Read the book: «Лола. Часть 1. Выпуск 3»

Глава

Данная публикация является продолжением серии Лола. Часть 1. Выпуск 2. С полным авторским вступлением вы можете ознакомиться в Выпуске 1.

Глава

Авторское примечание

Эта книга является художественным произведением, вдохновленным личным опытом и эмоциональным восприятием автора.

В целях сохранения конфиденциальности и защиты прав на частную жизнь абсолютно все имена ключевых персонажей, события, места и обстоятельства были изменены или художественно переработаны.

Герои книги являются художественными образами, созданными для раскрытия сюжета и авторского замысла.

Данная история не является документальным описанием жизни конкретных людей, не содержит утверждений о фактах из жизни реальных лиц и не имеет целью причинить вред чьей-либо репутации или достоинству.

Все события представлены через призму восприятия главной героини, её чувств, воспоминаний и личного пути. Любые совпадения с реальными людьми являются случайными.

Глава 38

До того времени, как мама обратилась к Богу, её туалетный столик был алтарём красоты, уставленным флаконами духов, похожими на магические сосуды с эликсирами, и палитрой помад — от вишнёвого до алого, словно россыпь драгоценных камней. В воздухе всегда витал её шлейф — смесь ванили и дамасской розы, аромат, который для меня был самим воплощением счастья и женственности.

Я, маленькая, крадучись, подходила к этому алтарю. С трепетом брала в руки тяжёлые тюбики. Мазок алого на детских губах, и я — не просто девочка, я — Принцесса Грёз, я — взрослая, сильная и ослепительная. Эти мгновения были чистым, осязаемым волшебством.

Но однажды небо над моим миром рухнуло. Мир, который я знала, прекратил своё существование с сухим, безжалостным звуком. Мама, с лицом, лишенным всякого выражения, начала собирать свои сокровища. Я наблюдала, онемев, как она сгребла их в мусорное помойное ведро, словно обычный хлам.

Стеклянные флаконы бились, пластик хрустел, и этот звук отдавался во мне физической болью. Каждый мешок, падающий в бездну мусорного ведра, был осколком моего сердца. На месте той сияющей витрины образовалась чёрная дыра, сосущая пустота, которую нечем было заполнить.

Я не могла понять, за что она так ненавидит эту красоту, которую я боготворила? Почему она так легко предала магию, которая делала её мамой, моей сияющей мамой?

Место на полках, где раньше танцевали блики света на хрустале, заняли черные корешки книг. «Жития святых», «Псалтирь», «Евангелие». Ароматы духов уступили место тяжёлому, удушливому запаху восковых свечей и старой бумаги.

Сияние маминого лица сменилось аскетичной тенью. В доме поселилась давящая тишина, которую прерывали лишь монотонные, заунывные звуки молитв. И скандалы. Голоса родителей, раньше такие гармоничные, теперь сплетались в яростный, дисгармоничный клубок.

Отец кричал, мама шептала с поджатыми губами. Я стояла между ними, потерянная, не в силах понять, как слово Божие, о котором они говорили, может принести столько ненависти? Почему два человека, которые должны любить друг друга, не могут разделить этот новый, пугающий мир?

Но самая глубокая, самая горькая обида жгла меня изнутри. Зачем было уничтожать ту красоту? Ведь она могла бы отдать её мне. Я бы хранила её, как реликвию, как память о той, прежней маме. Вместо этого на меня обрушился ледяной ливень запретов. «Грех!» — это слово звенело в воздухе, как проклятие.

Краситься — грех. Есть мясо — грех. Смеяться громко — грех. Даже брюки, которые так удобно носить, стали греховным одеянием. Мир сузился до размеров кельи. Все мои желания, все мои порывы души были объявлены грехом.

Я смотрела на других девочек — они сияли, они смеялись, они были свободны. И я не могла понять, почему этот Бог, о котором мама так настойчиво молилась, запрещает мне просто быть счастливой? Почему всё, что делает жизнь яркой, для неё — лишь пепел греха?

Эти путы из молитв и постов, которые мама на меня налагала, стали удушающей петлей для моего слабого детского духа. Внутри меня, под этой серой, аскетичной одеждой, бушевал огонь.

Я хотела быть нарядной! Я хотела, чтобы меня видели! Я хотела ловить на себе восхищенные взгляды, а не прятать лицо под платком. Жизнь, которую мама мне предлагала — жизнь в тени монастырских стен, жизнь, посвящённая бесконечному покаянию — казалась мне не благом, а тюрьмой.

Для меня это было серым, угнетающим, мертвенным миром, лишенным всякого света и красок. И в этом мире, в этой давящей тишине, я, её дочь, медленно увядала, как сорванный цветок.

Личный архив автора

Глава 39

С самого детства я послушно играла роль «правильной» девочки. Читала заученные молитвы, пела в церковном хоре и смиренно прятала волосы под платочками, а ноги — под тяжелыми, средними или падающими до самого пола юбками. Когда папа вел меня за руку сквозь соцгород на очередные занятия, я честно старалась соответствовать этому кроткому, благочестивому образу.

