Read the book: «Настроения»

Louisa May Alcott

MOODS

1864

© Иванов А.Д., Устинова А.В., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава I
Через год

Жизнь – это нить, на которую нанизаны бусины настроений, и когда мы охвачены ими, они оказываются цветными линзами, что окрашивают мир каждая в свой оттенок, являя нам только часть его, ограниченную ее фокусом.

Эмерсон

Комната выходила на запад, но этим вечером сумерки явно не пожелали одарить ее своим безмятежным очарованием. От черной тучи с красной каймой в окно проникли густые тени. Они заполнили все пространство и затаились по углам, будто шпионы, посланные для слежки за человеком, который стоял среди них так безмолвно и неподвижно, что сам был похож на тень. Взгляд его, настороженный и ожидающий, то и дело обращался к окну, но за ним ему открывалась лишь тропически пышная листва. Ее чуть колыхал душный воздух, больше гнетущий, чем освежающий из-за своей перенасыщенности ароматами. Столь же настороженно, как и смотрел, мужчина прислушивался, не улавливая ничего, кроме смешения голосов, топота ног, звона колокола и прочих звуков суматошного города, которые вторглись из суеты дня в ночь, лишив ее покоя. Тем не менее он по-прежнему смотрел, слушал и ожидал чего-то, и вскоре оно случилось. Бриз-невидимка пронесся к нему сквозь необъятную ширь Атлантики и заключил в дружеские объятия его тоскующее по дому сердце. Мужчина высунулся далеко из окна, раздвинул ветви с густой листвой, вдохнул целительный ветер, и сердце, громогласно бившееся в груди, как огненно-красная птица о прутья клетки, утихомирилось, а душа начала наполняться бодростью, которую он считал для себя навсегда потерянной.

В комнате за его спиной тем временем вспыхнул свет, его сияние уничтожило все до единой тени, но он, ничего не заметив и не расслышав шагов, нарушивших тишину, даже не повернулся навстречу женщине, которая ожидала встречи с возлюбленным. От всего ее облика веяло атмосферой роскоши. И вошла она в комнату, как драгоценный камень, посчитавший ее для себя подходящей оправой. Все в ней выдавало прилежную ученицу мира, до того хорошо усвоившую его уроки по части эффектной подачи собственной внешности, что искусство это превратилось в ее вторую натуру. Платье из муслина теплых тонов каждым своим легким колыханием подчеркивало красоту фигуры. Жесты ее были выверены до безупречного изящества. Смуглое лицо с тонкими чертами походило на благородную бронзу. Низкий лоб обрамляли волнистые волосы. В глубине глаз таился огонь. Надменный рот был словно специально создан для ласк и приказов. Глядя на молодого человека возле окна, она какое-то время молчала. На лице ее промелькнули гордость, негодование, нежность и наконец утвердилась уверенная улыбка, с которой она и подошла к нему, произнеся тоном, весьма характерным для языка влюбленных:

– Всего только месяц, как мы помолвлены, а ты уже так холоден и мрачен, Адам.

Чуть отшатнувшись и поглядев на нее хоть и с тщательно подавляемой, но все же мелькнувшей в глазах неприязнью, Уорик откликнулся сардоническим эхом:

– Всего только месяц, как мы помолвлены, а ты тем не менее так влюблена и ревнива, Оттила.

Холеная рука, не дрогнув от таких слов, заключила его в плен объятия, прекрасное лицо, игнорируя холод ответного взгляда, потянулось к нему.

– Ты ведь… меня ожидал увидеть, когда обернулся с такой надеждой в глазах и желанием? – с уверенностью и, одновременно с этим как будто пытаясь его убедить, спросила она.

– Нет.

– Значит, друга более прекрасного и близкого?

– Да.

Черные брови ее угрожающе изогнулись, губы сжались, глаза заблестели, рука обхватила его крепче прежнего, а голос, только что вкрадчивый, зазвучал повелительно:

– Назови имя, Адам.

– Самоуважение.

Она тихо рассмеялась. Жесткость с ее выразительного лица ушла, уступив прежней нежности, которой снова исполнился взгляд. Вот только ей было решительно непонятно, отчего он-то смотрит на нее с таким укором.

– Я ждала два долгих часа. Странно, любимый мой, что ты не встретил меня как-нибудь подобрее.

– Зато я никогда не был так искренен. Как, Оттила, по-твоему, следует поступить человеку, если ему вдруг сделалось ясно, что он малодушно принял решение опрометчивое или вовсе жестокое? Как следует ему дальше себя повести?

– Раскаяться и начать вести себя по-другому. Нужно ли мне такое тебе объяснять?

– Я раскаиваюсь, но поможешь ли ты мне исправиться?

– Признайся мне во всем, дорогой грешник. Я тебя исповедую и отпущу грехи прошлого, какими бы тяжкими они ни были.

– То есть не существует ничего такого, на что бы ты не смогла пойти из любви ко мне?

– Я на все ради тебя готова, Адам.

– Тогда верни мне свободу. – И, встав очень прямо, он простер к ней руки в мольбе исполнить его желание.

Она отшатнулась, как от удара. Улыбку стерло с ее лица. В глазах мелькнул страх.

– Ты это всерьез? – сурово осведомилась она.

– Совершенно. Сейчас, окончательно и навсегда.

Размахнись и ударь он ее, она бы перенесла это легче такого ответа. На мгновение застыв, как перед внезапно разверзшейся пропастью, которую невозможно преодолеть, Оттила затем с такой силой вцепилась в его простертые руки, что они побелели.

– Нет! Я не сделаю этого! Я так долго ждала твоей любви, что не могу от нее отказаться! – выкрикнула она.

Происходящее представлялось ей невероятным, Уорика же ее протест побудил к еще большей категоричности. И, оттолкнув ее от себя, он произнес тоном очень суровым, каким говорят, когда опасаются вселить хоть тень напрасной надежды:

– Ее у тебя никогда не было, поэтому и отказываться тебе не от чего. Нет, подожди возражать, сперва выслушай. Не потерплю уговоров, которыми ты попытаешься сбить меня с пути. Я тебе сейчас все выскажу с полной определенностью. Хватит иллюзий. Достаточно нам таиться и друг от друга, и от самих себя.

– Адам, как ты жесток!

– Пусть лучше я покажусь жестоким, чем буду вероломным. Предпочту ранить сейчас твою гордость, чем потом твое сердце, когда ты слишком поздно поймешь, что женился я на тебе без доверия, уважения и любви. Выслушай хоть раз в жизни правду, настолько ясную, насколько ее можно выразить словами. Узнай меня с лучшей и худшей моей стороны. Пойми, что в тебе мне открылось. Оглянись на прошлую нашу жизнь. Посмотри вперед. И если найдется в тебе хоть капля искренности, ты будешь вынуждена признать, что толкаешь меня на неправедный путь. Воздействуя на мои низменные инстинкты, ослепляешь меня. Заставляешь видеть в тебе человека иного, чем ты есть на самом деле, верить в благородство твоих устремлений, которых на самом деле нет. Мыслимо ли на такой основе строить прочное счастье?

– Продолжай. Я внимательно тебя слушаю.

Сознавая, что больше не в силах полностью управлять его волей, она посчитала за лучшее склониться перед ней ради своей любви к нему.

По лицу Уорика скользнула презрительная улыбка. Он поймал взгляд Оттилы и быстро продолжил, не делая пауз для выбора слов помягче и не смягчая остроты́ ситуации, ибо, наоборот, вдохновлялся решимостью назвать наконец вещи своими именами, хотя, даже резко обрушиваясь на сладкую фальшь, которой Оттила так долго его обволакивала, не утрачивал пылкого сердца и душевного благородства.

– Я мало о таком знаю и еще меньше склонен узнать, но, думаю, немногие влюбленные прошли через то же, что мы с тобой, или нечто похожее. И женщин столь властных, как ты, мне встречать никогда еще не приходилось. Я тоже из тех, кто привык руководствоваться только собственной волей. Это главная сила, которой мы с тобой в равной степени обладаем. И, как короли с королевами оставляют на время титулы за порогом личных апартаментов, давай-ка и мы сейчас снимем маски и предстанем друг перед другом такими, как нас видит Бог. Наша помолвка должна быть расторгнута, и, позволь, я тебе сейчас объясню почему.

Три месяца назад я приехал сюда, спасая разум и кровь от холода арктической зимы, но мне стало от этого только хуже. Огонь, разведенный в попытке растопить лед, выпаривает из меня добродетель, я лишусь ее окончательно, если немедленно не погашу пламя. И я намерен его погасить. Потому что приверженность заповедям ничего не стоит, если в душе ежедневно их нарушаешь.

Он умолк, будто бы усмиряя великодушием слишком яростные слова, которые едва не произнес, и, когда снова заговорил, в его голосе слышалось больше укора, чем гнева.

– До знакомства с тобой, Оттила, я любил из всех женщин на свете одну только мать. Расположения прочих не добивался. Обходился без дружбы с ними и без любовниц. Вел жизнь аскетичную, как монах. Довольствовался свободой своей и работой. Позволь же и дальше мне сохранить независимость. Разве мало вокруг мужчин, которым, в отличие от меня, духовное рабство не покажется тягостным? Неужто лишь я один представляюсь тебе достойным неукротимой твоей жажды власти?

– Разве я добивалась тебя, Адам?

– Да. И вынужден отдать должное твоему искусству скрытого покорения. Ты избегала меня, вынуждая искать тебя и спрашивать почему. Беседы, которые у нас завязывались как бы сами собой, были полны виртуозных женских уловок. Ты с настойчивостью завоевателя приманивала меня множеством средств. Вела себя со мной так, что встречи с тобой стали казаться мне освежающим ветром в душном климате страстей. Скрывая истинную свою суть, прикидывалась человеком, который мог меня неизбежно расположить. Мои убеждения ты встречала восторженно. Поддерживала мои амбиции с таким сочувствием, что твоя искренность не вызывала у меня сомнений. Делала вид, будто так же, как я, презираешь фальшь. Ты казалась очень серьезной и жаждущей поступать правильно. Идеальной спутницей для мужчины, который ищет себе не игрушку, а соратницу. Сколько же воли, ума, сил и выдержки тебе потребовалось, чтобы осуществить такой план. Как хорошо изучила ты добродетели, наличие у себя которых так умело разыгрывала. Сложись по-другому, не оказался бы я в таком положении, как сейчас.

– Твоя похвала мной заслужена, несмотря на то, что высказываешь ты ее далеко не почтительно.

– Больше похвал не будет. А если я непочтителен, то потому, что презираю обман, в который ты хитростью заманила меня, заставив впервые с презрением отнестись к самому себе, и напиток этот горек. Прислушайся же, отнесись к словам моим как к моему оправданию и одно учти, а другое прими. Ты действительно мне представлялась такой, какой хотела казаться, пока под неискренним твоим дружелюбием мало-помалу не начала проглядывать истинная твоя цель – покорить, подавить, сделать мужчину безропотной своей собственностью. Ты пленяла мой взгляд своей красотой, слух – мелодичностью своего голоса, гордость – тонко сплетенной лестью. Мне становилось все интереснее с тобой. Я гнал от себя призыв лучшей части своей: «Уезжай!» – и по-прежнему оставался. Ты же исподволь, осторожно подводила к решительному удару, когда, будто бы принося как великую жертву девичью свою скромность, призналась в любви ко мне, которую больше не можешь таить. Точно вишенкой увенчала готовый торт.

Смуглые щеки Оттилы заалели краской стыда, в глазах блеснул гнев, и она, не сумев сдержать свой мятежный дух, ответила:

– Тогда получи от меня своим же оружием – голой правдой. Твоя непокорность была так сильна. И да, я старалась намеренно. Старалась ее потушить всеми силами.

– Правда так правда, – откликнулся Уорик. – Смотри же и на меня, в лучшем и в худшем виде.

И, бросив с восхитившей Оттилу отвагой себе под ноги гордость, он заставил ее понять, что она теряет его именно из-за своей неспособности к тому же.

– Не стану прикидываться и отрицать очевидное. Напротив, искренне признаю вопреки тому, что всегда считал себя сильной натурой: чары твои меня покорили. Узнай, к своему удовольствию, сколь для меня ни трудно такое произнести, а еще труднее – чувствовать. Протягиваю тебе свою откровенность как милостыню, но помни: мы вместе остались в проигрыше. Ведь из всех чувств, что питают твое бурное сердце, самое сильное у тебя ко мне, оно-то тебе и станет возмездием. Ты сама его навлекла. Окрыленная первым успехом, который показался победой, ты слишком быстро забыла об образе, в который сперва так тщательно облачилась – чтобы привлечь меня. Я показался тебе уже достаточно ослепленным любовью, но любви-то не было, и этот последний месяц дал мне возможность попросту разглядеть тебя истинную. Женщину сильных страстей и слабых принципов. Жаждущую любви и сосредоточенную на удовольствиях. Искусную лгунью, с легкостью подавляющую в себе лучшие, но запущенные качества души. Оттила, я не верю тебе. Не уважаю себя за ту страсть, которую ты во мне пробуждаешь. И решительно не готов подчиниться власти, которую ты пытаешься надо мной утвердить.

– Ты уже не сможешь без нее. Слишком поздно.

Едва эти слова сорвались с ее уст, как она осознала их опрометчивость. Строгое и серьезное лицо Уорика полыхнуло негодованием, кулаки добела сжались. В глазах сверкнул стальной блеск. Губы скривились, как в сожалении о допущенной прежде слабости. И голосом, нарочито тихим, за которым прятался обузданный гнев, он произнес:

– Слишком поздно? Ну нет. Пусть даже бы нам предстояло час спустя венчание, я все равно бы решился нарушить клятву, и Бог бы меня простил. Потому что никто не имеет права обречь себя на пожизненную ложь. Ты превращаешь мой отказ от такого проклятия в тяжелую битву. Ладно, коль дружба твоя со мной нечестна, а вражда лишена великодушия. Вынужден выбираться с боем из западни, раз уж в нее угодил, и сделаю это. Мир достаточно полон дьявольских козней, чтобы мы с тобой добавили к ним еще и свои.

– Ты не сможешь уйти с честью, Адам.

– Я не смогу остаться с честью, Оттила. И не испытывай слишком мое терпение. Хочу сохранить справедливость. Признаю, что был слаб. Разве этого тебе не достаточно? Готов к любым твоим упрекам. Обрушь на меня свой гнев, если гневаешься. Взывай к сочувствию тех, кто расценивает ситуацию по-другому, чем я. Сокрушайся. Брось вызов. Я все стерплю и пойду на любую жертву, но тверд в стремлении расстаться с тобой. Ибо есть для меня закон выше тех, по которым живет твой мир, и мне следует подчиниться ему как ради себя, так и ради тебя.

Он признавался ей благородно в собственной слабости, отдавал дань ее силе, а она смотрела на него, с болью осознавая, что сама оказалась под властью куда мощнее той, от которой ему не терпелось спастись. Ибо попала в сеть, собою сплетенную, и этот мужчина стал для нее не рабом, а желаннейшим повелителем. Неужто чересчур поздно пытаться его удержать? Она понимала: любые мольбы будут тщетны. Слезы пролить, что воду на камень. И мастерством, которым она когда-то его покорила, ныне уже ничего не исправишь. Уорик слишком хорошо научился ее читать. И теперь, когда маски, все до одной, сорваны, единственная ее защита – невозмутимость. А единственное оружие – запоздалая откровенность.

