Read the book: «Тень Прекрасной Дамы. Марина и Анна», page 3

«В Патетической сонате…»

 
В Патетической сонате
Жили наши души снова,
Мы встречались на закате,
Дня счастливого такого,
Рихтер – светлая громада.
Музыка летит куда-то,
Возвращать меня не надо.
Каждый чья-нибудь утрата.
До заката миг единый,
А к рассвету буря стихла,
Ты назвал меня Мариной,
В этом было много смысла.
Это лестно, это странно,
Мы не этого хотели,
В этом мире безымянном,
Нынче ты моя потеря.
Растворились боль и радость,
Только музыка осталась,
Ей легко внимает разум,
В ней душа моя металась,
А тревоги и печали,
Позабылись отлетели
Только музыка звучала
Каждый чья-нибудь потеря
 

«Туманные думы на стыке столетий…»

 
Туманные думы на стыке столетий,
Печали без меры, тоска без границы,
И кто-то за это позднее ответит,
Стирает история скорбные лица,
А что остается им? Гарь от пожаров,
И те, кто ушли и не смели вернуться,
Они просыпались порой от кошмаров,
Они не сумели под гнетом не гнуться
Была впереди у них та мировая,
Готовая мир первозданный разрушить,
И тени бесплотные в бездну шагали,
И к звездам летели туманные души.
Им все тяжелее остаться собою,
До нас донести тех полетов паренье,
И сладить пытались с мечтой и любовью.
Хотя бы в контексте стиха и забвенья
Но строки терялись, но строки ломались,
И это они декадансом назвали,
И музыки звуки в печали остались,
То падали в бездну, то в небо взлетали.
И кто-то за это позднее ответит,
Стирает история скорбные лица,
Туманные думы на стыке столетий,
Печали без меры, тоска без границы,
 

Марина в Праге

 
А Прага была прекрасна,
Но ей она не мила,
Влюбляла в себя напрасно,
Зачем-то с собой звала,
И ходит как тень в тумане,
И пишет стихи во сне,
И время ее обманет,
И будет прозрачен снег
Вернуться. Зачем? Вернуться,
Остаться в плену стихий,
И странные строки рвутся
И все же звучат стихи.
Как хочется ей уехать,
Поэты живут в аду,
И здесь уже не до смеха,
И призраки подведут,
Красавица Прага манит
Прозаиков, знаю я,
И снова тебя обманет
Тот стон, тот свет бытия,
И будут совсем другие
В плену у иллюзий жить.
Ей снится опять Россия,
Погибшая, не забыть
 

«Уходит Марина в ту полночь, в ненастье…»

 
Уходит Марина в ту полночь, в ненастье,
И молит напрасно о доме, о счастье.
Ей быть не любимой, казаться чужой,
Парить в том тумане над вечной бедой.
Другая корону наденет шута,
Останется в вечность там не скорбя,
О том, что ты будешь напрасно страдать.
И ждать откровенья, признания ждать.
Настанет черед, но настанет ли он,
Когда этот мир только в Анну влюблен,
Ей все, ничего остальным не дано,
И северный ветер стучится в окно.
И ночь так темна и душа в пустоте,
Припомнит последние строки и те,
Другие, кто снова стоит у окна
Увидит, как там одинока она.
Париж так бездушен, а Прага мертва,
Для дерзкой души все иные слова
Подходят едва ли – в плену забыться,
Останется дева ночная твоя
Ей быть не любимой, казаться чужой,
Парить в том тумане над вечной бедой.
Уходит Марина в ту полночь, в ненастье,
И молит напрасно о доме, о счастье.
 

Письма к Рильке

 
Там, где любви так много и участья,
Едва ли этот гений все поймет.
Он, как и все лепечет все о счастье,
А тут разлад, отчаянье полет.
И все-таки читает виновато,
С трудом он переводит эту речь.
И верит, что душа ее крылата,
И ждет ее приезда, новых встреч.
 
