обернулась Фике к застывшей в дверях Александре.

— Не предполагала, что так заметно.

— Руки не знаешь, куда деть.

— Не смогла избежать встречи с гофмейстериной.

— Вот что, дорогая, твердо себе уясни: теперь ты фрейлина великой княгини, будь как можно дальше от внимания, ревности, гнева этой чванливой начальницы, она с особым наслаждением наушничает.

— О, я стараюсь лишний раз не попадаться ей на глаза, но не всегда получается. Сегодня как раз такой случай.

Екатерина увлекла подругу к обитой панбархатом кушетке, приглашая присесть.

— Женщины здесь на особом положении, потому эта цербер в пышном кринолине неусыпно следит за выполнением обязанностей статс-дам, фрейлин, даже служанок и подобострастно обо всем докладывает государыне.

Алекс сразу вспомнила, как год назад приехавшие из Пруссии молодые особы, коим надлежало стать фрейлинами супруги наследника российского престола, не пришлись ко двору и очень скоро без разумных объяснений были отправлены вместе с курфюрстиной Иоганной назад. Привередливая гофмейстерина с высочайшего разрешения оставила лишь двоих: Александру, знающую русский язык, и Ингрид, очень шуструю и угодливую девицу.

Подобранные на роль фрейлин столичные дворянки, как оказалось на вкус Фике, особо не блистали ни умом, ни обхождением.

— Они бесстыдно флиртуют, с удовольствием сплетничают, а некоторые без стеснения шпионят для императрицы, — раздраженно жаловалась она Алекс.

— Нет дома без мышей.

— Их с определенным намерением ко мне приставили. Дай срок, я либо подчиню их, либо избавлюсь — мне надоела лживая услужливость.

— Надеюсь, я не столь обременительна?

— Неуместный вопрос. Для чего бы я тебя приблизила? В твоей преданности, Алекс, не сомневаюсь, еще в прошлой жизни в этом убедилась. Теперь же нуждаюсь в дружеском участии, возможности поболтать о секретном, помечтать о будущем. Мне нравится твое умение не только вести умные беседы, но и талант рассказывать забавные истории, изобретать веселые игры Только особо разгуляться негде, — вздохнула Фике.

Царской невестке много чего не дозволялось. Супруг не проявлял желания поддержать и защитить жену, игнорируя не только ее интересы, но и само существование. Это тоже превратилось в постоянный укор — нерадивая, не может ублажить мужа

Зная, как Фике терпеливо сносит подковерные интриги, ехидные, прикрытые грубой лестью колкости, Алекс, поддавшись внезапному порыву, негромко попросила:

— Не позволяй обижать себя, вспомни свою королевскую кровь.

— Не заблуждайся на мой счет, я не безвольная кукла, — Фике гневно погрозила пальцем в сторону царских палат. — Пусть не рассчитывают, что безропотно приму любое унижение.

— Потребуется немало мужества, чтобы защититься от придворных хищников. Все вокруг только и ждут нашего промаха.

— Ожидания их напрасны. Я не даю себе труда отвечать на явные и замаскированные оскорбления. Но так и чешутся руки указать им на место.

— Учитывая твое безрассудство, позволь спросить, не задумала ли ты чего?

— О, триумф мой еще впереди, — мстительно сверкнула глазами Фике. — А пока имей ввиду, никто еще не отменял искусство лицемерия и притворства. До рождения наследника я доведу его до совершенства, — уверенно пообещала она.

— А ты справишься? — ахнула Алекс. — «Вспыльчивый — не умный», -учил меня отец. Тебе потребуется величайшая осмотрительность, вернее сказать, изворотливость.

— В этом можешь не сомневаться. Придворные имеют высокое происхождение, да низкое образование. На этом умело и сыграю. За прошедший год я многому успела научиться.

— Ах, госпожа великая княгиня, не переиграй себя! Впрочем, полагаюсь на твое природное чутье и благоразумие.

— А также амбиции, хитрый ум и дерзкий нрав будущей русской царицы, — самодовольно добавила Фике.

В комнату торопливой походкой вошли две женщины. Окинув брезгливым взглядом скромное убранство покоев, выдавили без особого почтения:

— Вас требует ее величество императрица Елизавета Петровна.

— И немедленно.

Не удостоив их ответом, хотя непочтительный тон задел ее, Фике спокойно обернулась к Александре:

— Позову, когда понадобишься, — и гордо вышла, заставив царских посланниц плестись за собой.

Алекс прыснула в кулачок, заметив кислое выражение на лицах чопорных приспешниц царицы, и быстро прошмыгнула в свою комнату.

Вот уже почти полтора года, как Александра Бересдорф живет в России, она вполне освоилась с жизнью двора русской императрицы и стала хорошо разбираться в его законах и перипетиях.

Все же ее страшно удивляло, что в угоду царице устраиваются бесчисленные балы, маскарады, с утра до вечера идут азартные игры на большие суммы. Говорить о науке, красивых женщинах, о болезнях и прусском короле воспрещается, ибо в чести здесь сплетни невежд, интриги, предательство, флирт. Большая часть знатных придворных, не имея специальных обязанностей, неизменно обитает во дворце, потребляя немыслимое количество всяческой снеди, которую с утра привозят доверху груженые подводы. Вельможи попеременно дежурят при императрице, выполняя различные поручения, и каждый норовит продвинуть своего сыночка или родственника на теплое местечко. Прислуживают высокородным господам и их женам многочисленные пажи, юные аристократы, которых обучают премудростям этикета строгие воспитатели.

Александра не раз пользовалась их услугами, выполняя приватные задания или капризы Фике, и подружилась с Алешкой, смекалистым и расторопным десятилеткой.

Мальчишка имел обыкновение появляться совершенно бесшумно. Алекс полагала, что проворный паж нашел где-то карту тайных дворцовых переходов и умело ей пользуется. Вот и сейчас лишь учтивое постукивание штиблетом по наборному из разных пород дерева паркету выдало его присутствие в комнате.

— Рада тебя видеть, Алешка, — приветливо сказала она, — чего тебе?

— Вы могли бы спросить, «с чем пожаловал», — важно заметил юнец, взявший на себя роль добровольного наставника фрейлины в тонкостях русского этикета, чем несказанно гордился.

— С чем пожаловал, гость дорогой, — подыграла ему Алекс.

— А вот это уже лишнее, — сохраняя серьезность, сказал Алешка и, вспомнив о необходимости исполнить поручение, отчеканил: — Велено передать, не ждать их высочество. Императрица Елизавета Петровна изволили пригласить великую княгиню присоединиться к ней в поездке.

— Куда не сообщили?

— Никак нет, сударыня.

Алешка, заметив, как фрейлина помрачнела, поспешил ее утешить:

— Александра Федоровна, — начал он, и девушка заметила, что уши у него пунцовые, — я тут принес кое-что, не побрезгуйте. — С этими словами он выскочил в коридор и через мгновение вернулся, держа на вытянутых руках небольшой поднос.

— Пирожные! -Алекс захлопала в ладоши.

— Прямо с императорского стола. Уходя оставили, я и позаимствовал. — Паж поставил поднос и поклонился, ожидая разрешения удалиться.

— Балуешь ты меня, Алешка, но одной мне столько не съесть, — пригласила Александра, заметив, как мальчишка бросил быстрый взгляд на украшенные взбитым кремом и ягодами меренги.

Дважды повторять не пришлось. Фрейлина и паж, зная, что в ближайшее время их услуги никому не понадобятся, уселись на кушетку у окна. Алекс надеялась увидеть выезд Фике, но смогла разглядеть лишь одинокую фигуру на набережной Невы.

