Read the book: «Видящая воспоминания»

Глава 1

В клубе было тесно и жарко. Гремела весёлая музыка, яркие всполохи прожекторов били в глаза. Воздух пах коктейлем, духами и чужими разогретыми телами. За столиком сидели красивые девушки. Лёд в бокале таял быстрее, чем Милана успевала пить.

Подруга отмечала день рождения и уже забралась на диван с бокалом, смеясь и пританцовывая, браслеты на её руке звенели в такт. Милане было весело, она ждала этого вечера весь месяц, короткое обтягивающее платье переливалось ярко-красным, а туфли жали так приятно. Сегодня Милане была счастлива.

За столом говорили все разом. Рыжая тянула её танцевать, кто-то выставил шоты, и они чокались, проливая себе на пальцы. Подруги вспоминали выпускной и хохотали над историей, которую рассказывали уже третий раз и в третий раз не с начала. Милана смеялась громче всех, запрокинув голову к потолку, и в этот вечер, за этим столом чувствовала себя почти счастливой.

Именно такую её и поймали.

Он стоял у края танцпола и не танцевал. Высокий, мускулистый, во всём чёрном, жгучий брюнет с щетиной. Толпа обтекала его, как вода камень. Милана почувствовала взгляд раньше, чем увидела глаза.

Взгляд шёл по ней медленно, как ладонь: по бокалу в её руке, по губам, которые ещё смеялись, по шее, по ключице, по бретельке, вжавшейся в плечо. Он смотрел, как она хохочет, и губы у него при этом не двигались. Он не улыбнулся, не кивнул, не поднял свой бокал в ответ. Так смотрят на еду, когда голодны. Так смотрят, когда уже решили.

Смех застрял у Миланы в горле. И тут же она поняла, что он стоит здесь давно: всю песню, а может, две, а может, с самого первого тоста, и всё это время смотрит только на неё, пока подруги хлопочут вокруг стола и ничего не замечают. Кожа на плече стала горячей, будто к ней уже прикоснулись. Рыжая что-то спросила, и Милана кивнула наугад, не разобрав ни слова.

Она поставила бокал на стол, не допив, и стала ждать, сама не зная чего.

Глава 2

Кирилл приехал в клуб по делу и собирался уйти через полчаса.

Музыка била по нервам ровным тяжёлым пульсом. Воздух был перегрет и пропах всем сразу: коктейлем, лаком для волос, разлитой текилой, человеческим возбуждением. Волк ворочался под кожей, как зверь в тесной клетке, и Кирилл привычно держал его на коротком поводке. Так он жил последние годы: ровно, глухо, на поводке.

Потом поводок лопнул.

Запах пришёл между двумя тактами, слабый, будто сквозь стену. Тёплая кожа. Разогретое вино на губах. Глубже, под этим, ток крови, ровный и частый, как будто в двух шагах от него бьётся маленькое сердце.

Волк встал во весь рост.

Кирилл знал это чувство по чужим рассказам и не верил ни одному слову. Старики говорили: узнаешь и обмануть себя уже не сможешь, и легче от этого не станет. Он тогда посмеялся. Сейчас под рёбрами толкнуло так, что он сжал кулак и загнал ногти в ладонь. Зубы удлинились на пол-линии, в горле стало жарко и тесно. Он опустил голову, сосчитал до десяти и только потом позволил себе поднять глаза.

Она сидела за столом на диване с подругами. Красное платье, короткое, тугое. Запрокинутая голова, смех, от которого вздрагивали плечи. Кто-то выставлял на стол шоты, и вся эта компания ничего не замечала вокруг.

Моя.

Слово пришло раньше объяснений. Короткое, звериное, без пощады. Моя. Истинная. Кирилл стоял у края танцпола и слышал, как внутри рвётся и перестраивается что-то старое, глухое, годами запертое на замок. Волк тянул к ней всем нутром, как тянут к воде, к снегу, к мясу.

Он смотрел, как она смеётся, и это было хуже всего. Она откидывала голову и открывала горло, и он видел, как под кожей ровно бьётся жилка. Он рассмотрел бретельку, вжавшуюся в плечо, каплю коктейля в углу губ, прядь на виске. Зверь внутри учил его всему сразу, без слов: подойти, взять, унести, не отдавать, рвать всякого, кто коснётся. Кирилл не двигался. Альфа не идёт на чужой смех, альфа решает, и зверя он пока держал.

Парень за соседним столом обернулся и посмотрел на неё через плечо, лениво, как смотрят на то, что уже скоро будет под ним. Волк рванулся так, что у Кирилла потемнело в глазах. Жёлтый блеснул в зрачках, он чувствовал. Пришлось снова считать: раз, два, три, вдох.

Она почувствовала. Он увидел, как смех у неё оборвался на середине, как она поставила бокал, не допив, и лёд звякнул о стекло. Рука у неё дрогнула. Она ещё улыбалась подругам и кивала, но улыбка стала другой, и по спине у неё прошло то же самое, что рвалось у него под рёбрами.

Хорошо. Пусть знает, что за ней теперь смотрят.

Он вспомнил, зачем приехал сегодня, и впервые за много лет это не имело никакого значения. Толпа перед ним расступилась сама, как расступается перед тем, кому уступают дорогу без приказа.