 
Но ждет напрасно, хмурая погода,
Пейзаж, поникший тает за окном,
Она писала год, еще полгода,
О житие отчаянном своем.
А он бродил по улочкам устало,
Мечтал о ней, и страстно ждал письма.
Но лучше бы она не приезжала,
Куда ему теперь такой роман?
 
 
Она была печальна, но крылата,
Она звала в неведомую даль,
Но по пятам за ней плелась расплата,
В душе осталась гневная печаль.
А письма что, порывистые строки,
Туман иллюзий, холод бытия,
И женщина, бывавшая жестокой,
Вдруг стала черной птицей грусть ея.
 
 
И он молчал, опять не понимая,
Какой же черт принес ее туда,
Где в бездне роковой еще сияет
Ее не догоревшая звезда.
За что ему такое, и к чему же,
Все пережить и не понять, мой бог.
И ждать напрасно проживая ужас,
Ее стихов, не пройдённых дорог
 
 
Хвататься за соломинку напрасно,
И падать в пропасть веря в то, что там,
Она все ждет, печальна и безгласна,
Она живет лишь вопреки стихам.
 

«Мы скованы пространством бытия…»

 
Мы скованы пространством бытия,
И кажется, что время тут не властно,
Но где-то в середине, суть тая,
Оно нам попытается напрасно
 
 
Явить иные правила игры,
И сковывает тело, мысли, чувства,
И мы в его объятьях до поры
Танцуем, то нелепо, то искусно.
 
 
А силы на исходе, мочи нет,
Готовы сдаться, пасть в его объятья.
В последний миг какой-то дивный свет
Нам озаряет путь, и снова братья
 
 
Или враги готовы нам помочь,
И в строчках вновь звучит ответ внезапно,
Когда казалось, не прожить нам ночь,
Но жизнь опять врывается с азартом,
 
 
Во всей своей невиданной красе,
Покажет нам, что время тут не властно
Поэмы зазвучит на высоте,
И верится – все было не напрасно.
 
 
Но вот замрут песочные часы,
Их остановит кто-то там, в тумане,
Ты встрепенешься и поверишь ты,
Что жизнь тебя тут больше не обманет.
 
 
И надо уходить, мой друг, пора,
И перед смертью вряд ли надышаться.
Пусть солнце в небесах горит с утра,
И лишь тебе рассвета не дождаться.
 
 
А время потечет теперь для них,
Они нас вспомнят может быть когда-то,
Перелистав страницы наших книг,
И улыбнувшись как-то виновато
 

Поэзия прорвется

 
И вот тогда поэзия прорвется,
Сквозь море прозы снова прорастет,
И будет жить, пока душа смеется,
Пока сирень за окнами цветет.
 
 
В ее плену нам сладко оставаться,
И знать, что нет пути у нас назад,
Прозаики бескрылые ярятся,
И больше ритма слышать не хотят.
 
 
Но что до них, когда душа взлетает,
И где-то в пустоте ночной парит,
Поэзия в бездомность увлекает,
Она несет тебя в ночной Париж
 
 
Там нынче нас не празднуют и все же,
Мы встретимся у башни в вышине,
И этих строк не будет мне дороже.
Пока душа металась при луне.
 
 
Пока Пилата кот наш поджидает,
И хочется продолжить разговор,
Иуда и в Христа легко стреляет,
И чертов снайпер целится в упор,
 
 
Но только мы, не ведая о чуде,
Вдыхаем эту призрачную боль,
Живем стихами и спешим на ужин,
Жизнь принимая, как последний бой.
 
 
Писать, как жить, жить как писать отрадно,
Ночь растворилась, и грядет рассвет,
И примем мы ее как вечный праздник,
Пока в душе еще живет Поэт
 

Вы так прекрасны

 
Вы так прекрасны, пани Анна,
В рассветный час на берегу,
Вы так любимы, так желанны,
Как я быть сроду не могу.
 
