Read the book: «Дорога во вчера»

День с мистером Дженкинсом

Тимоти зевнул. Если восьмилетним известно такое слово, то Тимоти было скучно. Суббота обычно скучный день, но сегодня он не мог пойти в Глен. Ему не разрешали выходить за ворота, когда уезжают тёти – даже в Уютный Очаг поиграть с Джемом Блайтом. А с недавних пор тёти стали еще больше привередничать по этому поводу. Конечно, Джем мог приходить к нему, когда хотелось, но у него по субботам часто находились другие дела, а Тимоти теперь совсем не позволяли уходить одному из дома. Разве взрослого мальчика восьми лет следует держать взаперти просто потому, что его тёти уезжают в Шарлоттаун?

Этим утром они уехали на раннем автобусе, и Тимоти был уверен, что они были взволнованы. Причём, больше, чем обычно, хотя беспокоились они постоянно. Тимоти не знал, в чём тут дело, но чувствовал это во всём, что они говорили или делали. Такого прежде не бывало, размышлял он словно восьмидесятилетний, вспоминающий о молодости. Он помнил их радостными, смеющимися, особенно тётю Эдит, весьма весёлую для старой девы, как её называли мальчики в школе. Тёти дружили со всеми, живущими в Уютном Очаге, и считали доктора и миссис Блайт самыми лучшими людьми на свете.

Но в последние два года они всё реже и реже смеялись, и у Тимоти появилось странное ощущение, что это как-то связано с ним, хотя, не понятно каким образом. Он не был плохим мальчиком. Даже тётя Кэтлин, которая не слишком хорошо относилась к мальчикам – возможно, потому что была вдовой – никогда не называла его плохим. А Джем Блайт поведал ему, что Сьюзен Бейкер сказала, что Тимоти один из самых послушных детей, каких она знала за пределами Уютного Очага.

Конечно, время от времени… но ведь нелегко быть совершенным. И почему всё же они беспокоятся о нём? Возможно, просто потому, что они женщины. Может быть, женщины должны беспокоиться. Но вот миссис Блайт совсем мало беспокоится, да и Сьюзен Бейкер не намного больше. Тогда почему?

А мужчины… Тимоти никогда не замечал, чтобы доктор Блайт волновался. Если бы жив был отец! Но в этом случае Тимоти, наверно, не жил бы с тётей Эдит в местечке, которое жители Глен Сент Мэри называли «Уголок». А он любил Уголок и думал, что не смог бы жить где-то в другом месте. Но когда он однажды сказал об этом тёте Кэтлин, она вздохнула и посмотрела на тётю Эдит. Посмотрела молча, но та вдруг пылко ответила: – «Не могу поверить, что Бог может быть так несправедлив. Уверена, он… даже он… не может быть столь бессердечным».

Неужели они говорили о Боге, которого в Уютном Очаге называли Любовью? Даже Сьюзен Бейкер соглашалась с этим.

«Ш-ш-ш», – тревожно прошелестела тётя Кэтлин.

«Когда-то он должен узнать», – с горечью сказала тётя Эдит.

Но ведь Тимоти уже знает о Боге. Все знают. Тогда к чему такая таинственность?

«Когда-то он будет должен узнать, – печально повторила тётя Эдит. – Десять лет скоро пройдут и, вероятно, их сократят за хорошее поведение».

Этот «он» тёти Эдит безнадежно озадачивал Тимоти. Он понял, что тёти говорили не о Боге. И что этот «он» должен когда-то узнать, и почему все это следует шикать? Тётя Эдит тотчас заговорила об уроках музыки и планах пригласить учителем профессора Харпера из Лоубриджа. Теперь Тимоти ненавидел даже упоминание об этих уроках. Джем Блайт смеялся над этой идеей. Но Тимоти знал, что заниматься придётся. Ничто не могло заставить тётю Кэтлин изменить своё решение. Тим часто чувствовал себя ущемлённым.

Тётя Эдит пообещала взять его на небольшое озеро, где находился летний курорт Лоубриджа. Они поехали бы в автомобиле – автомобили были новинкой, Тимоти очень нравилось кататься в них. У доктора Блайта была машина, и он часто «подвозил» его. А на озере ему бы разрешили покататься на карусельной лошадке – другое развлечение, которое он очень любил, но редко получал, потому что тётя Кэтлин не одобряла его. Но он знал, что тётя Эдит разрешит.

Но в это утро тёте Кэтлин пришло письмо. Читая его, она ужасно побледнела. Затем странным придушенным голосом что-то сказала тёте Эдит, та тоже побледнела, и они вышли из комнаты. Тимоти слышал, как они долго разговаривали по телефону с доктором Блайтом. Неужели тётя Кэтлин заболела?

Спустя некоторое время вернулась тётя Эдит и сказала Тимоти, что ей очень жаль, но она не сможет взять его на озеро. Они с тётей Кэтлин должны ехать в Шарлоттаун по очень важному делу. Доктор Блайт отвезёт их.

– Значит, кто-то из вас заболел? – заволновался Тимоти.

– Нет, мы обе здоровы. Это… это хуже болезни, – сказала тётя Эдит.

– Ты плакала, тётя Эдит, – обеспокоенно заметил Тимоти.

Он встал со стула и обнял её.

– Просто подожди, когда я вырасту и стану мужчиной – тогда никто не заставит тебя плакать.

Слёзы снова хлынули из добрых карих глаз тёти Эдит.

Но тётя Кэтлин не плакала. Она оставалась бледной и суровой. Коротко и сухо сообщила Тимоти, что он не должен выходить за ворота, пока они не вернутся.

– И мне нельзя сходить погулять в Уютный Очаг? – взмолился Тимоти.

Он хотел кое-что купить для тёти Эдит, у которой завтра был день рождения. Он скопил четверть доллара из карманных денег и намеревался потратить на неё. В Лоубридже имелись симпатичные вещицы, как и на витрине Картера Флегга. Тимоти запомнил кружевной воротничок, который очень ему понравился.

Но тётя Кэтлин была непреклонна. Тимоти не надулся. Он никогда не дулся, чего нельзя было сказать даже о Джеме Блайте, хотя с риском для жизни, если бы такое сообщили Сьюзен Бейкер. Но утро прошло довольно мрачно. Тимоти посоревновался в беге с Мэррилегсом, пересчитал и разложил свою коллекцию птичьих яиц, немного порадовавшись, что у него их больше, чем у Джема Блайта. Попытался перепрыгнуть с одного столба ворот на другой и позорно упал в грязь. Решил, что когда-нибудь справится с этим. Съел весь обед, который приготовила ему старая Линда. Он также попытался поговорить с Линдой, потому что был общительной маленькой душой. Но Линда тоже сердилась. Что происходит сегодня со всеми? Линда всегда была добродушной, хотя не нравилась ему так, как Сьюзен Бейкер из Уютного Очага. Тимоти не знал, как прожить этот день.

Ладно, он снова сходит к воротам, посмотрит на авто и повозки, что проезжают по дороге. Это не запрещено. Жаль только, что нет изюма полакомиться. По воскресеньям Тимоти выдавали пригоршню крупного сочного изюма, как воскресное угощение. Но сегодня была лишь суббота, а когда Линда сердится, бесполезно её о чём-то просить. На самом деле, если бы Тимоти попросил, она с радостью дала бы ему изюма.