Капитан Галицкий вернулся в Петербург лишь к исходу лета 1745 года. Полугодовой, не считая дороги, рейд по южным губерниям был снаряжен для инспекции приграничных застав, кордонов, форпостов. Самым трудным оказался охраняемый Низовым корпусом из казаков Донского и Яицкого войск кавказский участок. Здесь бесчинствовали разбойники, контрабандисты, дикие горцы; не раз случались кровавые стычки. Но миссия была завершена, остались позади бессонные ночи, тяжелые переходы, засады. По опыту зная, что армейский обоз сильно задержится в дороге, делая обратный путь скучным и утомительным, Галицкий получил у генерал-инспектора Апраксина разрешение возвращаться домой в одиночку. Несмотря на двухнедельную остановку в Астрахани, где ему волей случая свезло выиграть в кости арабского жеребца у главы местной купеческой гильдии, Никита в сопровождении ординарца Дато прибыл в столицу задолго до основного эшелона и уже передал в Военную коллегию составленную генералом депешу с отчетом.

Прогуливаясь вдоль Невы, вслушиваясь в плеск набегающих на берег волн, созерцая полет чаек, Никита откинул все мысли о делах, и, заложив руки за спину, наслаждался тихим одиночеством, прекрасно осознавая, что недолго ему предаваться безделью.

Он подошел к водной кромке, неожиданно для себя подцепил с песка плоский камушек, подержал его в руке, размахнулся и швырнул в реку. Камень совсем немного пролетел на воде и утонул.

— Всего два прыжка, раньше по шесть-семь раз бывало, — усмехнулся он. — Растерял сноровку, ваше сиятельство.

Окунувшись в прошлое ребячьих забав, Никита не сразу понял, что его громко окликают:

— Капитан!

— Никита Сергеевич!

— Князь!

Очнулся он только когда оказался перед группой подошедших офицеров, что-то довольно бурно обсуждающих.

— Никита Сергеевич, ты порядком отсутствовал в городе и потому этого не видел, — деловито заявил один из них.

— Оставаться тебе в неведении мы позволить не можем, — вторил ему другой, подкручивая усы.

— Такого еще у нас не было! — воскликнул третий.

— Господа, вы разожгли мое любопытство, — пожав руки сослуживцам, дружески отозвался Галицкий. — А теперь будьте добры просветите, в чем я оказался за бортом столичной жизни. Постараюсь по мере сил исправиться.

— Мы направляемся в мужской клуб, — сообщил майор Извеков.

— Карты? — выражая полное безразличие, спросил капитан.

— Не гадай! Присоединяйся, сам оценишь.

— Сказать по правде, у меня другие планы.

Он вспомнил о своем намерении навестить Дарью Капитоновну. Долгая инспекция южных окраин не пестрила амурными приключениями, хотя и без них не обошлось, с чем, собственно, и была связана астраханская задержка. Губернатор, через которого Галицкий намеревался выхлопотать место на имперском корабле, снаряжаемом в Петербург, как назло, отправился ловить осетра на Каспий — развлечение, ценимое местным дворянством почище охоты. Впрочем, ожидание не стало Никите в тягость. Он свел знакомство с Еленой Мазанаки, греческой княгиней, по слухам, сбежавшей из Мистры от притязаний османского наместника. Молодая женщина успела наделать шума в обществе яркой внешностью и тем, что появлялась всюду в сопровождении немого охранника-ногайца. Никита, как и все остальные, оказался подвержен ее чарам и не ошибся в ее желаниях: манящий взгляд янтарных глаз, брошенный поверх веера, взывал к ночному свиданию

Она ожидала его. В полумраке комнаты гречанка казалась мраморной богиней, ожившей и полной томления: струящийся водопад волос, открытая шея, изгиб бедра под тонкой тканью, зовущая полуулыбка. Движения её были плавными, выверенными — она знала, как действуют эти жесты на мужчину. Он растворился в созерцании нежного тела, готового подчиниться силе, обещающей наслаждение, и, вбирая губами чувственные вздохи красавицы, с восторгом откликнулся на ее призыв.

«Не стоит придавать излишнего значения случившемуся адюльтеру, — оправдывал себя Никита, и беспечная улыбка играла на лице. — Он хорош тем, что замужние не ждут слишком многого от любовной интрижки, ибо стараются маскировать свои связи, чтобы муж не прознал о рогатом украшении. Однако жаль, что не вышло подарить искусительнице прощальный поцелуй».

Твердая рука легла на плечо Галицкого, и нетерпеливый голос отогнал приятные воспоминания:

— Капитан, вы идете?

— Понимаю, сопротивляться бессмысленно? — обратился Никита к товарищу, с которым водил дружбу и ценил за храбрость, выдержку, рассудительность. — Ведите, майор!

Просторный зал, каменного здания на Морской улице, куда вошла компания офицеров, удивил Никиту не столько размерами, сколько посетителями: полуодетые мужчины, и те, кто постарше и покрупнее, и совсем зеленые худосочные юнцы сгрудились у отгороженной пеньковыми канатами, закрепленными на толстых чурбанах, площадки, в центре которой двое размахивали кулаками. Вокруг них суетился расторопный человек и отдавал какие-то команды. Зрители и присоединившиеся к ним офицеры, громкими криками подбадривали дерущихся.

— Это что за мордобой?

— Модная заморская забава, аглицкий бокс прозывается, — пояснил Извеков, задержавшись подле капитана. Он понимал, что у того появится масса вопросов.

— Чего человек там мешается? Забьют ненароком.

— То хозяин заведения Харитонов Ефим Лукич, следит, чтобы бились без нарушений

— Наука кулачного боя издревле одна, — покачал головой Никита, — сила да удаль, да не бей лежачего.

— Лукич из Англии мастера с собой привез, иностранец тот учит желающих правилам. Надо сказать, хозяин наш с завидным рвением занялся устройством своего заведения, говорят, уже немало средств затратил, назвал его на английский манер Клубом, — охотно поделился информацией майор.

— А какая ему с того выгода? — поинтересовался Галицкий.

— Членство, прямо скажем, не из дешевых, к тому же раз в неделю устраиваются ставочные бои, две трети собранных денег идут победителю, оставшаяся часть — в карман устроителя.

В это время сам Харитонов, разглядев компанию пришедших поупражняться гвардейцев, остановил схватку выдохшихся бойцов и поспешил к вновь прибывшим. На смену ему вышел широкогрудый с литыми плечами атлет, вызвал двоих из ожидающих своей очереди молодцов и дал сигнал к бою.

Никита внимательно следил за проходившей схваткой, не понимая, что за знаки подает силач, то останавливая, то вновь начиная бой. Диктует кричит, потеет от натуги.

— В синих штанах, дерется вразмашку, — заметил он. — Не должен бы так злиться. Тот, другой, надает ему.

Неумело помахав руками, первый боец открылся, получил сильный тычок в живот и сник под градом последовавших ударов, а в следующее мгновение мешком свалился на пол. Зрители встретили его поражение свистом.

— Я же говорил! — довольно хмыкнул Галицкий.

— Рад, весьма рад, что почтили своим присутствием, ваше сиятельство. — Хозяин заведения уже успел справиться о незнакомом ему капитане и приветствовал того со всей учтивостью. — Наблюдая за поединком, большему научишься, чем биться друг с другом.

— Здравствуйте, Ефим Лукич! Поясните, будьте любезны, что такое здесь происходит.

— Сие, господин капитан, бой английских лордов.

— Мне не хотелось бы быть неучтивым, но на кой он вам. Предел честолюбивых мечтаний?

— Радение за русских богатырей. Грубая силовая драка — не лучшее зрелище. Наши кулачные бои чаще всего — жестокая потасовка горячих голов, а то и вовсе кровавые драки. А следование правилам явит не только мощь, но и красоту мужского поединка.

— Мужицкая вольница правил не жалует, я сам слыл отменным забиякой, дрался со сверстниками до расквашенных носов.

— Хотите испытать бой лордов? — предложил Харитонов. — Почувствуете разницу.