 
И кто зовет меня: – Марина.
Не отзываюсь, не хочу,
Стихов и чувств опять лавина,
Мне только Муза по плечу,
 
 
И в первого певца эпохи
Мы обе были влюблены,
Но ваши звезды, ваши вздохи,
А не мои ему слышны.
 
 
Ведь он лишь смотрит виновато,
Как будто бы и нет меня,
За что, скажите мне расплата,
В исходе рокового дня.
 
 
Наверное, со мной Эрида,
Как Афродита с вами вновь.
Они в восторге лишь для вида,
Они лишь вам несут любовь.
 
 
Но я рыдать о том не стану,
Я просто буду петь во тьме,
О Пани Анна, Пани Анна
Вы вновь спешите не ко мне,
 
 
Не смею, не могу, не буду,
У вас я время отнимать.
И ваша жизнь подобна чуду,
А мне в моем аду страдать,
 
 
И видеть. Видеть ежечасно,
Как несравненно хороши,
Все ваши песни, ваши страсти,
Порывы дерзкие души
 
 
Вам бог меня послал в награду,
Чтоб вы ценили то, что есть.
О пани Анна, нет, не надо,
Не помогает спесь и лесть.
 
 
Мне до конца стоять над бездной
Как Ариадне в грозный час,
И знать, что ждать мне бесполезно
Того, кто мог спасти, не спас.
 
 
Они спешили к вам в объятья,
И проходили мимо грез,
И все заветы, все проклятья,
Не принимали вы всерьез.
 
 
И я за вас тут отстаю,
И в зеркале не отразясь
Уйдет во тьму одна, другая,
Останется молить за нас…
 
 
Мой пробил час, моя дорога
Яснее ясного теперь,
Вы отдохните хоть немного,
И для друзей заприте дверь,
 
 
С иными и врагов не надо,
И все-таки наш путь ясней,
Пусть к Богу уведет дорога,
Пока блуждаем меж теней.
 

Треугольник иллюзий

 
Борис не знал, куда ему деваться,
Она была так странно холодна,
Когда готов с мечтою распрощаться,
Вдруг вспыхнула так радостно она.
 
 
И отступил опальный Гамлет снова,
И расступились призраки и сны,
Она искала в пустоте другого,
Она жила в объятиях весны.
 
 
Была метель в стихах ее я знаю,
А он не знал, как это все понять,
Когда пришла из грез его другая,
С ней легче, проще, хочется обнять,
 
 
И позабыть о буре тех страданий,
И в краткий миг опять лишиться сна,
Она ревнует, требует свиданья,
И к Рильке пишет в забытьи она.
 
 
Как с этим быть, о право, он не знает,
И там, на Невском остается Блок,
Она его напрасно поджидает,
Он различить ее в толпе не мог.
 
 
Он даже Анну в буре не заметил,
И потому спокоен и далек,
Метет метель на этом белом свете,
И остается ярость между строк.
 
 
Как он посмел, он многое посмеет,
Душа поэта уносилась прочь,
И был Борис подавлен и растерян,
Никто теперь не мог ему помочь.
 
 
.Она летела в пропасть, как комета,
Сметая все на роковом пути,
Отторгнута, отчаянна, воспета,
Пытаясь тьме немую осветить
 

Сага о Хароне

 
Аид Харона просит поспешить,
Река забвенья слишком многолюдна
– Сюда не стоит новых привозить,
Война, я понимаю, там им трудно,
 
 
Но мы давно заполнили Аид,
А небеса у Зевса так пустынны,
И вот на лодке он туда спешит,
И этот выбор делает картинно.
 
 
– Ну кто со мной готов туда идти,
Где и пиры, и битвы не кончались.
Я лишь троих смогу им отвести,
И души так теперь заволновались.
 