Ей хватило ума для трезвой оценки сил и мудрости, она сумела правильно ими воспользоваться, благодаря чему кое-какие утраченные позиции были ею возвращены и появилась надежда, что остальное отвоюет безмолвный труд красоты.

– Я тоже хочу сохранить справедливость. – Она устремила на него взгляд, чуть померкший от непролитых слез. – Не упрекаю, не сетую, не бросаю вызов, а просто вверяю судьбу свою в твои руки. Все, что ты обо мне сказал, верно, но помни о милосердии и поверь: в двадцать пять лет не поздно еще измениться, пробудить лучшие свои качества и избавиться от дурных, которые принесли мне скверное воспитание и сиротство. Ты же сам признаешь во мне сильную волю и жажду победы. Разве не хватит у меня сил стать на самом деле той женщиной, какой я тебе представлялась? Любовь способна на чудеса гораздо более удивительные. Так что ж мне помешает? Тем более я ведь и прежде жаждала стать правдивее и лучше, чем есть. Чувствовала, что понапрасну растрачиваю свою жизнь. Жила подспудно во мне другая натура. Но не было рядом со мной никого, кто мог своими мудрыми советами пробудить мою душу. И вот наконец появился ты. Удивительно ли, что я старалась тебя присвоить, Адам? Тебя, который, будучи рядом, становится миссионером любому, кто блуждает во тьме, не в силах выбраться к свету истины. Тебя, способного за коконом нищеты увидеть богатую душу. Я нищая в твоих глазах? Так протяни же мне руку и спаси от себя самой.

Ее призыв к милосердию оказался тем самым выпадом, что единственный был способен найти уязвимое место в броне его гордости. Но даже пробив своим разящим клинком доспехи презрения Уорика, Оттила не одержала победы. Потому что важнее милосердия Адам Уорик считал справедливость, к голосу разума прислушивался внимательнее, чем к порывам сердца, и наиболее достоверными ему представлялись выводы, вынесенные из опыта, а они обличали в Оттиле женщину, очень далекую от его ожиданий. Все в ней было наигранно. Благородство стремлений, столь естественное для многих, она лишь изображала. Старательно потрудилась над образом, но от сути ее он был далек, и рассчитывать на долгосрочное счастье с ней ему, Уорику, не приходилось, да и Оттила вряд ли с ним будет счастлива. К выводу этому он пришел в час спокойных раздумий, и потому сейчас его не могли поколебать даже самые хитроумные атаки.

– Могу предложить тебе только тот горький напиток, что выпил сам, – мягко, но с прежней непреклонностью отозвался он. – Моя воля и сила от него окрепли. Готов чем хочешь помочь, прощаю от всего сердца, но не смею на тебе жениться. Нас связывает одна лишь страсть без любви. В чувствах твоих нет тепла добродетели. А ведь именно этот дар делает женщину не только желанной, но и уважаемой. Для меня он превыше молодости, красоты и всех мирских благ. Я должен чтить женщину, на которой женюсь. Чувствовать к ней привязанность, пробуждающую во мне самом мужество и самые благородные качества. С тобой же я стану либо рабом, либо тираном. И становиться ни тем, ни другим решительно не хочу. Лучше всю жизнь провести в одиночестве, чем лишиться свободы, которую так трепетно оберегал. Лишиться ее, поддавшись мгновенному импульсу? Навсегда обесценить жизнь?

Он обвинял справедливо и веско, как сама совесть в мужском обличье. Колени у Оттилы подогнулись. Она осела подле него, сраженная жгучим разочарованием. Но даже сейчас неукротимая ее воля отказывалась терять надежду.

– Уходи, – тихо сказала она. – Я недостойна спасения. И все-таки тяжело… Как тяжело терять единственного достойного. Единственного, у кого есть сила спасти меня. Единственного, кто мог бы стать мужчиной всей моей жизни.

Уорик, ждавший бурного взрыва негодования, был поражен покорностью, с которой она приняла его доводы. За кратким, кротким и жалобным ее ответом ему послышались нотки искренности. Она взывала о помощи, и бастионы его дрогнули. Он помолчал какое-то время, обдумывая, как правильнее поступить. Оттила, спрятав лицо и плача, с надеждой ждала хоть малейшего знака смягчения своей участи. То была молчаливая битва. Одна из тех, начало которым положено Далилой, тайно состригшей волосы с головы Самсона. Подобные битвы до сих пор полнят мир, обрекая кого на одиночество, а кого связывая чередою зол брака, заключенного по скороспелой прихоти, а не в союзе сердец, верных друг другу и в радости, и в горе.

Великодушие одержало верх. Молчание Уорика оказалось Оттиле во благо. Она поняла это тотчас же, как он нарушил его, с жаром проговорив:

– Ты права. Тяжело и несправедливо, если ошиблись двое, а страдает только один. Мне не хватило мудрости вовремя распознать опасность и достаточной смелости, чтобы ее избежать. Это моя вина, и считаю долгом своим во имя ее искупления утишить боль, которую причинил тебе своей безрассудностью. Вот тебе жертва. Самая большая, что я могу принести. Ты говоришь, любовь творит чудеса и твоя любовь ко мне – главное в твоей жизни. Так докажи на деле свои слова. Тебе удалось покорить меня за три месяца. Сможешь ли покорить теперь себя за двенадцать?

– Испытай меня.

– Попробую. От урожая до урожая в природе проходит год. Даю тебе тот же срок. Если ты посвятишь этой задаче хоть половину энергии и стараний, которые отдала на мое покорение, может быть, у тебя получится взлелеять в себе те качества, благодаря которым начнешь вызывать к себе уважение и сама себя уважать. Я же готов со своей стороны попытаться стать более подходящим в качестве мужа и обязуюсь хранить этот год верность нашей помолвке. Могу ли сделать для тебя больше?

– Не посмела бы попросить так много, но постараюсь справиться. Только люби меня, Адам. В этом мое спасение.

Раскрасневшаяся, дрожа от радости, она вскочила на ноги, но, как оказалось, лишь для того, чтобы ее настиг новый удар.

– Тогда прощай, – протянул ей руку Уорик.

– Уезжаешь? Но ты же должен остаться и помочь мне выдержать испытание.

– Нет. Если твое стремление хоть чего-то стоит, ты достигнешь цели самостоятельно. Будучи рядом, я только помешаю тебе добиться чего-то путного, да и со своей задачей не справлюсь.

– Куда же отправишься? Надеюсь, недалеко, Адам?

– Прямиком на север. Эта роскошная жизнь изматывает меня. Бацилла рабства витает в здешнем воздухе. Боюсь, я уже заразился. Теперь должен выстроить себя заново и обрести в себе человека, которым был.

– А когда хочешь уехать? Надеюсь, не очень скоро?

– Немедленно.

– Но весточку от тебя получу?

– Не раньше, чем возвращусь.

– Как же так? Мне понадобится твоя поддержка. Хоть слово, хоть мысль от тебя. Год – это очень долго для ожидания и труда над собой в одиночестве.

Она изо всех сил молила его голосом, глазами, нежностью губ. Но Уорик не сдался.

– Если нужно себя испытывать, то уж по-честному. А для этого мы должны полностью отдалиться друг от друга, проникаясь духом спасительной добродетели путем самоотречения и самопомощи.

– Но ты ведь, Адам, меня забудешь. Вот встретится тебе вдруг какая-то женщина, полюбит тебя той любовью, какой ты хочешь, и, когда я завершу свой труд, он окажется совершенно напрасным.

– Ничто не напрасно, если исполнено хорошо. Такой труд сам по себе награда. И урок запомнится на всю жизнь. Смело берись исполнять свое обещание, а я от всего сердца исполню до конца года свое.

– А потом? Что потом?

– Если увижу прогресс и возникнет основа для прочного союза, а длительная разлука не умалит наших чувств, тогда, Оттила, я на тебе женюсь.

– Но если за это время у тебя появится более близкая тебе по взглядам и спокойная женщина, что тогда?

– Тогда я на тебе не женюсь.

– Значит, твое обещание – просто мужской ответ, данный лишь, чтобы его нарушить. Я не верю тебе.

– Думаю, все же веришь. Время на глупости вышло. Теперь я спешу возместить потерю зря потраченных дней. Или не зря потраченных, так как мне это урок на будущее. Уверен, что не влюблюсь.

– Три месяца назад ты был уверен в том же, а теперь влюблен.

Оттила торжествующе улыбнулась. Уорик пусть и с надменным видом, но покраснел.

– Пусть так, – произнес он неохотно, как бы вынужденно признавая доказанный факт. – Но даже если и полюблю снова, стану молча ждать до исхода нашего с тобой срока. Пока ты не освободишь меня от обещания. Это тебя устраивает?

– Наверное. Но ты приедешь, какие бы изменения ни случились? Пообещай мне.

– Обещаю.

– Так быстро собрался в путь. Подожди немного.

– Когда чувствуешь, что зовет долг, медлить пагубно. Спокойной ночи.

– Оставь мне хоть что-нибудь о себе на память. У меня же ничего нет. Ты не из щедрых возлюбленных.

– Я щедр, Оттила, в деяниях. Дарю тебе год свободы. Драгоценность, которая для меня самого превыше всех прочих ценностей жизни. А теперь добавляю еще вот это.

Он притянул Оттилу к себе, поцеловал в алые губы. Она, охваченная надеждой, завоеванной столь высокой ценой, прильнула к нему, и, когда он окинул ее сверху вниз внимательным взглядом, лицо его стало несчастным и скорее по-женски, чем по-мужски сожалеющим. В комнате на мгновение сделалось очень тихо. Лишь ветерок шептал за окном. Уорик замер. Его охватили сомнения. Аскетизм показался ему вдруг слишком суровой участью. Может, не убегать от Оттилы – единственной во всем мире женщины, очень красивой женщины, которая вызвала у него столько чувств, скованных прежде холодом долгих лет одиночества? Так ли уж страшно подчиниться ей, позволяя холить себя и лелеять и отвечая тем же? Долгий вздох, полный томительного желания, вырвался из его груди. Губы Оттилы чуть дрогнули от легкой улыбки, когда она прижалась нежной, как бархат, щекой к его щеке.

– Любимый, ты остаешься? – тихо спросила она.

Он вырвался из ее объятий точно с такой же резкостью, как если бы оглушительно выкрикнул: «Оставь меня!»

– Адам, вернись ко мне! Вернись!

Страстный призыв заставил его оглянуться через плечо. Оттила была прекрасна. Ее сияющее теплым светом лицо обещало жизнь, полную неги и роскоши, но он, вполне уже овладев собой, вышел в ночь, лишь бросив ей на прощание:

– Через год.

Глава II
Прихоти

– Сильвия, уже девять часов. Вставай! Поднимайся, ленивая соня. Или все утро проспать собралась? – Мисс Юл шумно ворвалась в комнату младшей сестры. Сама она выглядела совершенно проснувшейся и относилась к тем бодрым натурам, которые воспринимают сон как неизбежное зло, стараясь каждый раз поскорее разделаться с ним.

– А зачем подниматься? – Сильвия отвернулась от света, хлынувшего потоком в комнату, едва Прю раздвинула шторы и подняла оконную раму.

– Зачем? Странный вопрос, если ты только не заболела после нашей долгой вчерашней гребли. Вообще-то я опасалась, что она не пойдет тебе на пользу, а мои опасения чаще всего сбываются.

– На сей раз они не сбылись, и я ни от чего совершенно не пострадала. Меня просто все утомляет, и я совершенно не вижу смысла вставать. Задерни, пожалуйста, занавеску и оставь меня в покое. Я вылезу из кровати, только когда у меня возникнет для этого повод.

– Повод? – Прю понизила голос до зловещего шепота, который так раздражает нервных людей, здоровы они или больны.

Сильвия нетерпеливым жестом прикрыла рукой глаза, а мисс Юл все тем же раздражающим шепотом продолжила:

– Дитя мое, прекрасных поводов, чтобы встать, множество. Стоит только задуматься. Вот тебе мое предложение. Брось кукситься и хандрить в такой прекрасный день. Хорошенько позавтракай. Почитай газеты, а потом поработай в саду, пока не стало слишком жарко. Это полезное занятие, но ты, к сожалению, последнее время им сильно пренебрегала.

– Не хочу завтракать и ненавижу газеты. Они полны лжи. И от сада устала. Там в этом году все идет не так. Терпеть не могу такие занятия хотя бы за то, что они полезны. Нет, я не встану ради чего-то подобного.

– Ну, оставайся дома. Рисуй, читай, займись музыкой, посиди в студии с Марком, объясни мисс Хеминг, что ей надо сделать с твоими летними вещами. Или поезжай в город за новой шляпкой. Там, кстати, дают дневной спектакль. Сходи на него. Или нанеси визиты. Тебе надо сделать как минимум пятьдесят ответных. Уверена, для нормального человека найдется достаточно и дел, и развлечений, – торжествующе заключила Прю, но Сильвия продолжала неразумно канючить:

– Надоело мне рисовать. В моей голове уже каша из чужих идей. Пианино герр Педальштурм расстроил. Марк, стоит зайти к нему, тут же заставляет меня позировать, а мне не нравится, когда я вижу на всех его картинах свои глаза, руки и волосы. Мисс Хеминг замучает меня сплетнями. Совсем уж противно. Даже гораздо хуже суеты вокруг новых вещей, которые мне не нужны. Шляпки для меня пытка. Дневные спектакли кошмарны. Публика на них шепчется, флиртует, заглушая и музыку, и речь актеров. Бегать из дома в дом с визитами и прикидываться, будто слушаешь с интересом презрительные пересуды о соседях? Нет, нет. Ни для чего этого я не встану.

Прю, опершись на столбик кровати, о чем-то размышляла с тревогой на лице и, осененная новой идеей, радостно воскликнула:

– Мы с Марком собираемся утром навестить Джеффри Мура. Он только что вернулся из Швейцарии. Там сестра его умерла, бедняжка. Тебе обязательно нужно поехать с нами. Помнишь его ты, конечно, плохо, он очень давно здесь не был, но все же с твоей стороны, как члена семьи, приезд к нему окажется достойным жестом, да и самой на пользу пойдет. Джеффри тебе обрадуется, а ты увидишь его прекрасный дом. Ты же не видела его изнутри, поэтому не можешь сказать, что он тебе надоел.

– А вот и могу. Там ведь теперь хозяин. И стало иначе, чем прежде. Мне в этом месте уже не удастся ходить свободно и уединенно. А новые люди меня вечно разочаровывают. Особенно если я чуть не с рождения слышу о них сплошные похвалы. О, до чего же знакомое имя. Но самого его я не помню, знакомиться с ним не желаю и ни для какого Джеффри Мура не встану. Так что приманка твоя не сработала.

