Read the book: «Паутина жизни»
Глава 1
Меня нарекли Эдвина. Имя сие дала мать в тот час, когда отец, священослужитель Леофрик, нёс свой крест в нашей деревянной церкви, где пахло воском, сыростью и ладаном, и где под гул ветра за окном он просил у Господа сына.
Господь же даровал ему дочь. Отец не роптал, ибо был человеком благочестивым, но в глазах его, когда он смотрел на меня, всегда тлела одна и та же мысль: лишний рот, ненужная забота, бесполезная тень в доме, где должны были расти воины и служители алтаря. Мать звала Эдвиной, и в этом имени было что-то от отцовского несбывшегося сна: Эдвин — так должен был называться первенец, сын, наследник, крестоносец. Женское окончание сидело на мне, как чужая одежда, слишком тесная в плечах и слишком длинная в подоле.
Братья мои — Годфрид, Освин и Вульфрик — были крепки, как молодые дубы. Годфрид готовился принять меч из рук епископа и уйти в Святую землю; Освин мечтал о рясе и книгах; Вульфрик, самый младший, уже носил за отцом кадило и говорил о подвигах так, будто сам видел архангела с огненным копьём. Меня же отец наставлял кратко и без нежности:
— Твой свет, Эдвина, в том, чтобы выйти замуж, родить новую жизнь и вести дом. Жена — венец мужа, а мать — корень рода. Не ищи иного, ибо иное не для тебя.
Мать учила тому, что должна была знать дочь священника: замешивать хлеб, солить свинину, прясть лён, штопать рубахи, лечить лихорадку отваром тысячелистника, принимать роды у крестьянок, когда повитуха не успевала. Всё это лежало в руках её, всё это умелось.
Но по ночам, когда дом затихал и только сверчки в траве вели свою бесконечную службу, ноги сами несли в лес. Там, под старыми вязами, где луна просеивалась сквозь листву, в руки бралась палка, и ею повторялись движения, подсмотренные у братьев. Рубить воздух, колоть, парировать, падать, вставать, снова рубить. Ветки хлестали по лицу, колючки рвали подол, но боли не чувствовалось.
В сердце жила вера — простая, тёмная, как лесная вода, — что Господь даровал всё это ей во благо. Он дал длинные руки, крепкие кости, тяжёлый шаг и сердце, которое не боялось ночи. Бог дал мужскую силу и женское имя. Зачем — неведомо. Но некогда сией судьбе должно было открыться её путь истинный.
Время шло. Из маленькой, не слишком красивой пигалицы выросла девушка, но такая, каких редко зовут под окнами, шепча о любви. Ростом — в отца, выше братьев; плечи широки, ладони грубы, лицо обветрено, подбородок твёрд, как кремень. Грудь мала, и это было почти утешением. Волосы светлы, как лён, и длинны, как девичья молитва, но их редко видели распущенными. Заплетались туго, прятались под платок, и ненависть к ним росла тихо, как сорная трава.
— Красота твоя в другом, Эдвина, — говорила мать. — В руках, терпении, а главное в вере.
Пару раз путали с мужчиной. Один раз — на рынке в Дунхольме, когда в отцовском плаще несла мешок соли. Другой раз — в лесу, когда лесоруб окликнул: «Эй, парень, подсоби!»
Обиды не было. Напротив, внутри что-то тихо засмеялось, будто птица в клетке, которая вдруг почуяла, что дверца не заперта.Но угнетала лишь та мысль, что дорогой папенька нашёл жениха и спешил поскорее сбагрить старику.