— Заманчиво, но не стану участвовать в такой авантюре. Не по-русски это биться в рукавицах да не во всю силу, — смешливые ямочки не смягчили жестких очертаний мужского рта.

— Показательные бои хочу устроить, Никита Сергеевич, дабы привлечь внимание столичной аристократии к поддержанию формы и здоровья. Вот выбираю сильнейших.

Галицкий уловил вызывающие нотки в голосе хозяина необычного заведения, по телу прокатилась горячая волна, и кулаки непроизвольно сжались — князь не привык игнорировать вызов. Цепким взглядом оценив британца, который в центре пустой площадки, поддерживаемый восхищенными криками зевак, призывно играл мускулами, он снисходительно разрешил: «Красуйся покуда, герой».

— Не будем рассчитывать на удачу, — не удержался от соблазна Никита и скинул мундир: — - А ну, Извеков, поставь двойной червонец на мою победу! -Он не любил выигрывать без риска. В нем вскипела галицкая страсть -яростная, кулачная. Обладая горячим темпераментом, подвижностью, отличной реакцией, капитан был готов вступить в схватку с умелым противником.

Иноземец не дрогнул, сохраняя на лице самодовольное спокойствие.

— Удачи вам, князь! — от души напутствовал Харитонов, довольно потерев руки: «Не даст спуску богатырь», — так и не поняв, на чьей он сам стороне.

«Главное — не потерять внимания, — приказал себе Никита, переступая через канаты. — Да не зашибить дурилку заморскую».

Обменявшись приветствиями, соперники принялись кружить, оценивая друг друга и провоцируя на первый удар. Британец одной рукой прикрыл лицо, другой делал короткие выпады, как бы прицеливаясь.

— Чего клюешь, будто ворон, бей уже! — фыркнул Никита и не понял, как пропустил удар в бок, но ни на шаг не отступил, сделал ответный выпад, промахнулся и получил еще встречный удар в грудь.

— Вот ты как, — неудача задела за живое, и он, размахнувшись, оглушил нападающего и заставил отступить. Тот потряс головой и точным расчетом возобновил натиск.

Галицкий оценил умные приемы британца, но особо не впечатлился и, лихо отбив очередной наскок, вне всяких правил влепил ему затрещину, ударил локтем справа, нанес сильный удар головой, чем окончательно выбил из равновесия.

Разгоряченные взаимными нападками соперники устремились к друг другу с быстротой дерущихся котов и сцепились в рукопашной.

Со всех сторон раздались крики, свист, топот.

Британец, напрочь позабыв о своем аристократизме, тараном попер на русского и прямым ударом ткнул в зубы, но тот успел отклониться и получил лишь шлепок в подбородок. Никита разозлился и без колебания возобновил атаку: два длинных удара он провел в туловище и короткий в голову. Его противник рухнул на колени. Выровняв дыхание, капитан протянул руку и помог поверженному подняться.

Князь Галицкий, хоть и с трудом вышел победителем.

Зал ревел от восторга.

Харитонов радостно приветствовал бойцов:

— Никто не сомневался в вашей победе, Никита Сергеевич, но согласитесь, соперник тоже не оплошал.

— Соглашусь, Ефим Лукич, мало того вступлю в ваш Клуб. Стоит кое-чему у лорда поучиться.

— Вы очень достойный боец, сэр, — вмешался британец. — Вери гуд!

— Гуд, гуд, — хлопнул его по плечу Галицкий. — Русского человека твоими аглицкими выкрутасами не возьмешь! Понадобится — врага в порошок сотрет. Но уважу твое умение, сэр, загляну на поединок.

Довольные собой недавние противники прошли в кабинет хозяина.

Глава 6

Фрейлины великой княгини маялись от безделья: прошло несколько мучительно тоскливых дней, как Фике увезли в Царское село.

Оставаясь во власти ленивой скуки гостиной, Алекс по примеру других держала в руках вышивку, но не сделала ни одного стежка: кропотливое рукоделие оказалось для нее слишком утомительным. Она бездумно разглядывала жанровые фрески на потолке и не заметила, как к ней подошла рыжеволосая Ингрид и, присев рядышком, по-немецки прошептала на ухо:

— Этим вечером я приглашена на офицерское собрание. Обещают танцы, фанты. Хочешь пойти со мной? Будет весело.

— Как можно? Прознают — живо донесут Фике, — указав глазами на пронырливых шпионок, так же шепотом ответила Алекс.

— Неизвестно, когда она вернется. Не волнуйся, я все предусмотрела: уйдем скрытно и наденем маски.

— И все же без разрешения такой поход сочтут за самовольство, что может стать непростительной ошибкой грозить наказанием. Совершенное легкомыслие!

— Небольшое развлечение с преданными царице военными, галантными кавалерами? — всплеснув руками, картинно удивилась Ингрид. — Впрочем, терзай и дальше свою канву, — она поднялась и развернулась, чтобы уйти.

— Постой! — внезапно передумала Алекс. — Я изнемогаю от скуки, — пожаловалась она. — Может ты и права, Ингрид, и это не грех вовсе, — она отбросила вышивку и, более не выказывая сомнения,: — Хорошо, позволим себе маленькое безобидное развлечение.

— После ужина встретимся в галерее. Проследи, чтобы никто за тобой не увязался и оденься попроще, — с завистью глядя на роскошную фигуру, наставляла Ингрид.

К назначенному сроку Алекс была готова и выглядела восхитительно в облегченном платье, заменив громоздкое панье из китового уса на пару дополнительных нижних юбок. Сняв бант, на котором носила шифр — украшенный бриллиантами вензель великой княгини, она спрятала его в ларец и поспешила к условленному месту.

Торопливо пробежав полутемную галерею с обилием лепных украшений и мраморными статуями, девушки столкнулись с поджидавшим их юношей в форме рядового гвардейца.

— Извольте сюда, сударыни, — вежливо поклонился он и, свернув за угол, повел через внутренний двор к отдельно стоящему летнему павильону, завистливо думая: «Однако, какие прелестницы!» Дождавшись, когда они подойдут, распахнул двери.

Фрейлины быстро натянули маски и смело вошли в зал, где уже было довольно шумно. В беспорядке стоящие столы, громкие возгласы мужчин, визгливый смех девиц, винные пары и табачный дым неприятно поразили Александру, но отступать было поздно.

— Я ждал вас, моя огненная колдунья! — К ним, щеголевато поправляя прическу, спешил высокий брюнет. — Позвольте, несравненная, угостить шампанским. — Он остановил проходящего мимо лакея с подносом.

— Моя подруга. Она не должна скучать, — кокетливо проворковала Ингрид, забирая предложенный напиток.

— Как можно, сударыня! Позор нашим офицерам, если молодая особа заскучает в их обществе. Мы приставим к ней самого услужливого кавалера, — пылко отреагировал безымянный брюнет и подал Алекс полный бокал.

— Я не пью, — вежливо, но решительно отказалась.

— Напрасно, глоток божественного вина поднимет вам настроение.

— Что ж, пожалуй, — не желая выглядеть заносчивой, согласилась Алекс. — Один глоток, думаю, не навредит, — неуверенно уставившись в искрящуюся жидкость, произнесла она. — С него не захмелеешь.

Брюнет громко расхохотался:

— Какая прелесть! — Склонившись к уху подруги, он зашептал вполголоса: — При таком теле такая милая наивность! Что таит этот нераспустившийся бутон? Просто искушение узнать.

Ингрид ревниво сдвинула брови и, взяв под руку своего ухажера, устремилась прочь от соперницы, скороговоркой бросив через плечо:

— Веселись пока. Позже найду тебя.