Обескураженность старшей сестры вызвала у Сильвии невольную улыбку, однако Прю в таких ситуациях боролась вплоть до последнего средства. Энергично запустив руку в карман, где лежало много полезных вещиц, она извлекла оттуда крохотный стеклянный сосудик, который был тут же протянут Сильвии со словами:

– Я оставлю тебя в покое, если ты съешь вот эти засахаренные сливы с ромашкой. Они так успокаивают. Съешь их и спокойно заснешь вместо того, чтобы изводить себя мнимыми неприятностями, а к полудню проснешься, готовая вести себя как цивилизованное существо. Всего четыре маленькие вкусные сливы. Съешь их, доставь мне удовольствие!

Сильвия безропотно взяла у нее лекарство, но миг спустя сосудик вылетел из окна и, упав внизу на дорожку, разбился.

– Я приняла твое средство единственным способом, которым согласна такое принять, – своенравно расхохоталась она. – Но все равно можешь быть довольна. Оно теперь воробьев успокоит.

– Прекрасно. Тогда посылаю за доктором Баумом. Теперь-то я уж точно убеждена: ты заболеваешь. Спорить с тобой, когда ты в таком склочном настроении, будто бы против ветра идти. Поэтому я просто поступлю так, как считаю нужным. А разговоры продолжим не раньше чем успокоишься.

Но когда Прю повернулась, намереваясь уйти, Сильвия прокричала ей в спину:

– Не утруждайся хлопотами. Приведешь доктора Баума, и он тут же отправится следом за сливами с ромашкой. Что может знать о здоровье этот немец, похожий на бочку со светлым пивом и вечно твердящий о пользе квашеной капусты? Принеси мне лучше нормальные засахаренные сливы. Их я, пожалуй, съем. Но всякие там мышьяк, ртуть и паслен принимать отказываюсь.

– Ты очень обидишься на меня, если я спрошу, надо ли тебе прислать завтрак в постель, или пускай подождет, пока ты сама соблаговолишь спуститься?

Прю выглядела донельзя спокойной, но Сильвия, наговорив ей кучу обидного, вдруг спохватилась. Хмурость с ее лица как стерло. Она улыбнулась. Притянула к себе сестру и, охваченная одним из порывов великодушия, которые тоже были ей свойственны, самым нежнейшим образом поцеловала ее.

– Дай хоть чуточку времени, дорогая старушка. Позволь, пока я такая усталая и сердитая, побыть от всех подальше, подремать и прийти в себя. Мне нужны сейчас лишь одиночество, глоток воды и поцелуй.

Прю, немедленно успокоившись, поспешно выполнила все ее просьбы и заторопилась к бесчисленным мелким заботам, которыми с таким удовольствием насыщала свою жизнь, а Сильвия, стоило двери за старшей сестрой закрыться, с протяжным и облегченным вздохом подложила руки под голову и унеслась в страну снов, где нет места тоске.

Она пролежала все долгое летнее утро, забыв окружающий мир, то погружаясь в сон, то грезя наяву, пока ее брат по пути к обеденному столу не пробарабанил по ее двери свадебный марш. Тут жажда мести побудила ее наконец встать и припустить вниз следом за Марком, но не успела она произнести ни слова, как Прю разразилась безостановочной речью в типичной для этой доброй души манере хаотично смешивать все подряд – новости, сплетни, частные мнения, общественные дела, местные события. Неимоверная каша, утомительная для умов слушателей, чья смешливость, в свою очередь, утомляла саму Прю.

– Сильвия, наш визит прошел идеально. Тебе привет от Джеффри. Я пригласила его на ужин. Ужинать будем в шесть. Тогда мой отец сможет тоже к нам присоединиться, но сперва я должна съездить в город. Куча дел требует внимания. Нельзя все лето ходить в повседневной одежде. Надо к ужину приодеться. Мне для него кое-что нужно. Обязательно расстелем ковер. У Джеффри в библиотеке лежит такой хорошенький ковер. А миссис Бек? Благополучно ли перенесла операцию на ноге? Еще я уточню, действительно ли Фредди Леннокс умер. И закажу москитные сетки. И, пожалуйста, не читайте весь день. Будьте готовы принять любого, если я вдруг не успею вернуться вовремя.

Вынужденная прожевать кусок, положенный в рот, Прю умолкла, и Сильвия тут же воспользовалась предоставленной паузой, чтобы навести брата на любимую его тему:

– Ну, Марк, как там твой святой?

– Столь же солнечная душа, как прежде, хотя пережил достаточно, чтобы состариться и посуроветь. Он именно тот, кого не хватало этому месту и особенно нашему дому. Мы, увы, иногда оказываемся унылой компанией. Его присутствие явно пойдет нам на пользу.

– Ох, что со мной станется, если это благочестивое, скучное, совершенное существо начнет бродить по дому, вечно указывая мне на все допущенные просчеты! – воскликнула Сильвия.

– Зря тревожишься. Вряд ли он вообще обратит на тебя внимание. Да к тому же ленивой капризной мошке не подобает судить незнакомого человека и насмехаться над ним, если тем более человек таков, что тебе и после знакомства не хватит ума понять его, – бросил высокомерно Марк.

– Внешность этого твоего святого мне, впрочем, понравилась, – с ехидной усмешкой сказала Сильвия, приступая к еде.

– Где же ты его видела? – удивился брат.

– Ходила туда вчера. Захотелось, прежде чем он приедет, прогуляться напоследок по заброшенному саду. Мне казалось, его появления только еще ожидают. Откуда мне было знать, что он уже там? Поэтому я, как увидела дверь в дом открытой, проскользнула внутрь и заглянула, куда захотелось. Ты права, Прю. Этот старый дом прекрасен.

– О, Сильвия, умоляю, не томи и признайся. Ты совершила что-то неженственное и неподобающее?

Расстроенное лицо Прю и изумленное брата впечатлили Сильвию, и она с видом довольным, но скромным, вдохновенно продолжила:

– Было приятно бродить по дому, а уж библиотека там оказалась такая очаровательная, что я не смогла уйти, пока как следует там не порылась. Чудесное место для каждого, кто так же, как я, любит книги и для кого они лучшее украшение нашего мира.

– Надеюсь, Мур не застал там тебя?

– Нет, это я застала его за игрой. Потом, уже после библиотеки. Долго в ней я пробыть не осмелилась и одолжила одну очень интересную старую книгу и…

– Сильвия! Книгу? Без спроса? – перебила Прю, охваченная столь же сильной тревогой, как если бы уличила сестру в краже ложек.

– Да. И что тут такого? Просто потом изящно извинюсь, и он позволит мне снова брать свои книги. Хочу в ближайшие полгода как следует попользоваться его библиотекой.

– Вопиющая вольность. Как грубо… Боже мой! Боже мой! Он до того любит свои книги. Оберегает их, словно они его дети. Кончено. Я умываю руки. Готова теперь ко всему.

Марку проделки Сильвии доставляли слишком сильное удовольствие, чтобы ее за них осуждать, и он лишь рассмеялся, когда одна из сестер ужаснулась, а другая спокойно продолжила:

– Я бережно положила книгу в карман, отправилась в сад, но, Прю, мне не удалось там сорвать ни одного цветка. Потому что за изгородью тут же послышался смех маленькой Тилли, а потом незнакомый голос. Она с кем-то там разговаривала. Я встала на валик ручного катка, чтобы посмотреть, и чуть с него не рухнула. По ту сторону изгороди лежал на траве долговязый мужчина, вокруг него бесились дети садовника. Уилл копался в его карманах, Тилли ела клубнику из его шляпы, время от времени ему самому по ягодке клала в рот, а этот мужчина им радостно улыбался. Приходилось тебе когда-нибудь видеть столь идиллическую картину, Марк?

– А ему, случайно, не пришлось увидеть твою любопытную голову над изгородью?

– Нет, все вышло несколько иначе. Он так дружелюбно смотрел на них, что-то им увлеченно рассказывал. Будто отец с детьми или дядя с любимыми маленькими племянниками. Но мне недолго пришлось наблюдать за этой милой компанией. Тилли вдруг подняла глаза и сказала: «Там Сильвия». Я пустилась наутек. Так и ждала, что они кинутся следом с криками: «Держи вора!» Вполне бы мне поделом. Но за стеной только смех послышался.

– Будь у меня сейчас больше времени, постаралась бы втолковать тебе, что подобные выходки дики и недопустимы, но, так как я очень спешу, ограничусь мольбой: никогда больше не твори такого в доме Джеффри, – сказала Прю, поднимаясь на ноги при виде подъезжающего к крыльцу экипажа.

– Это я твердо могу тебе обещать, – ответила Сильвия, провожая унылым взглядом отбывающих в город брата с сестрой.

Время, назначенное для визита, настало, дверь дома мистера Юла была гостеприимно распахнута, но Мура никто не встретил. И тишина стояла такая, будто дом вымер. Озадаченный, но не особенно, так как Марк и Прю повстречались ему, когда ехали в город, он произнес про себя: «Лодка, видимо, опоздала», побыл немного в гостиной и, относясь к натурам, которые всегда умеют сами себя развлечь, принялся изучать, изменился ли дом за время его отсутствия. Путешествовал он по комнатам, однако, недолго. Зрелище у окна вскоре заставило его остановиться с веселым и удивленным лицом.

Перед широким окном лежала груда взятых с дивана и кресел подушек. Выглядело это как только что покинутое кем-то гнездо. Рядом стояли снятая со стены картина в теплых тонах, освещенная лучом солнца, и табурет, а на нем – большой зеленый лист с несколькими ягодами и похищенная книга с красным пятном на титульном листе.

При виде своей оскверненной любимицы Мур нахмурился и, схватив книгу, запихнул в карман, однако, когда снова взглянул на приметы, оставленные одиноким пиршеством, так созвучным его собственному сердцу, смилостивился, вернул книгу туда, где она лежала, а затем, привлеченный звоном лопаты, отодвинул порхавшую на ветру занавеску и выглянул в сад.

Там, поблизости от окна, трудился какой-то паренек. Муру он был незнаком. И, любопытствуя, что за новый жилец появился в доме, забытый гость выжидал, когда тот повернется к нему лицом. Юноша отличался стройностью. Серая льняная блуза, по виду иностранного происхождения, поверх нее – белый воротник с лентой. Крепкие короткие сапожки плотно обхватывали его до странности изящные для существа мужского пола ноги. Широкополая шляпа была надвинута низко на лоб. Тихонько насвистывая, юноша энергично выкопал ямку, посадил в нее куст, засыпал его землей, притоптал ее соответственно научным рекомендациям, отошел полюбоваться результатами своих усилий, но, чем-то не удовлетворенный или что-то забыв, снова выдернул куст, схватил тачку, которая стояла рядом, с грохотом унесся и исчез из вида за углом. Стремительность его действий вызвала у Мура улыбку, и он стал с нетерпением ждать возвращения паренька, подозревая в нем очередного подопечного Марка, который подвизается в роли натурщика и одновременно садовника.

Вскоре юноша вновь возник в поле видимости. Опустив низко голову, он быстро катил по дорожке тачку, полную более плодородной земли, поверх которой высилась лейка. Не передохнув и секунды, деятельный садовник опять принялся за работу. Расширил яму, засыпал дно землей, полил водой из лейки, снова посадил куст, закопал его, притоптал, торжествующе пританцовывая, и наконец начал обмахивать разгоряченное лицо сорванной энергичным жестом с головы шляпой. Гостю теперь стало ясно, кто это. Плечи его чуть вздернулись от недоумения. Он вгляделся в открывшееся лицо пристальнее, понял, что глаза его не обманывают, улыбнулся и подумал: «Ну и неугомонное же существо. То тихой сапой пробирается в чужой дом и, никем не замеченная, исчезает, прихватив книгу, то полдня предается мечтам, то вот такой маскарад, как сейчас, устраивает. Интересно, спектакль уже доигран или продолжится? Только бы не спугнуть ее. Ведь если заметит меня, смутится и выйдет из роли трудолюбивого юноши раньше, чем намеревалась».

Придерживая занавеску от ветра, Мур укрылся за ней и продолжал наблюдать сквозь полупрозрачную ткань за происходящим в саду. Это его невероятно развлекало.

Сильвия еще какое-то время обмахивала лицо шляпой, а затем принялась расхаживать взад-вперед среди цветов, часто останавливаясь, то чтобы подобрать с земли сухой лист, то стряхивая с какого-нибудь растения вредное насекомое, то поворачивая к свету борющийся за жизнь росток. Похоже, она сейчас слилась с миром растений, испытывала общие с ними чувства и предугадывала их желания. Пальцы ее с поистине женской нежностью касались листьев и лепестков, и, снуя между растениями, она тихонько что-то напевала, и голос ее напоминал жужжание счастливо поглощенной своей работой пчелы.

– Забавное дитя, – тихонько проговорил Мур, глядя, как солнечный свет играет на непокорной ее голове, и прислушиваясь к мелодии, которую она напевала. – Просто тянет сейчас выйти к ней и посмотреть, как она воспримет мое внезапное появление. Предполагаю, совсем по-иному, чем большинство девушек.

Но план его так и остался неосуществленным. Звук подъезжающего экипажа заставил Сильвию сперва замереть, вскинув голову, а затем с видом испуганной лани броситься прочь, на бегу роняя сорванные цветы. Прибывшие мистер Юл, его старшая дочь и сын спешно направились навстречу гостю. Последовали приветствия, извинения за задержку. Дом, разбуженный голосами, ожил. В него ворвались оживление и суета. Лестница огласилась дробным стуком шагов вверх-вниз. Аппетитные запахи начали подниматься облаками из кухни, разносясь по комнатам. Ветер играл распахнутыми дверями. Словом, будто бы в заколдованном тишиной дворце в мгновение ока рассеялись чары.

Прю, торопливо приведя себя после поездки в порядок, воспламеняла своими приказами кухарку, и та была уже на стадии полувозгорания. Марк с отцом посвятили себя гостю. Так продолжалось, пока не последовал призыв к столу и не появилась Сильвия, до такой степени окутанная томным спокойствием, будто тачка с землей и льняной костюм садовника не имели к ней ровно никакого отношения. Мур удостоился от нее вежливого рукопожатия и скупых слов приветствия, а также взгляда, в котором читалось: «Что же, посмотрим, каков ты на самом деле. Я не принимаю друзей на веру».

Весь ужин она просидела с благовоспитанностью примерного ребенка, но по глазам ее можно было понять, что разговоры присутствующих она воспринимает далеко не по-детски, а с большой проницательностью, и едва намечавшаяся улыбка на губах, когда чьи-нибудь слова ее заинтересовывали или поражали, некоторой загадочностью своей свидетельствовала о том же. Когда все вышли из-за стола, она следом за Прю поднялась наверх, совершенно забыв о том беспорядке, в котором после ее пикника осталась гостиная. Мужчины вошли туда прежде сестер, и Марк немедленно выразил негодование по поводу как странных поступков вообще, так и касательно причуд Сильвии. Друг его и отец, напротив, отметили, что комната теперь выглядит весьма свежо и по-новому, после чего с хохотом опустились в лишенные подушек кресла. Прю вошла посреди их смеха. Учиненный сестрой бедлам вывел ее из себя. Присутствие Марка, очень близкого друга, не вынуждало сдерживаться. И она раздраженно произнесла:

– Отец, этого ребенка срочно следует приструнить. Она все больше выходит из-под моего контроля. Я заставляю ее учиться, а она вместо задач по математике сочиняет стихи, вместо упражнений по английскому рисует карикатуры. Учителя музыки изводит вопросами о жизни Бетховена и Мендельсона, будто он был с ними в дружбе. Умоляю ее делать гимнастику, а она вместо этого носится, как амазонка, верхом на лошади по всему острову. В саду копается, будто ей этим надо на жизнь зарабатывать. Или уходит на веслах так далеко в залив, что сводит меня с ума. Каждый раз опасаюсь, как бы ее не унесло течением в открытое море. Она от своей неуемности вечно заболевает, а когда я пытаюсь ее лечить, выбрасывает лекарства в окно и угрожает следом за ними отправить почтенного доктора Баума, если его к ней вызовут. Но лечение ей непременно требуется. Надо, пока не поздно, привести ее в порядок. Она ведь то переполнена через край эмоциями, то впадает в такую сильную меланхолию, что сердце разрывается, на нее глядя.