– О чём задумался, сынок? – раздался голос.

Тимоти подпрыгнул. Откуда взялся этот человек? Он не слышал ни звука, ни шагов. Но человек стоял здесь, перед воротами, глядя на Тимоти с каким-то особенным выражением лица, красивого, хмурого, с глубокими морщинами. Он не был бродягой – слишком хорошо одет для этого. Тимоти, который всегда почему-то чувствовал то, что сам не мог объяснить, подумал, что этот человек не привык хорошо одеваться.

Серые глаза мужчины пылали каким-то скрытым гневом. Тимоти почувствовал, что он из-за чего-то сердится… он зол, очень зол и готов сделать что-то скверное, что придет ему в голову. Должно быть, именно это миссис доктор Блайт называла «Днём Ионы»*.

А ещё в этом человеке было нечто, нравящееся Тимоти.

– Я думал, как хорошо было бы сегодня на озере в Лоубридже, – довольно сухо ответил он. Его всегда предупреждали, что нельзя разговаривать с незнакомцами.

– О, на озере! Да, я помню, это было чудесное место для мальчишек – хотя, тогда там не было курорта, многие называли его прудом. Ты хотел бы пойти туда?

– Да, тётя Эдит обещала взять меня. Но не смогла. Ей пришлось поехать в город по важному делу. Их отвез доктор Блайт.

– Доктор Блайт! Он всё ещё в Глен Сент Мэри?

– Да. Но теперь они живут в Уютном Очаге.

– А твоя тётя Кэтлин дома?

Тимоти смягчился. Этот человек знал тётю Кэтлин, значит, с ним можно разговаривать.

– Нет, она тоже уехала.

– Когда они вернутся?

– Не раньше вечера. Они поехали в город к адвокату. Я слышал, так сказала Линда.

– О!

Поразмышляв, человек издал странный смешок. Тимоти не очень понравился этот звук.

– Вы друг тёти Кэтлин? – вежливо спросил он.

Человек снова засмеялся.

– Друг. О, да, я очень близкий и дорогой друг. Уверен, она была бы рада увидеть меня.

– Вам нужно прийти ещё раз, – посоветовал Тимоти.

– Вероятно, я так и сделаю, – сказал человек.

Он уселся у ворот на большой красный камень, закурил сигарету странно грубыми и мозолистыми пальцами, холодно и оценивающе осмотрел Тимоти. Опрятный мальчик… ухоженный… вьющиеся каштановые волосы, мечтательный взгляд и хороший подбородок.

– На кого ты похож, парень? – резко спросил он – На отца?

Тимоти покачал головой.

– Нет, но я хотел бы. Но я не знаю, как он выглядел. Он умер, а фотографии нет.

– И не было бы, – сказал человек.

И снова это не понравилось Тимоти.

– Мой папа был очень храбрым, – быстро ответил он. – Он был солдатом на Бурской войне и получил медаль «За заслуги».

– Кто тебе это сказал?

– Тётя Эдит. Тётя Кэтлин никогда о нём не говорит. Тётя Эдит тоже… редко… но она сказала мне это.

– Эдит всегда была немного скаутом, – пробормотал человек. – Ты не похож на свою… твою… мать.

– Да, я знаю. У меня есть мамин портрет. Она умерла, когда я родился. Тётя Эдит говорит, что я похож на дедушку Норриса, её отца. Меня назвали в его честь.

– Твои тёти хорошо относятся к тебе? – спросил человек.

– Да, – уверенно сказал Тимоти.

Даже если бы это было не так, он всё равно ответил бы то же самое. Тимоти имел хорошее чувство верности.

– Конечно, они меня воспитывают. Иногда меня нужно ругать… и я должен учиться музыке.

– Тебе это не нравится? – удивился человек.

– Нет. Но я думаю, может быть… это хорошо… для дис…циплины.

– Смотрю, у тебя есть собака, – сказал человек, показывая на Мэррилегса. – Хорошая порода. Думал, Кэтлин и Эдит не любят собак.

– Они не любят. Но позволили мне, потому что доктор Блайт сказал, что каждому мальчику нужна собака. И тёти согласились. Они даже ничего не говорят, когда он спит ночью на моей кровати. Они это не одобряют, знаете ли, но позволяют. А я рад, потому что не люблю засыпать один в темноте.

– Они заставляют тебя?

– О, все в порядке, – быстро сказал Тимоти.

Он совсем не хотел, чтобы кто-то подумал, что он придирается к своим тётям.

– Я вполне большой, чтобы засыпать в темноте. Только… только…

– Да?

– Только, когда гасят свет, мне начинает казаться, что в окно заглядывают лица, ужасные лица, злые лица. Я слышал, как тётя Кэтлин однажды сказала, что, посмотрев в окно, ждёт, что «увидит его лицо». Я не знаю, о ком она говорила… но после этого стал видеть эти лица в темноте.

– Твоя мать была такой же, – рассеянно произнес человек. – Она ненавидела темноту. Им не следует заставлять тебя засыпать в темноте.

– Следует! – воскликнул Тимоти. – Мои тёти молодчаги. Я очень люблю их. Жаль только, что они так волнуются.

– О, значит, они волнуются!

– Очень. Не знаю почему. Не думаю, что из-за меня – хотя иногда они на меня посматривают. Вы видите во мне что-то, из-за чего нужно волноваться?

– Ничего такого. Значит, твои тёти хорошо к тебе относятся? Дают тебе всё, что ты хочешь?

– Почти всё, – осторожно ответил Тимоти. – Только… по пятницам не кладут изюм в пуддинг. Тётя Эдит хотела бы, но тётя Кэтлин говорит, что Норрисы никогда не кладут изюм в рисовый пуддинг. О, вы уходите?

– Я иду на озеро, – сказал человек. – Ты хотел бы пойти со мной?

Тимоти уставился на него.

– Вы хотите взять меня?

– Очень. Мы покатаемся на пони, поедим хот догов и напьемся лимонада – всё, что захочешь.

Искушение было невыносимым.

– Но… но, – пробормотал Тимоти. – Тётя Кэтлин сказала, что я не должен выходить за ворота.

– Один, – сказал человек. – Она имела виду: не должен один. Уверен, она бы согласилась, что вполне… законно… пойти со мной.

– Вы уверены?

– Вполне, – сказал человек, снова рассмеявшись.

– А деньги… – заколебался Тимоти. – Знаете, у меня только десять центов. Конечно, у меня есть квотер из моих карманных, но я не могу его потратить. Мне нужно купить подарок на день рождения тёти Эдит. Но я могу потратить десять центов – они давно у меня. Я нашёл их на дороге.

– Я угощаю, – сказал человек.

– Мне нужно запереть Мэррилегса, – сказал Тимоти, успокоившись. – И вымыть лицо и руки. Вы подождёте меня несколько минут?

– Конечно.

Тимоти помчался через двор и с некоторым сожалением запер собаку. Затем привел себя в порядок, уделив ушам особое внимание, надеясь, что они чистые. И почему уши не созданы ровными? Когда Джем Блайт однажды задал такой же вопрос Сьюзен Бейкер, она ответила, что на то была Божья воля.

– Было бы удобнее, если бы я знал, как вас зовут, – сказал Тимоти, когда они пошли к озеру.