Оставшись одна, Алекс отпила из бокала, который продолжала держать в руке: «Наговорил выдумщик кучу всяких глупостей». – Глядя вслед удаляющейся паре, она сделала второй глоток: освежающие пузырьки вина приятно щекотали горло. Почувствовав, как кровь быстрее побежала по жилам, она с любопытством стала разглядывать публику, поражаясь свободе и непосредственности ее поведения, отсутствию скучных условностей и чванливой спеси, свойственных елизаветинскому двору, и решилась пройтись по залу: «Не стоять же соляным столпом посреди военных мундиров».

На удивление, фрейлина не обнаружила привычных группок девушек, какие обычно стояли на дворцовых балах, чтобы присоединиться к ним и весело поболтать о том о сем, напротив, немногочисленные женщины вполне вольготно развлекались в компании мужчин. Все происходило настолько естественно и непринужденно, что Александру это ничуть не покоробило, к ней самой подходили офицеры, делали комплименты, целовали ручки, пытались обнять и заглянуть под маску, но она, таинственно улыбаясь, умело обходила назойливые ухаживания. Делая глоток за глотком своего, как она решила, волшебного напитка, Алекс уже освоилась в шумном зале и перестала замечать скользкие мужские взгляды и невнятные шепотки за спиной. Желание исчезнуть улетучилось, как брызги игристого вина.

Когда она оказалась в потных руках гвардейца с бегающими глазками, который куда-то настойчиво ее тянул, и вдруг поняла, что не может высвободиться из цепкой хватки, нарочито громко воскликнула:

— Хочу шампанского!

Окружившие ее мужчины согласно закивали, захлопали, стали хватать бутылки, наполнять кубки, лафитники, чарки.

Алекс небрежно отбросила опустевший бокал и неприлично икнула:

— Желаю сама откупорить бутылку! По-военному! Бравурно! — И, выхватив чью-то саблю, заносчиво заявила: — Я владею этой штукой не хуже некоторых!

Ее дерзкий вызов был встречен восторженными криками:

— Шампанского Маске! — заколыхались девицы.

— Смелее! На редуты! — вторили мужчины.

Сильные руки вмиг подхватили озорную шалунью, с легкостью водрузили на расчищенные и сдвинутые столы и быстро расставили по краям ряды бутылок.

— Руби по-молодецки! — закричал брюнет.

— Давай, Маска, давай! — ехидно посмеиваясь, подбадривала Ингрид.

Алекс слегка покачнулась, но устояла на ослабевших ногах и начала в чувственном движении, похожем на какой-то ритуальный танец в античном храме, саблей сбивать стеклянные горлышки бутылок, услужливо придерживаемых мужчинами, которые не отрывали глаз от невероятно соблазнительной Маски и громко приветствовали каждый взмах клинка. Девушка же, опьяненная вином, пылкими возгласами офицеров и бьющими пенистыми фонтанами, ничего не замечала вокруг, наслаждаясь порочным буйством.

— Видишь, как украсила я офицерское собрание, — заявила Ингрид своему кавалеру, а сама торжествующе подумала: «Это твой шаг к падению, гордячка! Высоко взлетела, а теперь дер вестен! Назад, в Пруссию! Любимицей Фике станет несравненная фройляйн Ингрид!»

— Не боишься, уведут милашку?

— Осчастливит страждущего. Ей не впервой. — соврала немка.

— Мне так не показалось.

— Забудь. Пойдем.

У порога зала, скрестив руки на груди, небрежно подперев стену плечом, стоял капитан Галицкий и явно забавлялся происходящим. Закончив дежурство, он заглянул к товарищам выпить вина, прежде чем отправиться к любовнице, но задержался, желая увидеть, чем закончится залихватская бравада девицы на столе. Никита ничего не имел против пирушек сослуживцев, затевающих безрассудные развлечения, он и сам был не прочь не только поволочиться за игривыми и отчаянными молодками, но и позволить себе бесшабашную выходку.

Но на этот раз представшая картина превзошла фантазии: изящная фигурка в маске грациозно скользила по столу, приковывая внимание. Каждый ее шаг, взмах руки, колыхание подола вызывало почти болезненный спазм и волновало в нем мужчину. А когда издали рассмотрел эту обольстительную полуулыбку, почувствовал, как его опалило огненным жаром, и вслед окатило синими брызгами хмельного взгляда, он вдруг понял, что не в силах оторвать от нее глаз и что убьет любого, кто посмеет ее коснуться. «Это что-то новенькое», — Никита судорожно выдохнул, стараясь избавиться от искушения сдернуть ее со стола и утащить в потаенный альков, и решил, что свихнулся.

Он не сразу понял, что его настойчиво дергают за рукав:

— Господин офицер, умоляю, помогите забрать ее.

— Приятно видеть, как веселится красотка. Не стоит лишать Маску удовольствия, — хмыкнул Никита, безразличным взглядом окинув взволнованную девицу, посмевшую отвлечь его от созерцания прекрасной вакханки.

— Это переходит все границы — они проявляют неприличный интерес, пялятся на нее и неприкрыто шепчутся, — испуганно бормотала незнакомка, пониже опуская на лицо небольшую вуаль.

— Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что меня это волнует. Такая сирена может соблазнить и святошу, — скривился он в усмешке.

— Это чудовищное недоразумение! Она не ведает, что творит! Если ее узнают, разразится скандал.

— Не надо драматизировать, сударыня. Кусок ткани надежно скрывает лицо грешницы.

— Грешницы? — недовольно вскинулась просительница. — Остановите же тогда это грехопадение — здесь не райский сад.

Желая избавиться от назойливой просьбы, Никита категорично отрезал:

— Вы жаждете крови? Я не вправе вмешиваться.

— Настоящий офицер не вправе отказать в просьбе дамы. Я настаиваю, чтобы вы поторопились! Больше нельзя медлить! — услышав безумный смех разгулявшихся военных, потребовала защитница Маски.

— Что за нелепый приказ! Вы возмутительно навязчивая барышня. Не заставляйте меня грубить, — готовый выставить ее за дверь, Никита едва подавил раздражение.

— Вы не понимаете, ничего не понимаете! Толстолобый солдафон! — в отчаянии заломила руки незнакомка.

— Сомневаетесь в моей офицерской чести? Это переходит все границы! Убирайтесь! — вспылил капитан, продолжая созерцать неугомонную Маску, но его стали раздражать разнузданные выкрики у стола. «Может забрать ее, пока не поздно?»

— Почему вы не слышите отчаянный вопль, взывающий к помощи?

— Прекратите стенать! Уходите!

— Какая досада, я не должна говорить, но, вижу, придется, — не обращая внимания на грозный рык, женщина потянула за рукав упрямца.

— Увольте! Подробности меня мало интересуют, очередная дама полусвета, — отмахнулся он, но услышал приглушенный возглас:

— Это приближенная фрейлина великой княгини. Нельзя допустить, чтобы с ней случилась беда. Что же вы стоите?

— Это меняет дело, — чертыхнулся Галицкий. — Ждите здесь.

Решительным шагом Никита подошел к столу, схватил расшалившуюся искусительницу за руку, не позволяя ускользнуть, и забрал у нее саблю:

— На сегодня достаточно! Слезайте!

Алекс попыталась вырваться из его рук, но безуспешно:

— Я не хочу! — взвизгнула она.

— Меня не интересует, хочешь ты или нет. Не брыкайся и слезай! Или применить силу? — почему-то рассердился он.

По залу прокатился гул недовольства:

— Никита, оставь ее! — вступился за девушку седой майор Извеков.

— Я еще не сорвал поцелуй с этих восхитительных губ! — с апломбом выкрикнул гренадер.

— Вот именно! — поддакнул пьяный голосок.

— Малышке весело! — тут же поддержали другие.

— Крайне невежливо мешать нашей Маске! — подал раздраженный голос штабс-капитан Найденов.

— Вы хотите поучить меня вежливости? — спахнув со стола бутылку, лишь слегка повернул к нему голову Галицкий.