 
Тогда он указал на старика,
Сидевшего бестрепетно в сторонке,
– Сизиф, пошли, легка моя рука.
И вслед ему завыли похоронно,
 
 
– А где Елена, хватит ей страдать,
Я дочку Зевса отвезу обратно,
И тени, продолжавшие рыдать,
Ее там проклинали, вероятно.
 
 
А кто же третий? Доблестный Ахилл.
Да, от войны не смог он отказаться,
Но славно воевал и мало жил,
Пора бы перед Зевсом показаться.
 
 
– Вам оставаться в Лете, – говорит-,
Аид суров, просите Персефону.
И странный выбор оценил Аид,
Хотя Харона он опять не понял.
 
 
Прекрасная, и с ней Ахилл, Сизиф,
Что скажет Зевс, что Гера им ответит?
И вот Харон на небеса спешит,
И песню им поет веселый ветер.
 
 
Зевс был угрюм, и он не ждал гостей,
Но отказать он брату не посмеет.
– Ну кто с тобой, веди, Харон, скорей,
Смотри, Елена и Ахилл там с нею.
 
 
А это кто? Как будто бы Сизиф,
Ну что ж, хороший выбор, принимаю.
Останься с нами, нет, Харон спешит,
Туда, где вечно души изнывают.
 
 
Ведь тем страдальцам больше нужен он,
На небесах и без него все ладно
И с грустью улыбается Харон,
– В Аиде дом мой, там мне быть отрадно.
 
 
– Чудак ты. так прекрасны небеса,
Послушай Зевса и останься с нами.
Гермес твердил, он только полчаса
В Аиде продержался в шуме, гаме.
 
 
– Я не могу, ведь там мой кров и дом,
И к праздной жизни сроду не приучен,
Да, здесь светло, цветы, шмели кругом,
Ты не поверишь, но в Аиде лучше.
 
 
Гермес не верил, Гера злилась там,
Как мог он отказаться, ей не ясно,
На ад он променяет небеса?
Да убирайся, тут и так прекрасно.
 
 
Харон убрался, что за чудеса,
Пошел туда, где был всегда нужнее.
Нас не всегда прельщают небеса,
И нам земля и ближе и милее.
 

Лилит Адаму

 
Как тебе живется с Евой
В этом призрачном раю.
Осень там царит наверно,
Раз я больше не царю.
 
 
Как тебе живется, милый,
Холодно небось в плену,
Ведь во всем подлунном мире
Ты любил меня одну.
 
 
И кажется, что время тут не властно,
Как тебе живется, дальний,
Как предателям там жить.
Вижу рай твой стал печальным,
 
 
Всюду б осени царить.
Но вернуть нельзя былое,
Наше лето позади,
И она на все готова,
 
 
Быть ненастье, и дожди.
Мне хотелось быть собою.
Вот и кончился роман,
Что ж поделать не судьбою
 
 
Стала я, любовь – обман.
И в раю твоем уныло,
Но спокойно, милый друг,
Я тебя тогда любила,
 
 
А теперь мне не досуг.
Сук обломится однажды,
Вас изгонят, видит Бог,
И она пойдет отважно
 
 
На одну из тех дорог.
Ты же станешь просто мужем,
Станешь дедом и отцом,
Мне такой совсем не нужен.
Лес дремучий – вот мой дом
 

Видение на озере

 
На озере, в печали в забытьи
Она плывет неведомо куда,
И все стихи теряются вдали,
И исчезают сны и города.
 
 
Найти ль приют, остаться у огня,
Ничто нас не спасает от забот,
И только память горестно храня,
Она по полю минному идет
 
 
Зачем ты здесь, Марина? Не пойму,
Кто вел сюда, и с кем ты снова шла,
И погружаясь в призрачную тьму,
Была одна или со мной была?
 
 
Нам Анну бы скорее отыскать,
И убедиться, что напрасный труд.
Пред пропастью стоит она опять,
И ясен этот обреченный путь.
 