– Ну и где же сейчас эта черная овечка из моего стада? Ты, надеюсь, не прогнала ее? – смеясь и не обращая внимания на жалобы старшей дочери, спросил мистер Юл.

– Полагаю, в саду, занимается самыми неприятными из своих тамошних питомцев. Если пойдете туда покурить, пожалуйста, Марк, вели ей идти домой. Она мне нужна.

Мистер Юл явно мечтал после еды подремать, поэтому Марк отправился в сад без него, но с сигарой и последовавшим за ним Муром.

– Тебе следует знать, что странная моя сестрица упорно цепляется за свои детские увлечения и радости, сколько Прю ее ни одергивает, а я ни смеюсь, – проговорил Марк, когда друзья вышли в сад под мягкое сияние летнего заката. – Она полна любви к миру и добрых намерений, но слишком застенчива или горда, чтобы одаривать ими человеческих особей, поэтому благодетельствует самым очаровательным образом нуждающихся обитателей земли, воздуха и воды. Ее подопечные вряд ли кого-нибудь привлекут красотой и мало кому покажутся интересными, но она к ним привязана, они вызывают в ней лучшие чувства, и чем безобразнее очередное несчастное существо, тем больше она готова ему посвятить себя. Сейчас сам увидишь. А ведь большинство юных леди впали бы в истерику при одном взгляде на какую-то из таких особей.

Но Муру компания Сильвии показалась вполне симпатичной. У ног ее сидела огромная толстая жаба, по рукаву платья карабкалась пухленькая гусеница, на плече чирикала слепая птичка, над головой вились пчелы, добродушно гудя, словно заметили сладкий цветок, а на ладони выдыхала последние мгновения своей краткой жизни маленькая мышь-полевка. Остановиться охваченной жалостью при виде чего-то подобного способна любая девушка с добрым сердцем, однако мало кому было дано сочувствие Сильвии. Оно отражалось и на ее лице, и в позе. Все ее существо сейчас откликалось на чужую боль с непосредственностью доброго ребенка, который спешит на помощь страждущему, не отягощаясь по-взрослому рациональными сомнениями, а стоит ли, есть ли смысл, принесут ли усилия хоть какой-нибудь результат. Эта детская непосредственность в сочетании с женственностью, уже достаточно ясно дающей о себе знать, придавали облику Сильвии пронизывающее очарование. И впечатленный Мур произнес еще прежде, чем Макс успел выпустить изо рта первый клубок сигарного дыма:

– Это гораздо лучше, мисс Сильвия, чем будуар, полный собачек, вышивки и романов. Позвольте спросить, не испытываете ли вы порой хоть легкое отвращение к иным из своих пациентов? Или щедрый порыв скрасить им жизнь пересиливает все прочие чувства?

– Я к иным людям испытываю отвращение, а к животным – нет, сколь безобразно они бы ни выглядели. Иных я люблю, а тех, кого полюбить не выходит, жалею. Глупо, может, с моей стороны так думать, но считаю, мне и самой это идет на пользу. Может, потом возникнет желание помогать и людям. А пока его нет, исполняю свой долг, пытаясь помочь бессловесным смиренным страждущим, которые отвечают мне благодарностью и лаской.

Покоряло тут все. Проникновенные интонации голоса девушки, ее искренность. Нежность, с которой она поглаживала умирающую мышку на своей ладони, будто тяжелобольного ребенка. Муру приоткрывалась еще одна сторона многогранной натуры Сильвии.

Она рассказала по его просьбе истории своих питомцев, и он, слушая, наслаждался той более тонкой историей, которая писалась на ее лице и в глазах открытой, щедрой душой. Когда рассказ девушки завершился, выяснилось, что мышка на ее нежной ладони уже навечно застыла. Оба молодых мужчины, зараженные состраданием Сильвии, начали вдруг совсем по-мальчишески помогать ей с похоронами несчастной. Чувства свои они прятали за улыбками, но над могилкой среди анютиных глазок потрудились от сердца.

Затем Марк передал Сильвии, что сестра ждет ее дома, и та отправилась выслушивать лекцию Прю – внешне смиренная, но до того далекая мыслями от мудрых поучений, что они пронеслись мимо нее, как ветер.

– Теперь давай-ка прогуляемся в сумерках, пока Марк держит мистера Мура у себя в студии, а Прю еще не успела сочинить для меня новое наставление, – сказала Сильвия уже пробудившемуся от дремы отцу.

Они вышли на улицу и двинулись по широкой дорожке, которая опоясывала их большой дом.

– Отец окажет мне небольшую услугу? – спросила она, беря его под руку.

– Это именно то, для чего он живет, моя дорогая.

– Тогда его жизнь успешна. – Девушка притянула мистера Юла поближе к себе другой рукой.

Тот, покачав головой, вздохнул с сожалением, как бы предчувствуя, что покой его сейчас будет нарушен, но тем не менее благосклонно осведомился:

– И о какой же услуге просит меня моя милая дочь?

– Запретить Марку план, которым он мне угрожает. Это же просто заговор против меня. Ему взбрело в голову приглашать к нам всех знакомых своих джентльменов (а их очень много), с которыми я должна вести себя так любезно, чтобы им захотелось бывать у нас снова. Такие визиты, по его мнению, меня развлекут. Он считает, что мне необходимо развлекаться, и парочка воздыхателей для этого самое лучшее. Вели ему, пожалуйста, никого для меня не приглашать. Мне пока не нужны воздыхатели.

– Почему? – поинтересовался отец, весьма забавляясь ее откровениями под покровом сумерек.

– Я боюсь. Любовь очень жестоко обходится с некоторыми людьми. Чувствую, не помилует она и такую, как я, которая постоянно впадает в крайности, а пытаясь поступить правильно, совершает ошибки. Любовь иногда даже самых мудрых сбивает с толку, а меня, наверное, вообще ослепит или сведет с ума. Потому предпочту еще очень-очень долго не иметь с ней ничего общего.

– Тогда я запрещу Максу приводить джентльменов даже в единственном экземпляре. Я был бы рад, если бы ты всегда оставалась такой же, как есть, но сама ты, возможно, почувствовала бы себя гораздо счастливее, если бы начала поступать как другие. Попытаться не хочешь, моя дорогая?

– Не могу, как другие. Пробовала уже, но не вышло. Прошлой зимой, когда Прю заставляла меня повсюду ходить. Людям я, вероятно, казалась застенчивой дурочкой из таких, что, явившись, забиваются в уголок, но мне скучно не было. Я ведь могла наблюдать за жизнью и пришла к кое-каким очень полезным для себя выводам. Отчетливо поняла, что капризна. Мне трудно угодить. И разочаровывали меня почти все, кого я встречала в этом, по словам Прю, «нашем высшем обществе», исключительно из-за меня самой. Девушки мне казались созданными по одному шаблону. Они говорили, делали и носили примерно одно и то же. Познакомься с единственной из таких или с целой дюжиной – никакой разницы. Мне понравилась только Джесси Хоуп. Она такая красивая. Будто специально создана, чтобы ею восхищались и любили ее.

– А как пришлись тебе, Сильвия, молодые джентльмены?

– Еще хуже. Они весьма оживленно беседовали между собой, но к нам обращались лишь с разговорами, похожими на шампанское и мороженое, которые нам приносили. Игристыми, приторными и пустыми. И почти все они перед женщинами натягивали на себя маску превосходства. Дескать, захочется мне поговорить с тобой, то поговорю, а не захочется, так не стану. Но для девушек они значат не больше стаи кузнечиков. Спеси у молодых джентльменов наверняка поубавилось бы, узнай они, какие замечания отпускают в их адрес молодые леди, которые с виду так с ними скромны и любезны.

– Не возмущайся и не грусти, дорогая. Да, прискорбно, нелепо, но мы должны принимать это со смирением, пока мир не станет лучше. Впрочем, среди кузнечиков часто встречаются прекрасные молодые люди, и, если ты дашь себе труд поискать, возможно, где-то найдешь хорошего друга, – сказал мистер Юл, солидарный в этом вопросе с сыном.

– Нет, не смогу. Только насмешки вызову. Стоит ведь только обмолвиться про дружбу, как люди так смотрят, будто хотят сказать: «О да. Знаем, знаем, к чему это приводит». Но я ведь имею в виду именно друга, отец. Кого-то вне нашего дома. Совсем нового для меня мужчину (не важно, молод он или стар). Потому что мужчины ходят, куда захотят, видят все собственными глазами. А значит, им, при желании, есть много что рассказать. Мне нужен человек простой, мудрый, с которым будет мне интересно. И если к тому же он окажется так добр, что я понравлюсь ему, то у меня и самой получится стать ему преданным другом.

– Полагаю, что так. И постарайся все же быть больше похожей на других людей. Тогда и человека, с которым окажешься счастлива, найдешь быстрее, Сильвия.

– Не могу, как другие. И друзья, как у них, меня бы совсем не устроили. Я не пытаюсь быть странной. Хотела бы, наоборот, сделаться тихой и всем довольной. Но не получается, и когда я совершаю безумства, как это называет Прю, то не потому, что безумна или ленива, да и не по недомыслию. Просто разными способами стремлюсь стать хорошей и счастливой и каждый раз терплю неудачу. Пробую снова, другим путем, и опять не срабатывает. Иногда мне вообще начинает казаться, что я прирожденное разочарование и дороги к счастью для меня нет, сколько ни ищи.

– Может, любовь принесет тебе счастье, дорогая?

– Не уверена. Да и придет ли она когда-то? А суетиться самой, постоянно ее повсюду выискивать, как половина моих знакомых, считаю бессмысленным. По-настоящему своего человека не ищешь, а просто вдруг начинаешь чувствовать: вот он, которого я люблю, готова держаться его всегда и быть с ним рядом, что бы ни случилось. И пока я такого не встречу, мечтаю о друге, если его удастся найти. Разве ты не веришь, что женщина и мужчина могут просто дружить? Без погружения в бурное море любви?

Мистер Юл беззвучно посмеивался под покровом темного уже вечера, но на вопрос дочери ответил, собравшись с силами, тоном вполне серьезным:

– Да. Некоторые из самых прекрасных и знаменитых отношений были именно дружескими. И я не вижу причин, почему бы им не возникнуть снова. Оглядывайся вокруг внимательно, Сильвия. И найдешь ли ты друга или возлюбленного, помни: у тебя есть старый папа, который поддержит тебя в обоих случаях.

– Я еще долго не полюблю никого, кроме «старого папы», – положив руку отцу на плечо, голосом, полным дочерней нежности, проговорила Сильвия. – Но друга найти попробую. И если найду такого, с кем завяжется прочная дружба, то стану счастлива. Потому что, отец, уверена: мне действительно нужен друг.

Тут Марк попросил сестру спеть им. Она отказалась бы, но обещание, данное Прю, вести себя как можно лучше, заставило ее во искупление прежних проделок покорно усесться за фортепиано и преподнести Муру еще один сюрприз. У этой хрупкой, изящной девушки оказался голос редкостной силы и выразительности, и простенькую балладу ей удалось спеть так, что она прозвучала как подлинная трагедия.

– Не могла выбрать песню повеселее? Сердце сжимается слушать эту историю о любви, отчаянии и смерти, – сказала Прю, которую пение Сильвии отвлекло от мысленного подсчета трат на утренние покупки.

– Что пришло в голову, то и спела. Ладно, спою теперь другую. Может, наконец удастся тебе угодить.

И по гостиной разлилась воздушная мелодия, полная такого открытого ликования, будто жаворонок, приняв по ошибке лунный свет за зарю, взмывал ей навстречу с приветственной утренней песней все выше в небо. Слушатели лишь тихо ахали от восторга, плененные не только пением, но и обликом исполнительницы, полным сейчас удивительного очарования. Но вот песня кончилась. Сильвия развернулась к присутствующим и, поймав восхищение на лице гостя, быстро проговорила со свойственной ей прямотой:

– Не нужно комплиментов. Я знаю: мой голос хорош. За это поблагодарите природу. Знаю, что он хорошо поставлен. За это хвала герру Педальштурму. А за то, что сейчас мой голос услышали, скажите спасибо моему желанию искупить некоторые вчерашние и сегодняшние свои грехи. Я редко пою перед чужими людьми.

– В таком случае позвольте мне выразить сердечную благодарность Природе, Педальштурму и Раскаянию. А также понадеяться, что со временем завоюю право считаться в ваших глазах не чужим человеком, а другом.

В мягко подчеркнутом интонацией последнем слове слух Сильвии уловил долгожданное созвучие тайной своей мечте. Она внимательно посмотрела на Мура. Взгляд его ответил ей красноречивее слов. Рука ее словно сама собой потянулась к нему. Лицо озарила улыбка. И она тихо произнесла, обращаясь то ли к нему, то ли к себе:

– Кажется, друг у меня наконец появился.

Глава III
На плаву

Сильвия сидела на солнце и шила с видом веселым и одновременно несколько меланхоличным. Сегодня, в самый разгар лета, ей исполнилось восемнадцать. Детство кончилось, и она то мысленно обращалась назад, к нему, с некоторым сожалением, что оно уже не вернется, то пыталась вглядеться во взрослую жизнь, которая ей теперь предстояла, заманчивую и одновременно тревожную. Из этого состояния ее вывели громкие голоса. Она подняла голову. К ней приближались брат и два его друга – сосед Джеффри Мур и приехавший к нему погостить Адам Уорик. Она чуть было не поддалась порыву отбросить шитье и кинуться им навстречу, но спохватилась, что в новом своем периоде жизни должна держаться с благовоспитанной сдержанностью и достоинством, а потому осталась на месте, совершенно при этом не сознавая, сколь живописна ее изящная фигурка в белом среди виноградных лоз и какую законченность придает безмятежному летнему пейзажу.

Они подошли к ней, веселые, разгоряченные переправой на веслах через залив. Сильвия поприветствовала их весьма скупо, чуть теплее – соседа, чуть холоднее – Уорика, который ей был незнаком, так что радость от их появления выразилась в основном на ее лице, вскоре опять склонившемся к шитью.

Молодые люди расселись на бамбуковых стульях, расставленных на широкой террасе.

– Не беспокойся, – сказал сестре Марк. – Мы забежали к тебе на минутку. Сейчас уйдем в студию. Ты не знаешь, где мой рюкзак? После уборки Прю обнаружить его, боюсь, можно лишь с помощью волшебной лозы.