— Она не желает уходить! — огрызнулся тот.

— Вы лишаете меня приятного общества, — услышав поддержку мужчин, надула губки Маска, обиженная столь бесцеремонным вмешательством. — Даже представить не можете, как огорчили меня, — капризно пролепетала она, стараясь выдернуть руку.

— Нравится быть развлечением толпы, жаждущей приватных зрелищ? –негромко одернул ее Галицкий. — Вам следует вернуться в свои покои. Я провожу.

— Исключено! Не припомню, чтобы просила вас об этом, — упорствовала девушка. — К счастью, я вас не знаю, хотя кого-то и напоминаете. Не сдвинусь с места, и не смейте мной понукать.

— В наше стадо затесалась паршивая овечка? – не ожидая столь бурного сопротивления, обманчиво спокойным голосом пробасил Никита, невежливо стащив ее со стола. — Ты выглядишь как потаскушка, — зло добавил он, опуская девицу на пол.

Алекс в порыве оскорбленного возмущения, что ее прилюдно назвали овцой, взбеленилась и, не соображая, что творит, буквально выплюнула в лицо обидчика:

— Только ты, ничтожный пастух, рвешься на чужое пастбище, — и вскинула руку, намереваясь дать грубияну пощечину, но тот перехватил ее:

— Мне следовало бы выдрать тебя за это. — И, притянув к себе, в очередной раз чертыхнулся, почувствовав изгибы разгоряченного тела, и прохрипел в самое ухо: — Но если хочешь бороться, соглашусь только на постельную баталию.

— Возмутительное самомнение! Негодяй! Тиран! Сатрап Брыдлый мордофиля! — истерично выкрикивала Маска, уничтожая гиганта презрительным взглядом.

Зал замер в оцепенении. Каждый знал, что необузданный в гневе капитан гвардейцев не потерпит столь оскорбительного выпада и открытого непослушания, и способен примерно наказать.

— Что творит, что творит, дуреха, — стонала у двери молодая женщина, пока не услышала усмиряющий недовольство распаленных фривольным зрелищем мужчин голос майора:

— Пусть идет! Никита не тронет ее, он не жесток.

— Не будем томить князя! — желая разрядить обстановку, проговорил брюнет, за спиной которого пряталась Ингрид.

— Да что он себе позволяет! — прошипела она.

— Осторожно, он в фаворе и пользуется немалыми привилегиями.

— А я не боюсь! Мне уже тошно от него, — продолжала протестовать Маска. Ей было все равно, как поступит этот противный, надоедливый истукан. — Меня никогда не волновали титулы.

— На моей памяти, это единственная женщина, осмелившаяся бросить ему вызов. Забавно, — не скрывая восхищения, пробормотал брюнет.

— Истинно глупая овца, — зло проскрипела Ингрид.

Попытки Алекс освободиться от хватки капитана привели к тому, что запястье оказалось сковано, словно кандалами.

— Сама пойдешь или взвалить тебя на плечо, как безродную крестьянку? Соблазн просто невозможный! — взбешенный собственной глупостью оттого, что ввязался в нелепую историю, зарычал Галицкий.

Приходя понемногу в себя Александра, наконец, поняла, что он не шутит, бросила на него затравленный взгляд и, не проронив более ни слова, сопровождаемая сочувственными вздохами, с некоторой опаской отяжелевшей походкой поплелась за грубияном, который не выпускал ее руки. В коридоре их ждала все та же незнакомка и без вопросов поспешила вперед, указывая дорогу.

Никита тоже в полном молчании довел девушек до комнаты и, прежде чем уйти, приказал:

— Запритесь и никому не открывайте.

— Так точно, командир! — бездумно буркнула Алекс и, даже не взглянув на провожатого, шагнула за порог и скрылась за дверью.

Варвара сдернула с кровати покрывало и уложила девушку.

— Простите, но я хочу спать, — невнятно пролепетала та и укрылась с головой.

— Глупенькая, связалась с ехидной и попала в нешуточную переделку. Завтра тебе поплохеет, а пока спи.

Алекс уже ничего не слышала.

Варвара, двадцатичетырехлетняя дочь графа Рязанова, по отцовской протекции уже два года служит при дворе. Спокойная, рассудительная и внимательная, она ни на шаг не отступала от дворцовых правил, но ни с кем так и не сблизилась.

Она давно приметила среди фрейлин великой княгини удивительно приятную особу, которая была неизменно вежлива, обладала сдержанными манерами, ясномыслием, к тому же выделялась яркой красотой и тонким юмором. Варвара наблюдала, с каким достоинством обходила она острые углы характера и капризы Екатерины, проникаясь большой симпатией к девушке, потому и, не задумавшись о своей репутации, привела к себе спрятать от вездесущего ока гофмейстерины.

После неприятной заминки, вызванной вмешательством Галицкого в захватывающее и будоражащее кровь представление на столе, не все собравшиеся сразу успокоились. Двое офицеров, налив по бокалу вина, устроились в сторонке.

— Черт бы побрал этого князя! Невесть что себе позволяет! — возмутился Найденов, сожалея что красотка так хитро ускользнула из его рук.

— Завидная участь обласканного фаворита, — усмехнулся гренадер. — Становиться на его пути не менее опасно, чем связаться с дьяволом.

— Всего лишь титул и богатство, да смазливая физиономия, — откровенная неприязнь сквозила в каждом слове штабс-капитана.

— Не стоит пустословить, господа. Капитан оправдывает свой чин отвагой и верной службой отечеству, — предостерег проходивший мимо майор, услышав нелестные слова о своем товарище, — что не вызывает никакого сомнения. На этом настаиваю, — и не стал задерживаться около сплетников.

— На мой взгляд, излишне самоуверен, — проведя пальцем по краю бокала, изрек гренадер, — в остальном вынужден согласиться с нашим правдолюбом Извековым.

— Притом игрок и отпетый ловелас, — скрипнул зубами Найденов. — К тому же неимоверный гордец. Нераскаявшийся грешник.

— Уж, не завидуете ли вы, штабс-капитан?

— Ну, вы скажете!

— Галицкий весьма удачлив и в картах, и в женщинах.

— Такое везение за карточным столом смахивает на шулерство.

— Так вот где собака зарыта. Много вы ему проиграли?

— Не ваше дело! — огрызнулся штабс-капитан.

— Мой вам совет, Найденов, придержите язык, если конечно не желаете встретиться с Галицким на рассвете. Он не прощает оскорбления, — предупредил гренадер и отошел к шумной компании подвыпивших сослуживцев.

Найденов покраснел, неуклюже кивнул и жадно припал к своему бокалу. Рука его заметно дрожала: «Придет мой час, заносчивый князь. Я подпорчу вам репутацию. И тогда увидим, каков удел низверженного любимчика».

Проснувшись ближе к полудню, Алекс недоуменно обвела глазами незнакомое помещение. Деревянная перегородка серого цвета, разделяющая комнатку, окно без занавеси, старая мебель: диван и два кресла, обитые желтой материей, небольшой столик, покрытый плюшевой скатертью с редкой бахромой, — явно из разных гарнитуров.

Она не на шутку испугалась: что произошло? почему она в чужой постели?

— О боже, случилось непоправимое? — глаза взъерошенной девушки увлажнились.

— Иногда слезы помогают очистить голову и успокоить душу, — услышала она мягкий женский голос. — Поплачьте, если хотите.

— Я фрейлина великой княгини, видела вас во дворце, но незнакома с вами, — все еще недоумевая, с трудом произнесла страдалица.

— Меня зовут Варвара Петровна Рязанова, а вы — Александра.

— Вы ведь скажете, почему я здесь?

— Да. Но сначала выпейте лечебный отвар.

— Горький? — неохотно взяла в руки чашу Алекс.

— Но не страшнее раздирающей головной боли. Пейте маленькими глоточками.