Но под этой правильной оболочкой билось совсем другое сердце. В глубине души сворачивался клубочком и тлел маленький, смышленый бесенок. Он нетерпеливо восставал против сухой праведности. И, честно говоря, я обожала его искру. В ушах то и дело раздавался его шепот: «А что, если нахулиганить? А если сбежать прямо сейчас? А если подсмотреть за тем, что скрыто?» Вены жгло жаждой дерзости, чистейшего адреналина и настоящих приключений — вопреки любым правилам.

Во мне уживались две непримиримые стороны. Первая — ангельская, заботливо навязанная взрослыми и обществом, ощущалась как тесный, чужой корсет. Вторая — темная, бунтарская, дышала свободой и притягивала меня с невероятной силой.

Я не отмахивалась от нее; напротив, с жадным детским любопытством распахнула перед ней двери. Каждая ее дерзкая идея, каждый порыв к бунту заставляли мое сердце биться чаще, даря непередаваемый вкус свободной жизни.

Живой мир вокруг дразнил меня своими контрастами. В нашем дворе, к примеру, обитала удивительная пара: гигантский, толстый, грузный муж и его хрупкая, крошечная жена. Их нелепая непропорциональность завораживала меня. У них росли две дочери — одна пошла в массивную породу отца, другая унаследовала тонкую кость матери.

Мой пытливый ум не давал мне покоя: с наивным детским изумлением я гадала, как они вообще делят одну постель? Разве этот толстяк не может просто раздавить её? Эти дерзкие мысли одна за другой проносились в моей голове, подсвечивая яркие контрасты взрослой жизни.

Я наблюдала за окружающим миром, где строгая святость монастырей переплеталась с приземленной обыденностью, где перед глазами были самые разные семейные пары и девушки, рано открывшие в себе взрослую чувственность.

И эта вторая сторона бытия — наполненная своими искушениями, тайной и земной предсказуемостью — казалась мне куда более привлекательной, чем монастырская тишина. Я искала собственный путь, жаждая дышать полной грудью, чувствовать, переживать и жить на полную мощность, а не просто слепо следовать навязанным правилам.

Глава 40

Моя словесная ткань соткана просто — без хитроумных узоров, двойного дна и громоздких конструкций. Я пишу так, чтобы каждое слово доходило прямо до сердца, не требуя расшифровок, особенно для тех, кто, как и я, вырос среди простой, суровой реальности.

Я осознаю, что мой слог может встретить разный отклик: кто-то наткнется на эти страницы с непониманием или сухим осуждением, а кто-то, напротив, уловит в них нечто щемяще родное. Возможно, они тоже носят в себе эту застарелую боль — горький опыт отверженности и холодного общественного презрения. Пусть так. Время само всё расставит по своим местам.

Разматывая нить собственной истории, я пытаюсь разглядеть и сообразить, кто же я на самом деле. Это откровение срывает с души последние зажимы: слова перестают быть вымученными строчками и превращаются в бурную, полноводную реку, несущую меня на волне чистого вдохновения.

Я остро чувствую, что этот творческий прорыв — не вечный дар, он может утихнуть так же неожиданно, как и начался. И пока этот внутренний родник бьет во мне во всю силу, я жадно ловлю каждый миг, чтобы просто писать и писать, не останавливаясь.

Прозаичный быт и бесконечная круговерть мелких дел то и дело пытаются выбить перо из рук, ломая хрупкую концентрацию. Иногда мне до боли хочется, чтобы весь мир замер за закрытой дверью, даровав мне право без остатка раствориться в процессе.

Но реальность редко бывает так милосердна. Поэтому я краду мгновения у дня: сажусь за строки глухими вечерами или ловлю короткие, драгоценные вспышки свободного времени, как только они выпадают.

Параллельно я погружаюсь в книгу Набокова и других больших мастеров слова, искренне замирая перед их чарующим гением. Их слог восхищает своей грандиозностью, а русский язык в их руках звучит живописно, сочно и безгранично могущественно.

Я надеюсь, что, часами вчитываясь в эти словесные кружева и исследуя разные книги, я смогу постепенно усложнить и обогатить собственный стиль.

Но в то же время я глубоко преданна своей чистой и прямой манере письма. В ней есть особая, честная магия, и я испытываю истинный восторг, когда через простые слова удаётся передать дыхание природы и сочную, звенящую красоту самого языка.

Глава 41

Однажды в глубоком детстве я летела по улице прямо сквозь теплый, ослепительный дождь. В вышине, перекликаясь с сочной водяной пылью, всеми красками заиграла дуга радуги.

Я с радостным восторгом мчалась с горки вниз — прямо к нашему серому, угрюмому дому. Но даже его привычная мрачность не могла погасить свет внутри меня: мне было до невероятности уютно и хорошо. Дождь щедро обливал меня с головы до ног, я наотмашь бегала по сверкающим лужам, промокнув насквозь, и это ощущение свободы казалось настоящей, чистой благодатью.

В то мгновение я всей своей детской душой знала: в этой вселенной есть Кто-то, Кто невидимо бережет меня и трепетно любит каждую секунду.

Я ликовала, впитывая это волшебное, живительное тепло природы. Дождь нежно омывал меня, словно обнимал мягкими, заботливыми руками, а солнце, играя яркими золотыми лучами, мило улыбалось с высоты.

Оно смотрело с небес на маленькую, наивную, беззаветно добрую девочку, которая счастливо смеялась среди брызг и даже не догадывалась, какие тяжелые испытания и повороты судьбы ждут ее впереди.