– Можешь называть меня мистером Дженкинсом, – ответил человек.

Тимоти провёл чудесный день. Славный день. Все карусели, какие ему хотелось и… кое-что получше хот догов.

– Я хочу прилично поесть, – сказал мистер Дженкинс. – Я не обедал. Здесь есть ресторан. Зайдем перекусим?

– Это дорогое место, – заметил Тимоти. – Вы можете себе позволить?

– Думаю, да, – безрадостно засмеялся мистер Дженкинс.

Всё было дорого и первоклассно. Мистер Дженкинс сказал Тимоти, чтобы он заказывал всё, что хочет, не думая о цене. Мальчик был на седьмом небе от удовольствия. День был великолепен, мистер Дженкинс оказался весёлым приятелем. А обедать с настоящим мужчиной, сидеть напротив него и заказывать еду, как взрослый… – Тимоти вздыхал от восторга.

– Устал, сын? – спросил мистер Дженкинс.

– О, нет.

– Тебе понравилось?

– Здорово. Только…

– Да… что?

– Мне кажется, вам что-то не нравится, – тихо ответил Тимоти.

– Ну… – протянул мистер Дженкинс, – по правде говоря, это так. Я всё время думаю о… своём друге, и это портит мне настроение.

– Он болен?

– Нет, с ним всё в порядке. Есть шанс выжить. Но знаешь, он не слишком счастлив.

– Почему? – спросил Тимоти.

– Видишь ли, он был дураком… даже хуже. Дурак дураком. Он взял много денег, которые ему не принадлежали.

– Вы хотите сказать – украл? – изумленно спросил Тимоти.

– Ну, скажем, растратил. Так получше звучит. Но в банке решили, что это всё равно плохо, как ни назови. Его отправили в тюрьму, на десять лет. Ему позволили выйти немного раньше, потому что он хорошо вёл себя. И оказалось, что он довольно богат. Пока он был в тюрьме, умер его старый дядюшка и оставил ему горшок золота. Но какая ему польза с этого? Он заклеймён.

– Мне жаль вашего друга, – сказал Тимоти. – Но десять лет – это долго. Разве люди не позабыли?

– Некоторые никогда не забывают. Например, сёстры его жены. Они были очень строги к нему. Как он ненавидел их! Все эти годы он вынашивал план поквитаться с ними, когда освободится.

– Как?

– Есть способ. Он мог бы забрать у них то, что они хотят сохранить. И он одинок… он хочет общения… он очень одинок. Я весь день размышлял о нём. Но ты не думай, что мне было невесело. Я надолго запомню этот день. А теперь, полагаю, ты хочешь вернуться, пока твои тёти не приехали домой?

– Да. Просто, чтобы они не волновались. Конечно, я им всё расскажу.

– Они не будут ругать тебя?

– Наверно, будут. Но от брани кости не ломаются, как говорит Линда, – философски ответил Тимоти.

– Не думаю, что они будут очень ругать тебя, если я дам тебе фору – послание, которое отправлю им с тобой. Ты купил этот подарок на день рождения тёте, да?

– Да. И еще вот что. У меня остались десять центов, вы знаете. Мне бы хотелось купить цветы, пойти в парк и положить их к памятнику солдату. Потому что мой отец был храбрым солдатом.

– Он погиб в Южной Африке?

– О, нет. Он вернулся и женился на маме. Он тоже служил в банке. А потом умер.

– Да, он умер, – сказал мистер Дженкинс, когда они подошли к Уголку.

– И полагаю, – добавил он, – пусть он останется мёртвым.

Тимоти поражала странная манера мистера Дженкинса говорить так о другом человеке – тётя Кэтлин назвала бы это дерзостью. Но он всё равно ему нравился.

– Ладно, прощай, сынок, – сказал мистер Дженкинс.

– Разве мы больше не увидимся? – с грустью спросил Тимоти.

Ему хотелось снова встретиться с мистером Дженкинсом.

– Нет, боюсь, что нет. Я уезжаю… далеко. Тот мой друг … он собирается уезжать… в другую страну, и я думаю, тоже. Ты же знаешь, что он одинок. Я должен немного позаботиться о нём.

– Вы скажете вашему другу, как мне жаль, что он одинок, и я надеюсь, что так будет не всегда?

– Скажу. А ты передашь моё послание тётям?

– Разве вы сами не можете? Вы же сказали, что хотели повидаться с ними.

– Боюсь, я не смогу этого сделать. Передай им, чтобы они больше не волновались из-за письма, которое получили утром. И им не нужно снова встречаться с адвокатом, чтобы узнать, сможет ли человек, который написал это письмо, сделать то, что угрожал сделать. Я знаю его достаточно хорошо, и он передумал. Скажи им, что он уезжает и больше не будет беспокоить их. Сможешь все запомнить?

– О, да. Они больше не будут волноваться?

– Не будут. Во всяком случае из-за этого типа. Только вот что… скажи, чтобы они отказались от уроков музыки, клали изюм в пятничный пуддинг и позволяли тебе засыпать при свете. Если нет – этот тип может снова побеспокоить их.

– Я скажу про уроки музыки и про пуддинг, – твёрдо ответил Тимоти, – но не про свет… если это неважно для вашего друга. Знаете, я не должен быть трусом. Мой папа не был трусом. Если вы увидите этого человека, пожалуйста, скажите ему.

– Ладно, пожалуй, ты прав. Спроси доктора Блайта об этом. Я учился вместе с ним в колледже и уверен, он знает, что есть что. И кое-что только для тебя, сынок. Мы с тобой хорошо провели время и хорошо, что так сложилось. Но запомни мой совет – никогда больше никуда не ходи с незнакомцем.

Тимоти сжал крепкую руку мистера Дженкинса.

– Но ты не незнакомец, – задумчиво сказал он.

*В цикле романов Люси Мод Монтгомери (в частности, в книге «Энн из Авонлеи») этим термином, связанным с приключениями пророка Ионы, называют периоды бесконечных бед и неудач, которые преследуют главную героиню Энн Ширли.

Возмездие

Кларисса Уилкокс направлялась в Лоубридж. Она узнала, что Дэвид Андерсон умирает. Ей сообщила об этом Сьюзен Бейкер из Уютного Очага. Доктор Блайт из Глен Сент Мэри был врачом Дэвида Андерсона, несмотря на то, что в Лоубридже жил доктор Паркер. Но Дэвид Андерсон однажды поссорился с ним и больше никогда к нему не обращался.

Кларисса Уилкокс намеревалась увидеться с Дэвидом Андерсоном прежде, чем он умрёт. Она хотела сказать ему кое-что. Она ждала сорок лет, чтобы сказать ему это, и наконец получила шанс, благодаря Сьюзен Бейкер, которую ненавидела (между Бейкерами из Глен Сент Мэри и Уилкоксами из Мыса Мобри существовала многолетняя вражда, поэтому их отношения ограничивались кивком при встрече). К тому же Сьюзен Бейкер нелепо важничала, потому что служила прислугой в Уютном Очаге. Как будто это было чем-то выдающимся! Никто из Уилкоксов никогда не нанимался, чтобы зарабатывать на жизнь. Когда-то они были богаты и смотрели на Бейкеров сверху вниз. Но те времена давно прошли. Теперь они бедны, но всё так же смотрят сверху вниз на Бейкеров. Тем не менее Кларисса была благодарна Сьюзен за то, что та сообщила ей про Дэвида Андерсона.