— Варвара Петровна, не могу больше терпеть, пожалуйста, расскажите, как я у вас оказалась.

— Вы стали жертвой гнусной лицемерки, у которой совести ни на грош. — Варвара в сердцах взмахнула кулачком. — Она порочна в своих желаниях. И чтобы оправдать себя, лживыми посулами заманивает в пагубные сети чистых и наивных девиц.

— Меня трудно назвать наивной, — едва слышно пролепетала Алекс. — Не замечала за Ингрид недозволенного.

— И тем не менее благодаря ей, этой завистливой твари, вы оказались в весьма затруднительном положении.

— Я мало, что помню, — сконфуженно пробормотала Александра.

И Варвара довольно сдержанно поведала о событиях злополучного вечера:

— Я случайно увидела вас в галерее и, зная пакостные привычки вероломной немки, незаметно прокралась следом. Слава богу, успела вовремя, — закончила она говорить и осторожно погладила поникшую голову девушки.

— Вы не должны были рисковать, — покраснев от ужаса и стыда, с дрожью в голосе выдавила совершенно поникшая Александра. — Но, если бы не вы, не избежать мне позора и, страшно сказать, изгнания.

— Думаю, сейчас вам не помешает дружеская поддержка — у вас вид побитой собаки. Вам необходимо вернуть уверенность в себе.

— О, майн гот! Какая я несчастная. Что будет с Екатериной? Царица ей не простит.

— А мы никому ничего не скажем. Потаскушка Ингрид тоже будет молчать.

— Разве такое возможно?

— Еще как возможно. Гроза прошла мимо.

— Я не могу найти слов признательности. Она как это — Алекс от волнения начала путаться русских в словах, — неизмерна.

— По-нашему, безмерна. Вот и не станем ее измерять.

— Варвара Петровна, а как же тот офицер? К сожалению, я не запомнила его.

— Он не отличается болтливостью. Хотя терпение не является одной из его добродетелей, должна признать, вчера он проявил чудеса выдержки. Благодарение богу, его поддержал строгий майор. Быстро урезонил недовольных крикунов. Сам еще молодой, но совершенно седой, очень непривычно такое видеть.

Внезапно Варвара залилась мягким грудным смехом:

— Спаситель ваш особенно стойко держался, когда вы гордо заявили, что знать его не желаете, не боитесь и не признаете никаких титулов.

— Господи, какой конфуз! Я готова забиться под кровать, спрятаться от страшного позора. Как такое могло случиться? — вскочила с места бедняжка и, споткнувшись о кресло, рухнула в него. — Уверяю вас, Варвара Петровна, я не столь безрассудна и порочна.

— Я знаю, нет нужды оправдываться.

— Как зовут того офицера? — не унималась обезумевшая от угрызений совести фрейлина. — Принесу ему свои извинения. Я виновата и должна с честью пройти эту экзекуцию.

— Не стану называть имени, — воспротивилась Варвара, — чтобы скверно себя не чувствовали при встрече, он бывает в карауле при царице. К счастью, наш герой не видел вашего лица. Думаю, не стоит напоминать ему о пьяной выходке сослуживцев, — хитро усмехнулась она: — Всякое случается, когда фонтаном бьет новомодное шампанское вино.

— Что вы предлагаете? — не понимала Алекс намеков своей доброй и отважной спасительницы.

— Предоставим мужчине возможность забыть сей глупый инцидент, обойдем его молчанием, — заговорщицки растолковала свою идею Варвара. –

А вам, смею надеяться, полученный урок послужит хорошим предостережением не поддаваться безрассудным и тем опасным соблазнам.

— У вас великодушное сердце. Вы мне нравитесь все больше и больше, — воскликнула Алекс. — Станем подругами, Варвара Петровна!

Варвара раскрыла объятия, и несчастная фрейлина бросилась к ней, оросив ее плечо слезами.

— Вы такая красавица, Александра, но не стоит более искушать мужчин.

Глава 7

Никита едва ли не каждый день наведывался в Английский клуб Харитонова. Его горячий нрав часто искал выхода: порой хотелось подбить глаз очередному несдержанному на язык молодчику, что в красках расписывал любовные подвиги, пусть вымышленные, но даже таких рассказов князь не любил, считая, что дела альковные должны оставаться приватным секретом.

Чаще всего хотелось расквасить нос штабс-капитану Найденову, который завидовал тому, что Галицкий обошел его, обладавшего большим сроком службы, в получении капитанских эполет. Найденов за глаза всячески умалял было личную доблесть Никиты и нередко саботировал его приказы, делая это так мастерски, что и уличить не в чем. К несчастью, дуэли, и потасовки между офицерами, были запрещены, потому и полюбил князь новую кулачную забаву. Иногда он сходился на ринге с выдающимися, такими же ярыми, как сам, бойцами, иногда колотил подвешенный к потолку набитый песком мешок, отрабатывая удары с английским тренером Брайтоном. Тот Галицкого хвалил, научил особым образом подворачивать кисть, чтобы избежать травмы, показал несколько хитрых приемов, и в целом утверждал, что даже в Лондоне трудно будет сыскать равного по силе соперника.

Но сегодня от упражнений Никита отказался, ему удалось затащить в клуб Льва Нарышкина, и оба молодых человека, развалившись на честерфилдских диванах с низкой спинкой, непринужденно беседовали, наблюдая за происходящим на ринге.

— Держу пари, ты ни одной схватки не сдюжишь, — старался раззадорить друга Галицкий. — Кто перо держит, персты в кулак не сложит.

— Тем пером вершится история, — спокойно парировал Нарышкин, не поддаваясь на провокацию. — Написанное не вымарать, а дракой лишь синяков наставишь, да и те за пару дней сойдут без следа.

— А как же удаль молодецкая? Девицам нравится.

— Кулаком любовь не вколотишь, а эпистолярия возвышенная словами ласковыми тропку к сердечку женскому завсегда проторить сможет.

— Кстати, о девицах, не знаешь, сколько фрейлин у великой княгини?

— Уж не думаешь ли приударить за одной из них? — удивился Лев. — Сразу скажу, за редким исключением штат укомплектовали дворянками, поведения благопристойного, но наружности не самой привлекательной, дабы не отвлекать внимания великого князя Петра Федоровича от прелестной супруги. Признаться, — замялся он, — есть там и такие, что и под маской скрыться не грех будет.

Как раз Маска и интересовала Никиту. Волнующее приключение впечаталось в память, и ему, не раз выполнявшему поручения Тайной канцелярии, непременно хотелось раскрыть для себя инкогнито дерзкой незнакомки. Впрочем, пыл его поостыл после сказанных Нарышкиным слов.

— Но ежели ты решил остепениться, дворянская матримония на лица не смотрит.

— Куда мне, — отмахнулся Галицкий, и, решив часть вины за нежелания жениться, переложить на друга, заметил: — Не обрел покамест тобой, между прочим, обещанный княжеский чертог.

— А вот здесь, Никита Сергеевич, увольте, — Лев раскусил маневр собеседника: — Ни один из мною подобранных особняков тебя не устроил. Напомнить, почему?

— Сам знаю, — буркнул Галицкий — земли мало, конюшни негде поставить.

— Вот, потому и ищем, — кивнул Нарышкин. — Список требований известен: непременно каменный, расположением ближе к службе, стало быть, в центре столицы и непременно с обширным двором. Право, ты будто усадьбу помещичью присматриваешь.

— Могу себе позволить, — вскинулся Никита и, не желая дальнейших препирательств, вернулся к интересующему вопросу: — Так ты не ответил, сколько всего фрейлин.

— Дюжина. Покуда Екатерина Алексеевна не набрала нужного политического веса, отделались малым кругом. Но вскорости все может измениться. Да ты и сам всех увидишь нынче же вечером — великая княгиня дает свой первый бал.