– Я знаю, где он. Ты что же, так скоро опять куда-то собрался, Марк?

– Всего на два дня. Вверх по реке с друзьями. И нет, Сильвия, это невозможно.

– Разве я тебя о чем-то спросила?

– Словами – нет, но всем своим видом как будто прокричала: «А мне с вами можно?» И я отвечаю: ни одной девушке, кроме тебя, не вздумалось бы о таком просить. Ты ведь даже простенькие пикники ненавидишь. А это путешествие будет гораздо более долгим и трудным. Сама пойми, насколько абсурдно тебе в нем участвовать.

– Напротив, Марк. Раз это не просто скучный пикник, он стал бы для меня маленьким романтическим приключением. Самым лучшим подарком на мой день рождения, который я могла бы получить. Мы же раньше, пока не выросли, так здорово проводили время вместе. Почему теперь у нас все отдельно? Но если, по-твоему, мне нельзя с тобой, жаль, что я своим видом тебе показала, как бы мне этого хотелось.

Сильвия очень старалась не выдать голосом разочарованность, но замысел Марка был так заманчив, что сердце ее сжималось от невозможности в нем участвовать, и последние слова она произнесла с невольным упреком, устремив жаждущий взгляд через сверкающую под солнцем воду залива к холмам, которые зеленели за ним.

Повисло молчание. Безмолвная мольба Сильвии проняла брата. Он любил ее и гордился тем, что за годы его обучения живописи за границей она изучала природу дома. Очаровательный, но своенравный ребенок, превратившийся ныне в прелестную девушку. Марк вспомнил, как она всегда была ему предана, устыдился своего невнимания к ней в последнее время, и ему захотелось его искупить. Подняв брови, он вопросительно глянул сперва на Мура, затем на Уорика. Мур с улыбкой согласно кивнул в ответ. Уорик кивнул тоже, но с тихим вздохом.

– Можешь, Сильвия, поехать, если хочешь, – к полной для нее неожиданности объявил брат результаты этого своеобразного голосования.

– Что? – воскликнула та, вскочив на ноги с типичной для себя стремительностью.

Корзина с шитьем покатилась по ступенькам, увенчав голову дремлющей внизу кошки оборками от чепца Прю.

– Ты серьезно, Марк? Разве это не испортит вам удовольствие, мистер Уорик? Ответьте мне честно. Если и впрямь берете меня, это для меня радостнее, чем хватит слов выразить.

Ее порывистость вызвала у джентльменов улыбки, но, когда она повернулась к ним и они увидели ее сияющее лицо, каждый почувствовал: если ее компания и грозит некоторой потерей свободы, то компенсация за это получена с лихвой.

Сильвия в ответ на их дружное «да» была готова пуститься в пляс вокруг этой троицы и громко благословлять ее, но сдержалась и ограничила свою признательность лишь лучезарной улыбкой.

Тут Марку показалось, что он слишком быстро дал сестре согласие и следует возвести перед ней в качестве испытания на прочность несколько препятствий.

– Подожди-ка взмывать в воздух, как новенький воздушный шар, сестренка. Выслушай сперва условия, на которых поедешь. Не удастся тебе сотворить три чуда, считай, что с этим покончено. Во-первых, ты должна заручиться согласием высших сфер. Отца, предвижу, испугают опасности, которые могут тебе грозить при твоем характере. А Прю наверняка впадет в возмущение из-за того, что подобные путешествия для юных леди не приняты.

– Считай, это чудо осуществлено. Переходим к следующему, – объявила Сильвия, которой с самого рождения покорялись все в доме, и у нее не было никаких сомнений, что отца с сестрой она уломает.

– Во-вторых, – продолжил Марк, – тебе надо себя оформить как можно компактнее. Красиво одетые молодые женщины орнаментальны на суше, но не очень подходят для перевозки по воде. Батистовые платья и французские туфельки – вещи весьма приятные, но должны быть принесены в жертву суровой необходимости.

Выбери что-нибудь удобное, скудное, короткое и потрепанное, то, что вызовет у любого, взглянувшего на тебя, слезы сочувствия твоему убогому виду и торжественно докажет, что хорошо одетая женщина для подобных экскурсий не годится.

– Подожди пять минут, и я торжественно докажу тебе обратное, – ответила Сильвия, скрываясь в доме.

Пять минут ее оказались достаточно эластичными, растянувшись до пятнадцати, потому что для достижения цели ей пришлось перетряхнуть весь свой гардероб. Вещи она подбирала в соответствии с художественным вкусом Марка и его запросами, а дальше уже руководствовалась собственным мастерством одеваться к случаю, которое славно ей послужило.

Зеленая юбка, так сказать, пешеходной длины, не закрывавшая высоких и бескомпромиссно прочных ботинок. Серое платье поверх, подол которого Сильвия подоткнула, чтобы снизу оказалась видна широкая зеленая полоса. Поверх платья – жакет, тоже серый. Через плечо – красиво сшитая сумка на широкой ленте. Шляпа на голове украшена, как у паломников, ракушкой. И завершающий штрих – альпеншток брата, взяв который она тихонько спустилась вниз и замерла в дверях изящнейшим серо-зеленым, как остров, по которому собиралась бродить, изваянием.

– Ну, Марк, – обратила она к нему лицо, раскрасневшееся, усталое, однако победоносно сияющее. – Достаточно ли я теперь живописна и подхожу ли, чтобы отправиться с вами?

Тот окинул ее одобрительным взглядом, словно забыв при этом о категоричном своем утверждении, что ни одной женщине не под силу одеться элегантно и в то же время удобно для трудного перехода на лодке, до той поры, пока Мур, рассмеявшийся тоном басовой виолы, ему об этом не напомнил.

– Признай же, Марк, – произнес он сквозь смех, в свою очередь одобрительно глядя на девушку, – с ней незатейливое наше путешествие превратится в паломничество, украшенное обществом великолепной дамы, которая побудит нас при любых обстоятельствах не забывать, что мы джентльмены и рыцари.

– Но учти, Сильвия, – сказал Марк, – если ты сгоришь, утонешь или тебя унесет ветром, я отказываюсь нести ответственность за нанесенный ущерб и на все претензии возражу с полным правом: «А я ведь предупреждал!»

– Полагаю, по возвращении удовольствие возразить достанется мне, когда я окажусь целой и невредимой после похода, – ответила Сильвия. – Давай, Марк, ставь третье свое условие.

– В-третьих, тебе запрещается забивать лодку всякими там лишними плащами, подушками, серебряными столовыми приборами и кучей салфеток. Жить будешь по-спартански, так же, как мы. Спать в гамаке, амбаре, а то и просто на земле, не вопя при виде летучих мышей и не жалуясь из-за отсутствия москитной сетки. Будешь есть любую еду в тот час и в таких местах, когда и где это окажется удобно. И не обращать внимания на любую погоду, сколь бы ни портила она тебе цвет лица, прическу или настроение. Если все это тебя устраивает, приходи завтра сюда к шести утра, совершенно готовой отправиться в путь.

И, обрисовав ей полную грядущих радостей перспективу, Марк вместе с друзьями отправился в свою студию.

К половине шестого утра совершившая три своих чуда Сильвия уже была совершенно готова и сидела на террасе. У ног ее лежал свернутый колбаской и перехваченный бечевкой гамак, за плечами висела котомка, шляпа с завязанными лентами плотно сидела на голове, а посох в руке завершал образ отважной паломницы.

– Жду команды на выход, – сказала она, когда появился брат, опоздав по обыкновению и зевая.

Часы пробили шесть, и к дому подкатил экипаж, а на аллее появились одетые в морском стиле Мур с Уориком. Пространство наполнили радостный гул голосов и топот спешащих ног, а взрывы смеха свидетельствовали, что все охвачены отпускным настроением и приветствуют утро, которое словно создано для их удовольствия.

Мистер Юл взирал на путешественников с тою же благосклонностью, как на летнее небо над головой. Прю носилась взад-вперед, исторгая потоки советов, предупреждений и предсказаний. Прислуга обоих полов частью сгрудилась на лужайке, частью выглядывала из верхних окон. Даже старая кошка Геката принялась носиться на траве, гоняясь за воображаемыми крысами и мышами с таким азартом, что у нее горели глаза.

Наконец раздалось:

– Все в сборе!

И когда экипаж тронулся в путь, его пассажиры, отмечая удачное начало паломничества, с довольным видом переглянулись.

Милей или чуть больше вверх по реке их ожидала свежеокрашенная лодка. Загрузились они в нее быстро, багаж немедленно разложили по ящичкам и под сиденьями, Сильвии было отведено место на носу, Марк на правах капитана завладел рулем, команда в составе Мура и Уорика ожидала распоряжений, а кучер Хью стоял в полной готовности столкнуть лодку с берега. И вот приказ отдан. Лодка, повинуясь сильным рукам, прошуршала по гальке, весла взметнулись вверх, потом опустились, последовали прощальные возгласы, и славное судно «Келпи» скользнуло в воду.

Сильвия, довольная до потери речи, то внимала музыке слаженной работы весел, приглядываясь к зеленым берегам по обе стороны реки и опуская руки в водовороты, когда они попадались на пути, то сама начинала тихонько петь ветерку. Она безмятежно улыбалась. Река, очень сейчас спокойная, отражала ее задумчивое лицо. Джентльмены о чем-то беседовали, но разговор их проходил мимо ушей Сильвии, целиком поглощенной великой книгой с потрясающими иллюстрациями, всегда открытой для рук, молодых или старых, жаждущих полистать ее. Сколько же открывалось Сильвии на ее страницах! И она переходила от главы к главе, повествующих о ранних рыбаках с удочками под мостами, о горожанах, не слишком умело возделывавших сады, чтобы дать себе в них ежедневно после работы хоть час здорового отдыха. О коттеджах молодоженов, бродящих по росе. О больших домах с затворенными поутру ставнями. О влюбленных, плывущих, отпустив руль, по течению. О студентах, затеявших гонки на лодках и распевающих песни, в которых высмеивали своих профессоров. Об отцах, управляющих лодками, полными хорошеньких деток. Эти были готовы щедро желать доброго утра каждому встречному. А вот лодка с веселыми девушками. Они пытаются пристать к берегу, и действия их не слишком умелы. Учиться им еще и учиться мастерству навигации. Время от времени проплывал мимо с отрешенным видом какой-нибудь поэт или философ, кажется собирающийся выловить образ, а то и ошеломляющий факт оттуда, где простые смертные вылавливают щук или окуней.

Сцены и звуки постоянно менялись. Казалось, ей предстают панорама за панорамой, написанные талантливейшим художником-акварелистом, который сумел вдохнуть в свои творения жизнь. Все, им изображенное, играло маленькую или большую, но важную роль. Никогда еще не представали Сильвии такими прекрасными человеческие лица. Ведь свет погожего раннего утра волшебно преображает к лучшему даже самых неприглядных. Никогда еще человеческие голоса не звучали для нее столь мелодично. Повседневные заботы еще не успели испортить их тембр, очищенный сном и свежим, насыщенным солнечными лучами воздухом. Никогда еще не ощущала она такой причастности ко всему человеческому роду, до того он сейчас был ей близок и дорог. Ибо все эти картины, звуки, запахи, коснувшись ее сердца, сливались в подлинный Эликсир Жизни, который даже самому равнодушному разогреет стылую кровь до упоительного ощущения нахлынувшего вдруг счастья. Сильвию никогда еще не окутывало такое счастье. Казалось, сам воздух, здоровый и свежий, вселял в ее душу мир и гармонию.

Так вот и сидела она молча, словно прелестная фигурка наподобие тех, которыми в старину украшали носы кораблей, а лодка тем временем поднималась вверх по реке. Дальше и дальше. Спутники, боясь потревожить девушку, лишь любовались ее мечтательной неподвижностью и мысленно благословляли тот час, когда разрешили ей отправиться с ними. Даже безмолвная и словно забывшая об их присутствии, она излучала обаяние юной невинной женственности. И счастье, которым было охвачено ее сердце, передавалось им.

В полдень они встали на якорь под раскидистым дубом. Можно было подумать, что он специально вырос у берега, даря путешественникам вроде них возможность отдохнуть под пышным своим зеленым шатром. Здесь наша компания и устроила себе обед среди белого клевера. Две белки пристально наблюдали за ними с любопытством людей, узревших трапезу королевских особ. Коровы вежливо ретировались в сторону, предоставив путникам тенистое место, а сами перешли на луг, где природой им был предоставлен обильный зеленый обед. Сильвия и трое джентльменов передохнули пару часов, то болтая, то наслаждаясь дремой на мягкой траве, а потом их взбодрил налетевший порыв свежего ветра, был поднят якорь, и они устремились дальше.

Теперь Сильвии открывался другой пейзаж. Последние признаки города исчезли. Лодка скользила вдоль сельских ландшафтов. Идиллические картины. Поля, на которых крестьяне в белых рубахах косили сено, оглашая округу мелодичным звоном своих остро заточенных кос. Скошенное грузилось стогами на огромные возы, с грохотом удалявшиеся по дорожкам. Загорелые дети, радостно вопя, ехали поверх этих стогов. Загорелые румяные девушки шелушили при помощи веялок ароматные зерна или торопились утолить водой жажду своих возлюбленных, стоявших в их ожидании опершись на грабли.

Старые фермерские дома с подернутыми мхом крышами и журавлями колодцев на дворе, намекающими на блаженный поток студеной воды, поднесенной в запотевшем кувшине разгоряченному труженику. Сады и поля, шелестящие по обоим берегам реки. Старушечьи чепцы, маячащие за узкими оконцами. Дородные матроны в дверных проемах, держащие на руках малышей и следящие за тем, как дети постарше играют на улице. Деревни, которые лепились на склонах холмов, походили на спящие стада белых овец. Время от времени взгляд выхватывал школы. Смахивали они на большие скворечники, населенные человеческими птенцами, чьи взоры были задумчивы, а голоса звонки. Несколько раз на пути четверых путешественников встречались юные водяные – они поднимали на реке брызги, ныряли в нее с залитой солнцем скалы, как отряд черепах.

Дальше путь лодки пролег под сводом из переплетенных ветвей, по-летнему густая листва которых тихим шелестом словно бы призывала остаться, а потом потянулись пространства открытые, без единой тени, где солнечный свет переплавлял лазурь неба в золото и слепил своей неуемностью глаза. Буйные заросли на островах, парящие в солнечном мареве, казались зелеными птичьими клетками, такое количество пернатых обитало среди них. По мысам тянулись длинные просеки света и тени, уводящие взгляд в прекрасные уголки, и Сильвии представлялось, будто бы все оттуда, из заповедных мест, стремится к берегу ее поприветствовать. Флотилии лилий по обе стороны от реки распустили свои паруса. Кардинальские лобелии размахивали среди зелени своими флагами. Стрелолисты воздели над листьями копья. Румяные дикие розы улыбались ей. Луговые лилии звонили в свои огненно-красные колокола. И клематис с плющом развесили свои гирлянды как специально ради того, чтобы создать у Сильвии впечатление, будто плывет она не по реке, а по морю цветов, каждый из которых спешит ее поприветствовать.