Должно быть, он на самом деле был близок к смерти, иначе Сьюзен Бейкер не упомянула бы об этом. В Уютном Очаге все очень скрытны, когда дело касается пациентов доктора. Сьюзен всегда была несдержанной, но теперь стала такой же занудой как будто вошла в их семью, с презрением думала Кларисса. Какое высокомерие иногда позволяют себе люди! Но что иное можно ожидать от одной из Бейкеров? Главное, что Кларисса вовремя узнала, что Дэвид Андерсон умирает.

Она знала, что у неё будет этот шанс. Среди прочих несправедливостей жизни эта, столь чудовищная, не могла быть допущена – чтобы Дэвид Андерсон, с которым она танцевала в молодости, умер, не услышав то, что она должна сказать ему.

Сьюзен Бейкер удивилась странному выражению, внезапно мелькнувшему на увядшем лице Клариссы Уилкокс, когда случайно упомянула о его приближающейся кончине. Сьюзен с тревогой подумала, следовало ли говорить об этом. Не рассердится ли доктор? Но ведь это было всем известно. Это не было тайной. Сьюзен решила, что стала слишком щепетильной. Тем не менее она не преминула поговорить с миссис Блайт.

« О, да, – спокойно ответила та. – Доктор утверждает, что он может уйти в любую минуту».

И совесть Сьюзен утихла.

Кларисса Уилкокс знала, что Дэвид Андерсон сможет услышать её – так утверждали слухи. Фактически, именно так сказал доктор Блайт. Внезапный удар, который уложил её ненавистного врага (в Лоубридже, на Мысе Мобри и в Глен Сент Мэри давно позабыли, что между ними есть какая-то вражда или причина для неё, но для Клариссы Уилкокс всё было, словно вчера)… и пусть удар лишил его речи, движения и даже зрения, потому что он не мог поднять веки, но он все ещё мог слышать и находился в сознании.

Кларисса была рада, что он не мог видеть тех перемен, что иссушили её когда-то красивое лицо. Да, она была красива, несмотря на насмешки Бейкеров – мало кто из них считался привлекательным и, определенно, не бедняжка Сьюзен, что принадлежала к младшему поколению. Да, Кларисса могла сказать Дэвиду Андерсону всё, что хотела, без риска увидеть ту старую усмешку в его глазах.

Наконец-то она отомстит за Бланш… любимую прекрасную Бланш, так и оставшуюся в тёмной юной прелести. Разве, кроме неё, кто-нибудь помнит Бланш? Возможно, старая тётя Сьюзен Бейкер. Слышала ли Сьюзен ту историю? Вероятно, нет. Ведь дело замяли.

Как обычно, Кларисса, сгорбленная и хмурая, была укутана в чёрное. Она носила чёрное со дня смерти Бланш – привычка Уилкоксов, как судачили Бейкеры. Её сердцевидное лицо с яркими невыцветшими голубыми глазами было покрыто сеткой мелких морщин. Сьюзен Бейкер подивилась, что старая Кларисса Уилкокс сохранила такие молодые глаза, тогда как её ровесницы выглядели осунувшимися и потускневшими.

«Миссис доктор, дорогая, – сказала Сьюзен, когда они вместе стряпали фруктовый пирог. – Не лучше ли быть красивой в молодости и всегда помнить об этом, даже если тяжело видеть свою увядающую красоту, чем невзрачной без сожалений в старости, потому что не о чем сожалеть?»

– Какие странные вопросы ты иногда задаёшь, Сьюзен, – сказала Энн, ловко нарезая тонкими ломтиками цукаты из цедры. – На мой взгляд, приятно быть красивой, когда молода, и помнить об этом.

– Ну, тогда вы всегда красивы, миссис доктор, – со вздохом заметила Сьюзен.

– Я… красива… с моими рыжим волосами и веснушками? – засмеялась Энн. – Ты не знаешь, как я хотела быть красивой, Сьюзен. Говорят, старая мисс Уилкокс, что заходила сегодня, в молодости была красавицей.

– Все Уилкоксы считают себя такими, – фыркнула Сьюзен. – Никогда так не думала о Клариссе, но мне говорили, что её сестра, Бланш, была очень хороша. Однако, миссис доктор, хоть я и не молода, но её не помню.

– Кажется вы, Бейкеры, никогда не дружили с Уилкоксами, Сьюзен, – сказала Энн и с любопытством спросила: – Наверно, какая-то старая семейная ссора?

– Мне так рассказывали, – ответила Сьюзен, – но, по правде говоря, миссис доктор, дорогая, я и не знаю, как всё это началось. Почему-то Уилкоксы считали, что они лучше, чем Бейкеры.

– И полагаю, Бейкеры считали, что они лучше, чем Уилкоксы, – поддразнил её, входя, доктор Блайт.

– У них имелось больше денег, – ответила Сьюзен, – но не думаю, что они были лучше по этой причине. Эта Кларисса, говорят, была вполне симпатичной в молодости, но так и не нашла себе мужа, как, впрочем, и некоторые из нас.

– Возможно, в ней было что-то особенное, – сказал доктор.

Он знал, что разозлит Сьюзен, и это сработало. Она молча схватила миску с изюмом и прошествовала в дом.

– Зачем ты дразнишь её, Гилберт? – с упрёком спросила Энн.

– Это так забавно, – ответил доктор. – Но старина Дэвид Андерсон умирает. Сомневаюсь, что он переживёт эту ночь. Говорят, в молодости он был лихим парнем. И не подумаешь, сейчас взглянув на него.

– Так поступает с нами время, – вздохнула Энн.

– Ты ещё молода, чтобы знать об этом, – сказал Гилберт. – Кларисса Уилкокс неплохо выглядит для своих лет. Эти глаза и лишь прядка седых волос. Ты не знаешь, на ком был женат Дэвид Андерсон?

– Нет… на какой-то Роуз. Я видела её плиту на кладбище в Лоубридже. И, кажется, был какой-то скандал, касающийся Дэвида Андерсона и сестры Клариссы, Бланш.

– Кто сейчас помнит об этом? – усмехнулся Гилберт.

– Время превращает скандал в историю. Ладно, мне нужно идти – успокоить Сьюзен и поставить пирог в духовку. Печём его на день рождения Кеннета Форда – все соберутся в среду в Доме Мечты.

– Ты всё ещё не смирилась с переездом из Дома Мечты в Уютный Очаг*?

– Давно, – сказала Энн.

Но вздохнула. Всё равно на свете не будет места лучше, чем Дом Мечты.

Тем временем Кларисса Уилкокс шла по красной дороге на юг в Лоубридж походкой юной девушки. Украшенные вязаным фасинатором**, её темные волосы вокруг морщинистого лица с лишь несколькими, как и заметил доктор, прядями седины, казались ненастоящими. Шляпку когда-то связала для неё Бланш. Кларисса редко ходила куда-нибудь, поэтому шляпка хорошо сохранилась. Сейчас она не заботилась о том, во что одета. Её длинные тонкие губы редко трогала жутковатая улыбка. Мало кто видел Клариссу Уилкокс улыбающейся.