 
И отстранясь, страдает Пастернак,
Но там рояль и горестный Шопен,
А здесь Елабуги печальный знак
И ожиданье горьких перемен
 
 
И ночь темна и непонятен путь
Туда, где улыбается Харон.
Но ты монетку бросить не забудь,
В Забвение везет устало он
 
 
– О сколько вас теперь пришли сюда
Молчит, ни звука, и стихи бормочет.
– А там война, там горечь и беда,
Но верить в это бедная не хочет.
 
 
Не верит, не надеется, молчит,
Ей все давно и хорошо понятно,
Как мрачен в темноте своей Аид,
И знает, что придет едва ль обратно
 

«Даже в твоей нелюбви роковой…»

 
Даже в твоей нелюбви роковой,
Скрыта и прелесть, и свет, и отрада,
То, что тогда не остались с тобой,
Этому нынче я искренне рада,
Не совершивши ошибки живу,
И улыбаюсь я солнцу устало.
Что это было? Лишь сон наяву,
Помню, как радостно в мире нам стало.
Даже в твоей нелюбви не печаль,
Радость я снова тогда разглядела
Так догорает в тумане свеча,
Так нелюбовь твоя вдруг отгорела.
Сходятся тучи на небе опять,
Рок и судьба нас приветствует снова,
Буду я жить и ночами летать,
Грезя свободой и там из былого
Снова вернется отчаянный маг,
И наколдует мне страсть и удачу,
Где-то на тех позабытых пирах
Скрипки о нас в одночасье заплачут
То, что тогда не остались с тобой,
Этому нынче я искренне рада,
Даже в твоей нелюбви роковой,
Скрыта и прелесть, и свет, и отрада,
 

Все ушли

 
Все ушли, никого не осталось,
В мире пахнет войной и грозой,
И душа безрассудно металась.
Между небом, водой и землей.
И рождались поэмы в тумане,
И печали не знали границ,
Пусть заманит тебя и обманет.
В старой Праге прекрасный твой принц
Это все навсегда оборвется,
Лишь Елабуга станет судьбой,
Все ушло, ничего не вернется,
В этом мире, сплетенном войной,
Государь император, царица.
И туман, и обман, и тоска,
И в Поэме конца воплотится
То начало и горечь стиха
А в том мире, забытом, увитом
Пеленой, и лютует Борис
И вино в том бокале разбитом
И печаль, отступи, не борись.
Снова в бездну она отступила,
И искала в тумане пути.
Тихо плакала, громко скулила
И хотела по небу пройти.
 

На фоне Венеции

 
И где-то там в Венеции, в печали,
Брела душа по площади, по снам,
Ее русалки в тишине встречали,
 
 
За ней лисенок плелся по пятам,
Тот, прирученный кем-то и когда-то
Он диктовал забытые стихи.
А рядом шли сомненья и утраты
И страшные, и смертные грехи.
 
 
Как это все пройти, и как осилить,
И вырваться из плена неудач,
В кошмарах снится мертвая Россия,
И страшный суд, и яростный палач.
 
 
И плач о тех, кто больше не вернется,
Кто за чертой останется вдали,
Венеции прекрасное господство,
Отчаянно молился о любви.
 
 
Но где она, о ней давно забыли
Все те, кто жил у призрачной воды,
В порыве страсти все они парили,
И лишь поэта легкие следы
 
 
Остались там, и нежность и участье,
И сон, и стон о дальних городах,
В Венеции нет солнца, там ненастье,
И там прощаться надо навсегда
 
 
И строчки обрываются поэмы,
И Постум покидает этот мир,
И лишь поэт, как прежде вдохновенный,
Венецией отчаянно храним
 

Опять о Бродском

 
А я опять о Бродском, все о нем,
Как будто в мире нет других поэтов,
Конечно есть, но этим теплым днем,
В Венецию к нему опять поеду.
 