— Ничего об этом не слышал.

— Эх, Никита-Никита, обучил бы своего денщика грамоте, чтобы из кучи писем и приглашений он мог выудить по-настоящему важное. Умей Осип читать, непременно доложил бы о столь знаменательном событии.

— Обучу, — пообещал Никита, — заодно и учителя словесности найму, а то так иногда завернет, что без толмача не понять. Однако, на бал не пойду, в караул отправлюсь.

— Знаю я твои ночные караулы: маршировать на постельном плацу Дарьи Капитоновны. — Кстати, будь осторожен, императрица жалует твою полюбовницу и намерена вновь выдать замуж. Если не хочешь оказаться в числе счастливых претендентов, остерегись любезничать с ней на людях.

— Таковое в мои планы точно не входит, — сглотнул Никита. — Учту, друг.

— А в благодарность за предупреждение, требую отправиться со мной вечером во дворец.

— Тебе-то какой в том резон, Лев? Ты в царственных галереях как рыба в воде, а я как ведро в проруби.

— Вот и черпай всё, что дают тебе статус и положение, — продолжил уговоры Нарышкин.

— И не проси. Никакими преференциями меня туда не заманишь.

Нарышкин бросил взгляд на опустевший ринг и неожиданно предложил:

— А ежели я выступлю в поединке и выиграю?

— Со мной биться будешь? Не серчай, Лев, но опыта у тебя бойцовского не хватит, против меня ты котенок.

— Попрошу Лукича подобрать мне пару. Ну как, условились?

— Коли выиграешь, или хотя бы сведешь бой вничью, обязуюсь сопроводить тебя на чертов бал и сверх того обещаю даже потанцевать!

— Три танца, — уточнил Нарышкин.

— Один! — отрезал Никита. — Торговаться не будем.

Лев поднялся с дивана, подозвал хозяина заведения, о чем-то коротко с ним переговорил и прошел в раздевалку. Спустя недолгое время Нарышкин вернулся без неизменного асессорского парика, в кюлотах и полотняной рубахе. Ноги его до колен укрывали намотанные онучи. Простая одежда делала его гораздо моложе. Никита устыдился того, что своими отговорками вынудил друга на столь отчаянный шаг. «Избиение младенцев я не заказывал», — мрачно подумал он, однако позорить честь князя призывом остановиться не рискнул.

В пару Нарышкину поставили одного из новеньких, тот был коренаст, широк в плечах, уверенно двигался, пружиня на крепких ногах. Галицкий приблизился к рингу. Зрителей почти не было: те, кто успел сразиться, ушли переодеться, те, кто еще только готовился к поединку, в стороне разминали суставы. С трудом сдерживая желание прикрыть глаза ладонью и смотреть сквозь пальцы, Никита принялся наблюдать бой.

Соперники, следуя этикету, немного покружили по площадке, оценивая друг друга. А далее произошло то, что не вписывалось в правила ни одного боксерского кодекса. Коренастый дернулся в сторону Нарышкина, тот увернулся, обежал противника, ухватил сзади за шею. Боец тряхнул головой, вывернулся и тараном попер на Льва, который, пользуясь высотой своего роста, выкинул руку, удерживая коренастого от удара, наклонился и стал что-то быстро нашептывать…

Схватка завершилась, не успев начаться. Соперники пожали друг другу руки, и под недоуменным взглядом Брайтона разошлись.

— Ничья! — воскликнул Нарышкин, сходя с площадки. — Считаю наш спор решенным.

Ошарашенный Никита едва сумел произнести:

— Силен, Лев Александрович, объегорил, только не пойму, как. Объясни, ради всего святого.

— Нашептал молодцу, что мы с тобой уговорились биться на победителя. Выиграет — выйдет супротив Князя Галицкого. — Он усмехнулся. — А далее твоя репутация билась вместо меня. Сопернику, надо отдать должное, хватило благоразумия согласиться на ничью, чтобы драться с тобой ни одному из нас не пришлось.

Никита рассмеялся:

— Признаю свой проигрыш и готов отправиться, куда скажешь.

Великая княгиня вернулась из Царского села в крайнем раздражении: ей дали почувствовать, что недовольны ею. Умная и честолюбивая, она, умея просчитывать на несколько шагов вперед, теперь старалась найти поддержку императорского двора.

Вырвавшись из постылой нищеты отцовского дома, Екатерина не переставала вслух восхищаться роскошью царских палат, богатством одеяний русского дворянства, пышностью елизаветинских приемов. Многих очаровал ее неподдельный интерес к дворцовым традициям, и, чтобы закрепить свои успехи, она испросила разрешение провести бал с приглашением фрейлин обеих царских особ и офицеров гвардейских полков.

Супруг, особо не обремененный приличествующими манерами, снисходительно махнул рукой:

— Пусть потешатся! На одну ночку улягутся в постель не с ружьями, а с аппетитными бабами.

— Фи, какая пошлость! Вы — солдафон, герр Питер! Мои фрейлины порядочные и воспитанные девицы.

— Значит, армейцы урвут двойную сладость, — захохотал Петр Федорович и, не прощаясь, отправился к своим оловянным солдатикам.

Императрица Елизавета Петровна согласилась на бал и даже милостиво пообещала посетить его.

Екатерина развернула бурную деятельность, гоняя с поручениями фрейлин, слуг, пажей.

— Первое впечатление очень важно, моя свита должны выглядеть подобающе положению., — строго потребовала она. — Лично проверю каждую. Мы не можем разочаровать ее величество безвкусными одеяниями.

Алекс задумалась о своем наряде. Кроме положенной фрейлине великой княгини униформы лилового цвета у нее, конечно, появились новые платья. Она с немецкой бережливостью регулярно откладывала определенную сумму из своего жалования, к тому же Фике щедро делилась с ней материей и различными женскими вещицами, присылаемыми императрицей.

Александра подобрала платье из серебряной тафты, посчитав, что оно, выгодно подчеркнет глаза, которые отец неизменно сравнивал с сапфирами, и перед ее отъездом в Россию подарил серьги с этим камнем. Она непременно наденет на первый бал Фике свои сапфиры.

В зале собрался офицерский корпус Преображенского и Семеновского полков, небольшими группами стояли гренадеры, придворная знать. На почетных местах в ожидании высочайшей особы восседали матроны из царской свиты, служившие при дворе еще с петровских времен, и предавалась излюбленному занятию — перемыванию косточек гостям. К ним присоединились и нынешние фаворитки Елизаветы Петровны.

— Хотелось бы убедиться, что мы не зря потратим время, своим посещением облагодетельствовав этот так называемый бал, — не без желчи изрекла гофмейстерина.

— Думаю, ошибок не избежать. Русская императрица любит размах, не то, что этот скупой прусский король. Увидим, на что способна их принцесса, — поддержала ее, не скрывая ехидства, статс-дама Прасковья Лукина.

— Как бы не оплошала Екатерина перед царицей. Будем надеяться, кое-чему научилась, живя при нашем блистательном дворе.

— Неплохо держится великая княгиня, — вступилась за супругу престолонаследника Евлампия Щербатова. — Посмотрите, как любезно принимает поклоны, да и стать горделива, хоть и росточком маловата. Правда, — прикрылась она веером, — его высочество Петр Федорович, похоже, откровенно скучает. Не рассердил бы государыню.

— Нет-нет, отправился к офицерам. Сейчас станет учить их прусским порядкам. Ни о чем другом и помыслить не хочет, — взглядом проследила за ним гофмейстерина и понизила голос: — Страстный любитель палочной дисциплины. Остается надеяться, что армией ему командовать еще не скоро.

— Не кажется ли вам, что наряды фрейлин Екатерины слишком откровенны, — графиня Абросимова. постараласьувести разговор от обсуждения неуравновешенной царственной особы в более безопасное русло.

— Не придирайтесь, дорогая, сегодня они очень милы.