Волшебный свет долгого синего вечера просачивался из гавани Четырёх Ветров, но всё сильнее дул ветер. Он вздыхал среди высоких старых елей, что выстроились вдоль дороги, и Клариссе казалось, что призрачные годы обращаются к ней его голосом. Это не был обычный ветер – это был ветер смерти, поднявшийся для Дэвида Андерсона. Что, если он умрет прежде, чем она доберется к нему? Он ускорила шаги.

Вдали из гавани Четырёх Ветров отплывали два судна – вероятно, его корабли, подумала она, забыв, что Дэвид Андерсон давно отошёл от дел. Точнее говоря, его дела перешли к его племянникам. Куда они уходят? Цейлон… Сингапур… Манделей? Когда-то эти названия будоражили её, она жаждала побывать в тех манящих местах.

Но их видела Роуз… вместе с ним. Роуз вместо Бланш, как на самом деле должно было быть… но Роуз тоже мертва. А корабли всё ещё уходят, хотя Дэвид Андерсон, который был судостроителем и судовладельцем, и вёл торговлю по всему миру, давно оставил их. Он всё оставил сыну. Его сын! Возможно!

Кларисса даже не знала, что его сын стал судовым врачом и редко появлялся в Лоубридже.

И вот Лоубридж раскинулся перед нею. Здесь, на Главной улице, стоял дом Дэвида Андерсона, богатый, великолепный дом, где годами царствовала Роуз. В глазах Клариссы Уилкокс он все ещё был богатым и великолепным, хотя молодое поколение считало его старомодным и устаревшим. В прохладном вечернем воздухе над тротуаром порхали и падали крошечные цветочки вишни.

Широкая дверь была открыта, и Кларисса прошла незамеченной – через холл – вверх по широкой бархатной, заглушающей шаги дорожке лестницы. Все комнаты вокруг были пусты. Доктор Блайт только что закончил визит к Дэвиду Андерсону и теперь стоял у ворот, беседуя с одетой в белое сиделкой – сейчас в ней нуждались оба врача, и доктор Блайт, и доктор Паркер.

– Я считаю, что обязана заняться пациентом доктора Паркера, – говорила она.

Конечно, она бы предпочла работать на доктора Блайта. Он был разумнее доктора Паркера, который, например, не одобрил бы, что она покинула Дэвида Андерсона, пока тот ещё дышал. Если бы сейчас это хоть что-то меняло!

– Безусловно, идите к Паркеру, – сказал доктор Блайт. – Я могу попросить Люси Маркс, она приехала на Мыс Мобри навестить свою мать. Вы здесь больше не нужны, – твердо добавил он.

Молодые дурни, думала Кларисса. Она пытается флиртовать с доктором Блайтом. Для старой Клариссы Уилкокс эти двое были просто детьми. Но её не беспокоило, что они делают. Единственное, что было для неё важно – остаться наедине с Дэвидом Андерсеном – и после многих лет ожидания этот момент наконец наступил. Все комнаты вокруг пусты. Как быстро забыты мёртвая и умирающий, с горечью отметила она. Даже сиделка оставила его. В этих комнатах должна была править Бланш, подумала Кларисса. Она бы не оставила мужа в одиночестве. Клариссе даже не пришло в голову, что Бланш могла умереть раньше него, как и Роуз.

Поднявшись по лестнице, она заглянула в библиотеку через портьеру из тусклого золотистого бархата. Над камином висел портрет Роуз – там должен был висеть портрет Бланш. Роуз в свадебном платье из атласа цвета слоновой кости. Дэвид Андерсон заказал этот портрет заезжему художнику, Кларисса хорошо помнила какую сенсацию это произвело в Лоубридже, небольшой деревне, где даже фотографировались один раз в жизни. Когда портрет был готов и помещён над камином, Дэвид Андерсон устроил праздничную вечеринку. Об этом судачили месяцами.

Хотя Кларисса никого не встретила, ей казалось, что дом наполнен шепчущимися голосами. Он был полон теней… теней, что словно хватали её. Должно быть, они пришли, чтобы проводить Дэвида Андерсона в вечность. Роуз, Бланш и Ллойд Норман… и неизвестно кто ещё. Но они не страшили Клариссу. У неё было, что сказать, чтобы изумить их всех, кроме Бланш, и, возможно, Ллойда Нормана. Но время утекало. Эта болтушка сиделка могла вернуться с минуты на минуту. А, вот наконец и его комната – длинная комната с маленьким камином в конце, словно красный кошачий язычок. Комната, в которой он жил с Роуз!

Здесь не было никого, кроме умирающего Дэвида Андерсона. Как ей повезло! Она боялась, что сиделка могла позвать экономку, чтобы та подежурила, пока она болтает у ворот с доктором Блайтом. Здесь даже не было света, темнота сгущалась из-за деревьев, что стеной стояли за окнами. Конечно, Дэвиду это уже неважно, он всё равно не мог открыть глаза, но Клариссе вдруг стало необъяснимо страшно. Призраки двигались в полумраке. Она знала, что теперь люди не верят в привидения. Однажды слышала, как доктор Блайт с доктором Паркером рассказывали истории о привидениях и смеялись над ними. Когда они достигнут её возраста, станут мудрее. Какое собрание призраков столпилось у кровати Дэвида Андерсона!

Аромат сирени тянулся из окна. Кларисса не любила цветение сирени. Оно напоминало ей о тайне… слишком милой… возможно, как любовь Дэвида Андерсона и Бланш Уилкокс. О… или, кто знает, Роуз Андерсон и Ллойда Нормана. В тысячный раз Кларисса пожалела, что не знает всей правды об этом. На столе стояла ваза с белыми цветами, призрачно мерцающими в полумраке. Это было удивительно. Дэвид Андерсон никогда не любил цветы. Вероятно, их поставила сиделка. Или кто-то прислал… Кларисса вспомнила о розе, которую ему подарила Бланш, а он небрежно уронил на садовую тропинку. Был ли он так же равнодушен к цветам Роуз? Она, Кларисса, подняла ту розу и где-то сохранила – только не могла вспомнить, где. В какой-то старой пыльной выцветшей книге стихов, подумала она.

На стене над цветами висела миниатюра Роуз. Она была написана, когда они ездили куда-то с визитом. Кларисса ненавидела портрет в библиотеке, но еще больше – эту миниатюру. Столь интимная и личная , словно Роуз лукаво выставляла напоказ своё владение Дэвидом Андерсоном. В золотой рамке, с золотым бантом сверху. Кларисса знала, что Роуз подарила её Дэвиду на один из своих дней рождения – после того как начала заигрывать с Ллойдом Норманом. Бланш, по крайней мере, была бы честна с ним. Уилкоксы всегда верны своим мужьям, даже если ненавидят их.

Кларисса была рада, что в комнате темно. Она не хотела говорить то, что должна сказать Дэвиду Андерсону, рядом с Роуз, триумфально улыбающейся ей.

Его лицо на подушке было восково-бледным. Глаза, дымчато-серые глаза, унаследованные, как говорили, от матери-ирландки, скрывались под морщинистыми веками. Изысканные, жесткие, с длинными пальцами руки лежали на покрывале. Кларисса помнила, как много лет назад они с Дэвидом шли домой – она не могла вспомнить откуда, но не забыла пожатие его руки. Но это было до Роуз…

На его подбородке до сих пор глубокая ямочка … Бланш, бывало, игриво трогала её. Без сомнения, сотня девушек тоже. Что тот старик говорил о моряке с девушкой в каждом порту? Кларисса слышала, как это однажды цитировал доктор Блайт. Как живучи пословицы!