Беседа мужчин тем временем продолжала течь равномерно, как воды реки. Теперь Сильвия слышала, о чем они говорят. Окружающие пейзажи вызывали у них воспоминания о пейзажах других краев и широт, которые им довелось видеть прежде. Каждый из этой троицы много где побывал, идиллическая атмосфера располагала к воспоминаниям самым лучшим и светлым, молодость и талант придавали их рассказам яркую образность, и жизнь чужих стран представала Сильвии достаточно ясно, разве что, благодаря безмятежному расположению духа рассказчиков, видела она ее словно сквозь розовые очки. Впрочем, ведь даже Истина позволяет своей сестре Романтике придать реальности чуть больше теплоты, чем есть на самом деле.

Ветер верно служил путешественникам весь день, но к закату стих. Пришлось им, спустив парус, взяться за весла. Сильвия потребовала своего участия в гребле и принялась не слишком успешно бороться с тяжелым веслом, предоставив сидевшему позади нее Уорику выполнять двойную работу, пока наконец ладони у нее не стерлись до пузырей, а лицо не заалело ярче любого из красных тонов на палитре брата. Только тут она объявила, что с нее достаточно, и снова уселась на носу лодки наблюдать, как вечерний багрянец преображает небо и землю, придавая реке и ее берегам куда более королевское величие, чем любой из закатов придавал Темзе, пышностью которой погожими летними вечерами так восхищалась королева Елизавета.

С наступлением сумерек они продолжали грести, торопясь к намеченному для сегодняшнего ночлега месту. Тьма сгущалась. Округу окутывала тишина, и по мере того, как один за другим исчезали дневные звуки, делалось ясно: близок тот час, когда сама природа возносит молитву. «Келпи» плавно шла вперед и вперед вдоль сумеречных берегов, на воду ложились густые тени от нависающих скал и склонившихся болиголовов, и Сильвии начало вдруг казаться, что это последнее путешествие в ее жизни и что ее несет через мифический бездонный поток, где хозяйничает бледный лодочник, навсегда увозящий к другому берегу тех, чью потерю оплакивают.

Затянувшееся безмолвие было нарушено Муром.

– Адам, спой нам, – попросил он.

Влияние этого часа Марка повергло в покой, Сильвию растрогало, в Муре пробудило жажду музыки, а Уорика смягчило до такой степени, что голос его нежным эхом разнес по реке немецкую песенку. Словно запел мечтательный виноградарь на берегу Рейна. Сильвия редко плакала, но тут внезапно дала волю слезам, как выплескивая из сердца переполнявшую ее радость всего этого дня. Слезам не горьким, а освежающим, подобно летнему дождю.

Почему они полились у нее сейчас, объяснить бы она не смогла. Ни песня, ни исполнитель не вызывали сильных эмоций. В другой обстановке она, услышав такое, не испытала бы столь щемящего чувства и уж наверняка бы удержалась от слез. Тут Марк и Мур подхватили песню, хором с Уориком завершив ее, затянули другую, но Сильвия пела лишь сердцем с глазами, полными слез, и ветер не успевал высушивать ее щеки, как они увлажнялись снова.

Лавируя и приглядываясь, Марк после долгих поисков нашел желанную гавань, и они под грохот весел, якорной цепи и торопливый плеск собственной обуви по воде сошли на берег, где Сильвия чуть постояла с гамаком в руке, размышляя, окажется ли для нее опыт, который сейчас предстоит получить, столь же приятным, как дневной. Марк и Мур, разгрузив лодку, начали искать удобное место для ночлега. Бывалый походник Уорик принялся разводить костер, а Сильвия занялась лесным домоводством. Костер вскоре запламенел, озаряя сцену, и всем виден стал котелок, небрежно подвешенный над пламенем на палке между двумя рогатинами по цыганскому методу. Столом для ужина Сильвии послужил гладкий плоский камень, листья она превратила в тарелки, изящно разложив на них еду, и все четверо принялись ужинать, суша у огня промокшие ноги. Забыть на время условности этикета было приятно. Прочь всякие там «где мое, где твое» в том, что касалось тарелок, ножей и чашек. Путешественники упивались свободой и состоянием до того уютной усталости, что хотелось подольше им насладиться, откладывая момент, когда, устроив себе постели, они заснут, – как дети откладывают напоследок самые лакомые кусочки.

– О чем ты думаешь? – спросил Марк сестру, садясь рядом с ней на плед.

Она расстелила его для себя чуть поодаль от остальной компании, на которую время от времени поглядывала сонно-мечтательным взором.

– Наблюдаю за твоими друзьями. Видишь, какой прекрасный объект для изучения, когда на их лица ложатся блики огня, а позади темный фон из сосен.

Они и впрямь представляли собой объект. Оба славные люди, хоть и такие несхожие друг с другом. Один героического типа, другой – поэтического. Уорик, на голову выше своего друга, тоже достаточно рослого, широк в плечах, сложен атлетически, лицо его забронзовело от ветров и непогоды, массивную голову увенчивали рыжевато-каштановые кудри, серые глаза, казалось, пронизывали насквозь все, на что он обращал взгляд, нос крупный, борода походила на ту, что носил дородный святой на картине Макса. Сила, смелость и ум отражались во всем его облике. Сильвия никогда раньше не встречала мужчину столь героической наружности. Он сидел, прислонясь к камням, но в позе его ощущалась тревожность. В силу своей натуры Уорик не мог быть полностью спокоен даже при самых умиротворяющих обстоятельствах.

У Мура, изящного и стройного, в каждом жесте сквозила неосознанная грациозность прирожденного джентльмена. Привлекательное, с широким лбом и ясными глазами лицо часто озарялось сердечной улыбкой. Уравновешенный волевой человек, живущий полной жизнью и разгадавший секрет подлинного успеха. У обладателей такого глубинного спокойствия и оптимизма почти ничто не вызывает сбившегося дыхания и упадка духа. Мир, даже и становясь подобным ненастной ночи, полной тревожащих звуков, не терял для него привлекательности, и все в нем происходящее представлялось ему исполненным глубокого смысла.

– Расскажи мне о нем, Марк, – попросила Сильвия брата, указывая глазами на Уорика. – Ты, с тех пор как приехал, то и дело упоминаешь его, но мне почему-то казалось, что это какой-то неряха-художник, вот я им и не интересовалась.

– Я встретил его в Мюнхене, – откликнулся брат, растянувшись подле нее на пледе, – когда первый раз попал за границу. И потом мы стали часто наталкиваться друг на друга во время его и моих путешествий. Он никогда не пишет мне писем. Появляется как-то внезапно и, поглощенный своими делами, снова вдруг исчезает, однако забыть о нем невозможно. Для меня каждая встреча с ним как глоток энергии. Отвага его заражает, и жизнь начинаешь полнее чувствовать.

– Он хороший человек? – спросила Сильвия, по-женски интересуясь в первую очередь моральными качествами.

– Неистово добродетелен. С неуемной энергией стремится воплотить в жизнь свои убеждения. Всегда готов к бою с любыми несправедливостями, кто, где и когда бы их ни совершил. Судит сурово неправедные поступки людей как высокого, так и низкого происхождения. При этом характер его благороден, мысли смелы и глубоки, а жизнь ведет он неукоснительно честную.

– Он богат?

– По своему разумению, да. Потому что во всем ограничивает свои потребности.

– А он женат?

– Нет. У него ни семьи, ни родных. И друзей очень мало. Он же людям говорит напрямик любое, что о них думает. Редко кто может выдержать такое испытание искренностью.

– А чем он занимается в мире?

– Изучает его, как мы – книги. Погружается в его суть, анализирует и, добыв долговечные материалы, строит из них мир собственный. Если это не гений, то, значит, кто-то еще ценнее.

– То есть он приносит много добра и сам процветает, да?

– Добро приносит огромное, но, боюсь, процветание – это не про него. Бунт его слишком яростен, чтобы угодить старой гвардии. А реформаторство слишком индивидуально, чтобы он смог примкнуть к новаторам. Он просто родился раньше, чем следовало, и теперь вынужден или дожидаться своего времени, или в одиночку играть свою роль, прежде чем сцена и публика будут готовы.

– Он образован?

– Очень. Да к тому же в самых неожиданных областях. Колледж давал ему слишком мало знаний, и он после первого курса расстался с ним, выбрав своим университетом Мир, а наставником – Жизнь, у которой собирается продолжать учиться, пока во время очередного семестра не настанет конец его земного существования.

– Уверена, что он мне очень понравится.

– Надеюсь, ради меня. Он велик, но не отшлифован. Идеальное тонизирующее средство для тех, кто решится его попробовать.

Сильвия глубоко задумалась над услышанным. Уорик сперва ее просто заинтересовал, когда же она дорисовала его образ своим богатым воображением, ее восторженная натура нашла в этом самостоятельном сильном мужчине что-то очень для себя привлекательное.

Марк чуть помолчал, наблюдая за ней, затем лениво поинтересовался:

– А как тебе нравится второй мой друг?

– Он уехал, когда я была еще совсем ребенком. Теперь мне надо узнавать его снова. Но если он до конца следующего месяца по-прежнему будет мне нравиться так же, как и сейчас, постараюсь сделать этого твоего друга своим другом. Мне такой очень нужен.

Марк рассмеялся над непосредственностью сестры, но смысл, который она вложила в свой ответ, вполне понял и самым решительным образом произнес:

– Забудь о советах Платона по крайней мере до той поры, пока тебе не исполнится сорок. Мур, конечно, старше тебя на двенадцать лет, но он все равно молодой мужчина, а ты теперь превратилась в очаровательную юную женщину.

Сильвия глянула на него возмущенно и свысока.

– Зря опасаешься. У женщин с мужчинами вполне себе способна завязаться просто дружба. И если я не нахожу никого из своего пола, кто стал бы мне опорой и другом, то почему не могу поискать того же в мужчине?

– Можешь, дорогая. И я от всего сердца тебя поддержу. Но будь при этом готова принять и последствия, какими бы они ни оказались, – сказал Марк, не без удовольствия вглядываясь в перспективу, которую перед ним простерло воображение.

– Хорошо, – с вызовом вздернула голову Сильвия, даже не представляя себе, что судьба поймает ее на слове.

Вскоре все наконец решили, что пора спать.

– А где вы меня повесите? – спросила Сильвия, взяв свой гамак и с таким интересом оглядываясь, словно ей предстояло висеть перпендикулярно.

– Сегодня ночью тебя не повесят на дереве, а уложат, как привидение, которому будет строго запрещено бродить до утра. Неподалеку есть заброшенный амбар. Он нам на всю ночь обеспечит надежную крышу над головой, – ответил Марк, взяв на себя роль квартирмейстера, пока два его друга тушили костер и припрятывали съестные припасы.

Ранняя луна помогла Сильвии добраться до места. Марк показал ей ту часть амбара, которую отвели ей как полноправному члену водной команды, приставшей к берегу для законного отдыха. Сильвия, отринув волнение и страхи перед немного пугающим местом, отделенным от брата и его друзей перегородкой, устроилась там поудобнее и пожелала брату спокойной ночи.

Усталую куда больше, чем она понимала сама, сон сморил ее моментально, и ни новизна ситуации, ни полная шорохов и прочих таинственных звуков летняя ночь не мешали ей вплоть до внезапного пробуждения. Странный трепет, какой охватывает при опасности или при виде чего-то ужасного, заставил Сильвию сесть. Сколько она проспала? Что происходит? В крови покалывало. Нервы были напряжены. Огонь? В амбаре пожар? Нет, вокруг темно, тихо. Но почему же она сама будто охвачена пламенем? В висках пульсировало. Щеки горели. И тут до нее дошло: просто это гнездо слишком теплое. И запах свежего сена, которым набит амбар, удушал.

Вскарабкавшись на душистый склон из сена, она расстелила поверх него плед и легла у самой стены, где сквозь широкие щели струилось с улицы освежающее дыхание ветра. Сон уже медленно возвращался к ней, когда его вновь спугнул звук чьих-то шагов.

Сердце у Сильвии заколотилось. Шаги слышались все отчетливее, приближаясь к ее новому ложу, и наконец замерли совсем рядом. Девушка, затаив дыхание, вслушивалась с тревогой во тьму. Незнакомец, похоже, на что-то тяжело рухнул, несколько раз протяжно вздохнул и угомонился, вроде бы засыпая.

«Наверное, это Марк», – подумалось было Сильвии. Она шепотом позвала брата по имени, но ответа не получила, а затем услышала его сонное бормотание с другой стороны амбара. Но в таком случае кто же к ней-то явился? Никаких животных, по словам Марка, здесь поблизости не было. Сильвию вновь начала охватывать паника. Никто из спутников явно не покидал своего спального места, слух не мог ее обмануть. Брат, как всегда, бормотал во сне. Один из его друзей, несомненно Уорик, беспокойно и бурно ворочался, а другой один раз тихонько рассмеялся тем самым смехом, который был так характерен для Мура. Значит, рядом определенно кто-то чужой. Пред мысленным взором Сильвии замелькали образы грязных бродяг, сентиментальных работников ферм, удрученных своей тяжелой судьбой и заразных эмигрантов в унылых потрепанных одеяниях. На миг ее охватило сильное желание закричать, но она сдержалась, потому что, при всей чувствительности, обладала достаточным здравомыслием и присутствием духа, которых ее не лишил даже сильный страх. Позволить себе малодушие? Обречь себя на насмешки и бесконечные шутки спутников, не выдержав первого же испытания? Ее таинственный сосед вполне может оказаться безобидным странником или попросту кошмаром, который навеяла разгулявшаяся фантазия.

– Нельзя звать на помощь, – решительно проговорила она себе. – Пусть лучше волосы мои поседеют и к утру я сойду с ума. Пролежу неподвижно бессонную ночь до рассвета. Только бы Оно на меня не напало. А там уж с зарей разберусь, нужно ли что-то быстро предпринимать, и, если действительно надо, им окажется не до шуток.

Твердо следуя своему решению, она замерла. Снаружи слышался стрекот сверчков, а внутри пугающе давал знать о своем присутствии неизвестный. Он шумно ворочался, протяжно и тяжко вздыхал, наподобие человека, удрученного до такой степени, что сон к нему никак не приходит. Возможно, куда мудрее было бы закричать, положив разом конец всем мукам, но Сильвия продолжала терзаться плодами своего богатого воображения, которые приводили ее в куда больший ужас, чем если бы вдруг перед ней возникла толпа настоящих вампиров. И, понимая, что это глупость, Сильвия, тем не менее не могла освободиться от наплывавших на нее страхов. А ночь все длилась и длилась. Сильвия начала мысленно подсчитывать, за сколько шагов сможет достичь спасительной низкой перегородки, которая отделяет ее от телохранителей, и преодолеть ее. Как жалела она теперь, что не осталась в прежнем своем гнезде, совсем близко к двери. С какой жаждой вглядывалась во тьму, ожидая рассвет.