 
Все только сон, конечно же, мой друг,
Со мной туда отправится хранитель
Когда и жизнь спешит на новый круг,
Маршрут свой непременно измените,
 
 
А я бы рада, только не могу,
Мне надо оставаться как когда-то,
Еще побыть на этом берегу,
Чтобы туда отправиться крылатой.
 
 
И это все о нем, который год,
Рождаются, уходят вдруг поэты,
А он во снах моих еще живет,
И исчезает только лишь к рассвету,
 
 
Что ревность и что вечность, только миг,
Миг до отплытья, там Харон хлопочет,
И я останусь среди звезд и книг,
В Венеции той темной-темной ночью.
 
 
Там карнавал, не может быть, опять,
И как в толпе мне отыскать поэта?
И будут маски странные мелькать
И город веселиться до рассвета.
 
 
И в этом одиночестве опять
Совсем другой руки моей коснется,
– О нет, меня не надо провожать,
Я верю, он ко мне еще вернется.
 
 
А если не вернется, то судьба.
И горечь остаются в дар незримый,
Мы встретились, Архангела труба,
И все дороги доведут до Рима.
 
 
И до него, мне не свернуть с пути,
В глуши лесной остаться Берегиней,
И птицу счастья молча отпустить,
И быть счастливой, если он покинет.
.
 

«Я так была в тот вечер одинока…»

 
Я так была в тот вечер одинока,
Что только Бродский был тогда со мной,
Казался Люцифером и пророком,
И говорил об участи земной.
 
 
Но стол я на троих в тот день накрыла,
Не зная, ждать еще кого к столу,
И вдруг пришел ты, и стихи забыла,
Продолжила отчаянно игру,
 
 
И знала, что придется попрощаться,
И окунуться в Бродского стихи,
И все-таки тот лучик света, счастья,
Я не могла, не смела отпустить.
 
 
Мир был угрюм, а миг того творенья,
К печальной страсти нас ведет опять.
Пытаюсь написать стихотворение,
Чтобы себя заблудшую понять.
 
 
Но ночь темна и пустота ласкает,
А не пугают душу в этот час,
И где-то там, чужие отступают,
Последний день Помпеи тут у нас,
 
 
Ты это знал и потому тревога,
Осталась в тихом голосе и сне,
Растаял Бродский, дальняя дорога
Вела по этой трепетной весне.
 
 
Вела туда, где лета не настало,
И не настанет больше никогда,
Душа в ту осень позднюю упала,
И растворилась в душах без следа
 

Маскарад призраков

Маскарад призраков. Выход королевы

23 июня День рождения А. А. Ахматовой

 
.
1
В доме, заполненном светом нездешних страстей
Ждет королева своих запоздавших гостей.
Что там осталось от странного замка в тиши?
Темной аллеи мираж, не спасти ей души.
Вот они снова приходят в покинутый дом,
И говорят о потерянно друге своем,
Пьют за здоровье, за Музу, потом за стихи.
Слушают музыку ветра, шаги их легки.
 
 
В их невесомости боли и радости нет.
Лишь королева все видит – и знак тот, и свет.
К темной аллее метнулась внезапно душа.
Кто-то вздохнет обреченно: – Она хороша.
– Да хороша. Отчего же не в меру грустна?
– Мужа убитого ждет до рассвета она.
Нам же пора, мы не будем мешать, господа!
Стройная тень, иногда он приходит сюда.
 
 
Только Летучий Голландец напрасно спешит,
Ей не уйти от страстей, миражей и обид,
Прошлое жжет и в грядущем им жить не дает.
Кто это там так красиво и звонко поет?
– О, дорогая, не слушайте, там Крысолов,
Он их чарует, забрать их с собою готов.
Нам же туда не пробраться, останемся тут.
В доме, заполненном светом, все гости встают.
 