Но ямочка, по крайней мере, не изменилась. Великолепные седые волосы зачёсаны назад. Он был стариком, но не казался старым, даже лежа здесь, умирающим.

Кларисса вдруг с содроганием подумала, что до сих пор он будто оказывает услугу, позволяя смотреть на него. У всех Андерсонов имелось такое, но у Дэвида особенно. Кларисса опустилась на стул, задыхаясь, словно долго бежала. Не прошло и минуты, как она вошла в эту комнату, а ей казалось, что провела здесь целый век. И её поразило, неприятно поразило, что всё ещё боится его. Всегда боялась его – наконец-то призналась она самой себе, – но не думала, что будет бояться сейчас, когда он, считай, покойник. Кларисса не ожидала, что он всё ещё способен заставить её почувствовать себя незрелой, глупой, всегда неправой. Словно Андерсоны возвышались над Уилкоксами! Но он мог и сделал это. Её тонкие с набухшими венами руки задрожали. Кларисса разозлилась. Так долго ждала она этой минуты – и не даст себя ограбить. Если явится сиделка или экономка, она захлопнет перед ними дверь.

Кларисса справилась со слабостью. Когда она наконец заговорила, голос зазвучал твёрдо – уверенно, чисто, молодо. Словно юность вернулась к ней. Они с Дэвидом Андерсоном были молоды, это неправда, что он умирает, просто кто-то пустил такой слух. Но тогда и Роуз молода, а Клариссе этого не нужно. Нет, все они стары, и она скажет всё быстро, иначе кто-нибудь войдет, и шанс будет потерян навсегда.

Казалось, старый дом прислушивался к холодному яду её слов. Время от времени порывы ветра затихали, словно весь мир хотел услышать их. Доктор Блайт всё ещё беседовал с сиделкой у ворот. Все мужчины одинаковы. Что бы сказала миссис Блайт, если бы узнала?

«Сегодня я впервые за долгое время хорошо отдохну, Дэвид Андерсон. Отдохну так же, как ты, который умрёт. Ты умрёшь, Дэвид Андерсон. Ты ведь не думал, что так случится, не так ли? Возможно, тебе не будет покоя, если правда, что душа продолжает жить. Но я успокоюсь, потому что скажу тебе всё, что мечтала сказать… я ждала годами, чтобы высказать это тебе. Как я ненавидела тебя – всегда! Ты не поверишь, ведь ты считал, что тебя нельзя ненавидеть. С каким нетерпением я ждала, когда увижу тебя на смертном ложе! Я боялась лишь того, что могла умереть раньше. Но я знала, что небеса не допустят такой несправедливости. Мир полон несправедливости, но есть то, что не дозволено. И это одно из них. Ты не видишь меня, Дэвид Андерсон, но слышишь – так утверждает доктор Блайт, а он один из немногих честнейших людей, каких я знаю.

Ты погубил мою сестру Бланш. Ты знал, что она умерла, но не знал, что выжил её ребёнок. Думаю, сейчас бы ты шевельнулся, если бы мог. Мало кто знал об этом. У нас, Уилкоксов, есть своя гордость, как и у гордых Андерсонов. Это был мальчик, Дэвид Андерсон. Возможно, твой единственный сын. Ага… это заставило бы тебя вздрогнуть, если бы у тебя остались силы двигаться. Но ты никогда не сомневался в Роуз, не так ли? В твоих глазах она была идеальной женой. А она всё время… ладно, неважно. Сплетни останутся сплетнями, ты же знаешь. Твоего сына звали Джон Лавел. Когда ему исполнилось семнадцать, он вернулся в Лоубридж, и ты взял его на работу в грузовой отдел – на плохую, малооплачиваемую работу. Своего сына, Дэвид Андерсон. Помнишь? Сомневаюсь. Полагаю, ты давно позабыл об этом. Наверно, я была единственной, кто знал эту тайну. Но кое-кто мог догадаться, потому что он был очень похож на тебя. Когда твой сын проработал у тебя два года, он взял деньги из кассы. Твой партнёр хотел закрыть на это глаза, решив, что парень ещё очень молод – ведь наш кузен не слишком утруждал себя заботами о его воспитании. Но ты был безжалостен. Ты помнишь, Дэвид Андерсон? Твой сын…твой сын попал в тюрьму, а когда спустя пять лет вышел оттуда, то стал уголовником. Твой сын, Дэвид Андерсон!

Я могу доказать это, и когда ты умрёшь, я всё обнародую. Все узнают, что ты, справедливый, честный, строгий человек… это было так давно, что люди позабыли о твоей бурной молодости. Только подумать, сейчас ты даже церковный старейшина, не так ли?

Но когда ты умрёшь и будешь похоронен – рядом с Роуз, Дэвид Андерсон, – все узнают, что ты был любовником девушки, которую погубил, и отцом незаконнорожденного сына, который стал арестантом. У меня есть доказательства, Дэвид Андерсон.

Что почувствует пастор, когда будет произносить проповедь на похоронной церемонии? А как я буду хохотать... Потому что я приду туда, Дэвид Андерсон. О, да, приду – я мало куда хожу, но приду на твои похороны. Я не пропущу их. Представь, что будут говорить люди. Даже молодые, которые не помнят тебя, для которых ты – всего лишь имя. Об этом будут долго судачить. Андерсоны попытаются замять скандал, но им не удастся. О, нет… ведь люди обожают сплетни, пусть даже пятидесятилетней давности.

Ты будешь похоронен в семейном ряду, рядом с Роуз. На плите оставлено место для твоего имени. Ты когда-нибудь задумывался, Дэвид Андерсон, что она, возможно, предпочла бы другое имя? Нет, скорее всего, нет. Разве есть большая честь, чем иметь имя Андерсон на своей могильной плите? Но там должна быть Бланш, не Роуз, Дэвид Андерсон.

Когда люди будут проходить мимо твоей могилы, то укажут на неё и скажут: «здесь похоронен старый Дэвид Андерсон. Он был лицемером». О, да, так и скажут. Я позабочусь об этом. Первый делом я всё расскажу Сьюзен Бейкер. С удовольствием. Она притворяется, что не любит сплетни, ей нравится во всём подражать заносчивой миссис Блайт. Я могла бы кое-что сообщить миссис Блайт о докторе Блайте и его медсёстрах – да, и о нём и миссис Оуэн Форд, если бы захотела. Но это не моё дело. Моё – это ты, Дэвид Андерсон!

О, как я буду смеяться, проходя мимо твоей могилы! Каждое воскресенье я хожу через кладбище, потому что всё ещё хожу в церковь, Дэвид Андерсон. Кажется, посещать церковь выходит из моды, но я хожу, по тропинке через кладбище. Все считают, что я очень преданная дочь – если вообще думают об этом. Но я хожу, чтобы посмеяться – тихо, про себя, – зная, что, если открою рот, то очерню безупречную репутацию, которой ты так гордился. А теперь я буду смеяться ещё больше. Ты ведь всегда был гордецом, Дэвид Андерсон – слишком гордым даже для своего семейства. Помнишь, как в школе ты отказался сесть за парту рядом с моей кузиной, потому что она была Уилкокс? А с возрастом твоя гордость возрастала. Гордился своей женой, своим большим бизнесом, своими красивыми кораблями, званием капитан Андерсон, своим богатым красивым домом – ты когда-нибудь догадывался, что Роуз вышла за тебя из-за твоего дома? – гордился своим красивым сыном.