Дальний крик бдительного петуха, возвестившего близость зари, дал понять страдалице, что избавление не за горами. Надежда на миг оттеснила муки, и на их смену тут же пришел спасительный сон, а когда Сильвия снова открыла глаза, на востоке уже загорались первые красные полосы и в амбар сквозь широкую дверь, приоткрытую для вентиляции, проникал тусклый свет. Полежав и собравшись с мыслями, она приподнялась на вытянутой руке и решительно оглянулась. Взгляд ее стал немедленно изумленным, и веселый смех, последовавший за изумлением, вышел из-за пережитого ночью несколько истеричным. Теленок олдернийской породы, подняв похожую на оленью голову, одарил девушку столь доверчивым взглядом, что немедленно был прощен ею за невольные прегрешения.

«Большая удача, что я не позвала на помощь Марка, – тут же подумала она, благодаря себя за выдержку и испытывая огромное как моральное, так и физическое облегчение. – Иначе бы они все трое без конца мне напоминали об этом ночлеге». Но, поборов в одиночку страхи, она и успехом своим предпочла наслаждаться одна. Этот ночной гость был ее находкой. Только ее. Собравшись с духом, она подползла к нему поближе, погладила нежно свой полуночный ужас, а он, с уютным бормотанием вытянув к ней шею, принялся жевать ее шаль. Дружбе их еще не успело, однако, исполниться и пяти минут, как веки девушки сомкнулись, голова начала клониться все ниже, рука замерла на пятнистой шее теленка. А потом Сильвия с долгим вдохом откинулась снова на сено, и маленький теленок присматривал за ней, спящей, куда спокойнее, чем она за ним ночью.

Глава IV
Сквозь воду, поля и огонь

Было еще очень рано, когда они снова пустились в путь по воде. Сильвия, наблюдая за пробуждением мира, и наслаждалась, и постигала, в каком настроении следует пробуждаться ей самой. Солнце еще не показалось над холмами, но лик неба уже покрыл тот нежный румянец, который заря дарит только королевскому своему возлюбленному. Птицы пели утренние серенады, вкладывая в них столько ликования, будто последний раз за короткую свою жизнь наслаждались прекрасным утром. Цветы пробудились и похорошели, как дети после здорового сна. Легкий благоуханный ветерок нашептывал что-то из леса, принося запах сосен и прохладное дыхание влажных уголков – целительный поцелуй, оставляющий после себя сияние. Полупрозрачные туманы плыли над водой, точно призраки, обитавшие здесь по ночам. А в плеске реки о берег слышалось мелодичное пожелание доброго утра.

Сильвия, утомленная долгим ночным бдением, то и дело задремывала, но пыталась скрыть сонное состояние, пока чуть не вывалилась за борт, в очередной раз прикорнув. После чего устроилась поудобнее и уже откровенно заснула. Разбудил ее скрежет киля о гальку. Они прибыли в новую гавань с подветренной стороны скалы, чья густая тень оказалась очень приятной после слепящего блеска реки.

– Как собираешься провести сегодняшний день, Адам? – спросил Марк, когда Сильвия начала после обеда кормить птиц.

– Вот так, – ответил Уорик, устраиваясь с книгой в глубокой расщелине скалы.

– Мы с Муром хотим забраться на скалу и порисовать с высоты виды, но для Сильвии эта дорога слишком трудна. Не против покараулить ее часок-другой? Будешь себе спокойно читать, а она пусть сама себя развлекает. Только, пожалуйста, проследи, чтобы она, наслаждаясь свободой, что-нибудь не сотворила.

– Постараюсь, – смирился со своей участью Уорик.

Повесив гамак и устроив в нем Сильвию, скалолазы ушли. Она с полчаса лениво наслаждалась уютным покачиванием, разглядывая своды зеленых ветвей над головой.

В них роились многочисленные семейства насекомых, которые то суетились, охваченные своими радостями и заботами, то взлетали, словно любуясь сверху картиной безоблачного летнего дня. Марк взял с собой в поход книгу, Сильвия стала ее перелистывать и какое-то время спустя погрузилась в чтение столь же глубоко, как сидящий неподалеку Уорик. На ее непокрытую голову то падал свет, то ложилась тень. История становилась все интереснее. Сюжет уже подходил к кульминации, когда Сильвия неосторожным движением накренила гамак до опасной стадии и в попытке не вылететь из него самой уронила книгу. Ситуация складывалась затруднительная, потому что одно дело забраться в гамак, когда тебя в него посадили, и совершенно другое – выбраться из него самостоятельно. До земли было прыгать высоковато. Брат, вероятно, повесил гамак с расчетом, чтобы она не смогла его покинуть без посторонней помощи. Ухватившись одной рукой за свое гнездо, другой Сильвия потянулась к книге. Та зазывно шелестела страницами совсем близко, но последняя, совсем крохотная дистанция оказалась непреодолима. Девушка бросила взгляд на Уорика. Он ее бедственного положения не замечал, а взывать о помощи ей не хотелось. Не тот мужчина, считала она, который готов что-нибудь с удовольствием сделать по просьбе женщины. Совершив еще несколько попыток достать книгу, она предприняла отважную, но неуклюжую попытку самостоятельно выбраться из гамака, но тут Уорик выкрикнул:

– Стойте!

Прозвучало это так резко и неожиданно для Сильвии, что его стремление помешать катастрофе едва ей не поспособствовало.

Сильвия замерла в гамаке. Уорик приблизился к ней, поднял книгу и, прочтя ее название, пристально глянул на читательницу.

– Вам это нравится?

– Пока очень.

– А вам разрешают самой выбирать книги для чтения?

– Да, сэр. Но в данном случае выбор не мой, а Марка. Он эту книгу взял для себя.

– Советую выбросить ее в реку. Вам она не подходит.

Сильвия мельком увидела ту, которую читал сам Уорик, и, поддавшись порыву проверить, как он на такое отреагирует, осведомилась:

– Не одобряете мое чтение? Может, тогда свое порекомендуете?

Она не отводила от него взгляда, столь же пронизывающего, как тот, которым он смотрел на нее.

– Выбирая одно из двух, да. Потому что ваша книга изобилует ложью в пурпуре и тонком белье, а моя содержит толику правды, прикрытой фиговым листком.

Он протянул ей обе, но Сильвия предпочла укрыться в убежище вежливости:

– Благодарю вас, но не выберу ни одной. А если будете так добры, что придержите мой гамак, постараюсь найти себе какое-нибудь безобидное развлечение.

С чуть ироничным лицом, каким оно становилось нередко, он помог ей. Она постаралась выбраться из гамака настолько грациозно, насколько позволяли обстоятельства, и пошла бродить по скалам, а Уорик вернулся на свое место и продолжил чтение, хотя (и тут следует отдать справедливую дань его вкусу) обнаженная правда, похоже, интересовала его куда меньше, чем Юность в сером платье и широкополой шляпе.

Развлечений у Сильвии оказалось негусто. Она собрала мох, прекрасно заменявший в путешествии подушки; положила сушиться под солнцем большой белый гриб, чтобы потом он стал для нее игольницей; сделала несколько букетиков из болотной мяты, обвязав цветочные стебельки травинками; понаблюдала за битвой черных муравьев с красными; полюбовалась окружающими пейзажами, пока они не запечатлелись у нее в памяти до малейших деталей, и весь запас интересного был таким образом исчерпан.

– Вижу, не можете найти себе дело? – спросил Уорик, когда она, подперев спиной скалу, начала блуждать скучающим взглядом с неба на землю.

– Да, сэр, не могу. Такая жизнь мне еще совсем внове, и с толком распорядиться свободным временем не получается.

– Тогда, лишив вас одного занятия, постараюсь придумать другое.

Встав, он пошел к одинокой березе, белевшей средь сосен, как нежный дух лета, и возвратился с полосками ее серебристой коры.

– Вы вроде сетовали вчера, что у вас нет корзин для вашей добычи. Может, сделаем их сейчас? – предложил он.

– Ой, как же глупо, что я сама о таком не подумала. Спасибо. Мне очень хотелось бы, – просияла Сильвия.

И, пробудив в себе ту часть натуры, которая была склонна к рукоделию, она принялась за работу. Уорик обустроился чуть ниже ее на скале и в сосредоточенном молчании плел свою корзинку. Его молчание Сильвию не устраивало. Она жаждала разговора, который доставил бы такое же удовольствие ее разуму, как береста доставляла ее рукам. Уорик, если бы пожелал, на такую беседу был, несомненно, способен. Она украдкой поглядывала на него, разведывая обстановку, и время от времени отправляла ему как посланников то ножницы, то иголки, то нитки, в надежде разговорить. Он, однако, отделывался лишь скупыми ответами вроде «спасибо» или «не надо» и вновь умолкал, не удостаивая ее ни единым взглядом. Все предложения чем-то помочь ему или что-нибудь подсказать отвергались им столь же лаконично. Сильвия, продолжая трудиться, хмуро глянула ему в спину. Раз он обращается со мной как с ребенком, именно так и начну вести себя. Закидаю его вопросами и не умолкну, пока ему не придется мне что-нибудь говорить в ответ. Он может говорить. Он должен говорить. Он будет говорить.

И, приняв такое решение, она довольно ехидно осведомилась:

– Мистер Уорик, вы любите детей?

– Больше, чем взрослых мужчин и женщин.

– И развлекать их вам нравится?

– Ну да, если я для этого в достаточном настроении.

– А сейчас в настроении?

– Вероятно.

– Почему же тогда меня не хотите развлечь?

– Потому что вы не ребенок.

– А мне показалось, вы именно им меня и считаете.

– Коли так, посадил бы давно вас себе на коленку и принялся бы рассказывать сказки, а из бересты наделал бы вам куколок, вместо того чтобы с почтительным молчанием делать корзину для ваших припасов.

На губах Уорика, пока он говорил это, играла загадочная улыбка, немного смутившая Сильвию, но не заставившая сложить оружие. Нет, теперь он у нее не умолкнет. И, сменив тему, она продолжила:

– Марк мне вчера вечером рассказал о замечательном колледже, который вы себе выбрали. Очень оригинальный, по-моему, способ образования. Позвольте же мне спросить, какие предметы вы там изучаете?

– Мужчин и женщин, – был краток его ответ.

– И вам хорошо удается усвоить уроки?

– Часть, полагаю, усвоил весьма основательно.

– Не сочтете за грубость, если поинтересуюсь, какую именно?

– Последнюю.

– И к каким пришли выводам относительно данной части курса? – полюбопытствовала, усмехнувшись, Сильвия.

– Что постижение его опасно и радости не приносит, – изрек он до того суровым тоном и с таким мрачным видом, что Сильвия, повинуясь не совсем ясному, но достаточно властно охватившему ее чувству, сочла за лучшее завершить труд над своей корзинкой в форме каноэ молча, а когда корзинка была готова, ей захотелось, чтобы она поскорей оказалась наполнена. Взгляд девушки давно уже привлекал противоположный берег, покрытый зарослями, которые недвусмысленно намекали на обилие ягод. Мысль переправиться туда и собрать их очень ее привлекала. Если бы еще лодка была не так тяжела. В одиночку сладить с ней наверняка окажется не под силу. Разве что… И Сильвия снова предприняла попытку начать разговор, надеясь, что избранная на сей раз тема принесет ей больше успеха.

– Вы уже справились со своей корзинкой, сэр? – спросила она.

– Да. Вот. Возьмите. Сгодится вам такая?

– Ой, вы ведь ее по-индейски вместо ниток сшили травой. У вас она вышла лучше моей. Зеленые стежки так красиво выделяются на белой коре, а мои, черными нитками, совсем неэффектны. Сразу ясно, что вашу корзинку сделал мужчина, а мою – женщина.

– В том смысле, что одна некрасивая, но крепкая, а другая очень изящна, но падает на бок, если ее поставить? – Уорик поднялся на ноги, отряхивая с себя кусочки серебристой коры, которые разлетались под ветром.

– Но объем у них одинаковый, и женщина бы куда быстрее заполнила свою, окажись у нее для этого средства. Как вы думаете, там есть ягоды? – указала Сильвия на склон холма по другую сторону реки.

– Заросли какие-то вижу, однако в наличии ягод сомневаюсь. Мальчишек и птиц всегда куда больше, чем ежевики.

– А я твердо уверена, что они нам хотя бы немного оставили. Марк говорит, вы любите откровенность, поэтому напрямик выскажу вам свою просьбу: перевезите меня, пожалуйста, на тот берег и помогите наполнить корзинки.

Во взгляде ее веселая дерзость мешалась с некоторой неуверенностью, когда она подала ему шляпу, но он ответил:

– Прекрасно. Так я и поступлю. – И направился к лодке с энергией человека, который по своему характеру более склонен к действиям, нежели к отдыху.

На том берегу долго не находилось сухого места, к которому лодка могла пристать вплотную, и Уорик греб в его поисках, то и дело скользя по лицу Сильвии взглядом, который был ему крайне свойственен, далеко не мягким, а изучающим до стремления пронизать насквозь. Лицо Сильвии представлялось ему полным противоречий. Юное, девичье, оно отражало ум, жар стремлений и меланхолию. Рот ее был красив и по-женски нежен. На лбу, тоже красиво очерченном, читалась склонность к задумчивости. Выражение глаз то и дело менялось, от восторженного до печального, а иногда и отсутствующего. Маленькую, изящную, гордо посаженную голову увенчивали золотистые волны волос, собранных в зеленую сетку, из-под которой выбилось несколько локонов, танцуя под ветерком на лбу и затылке. Лицо выразительное и привлекательное, хотя до классической красоты ему не хватало гармонии черт. Темные глаза в сочетании со светлыми волосами и кожей тревожили зрение, как тревожит слух диссонанс в музыкальной пьесе. Тень от черных ресниц падала на ее губы, окутывая их сумраком, даже когда она улыбалась. Голос звучал не девичьим звонким сопрано, а достаточно низкими нотами, как у взрослой женщины, хотя часто в него вторгались серебристые тембры, будто бы от другого, более легкомысленного существа.

Сильвии пристальная серьезность, с которой он на нее взирал, оскорбительной не казалась. Но это были анализирующие и испытующие взгляды, и она считала необходимым отвечать на них своими. Полными достоинства, по ее замыслу, однако дополненными неосознанно таким вызовом, что Уорик порой оказывался не в силах сдержать улыбку. Едва лодка, прошуршав среди камышей, окаймлявших берег, пристала к суше, Сильвия выпрыгнула вместе с корзинкой, которой, пока взбиралась на песчаный холм, многозначительно потряхивала, как бы с намеком, что она вот-вот пополнится ягодами. Кусты, к ее великой радости, и впрямь оказались ими полны. Когда Уорик приблизился, она, подняв тяжелую ветвь, с ликованием в голосе проговорила:

– Моя убежденность вознаграждена. Вкусите от этих плодов и проверьте.

Он с любезным кивком последовал ее совету и произнес:

– Раз мое пророчество не сбылось, посмотрим, сбудется ли ваше.

– Принимаю вызов.