— Да и знатных персон не мало, — всматриваясь в нарядные толпы гостей, заметила Дарья Капитоновна, молодая вдова, обласканная императрицей. — Ба, смотрю и наследники известных фамилий не отклонили приглашение.

Никита Галицкий и Лев Нарышкин появились с некоторым опозданием. Друзья выглядели довольно респектабельно, держались свободно и горделиво: молодые князья были привычны к обращенным на них взорам и перешептываниям — оба считались завидными женихами.

— Первый бал, который дают великий князь и великая княгиня. — степенно произнес Нарышкин

Возможно, именно здесь мы подберем тебе суженую, — по-свойски ткнув в бок друга, ухмыльнулся Никита своей шутке.

— Не подобает нам злословить, но не думаю, что в этой чехарде женская красота, обильно сдобренная расхожей болтовней, покажется интересной и привлекательной. Хотя придется проявлять вежливость и восхищаться их благопристойными, но абсолютно пустыми речами.

— Ты, Лев, как всегда многословен, хотя тоже на своей шкуре испытал, речи эти сводятся лишь к назойливым намекам о свадьбе. Лично я не собираюсь пускаться в долгие разговоры. По мне, неоспоримое достоинство женщины быть видной, но абсолютно не слышной.

— В отличие от тебя, Никита, мне удается вести умные речи. А ты, как вижу, снова исполнен скептицизма в отношении женских особ. Результат военной службы?

— Отнюдь, друг мой Лев Александрович! Тебе ли не знать, я люблю женщин, но не люблю говорить о женитьбе. Даст бог, годам к тридцати сподоблюсь призадуматься. Заметь, лишь призадуматься.

— Позволь напомнить, друг мой Никита Сергеевич, у тебя долг перед фамилией, как, впрочем, и у меня.

— Признаюсь, не привык чувствовать себя наследником, от которого ожидают чинного следования заветам предков, и потому даже до родового имения покуда не добрался, боюсь, батюшка силком потащит под венец. А это совершенно не входит в мои планы.

— Как сегодня намерен развлекаться?

— В соответствии с репутацией, — заерничал Никита. — Обволоку девиц взглядом, обворожу улыбкой, а потом за карточным столом опустошу карманы безголовых разгильдяев, жаждущих испытать судьбу. Одним словом, отдам скромную дань праздному разгулу, как и обещал, но задерживаться не намерен.

— Должен предупредить, сведения о твоих безрассудствах в Петербурге не самые лестные. Постарайтесь, Никита Сергеевич, понять, что это к добру не приведет. Неужели никогда ничему не научишься?

— Лев Александрович, ты всего на четыре месяца старше, а твои назидания заставляют чувствовать себя провинившимся школяром. И ты почти всегда прав, но поверь, я отчаянно стремлюсь надлежащим образом придерживаться правил придворной жизни. — Никита перешел на натужный шепот: — Но это страшно трудно, ведь здесь даже злословие прикрывают льстивой улыбкой, а я на это не гожусь, — и самым беспечным образом рассмеялся.

— Поэтому ты научился правдоподобно лгать?

— Волей-неволей! — пожал плечами Никита.

— Ну, как на тебя сердиться! Советую прекратить ребячество, на нас надвигается Тайная канцелярия, — одернул Лев нарядный камзол. — Нет, пронесло.

— Ушакову помахала своей нежной ручкой гофмейстерина, — прыснул в кулак Галицкий. — Тебе, я думаю, нужно составить им компанию.

Уловив намек, что другу не терпится ретироваться, Нарышкин понял бессмысленность возражений и решил, что пора засвидетельствовать почтение великой княгине и иже с ней.

— Законы мужской дружбы диктуют отпустить тебя, князь, на волю, -высокопарно произнес он и развернулся, чтобы уйти, но был остановлен нетерпеливым возгласом:

— Постой, Лев! Ты тут многих знаешь.

— Всех!

— Хорошо, всех. Скажи, что за удивительно очаровательное создание? — тихонько присвистнул Никита и глазами указал на легкой походкой скользящую мимо красавицу в серебристом одеянии. Ее собранные кверху волосы играли необыкновенными переливами: словно сквозь ночную мглу пробивался вечерний сумрак с оттенками лунного камня.

— Как! Непревзойденный сердцеед упустил из виду такую прелестницу и до сих пор не покорил своей выдающейся внешностью и обхождением?

— Моя обходительность не идет в сравнение с вашей лисьей, князь, — нетерпеливо бросил Никита. — Нет нужды зубоскалить. Однако, вернемся к вопросу: кто она?

— Сначала придите в себя — у вас отвисла челюсть, друг мой.

— Я и глаз не могу оторвать, — непроизвольно сболтнул Галицкий.

На лице Нарышкина появилась понимающая улыбка:

— Фрейлина Екатерины Алексеевны.

— Но ты же сказал, что все они… — вместо слов Никита скорчил кривую физиономию.

— Эта — то самое редкое исключение Любимица великой княгини, сопровождала ее прямо из Пруссии.

— Вот почему не могу отделаться от ощущения, что знаю ее, и довольно близко. Особенно этот лучистый взор.

— С тех пор, как стала появляться в свете,пользуется успехом.

— Как много я упустил! — Никита беззастенчиво рассматривал фрейлину, нетерпеливо перетаптываясь на месте.

— Нельзя так надолго покидать общество.

— Служба, дорогой! Должен исполнять приказы. Теперь готов наверстать упущенное!

Галицкий прибыл на бал с твердым намерением встретиться с каждой девицей из свиты великой княгини и выяснить, кто из них скрывался под Маской. По голосу он вряд ли смог бы ее узнать, девица была откровенно пьяна, и язычок, с таким пылом выкрикивавший оскорбления в его адрес, знатно заплетался. На цвет волос он не обратил внимания, ибо привык к парикам и сложным прическам придворных дам. Возможно глаза? Он будто бы видел синие всполохи за прорезями маски. Хотя, вполне возможно то были всего лишь отблески камней как тех, что сейчас сияли в ушках хорошенькой фрейлины, к которой он направлялся.

В ожидании появления императрицы великая княгиня изрядно нервничала. Алекс, стоя на почтительном расстоянии, готова была по первому повороту головы исполнить любое ее поручение. Увидев, что Екатерина переломала добрую половину костяных пластин веера, который отчаянно сжимала побелевшими пальцами, она незаметно передала ей свой и в очередной раз отправила Алешку пробежаться по галереям, разузнать, не приближается ли Елизавета Петровна. Вернувшись, паж доложил, что государыни не видно, однако к ним направляется его высочество Петр Федорович.

Подошедший великий князь осоловело глянул на потупивших глаза фрейлин и обратился к супруге:

— Поверьте, дорогая, — поморщился он, — не прикажи тетушка явиться, ни что не оторвало бы меня от государственных дел.

— Вы, вероятно, так увлеклись составлением военных тактик, что в пылу вдохновения задели чернильницу рукавом, — дипломатично ответила Екатерина, заметив винное пятно на обрамляющих запястье кружевах. — Прошу останьтесь ненадолго. — Она подала знак фрейлинам поближе придвинуть заранее подготовленные кресла и взмахом руки отпустила их веселиться, не желая, чтобы способный на безобразные выходки князь нагрубил им.

Алекс, мило улыбаясь, непринужденно шла по залу, отвечая на знаки внимания спешивших к ней кавалеров, не задерживаясь ни с одним рядом дольше положенного времени. Она то дело посматривала на великую княгиню, но вскоре сама стала ощущать на себе пристальный взгляд, который почему-то взволновал ее.

— Вы потанцуете со мной?

— Почту за честь, — без видимого колебания протянула она руку. Александра сделала вид, что не узнала капитана, встречавшего обоз прусской принцессы в Риге. — Однако, в нарушение этикета мы не представлены.