Ты уверен, что это был твой сын, Дэвид Андерсон? Вот мы и подошли к самой точке. Люди не вполне уверены в этом. Спроси у деда Сьюзен Бейкер, когда встретишь его там, на той стороне. У твоей прекрасной Роуз был любовник. Ты не знал этого, даже не подозревал. Я знала – возможно, единственная, кто знал, но многие подозревали. Ведь даже Сьюзен Бейкер упомянула об этом, когда тебя хватил удар. Она сказала, что её дед однажды вечером видел Роуз и Ллойда Нормана. О тебе и Бланш тоже ходили пересуды, хотя, ты думал, что вы были осторожны.

Я так хотела сообщить тебе это, прежде чем ты умрёшь. Почему-то я знала, что переживу тебя. Не только потому, что я намного моложе – просто знала. Ты боготворил Роуз, не так ли? Ты установил в церкви красивый дорогой витраж в память о ней. Вечерами его отсвет падает на её могилу и касается плиты Ллойда Нормана.

Но он больше не придёт к ней, её детское личико не вспыхнет при звуке его шагов, как оно вспыхивало – я видела это, слепец Дэвид Андерсон. Её щека холодна – могила горькая любовь, Дэвид Андерсон. Но теперь ты наконец знаешь, что всё это – правда. Мы не лжём умирающим. Ты знаешь, что твоя жена, твоя прекрасная Роуз, которую так нежил, что ветрам неба не дал бы коснуться***– поступила с тобой нечестно. И знаешь, что многие подозревали это, пока ты ходил, так высоко задрав голову.

Сьюзен Бейкер говорила, что на крестинах сына Роуз её дед сказал своей жене: это мудрое дитя знает своего отца».

Её страстная речь утонула в тишине, как в глубоком колодце. Наконец-то Кларисса дала выход своей ненависти. И как раз вовремя. Доктор Блайт закончил разговор и уехал. Сиделка возвращалась к пациенту. Послышался шум, словно по чёрной лестнице поднималась экономка. Но Кларисса сделала всё, что хотела. О, месть была сладка.

Внезапно она ощутила, что одна в комнате. Схватив спички дрожащими руками, она зажгла свечу на столе и подняла её. Тонкий мерцающий свет упал на лицо на подушке. Дэвид Андерсон, когда-то чрезвычайно живой, был мёртв. Он умер, пока она разговаривала с ним. И лёжа там, он улыбался.

Кларисса всегда ненавидела эту его улыбку, никто не мог понять, что она означала. И сейчас она не понимала. Неужели он насмехался над нею, потому что ничто больше… не имело смысла?

Только у него одного из всех Андерсонов была такая улыбка. Уилкоксы не любили всех остальных, но не из-за улыбок. Она вспомнила, как один школьный учитель сказал, что маленький Дэвид Андерсон, должно быть, научился так улыбаться, побывав в преисподней. За эти слова Андерсоны добились его увольнения. А дед Сьюзен Бейкер утверждал, что Дэвиду Андерсону просто нравилось лишать людей того, что принадлежало им по праву. Говорили, что одной этой улыбкой он управлял целой командой. Андерсонам нелегко было набрать команду, если в плавание собирался Дэвид. Интересно, понимала ли её значение Роуз?

«Я – старая дева, – сказала как-то Сьюзен Бейкер, – и, честно говоря, у меня не было шансов что-то изменить. Но я бы предпочла прожить жизни ста старых дев, чем выйти замуж за человека с такой – по словам моего деда – улыбкой».

Кларисса обмякла, как старое платье, когда сиделка вошла в комнату.

– Он умер, – сказала она. – Мы ожидали этого весь день.

– Он умер, пока вы мило флиртовали с доктором Блайтом, – ядовито заметила Кларисса.

Сиделка изумлённо уставилась на неё. Она знала, что Клариссу Уилкокс считают «немного не в себе», но мысль о флирте с доктором Блайтом!

Кларисса почувствовала себя старой… изношенной… глупой. Сиделка посмеялась над нею даже в присутствии покойного. Она быстро вышла из комнаты, оставив его, улыбающегося на подушке, высокомерного как при жизни, так и в смерти. Она бесшумно спустилась по лестнице и вышла на темнеющую вечернюю улицу. На западе догорал янтарь заката. Кудрявые гребни белоснежной пены в гавани словно скрежетали на неё зубами. Ей стало холодно.

– Зачем я не умерла? – громко сказала Кларисса Уилкокс, не заботясь, что кто-то услышит. – Я так любила его… О, всегда любила, с тех пор как мы были детьми. Надеюсь, он не слышал меня. О, Боже, даруй, чтобы он не слышал меня! Но я никогда не узнаю…

*Инглсайд – Ingleside – место у очага, возможно, было бы неплохо назвать дом Блайтов Уютным Очагом

**Фасинатор – легкое женское украшение для головы, которое заменяет классическую шляпу, крепится на заколку, гребень или ободок и состоит из цветов, перьев или вуали.

***Кларисса цитирует Шекспира. Гамлет, акт 1, сцена 2 перевод М. Лозинского

Он мать мою так нежил,

Что ветрам неба не дал бы коснуться

Ее лица.

Близнецы фантазируют

Джил и Пи Джи – по прозвищу Пиг или Порки, по настроению Джил – отчего-то скучали. Такое случалось с ними нечасто, поскольку избыток фантазии, который все десять лет жизни близнецов заставлял окружающих задаваться вопросом, что ещё сотворят эти два бесёнка, редко подводил, превращая мир в самое интересное и загадочное место.

Но в это утро в Бухте Полумесяца, на полпути между Мысом Мобри и Глен Сент Мэри, что-то было не так, и это оказалось началом того, что потом назвали «летним дачным посёлком».

Возможно, причиной стали запретные лакомства, которыми близнецы побаловали себя вчера вечером, когда у тёти Генриетты случился очередной приступ, а мамуля была слишком занята, чтобы следить за ними. Из Глен Сент Мэри приезжали Нэн и Диана Блайт.

« Мы же должны были накормить их приличным обедом, мамуля».

«Не понимаю, зачем их вообще нужно было кормить, – сурово сказала мама. – Они провели у нас всего лишь полчаса, пока их отец заходил к пациенту в Верхнем Глене, и уже поужинали».

«Думаю, старая Сьюзен Бейкер даёт им еды вполовину меньше, чем нужно, – сказала Джил. – Они такие милые девочки, мне хотелось бы жить поближе к ним».

«Слышала, что Блайты очень приятная семья, – согласилась мама. – Знаю, что их отец и мать такие. Но если эти девочки натворят столько бед за неделю, сколько вы двое — за полчаса, мне жаль их дом и, думаю, было бы лучше, если бы эта Сьюзен Бейкер, о которой вы рассказываете, давала им вдвое меньше еды, как о том ходят слухи. Это они сказали вам, что она дает им мало еды?»