И Сильвия уползла на коленях в глубь зарослей, совершенно не обращая внимания на то, что одежда рвется и покрывается пятнами, а на руках появляется все больше царапин. Уорик, оставив ее безраздельно владеть застолбленным местом, ушел попытать удачу в другом. Сильвия лишь мельком отметила, что его больше рядом нет. Все мысли ее и внимание поглощали ягоды и борьба с шипами. Она трудилась так рьяно, будто бы за наполненную доверху корзинку наградой ей должен был стать серебряный кубок. Солнце палило немилосердно. Ветру препятствовал холм. Лоб Сильвии покрылся испариной, щеки пылали. Она сбросила шляпу, откинула со лба выбившиеся из-под зеленой сетки пряди волос, а затем быстро переместилась на более урожайную сторону. Ветви вцеплялись в ее рукава и юбку, но тщетны были все их потуги сдержать нетерпеливую грабительницу. Она упорно продвигалась вперед, вырываясь из их объятий, собирая ягоды и время от времени сопровождая краткими «ох!» очередной ущерб, нанесенный одежде или собственной коже. Бодренькие сверчки носились стаями вокруг нее. Огромные осы вступали с ней в споры за обладание ягодами. Пчелы, опившись ежевичным вином, налетали на нее, словно пьяные, с трудом возвращавшиеся домой. В другое время Сильвия наверняка завела бы дружбу с такой забавной публикой, но сейчас из всего многообразия картин и звуков ее привлекали, как компенсация в тяжком труде, разве что шумный щебет песчанок с верхушек коровяка да плавный полет желтых бабочек. Маленькое каноэ из бересты тем временем тяжелело от «эфиопских сладостей», и, когда высыпалась в нее последняя горсть, девушка подскочила, крича «Готово!», с такой неожиданностью, что разогнала весь этот ее окружавший Долгий Парламент¹ и разметала его членов, словно среди них возник второй Нол².

– Готово! – донесся немедленно снизу холма, словно гулкое эхо, ответ Уорика.

Сильвия поспешила ему навстречу, и, когда успех ее стал ему очевиден, лукаво бросила:

– Рада, что мы оба победили, но, откровенно сказать, считаю свою победу определенно полнее вашей.

Ликуя, она резко вздернула вверх корзину, но тут ручка от нее оторвалась, низвергнув изящное каноэ из бересты на землю, а все его содержимое – в шелестевшую у ног победительницы высокую траву.

Триумф, которым дышало ее лицо миг назад, сменился столь сильным ошеломлением, что Уорик не смог удержаться от смеха. Она ощущала себя уязвленной, разочарованной, раздраженной. На нее навалилась усталость. И самым большим испытанием для ее девичьей души был его смех. Слишком взрослая, чтобы удариться в слезы, и слишком гордая, чтобы позволить вырваться своему возмущению, она сумела сохранить его в себе незамеченным. Вернее, ей казалось, будто бы она это сумела, когда, подхватив его смех, она опустилась на колени возле остатков корзины.

– Вот наглядная иллюстрация слов: «Возгордись и получишь возмездие». Когда начну что-нибудь делать в следующий раз, то, заботясь о красоте, не забуду о прочности.

Мудрые люди способны даже за мелочами распознавать характер. Что-то в согбенной фигурке девушки, старательно выбирающей исколотыми пальцами из травы потерянные трофеи, показалось ему удивительно трогательным. Теперь он уже не смеялся, и лицо его сильно смягчилось. Сорвав несколько больших листьев, он положил их возле девушки и сам опустился на колени с ней рядом.

– Ну, юный философ, можете сложить свои ягоды на эти зеленые блюда, пока я занимаюсь починкой вашей корзины, – сказал он, участливо заглядывая ей в лицо под полями шляпы. – Видите ли, делая корзины из бересты, ручку надо вырезать по направлению волокон, и из коры пошире и потолще.

Вытащив нож, он принялся за работу и, пока завязывал узелки из зеленого лыка с такой тщательностью, словно решение этой задачи представляло для него огромную важность, делился с Сильвией кое-какими сведениями об индейцах, которые вынес из путешествия к ним. Об их знании леса, о мастерстве, какое они проявляют, делая что-то из дерева, об их искусстве и суевериях. Уорик дотянул свой рассказ до того момента, когда каноэ из бересты оказалось совершенно готовым к новым подвигам и, наполненное ягодами, пустилось в путь со своей хозяйкой, чье воображение было полно индейских военных троп и индейских воинов в ожерельях из ракушек.

А потом Уорик и Сильвия, покинув холм, поплыли обратно. Почерневшие от сока ягод руки она опустила в воду, утоляя боль от царапин прохладным течением и рассеянно поглядывая по сторонам, пока не заметила, как Уорик проносится мимо их стоянки.

– И куда мы теперь направляемся? – изумленно осведомилась она. – Неужели я так надоела вам, что вы решили отвезти меня домой?

– Нет, я везу вас к третьему после корзин и ягод блюду, если вы еще не насытились и готовы.

– Конечно, готова. Везите куда угодно, сэр.

Ее доверчивость и открытость все сильнее подкупали Уорика, какое-то время он вглядывался в коричневую глубину вод, позволив лодке дрейфовать по течению под мелодичный звон капели с его поднятых весел.

– Вы сейчас налетите на скалу, сэр.

– Я это уже сделал три месяца назад, – откликнулся он, обращаясь как будто не к ней, а к самому себе.

Лицо его потемнело. Он нервным жестом откинул волосы со лба. Быстро взмахнув веслом, предотвратил столкновение, а потом погреб по течению, оставляя за лодкой пенный след, с такой скоростью, словно стремился обогнать назойливое воспоминание или уйти от тяжкой заботы. Сильвию удивила резкая перемена в нем, но она лишь покрепче вцепилась в скамью и, ловя открытым ртом прохладную водную взвесь, наслаждалась быстрым движением, ветром, полосами тени и света, отливавшего в воде синевой и золотом. Уорик прекратил гонку так же внезапно, как начал, и, судя по его виду, вышел из нее победителем. Туча с его лица ушла. И когда они достигли края плавучего острова из лилий, Уорик, сложив весла, повернулся к ней и произнес в манере приятного молодого джентльмена:

– Вы спали, когда мы проплывали здесь сегодня утром, но я знаю, как вам нравятся лилии. Вот давайте их сейчас и соберем.

– Еще как нравятся! – воскликнула Сильвия и с таким воодушевлением потянулась к большому белому цветку, что едва не свалилась за борт.

Уорик оттащил ее назад и принялся собирать цветы сам.

– Довольно, сэр, – остановила его наконец Сильвия. – Нам этого вполне хватит, чтобы и стол украсить, и самих себя. Пусть остальное принесет радость другим путешественникам, если они сюда заплывут.

Протягивая ей букет, Уорик заметил царапины, алыми полосами избороздившие ее белые руки.

– Бедные руки. Да утешатся они лилиями. Вы, мисс Сильвия, настоящая женщина. Ладони ваши лиловы, а на лице ни пятнышка. Словно бы не трудилась и совершенно не пострадала.

– Этого комплимента я не заслуживаю. Мне так хотелось вас победить, что я ни о чем больше вообще не задумывалась. Видите, вы опять ошиблись.

– А по-моему, не совсем. Некоторые мелочи так отражают характер, что не ошибешься. И если остались еще сомнения, поглядите-ка в воду. Сами увидите, как отражение ваше ответит вам улыбкой.

Довольная, но немного смущенная Сильвия связывала травой длинные коричневые стебли и пачкала нос желтой пыльцой, вдыхая горьковато-сладкий запах лилий.

– Давайте поплывем отсюда медленнее, чем приплыли, – попросила она, когда Уорик взялся за весла. – Здесь так прекрасно, что хотелось бы насладиться подольше. Вдруг мы никогда больше не увидим ничего подобного.

Он послушался, и они в молчании любовались простиравшимися вдоль берега низкими зелеными лугами, услаждая взор красотами пейзажа, пока он до такой глубины не проник в их души, что этот час навсегда запомнился им полным безмятежного очарования. Свет тихого августовского дня окутывал нежной дымкой холмы. Мало нашлось бы на свете художников, которые бы смогли полностью передать это состояние. Тепло и зрелость разгара лета правили зеленью полей и лесов. Со свежескошенных полей неслись облака чудесных ароматов. В садах благоухали цветы. Небо сияло яркой лазурью. Ветер колыхал высокую траву, поднимая на ней тенистую рябь, взвивал вверх со лба Сильвии локоны, пока она сидела на носу, покачиваясь в такт лодке, и листья лилий тоже вздымались вверх, обнажая свою пурпурную подкладку. Но вот лодку вынесло в течение. Уорик неохотным взмахом весла рассек воду. И тогда Сильвия, с таким видом, будто бы медленно возвращалась из страны чар и мечтаний к действительности, сказала:

– Да, теперь я готова. Это был счастливый миг. Рада, что пережила его. Многое потом забывается, но не такие моменты. Их помнишь. И, возникая в памяти, они настраивают на совершенно особый лад. – Тут внимание ее переключилось на другое, и она с волнением добавила: – Сэр Уорик, я вижу дым. Уверена: это лес горит. Хочу посмотреть. Пожалуйста, пристаньте снова к берегу.

Он глянул через плечо на столб черного дыма, такого густого, что даже ветру не удавалось сдуть его в сторону, на Сильвию, охваченную стремлением посмотреть на пожар, и подчинился. Чем для него, проницательного исследователя характеров, не повод получше разгадать эту натуру, в которой так забавно переплелись почти взрослая уже женщина и ребенок.

– Я люблю огонь, – продолжила Сильвия, – а там он, должно быть, очень большой, но этот берег чересчур низок. Отсюда мы ничего не увидим, – указала она на фруктовый сад и два холма, которые загораживали от них лес. – Давайте переберемся поближе.

– Пожар слишком далеко.

– Вовсе нет. И я не беспомощная лилейная дама. Могу ходить, бегать и лазать не хуже любого мальчишки. Будьте спокойны, дойду. И хочу дойти. Вдруг я больше никогда в жизни не увижу такого зрелища. Сами же вы, если бы здесь оказались один, тоже наверняка бы туда пошли. Ну, пожалуйста, мистер Уорик.

– Я обещал Марку проследить за вами, и что же? Вести вас теперь в настоящее пекло, да еще учитывая вашу любовь к огню… Вдруг вы вообще никогда больше оттуда не выберетесь? Нет уж, немедленно возвращаемся.

Решительность его тона Сильвии не понравилась, и, охваченная упрямством, она заявила тоном столь же решительным:

– Нет, я хочу увидеть пожар. А когда я чего-то очень хочу, мне это всегда позволяют. Так что я пошла.

И она с самым мятежным видом направилась в сторону горящего леса.

Уорик глянул ей вслед. Сперва его охватило желание схватить ее и отнести силком в лодку, но по решительности, с какой это изящное существо шагало вперед, ему сделалось ясно, что подобные действия успехом бы не увенчались. Тогда он неторопливо, с веселым лицом тоже двинулся к лесу.

Сильвия, не прошагав и пяти минут, поняла, что идти до пожара придется гораздо дольше, чем ей сперва представлялось, но не сдаваться же после того, как она так решительно настояла на своем. Теперь ей ничего больше не оставалось, как доказать свою правоту, пусть придется идти хоть всю ночь. И она продолжала идти, перелезая через стены, ныряя под изгороди, перебираясь через ручьи, вспаханные земли, сквозь шелестящие поля кукурузы, чьи широкие листья были обращены к солнцу. Идти, неизменно оказываясь впереди своего спутника, который покорно следовал за нею, и ничто не могло подхлестнуть ее волю к победе сильнее, чем насмешливая улыбка, которая не сходила с его лица.

В церкви за холмом пробило уже шесть вечера, но лес, как ни старалась Сильвия, почему-то не становился ближе. Он, казалось, наоборот, отступал от нее все дальше и дальше, а позади она слышала ровные и уверенные шаги Уорика, звучавшие как укор ее легкомыслию, и продолжала идти, пока, уже еле дыша, все-таки не добралась с наветренной стороны до каменного моста, еще разогретого и покрытого копотью недавно пробушевавшего здесь пламени. Все бедствия, которые ей приходилось до сих пор видеть, были ничем по сравнению с тем, которое разворачивалось сейчас перед ее глазами. Горело множество акров леса. Казалось, сам воздух уже отступал под победоносным напором огня. В своем неистовстве он валил деревья, яростно ревя и почти заглушая крики людей, безуспешно пытавшихся с ним бороться.

– Великолепно и жутко. Жаль, Марка и мистера Мура нет с нами. Вы рады, что пошли сюда, сэр?

И Сильвия очень внимательно посмотрела на своего спутника, наблюдавшего за происходящим с настороженностью ощутившей нешуточную опасность гончей. Он еще не успел ничего ей ответить, когда безумную какофонию, поднятую пожаром, перекрыл пронзительный, полный боли и явно зловещего смысла вопль.

– Кого-то там придавило упавшим деревом. Стойте здесь, пока я не вернусь, – быстро проговорил Адам, устремляясь в чащу с таким видом, будто именно там ему и следовало сейчас быть.

Бледная, охваченная тревогой Сильвия подождала его минут десять, а затем терпение ее лопнуло, и, решив, что женщины в таких случаях могут оказаться гораздо полезнее мужчин, она поспешила на звук отрывистых голосов. Земля под ногами оказалась горячей. Из почерневшего дерна ей подмигивали красные глаза огня. Тут и там взвивались короткие оранжевые языки, будто пламя, почти угаснув, раздумывало, не разгореться ли ему вновь. Взволнованная невиданным прежде зрелищем и стремлением помочь по мере сил, Сильвия перепрыгивала через обугленные стволы, огибала тлеющие и, не задумываясь о последствиях, шла к самому пеклу. И сероватая пелена, колыхавшаяся впереди, все сильнее сгущалась. Наконец путь ей преградила канава, слишком широкая, чтобы она смогла через нее перепрыгнуть. Остановившись перевести дыхание, Сильвия вдруг поняла, что гул голосов ей больше не слышен. Красное зарево маячило далеко впереди, а ее окутывали облака удушающего дыма. Она заблудилась. Куда же теперь? В растерянности она повернула туда, где показалось безопаснее. Перед ней почти тут же рухнуло дерево. Она застыла, соображая, что делать дальше. Тьма и опасность надвигались на нее, похоже, со всех сторон. Куда ни глянь, ближе ли, дальше, мерцало пламя. Едкий дым окутывал землю и закрывал небо. Единственное спасение сулила скала. Сильвия прижалась к ней, обернув голову юбкой. Виски пронзала пульсирующая боль, сердце холодил страх, готовый перерасти в панику. Дышалось все труднее. Сознание стало мутиться. «Вот и конец приятного путешествия, – пронеслось у нее в голове. – Как же так? Обо мне даже никто не вспомнил».

До сих пор она ни разу не позвала на помощь, считая, что за дальностью расстояния ее все равно не услышат, но сейчас отчаяние в ней поднялось до высшего уровня, исторгнув крик, полный мольбы. И не успел голос Сильвии стихнуть, как сквозь чащу к ней начали с треском пробиваться шаги. Ибо кое-кто о ней помнил, сильные руки этого человека вмиг подхватили ее, и вскоре она оказалась вне всякой опасности возле небольшого пруда.

– Ну, Саламандра, достаточно ли вам огня? – поинтересовался Уорик, заботливо плеснув ей в разгоряченное лицо водой с такой энергией, что у нее перехватило дыхание.

– Да. О да. И воды тоже достаточно. Остановитесь, пожалуйста. Дайте перевести дух, – едва удалось выдавить из себя Сильвии, отбивавшейся от вторичного крещения водой и блуждавшей потрясенным взором по сторонам.