 
И растворяются где-то за миг до зари.
Лишь королева пред ним обреченно стоит.
– Я отпускаю, тебя мне теперь не спасти.
И капитан отвечает ей тихо: – Прости,
На море буря, и я погубить не могу
Душу любимой, я Музу свою сберегу.
Тонкие руки внезапно метнулись к нему,
Но обнимает бессильно кромешную тьму.
 
 
И Крысолов оставляет, и замок пустой…
Плачет бессильно, смеется она над собой,
Отняли все, все ушли, королева одна,
И обреченно ей светит в тумане луна…
Свет отраженный не может согреть и спасти.
Вот и осталось шептать обреченно: -Прости.
И для поэмы героя едва ль отыскать.
Но маскарад продолжается, и танцевать
 
 
Кто-то чужой приглашает, покорна она,
Мастер уходит, а ты оставаться должна,
Силы оставили, воля предательски лжет,
Но обреченно шагнет королева и ждет,
То ли расправы, а может триумфа, гроза,
Мертвого мужа бездонные видит глаза.
И обнимает напрасно ее тишина.
– Пани сегодня осталась, я вижу одна.
 
 
Как на Шопена похож, да откуда тут он?
Трепет «Баллад» этот звон, этот горестный стон,
Выход, мазурка, и как же ему отказать.
Женщины дальней, ревнивой ты видишь глаза.
В этой мазурке смеясь, утопает она,
О, королева, она далека и больна…
В доме, заполненном светом внезапных страстей,
Ждет королева своих запоздавших гостей….
 
 
Кружатся тени и призраки рядом в тиши,
И не спасти обреченной на страсти души…
Бал завершится, но Мастера ей не спасти,
– Можно остаться? —Но ты ни о чем не проси,
Все отдадут, только могут они отнимать.
И в тишине проступает опять и опять.
Лунной дорожки незримая тянется нить.
Надо уйти и о главном еще говорить.
 
 
Но остается, чтоб горе испить до конца,
Маска не скроет во тьме очертанье лица.
Полночь все длится, и вечен ее маскарад.
Знает царица —никто не вернется назад…
 

Там Анна пела. Путь в вечности

 
На кончике пера таилась страсть,
И нежность тихо гладила крылом,
И улыбалась, чтобы не упасть,
Все время говорила о другом.
И музыка каких-то дальних сфер
Врывалась в дом, где не было тепла,
Хотя камин так яростно горел,
И запотело полотно стекла.
 
 
Там проступали знаки перемен,
И в жизни той печальной и далекой
Жила другая в пелене измен,
И в пасти страсти дикой и жестокой.
Поэт молчал, ему-то все равно,
Он только улыбался на прощанье,
И ведьма, заглянувшая в окно,
Ему опять назначила свиданье,
 
 
И он пошел, ну как же не пойти,
Такая ночь обещана. Плутовка
Взгляд отвела, все спутала пути,
Все сделала изыскано и ловко.
А ты грустна, ты как всегда грустна,
И в этой грусти слабость проступает,
И слишком поздно пробудясь от сна,
Вдруг поняла, что в жизни так бывает.
 
 
И никого в оставленном саду,
Повсюду только призрачные лики,
И поздно говорить: – Я не приду,
Когда душа окаменеет в крике.
Без свиты королева не живет,
Ей без любви досадно —одиноко..
Другая Анна там который год
Нам говорит про снежный профиль Блока.
 
 
И Демон мертв, его не воскресить,
И стройность тел не различить в тумане.
И стало ясно, как-то надо жить,
Когда та страсть бессмертная обманет..
Когда бушует бунт, сметая всех.
И помнит только дальняя Марина.
Успех, да полно вам, какой успех,
Она во всем виновна и невинна.
 
 
А где-то там блокады впереди,
И эта жуть лишь только нарастает,
И к Блоку позабыты все пути,
И даже Бог рабу свою оставил.
Но плечи распрямив, брела вперед,
О Мастере ушедшем вспоминая,
Из века в век брела, из года в год,
Всех палачей безжалостно прощая