«Нет, о, нет, они слишком преданные, – сказала Джил. – Но по ней видно, что она заморит голодом, если сможет. Я видела её в церкви».

«Оставьте в покое Сьюзен Бейкер и близнецов Блайт, – сказала мама. – Кто так обошёлся с новой кастрюлей тёти Генриетты, что она безнадежно побита и помята?»

«Ну, мы хотели что-нибудь для римского шлема», – пробормотал Пи Джи.

Такие мелочи его нисколько не беспокоили. Ведь в лавке в Глен Сент Мэри имеются дюжины кастрюль и получше.

Так или иначе, но близнецы скучали, зарыв загорелые пальцы в песок и сердясь друг на друга. Джил заявила, что нужно что-то делать, чтобы развеять скуку. Вероятно, они бы поссорились (а эти ссоры всегда вызывали у их хрупкой уставшей матери мысль, что судьба поступила с нею несправедливо, подкинув воспитание таких детей), если бы мимо не проходил Энтони Леннокс.

Но случилось так, что Энтони Леннокс шёл мимо, и Джил влюбилась в него с первого взгляда. Как она позже призналась Нэн Блайт, он выглядел так, словно на его совести имелась какая-то мрачная тайна. Джил, как и Нэн, была в том возрасте, когда злодеи вызывают восхищение. Не было более надежного ключа к её благосклонности, чем казаться обломком попусту растраченной жизни.

«Или он – раскаявшийся пират», – предположила Нэн.

«Было бы лучше, если бы он оказался нераскаявшимся», – сказала Диана.

Джил была готова умереть за нераскаявшегося пирата. Они только что выяснили, что Сьюзен Бейкер не одобряет пиратов. Само собой разумеется, что женщина, не одобряющая пиратов, легко уморит голодом, если получит такой шанс.

«О, нет, – запротестовала Диана. – Сьюзен никого бы не уморила. Мама всегда ругает её за то, что она даёт нам перекусить перед сном. Она лишь сказала, что мы поумнеем, когда повзрослеем».

«Разве это не бесит больше всего?» – поинтересовалась Нэн.

Джил согласилась, что так оно и есть.

Энтони Леннокс выглядел достаточно мрачным, чтобы подтвердить всё, что о нём придумали. Почему миллионер, владелец национальной сети журналов, был недоволен и мрачен в такое утро, близнецы не знали, равно как не знали, почему он миллионер (Сьюзен Бейкер сказала об этом близнецам Блайт) или почему, будучи миллионером, он выбрал этот отдаленный неизвестный остров Принца Эдуарда пристанищем для своего летнего отпуска.

Энтони, как и близнецам, было скучно. Но в отличие от них скука становилась для него хроническим состоянием. Сьюзен Бейкер сказала, что такое происходит, когда не нужно усердно трудиться, чтобы заработать деньги.

Энтони устал от всего. Устал от деланья денег, от публикации журналов, от формирования общественного мнения, от преследующих его женщин. Он был слишком негалантен, думая таким образом.

Весь мир для него стал пресным.

А теперь он уже устал от Бухты Полумесяца, хотя провёл здесь всего несколько дней. Каким дураком он был, решив вернуться сюда. Ведь знал наверняка – точно знал, что так и будет.

Он брёл по гальке навстречу ветру, бьющему в лицо. Голубое небо над головой, голубое море рядом, огромный ослепительный беспощадный голубой мир вокруг. Разве здесь есть место для призраков? И вот он здесь, преследуемый призраками. Наваждение!

Но ещё хуже – скука. Всё свелось к этому. Призраки и скука – две вещи, которые не мог вынести Энтони Леннокс. Пятнадцать лет он пытался сбежать от них. Разумеется, его доктор сказал: если он хочет к осени привести свои нервы в порядок, летом нужно поехать в тихое место. Но, конечно, не в мёртвое место.

Он уедет сегодня же.

Приняв такое решение, он подошёл туда, где на камне, словно королева на троне, восседала Джил, а Пи Джи лежал на животе на песке не в силах поднять голову от скуки.

Энтони остановился и посмотрел на Джил – на её забавное дерзкое личико под каштановой чёлкой, на нос, который не был обычным для десятилетки – но нос, ценный сам по себе; на длинный рот формы новой луны с опущенными сейчас уголками. И душа Энтони Леннокса в тот же миг привязалась к душе Джил прочным узлом. Но не нос и не рот, и не дерзость покорили его. У Дианы Блайт, которую он недавно видел, было всё это, кроме, пожалуй, некоторой нехватки дерзости. Это были глаза, сияющие глаза под тёмными ресницами. Когда-то он знал похожие глаза, разве что эти были яростные, мятежные и серые, в то время как те, которые он вспомнил – голубые и мечтательные, но каким-то образом наводящие на мысль о бурных, тайных, необузданных чувствах.

– Ну и ну… – сказал Энтони.

– Ну, а у вас как? – немного угрюмо ответила Джил.

– Что случилось? – спросил Энтони. – В такое утро дети должны веселиться как кузнечики.

– Случилось! Случилось! – тоска нахлынула и захлестнула Джил. – Это всё Пиг!

Пиг что-то проворчал.

– О, да, ворчи. Сегодня он ничего не будет делать, только ворчать. Он не станет ничего придумывать, просто не станет. Будет валяться и ворчать. А если не придумывать, – Джил впала в патетику, – то, как жить?

– Действительно, как? – поддержал её Энтони.

– Нас приглашали девочки Блайт, но мы не можем ходить к ним каждый день. Не то, что… – в одном из своих апрельских преображений Джил была почти плаксой – не то, чтобы я капризничала. Я сказала, что соглашусь на всё, что он хочет. Была моя очередь выбирать, а я кое-что хотела. Нэн Блайт сказала, что они с Уолтером часто так играли в Долине Радуги, но я сказала ему, что он может выбирать. Я бы согласилась на любое – страдающие индейцы или развлечения короля, или принцесса, заключенная в тюрьму за морем, или Эдит Кавелл* на плахе, или земля, где сбываются мечты – это очень нравится девочкам Блайт, – или что-нибудь ещё. А он не хочет. Он говорит, что устал от всего.

Джил закончила на пределе дыхания и патетики, и грубо пнула брата ногой. Пи Джи перекатился на спину и явил миру лицо, поразительно похожее на лицо сестры, кроме красивых светло-карих глаз и массы веснушек.

– Земля, где сбываются мечты – самая глупая затея из всех, – презрительно изрёк он, – потому что мечты никогда не сбываются. Джил забила себе это в голову.

Пи Джи снова отвернулся, дав Джил шанс отомстить.

– Нэн Блайт ты такого не говорил вчера, – прошипела она. – Ты сказал, что это самая лучшая игра. И тебе лучше не лежать на животе. Ты мыл сегодня за ушами?

Пи Джи не подал ни знака, что слышал, но Джил знала – выстрел попал в цель. Пи Джи, хоть и мальчик, был привередлив в вопросах чистоты.

– А что бы ты хотела предложить? – спросил Энтони.

– О, я хотела, чтобы мы притворились, будто богаты – на самом деле мы бедны как змеи, – и что мы купили Фруктовый Холм и возродили к жизни. Диана говорит, они часто так придумывали. Хотя, они, возможно, смогли бы. Их отец – очень успешный доктор.

Энтони уставился на неё, широко раскрыв карие глаза.