Кирилл шагнул вперёд.

Глава 3

Кирилл шёл к её столу.

Первой его заметила рыжая. Она осеклась на середине фразы, толкнула подругу локтем, и обе уставились на него, как смотрят на афишу. Милана обернулась последней.

Он остановился у края дивана, ровно на расстоянии шага, и ближе не подошёл. Отсюда он слышал всё: шум, музыку и её дыхание.

— Я Кирилл, — сказал он.

Она подняла на него глаза. Бокал в её руке был почти пуст, лёд растаял на дне тонкой лужицей.

— Милана, — ответила она. — И что дальше?

Он видел, как она держит плечи и как старается говорить ровно. Он видел жилку у неё на виске, и мелкую испарину над губой, и то, как она на секунду отвела взгляд и вернула его обратно. Между ними лежал стол: бокалы, чужие сумочки, тарелка с орехами. Всё это казалось ему мусором, который надо убрать.

— Дальше один танец.

Рыжая фыркнула и что-то зашептала подругам. Именинница улыбнулась ему открыто и оценивающе, как улыбаются чужой удаче.

— Я не танцую с незнакомыми, — сказала Милана.

— Теперь мы знакомы.

— А если не хочу?

— Тогда скажешь нет. И я уйду.

Она молчала, и он молчал, и в этом молчании музыка успела смениться. Подруги за её спиной притихли и смотрели на обоих, как на что то очень интересное. Милана поставила бокал на стол, подумала секунду и поднялась.

Он протянул ладонь. Она посмотрела на неё дольше, чем требовалось, и всё-таки вложила пальцы.

И только тогда, когда её рука легла в его, Кирилл понял, что до этой секунды держался из последних сил. Жар пошёл от ладони к плечу и дальше, под рёбра, где сидел зверь. Зверь не рванулся. Впервые за много лет он лёг, положил голову и признал: вот она.

Милана вскинула голову, будто услышала что-то за спиной, и посмотрела на него так, как смотрят в знакомое лицо, которое никак не вспомнить. Пальцы у неё дрогнули, но руки она не убрала. Этот взгляд он запомнил.

— Милана! — крикнула ей вслед именинница.

— Один танец, — ответила она, не оборачиваясь.

Он провёл её через танцпол туда, где прожекторы резали воздух белыми полосами. Люди разошлись, освобождая им место, и Кирилл положил ладонь ей на талию, чуть выше, чем полагалось. Под ладонью был тонкий шёлк платья и живое тепло. Милана вскинула подбородок и положила руку ему на плечо.

Она танцевала хорошо. Она двигалась вплотную и смотрела на него в упор, не отводя глаз, и он вёл её, крепче держа, чем требовал танец. Красный шёлк скользил под его пальцами, музыка била в грудину, а зверь внутри лежал тихо и ждал. Ждать он умел.

Глава 4

Его ладонь лежала у неё на талии и шёлк платья под ней давно стал горячим. Музыку она уже не разбирала, лица вокруг расплывались, и чётким оставалось одно лицо, которое смотрело на неё в упор.

Он вёл, она шла за ним шаг в шаг и в какой-то момент поймала себя на том, что ей хорошо. Слишком хорошо, до неприличия, до мурашек.

Потом свет поплыл.

Он не погас. Просто прожекторы расплылись белыми пятнами, музыка ушла на глубину, под воду, и стало тихо, как в ватной комнате. Милана ещё держалась за его плечо и не заметила, как вцепилась в него, будто в перила. Взор заволокло, как заволакивает стекло паром, и она даже не успела испугаться.

Вместо клуба пришла зима.

Снег. Узкий двор, стиснутый заборами и гаражами, фонарь над дверью, жёлтая лужа света на сугробе. Милана стояла в этом дворе совсем низко над землёй, и это было неправильно: перед глазами качалась мокрая от снега, серая, тёплая шерсть на своих же лапах, а холод шёл в морду через длинный нос, в носу стоял запах ржавого железа.

Она была не она. Она была чужими глазами.

Из темноты на него шёл зверь. Огромный, тяжёлый, серый, куда больше любой собаки, и глаза у него были жёлтые, и он не рычал. Он бросился молча, и от удара у Миланы лязгнули зубы. Дальше всё сделалось быстро и грязно: снег под лапами, ярость, горячее в горле, чужой загривок в зубах, хруст, которого она не услышала, а почувствовала костями. Чужое лицо в крови. Вкус меди. Собственная боль в боку, рвущая, честная, как будто кожу режут изнутри.

Потом белый двор качнулся, и Милана увидела страшное. Серый под ним обмяк, мелко дёрнулся, и шерсть на нём пошла волной. Место, где только что лежал зверь, стало другим, и в снегу остался лежать человек. Молодой, голый, с разбитым в кровь лицом. Он поднял руку и что-то сказал.

Где-то далеко, будто сквозь стену, кто-то звал его. Имя Милана не разобрала.

— Эй.

Чужая память кончилась так же внезапно, как началась. Музыка ударила по ушам, свет хлестнул по глазам, и в нос вернулись парфюм, перегретый воздух и чужая текила. Милана стояла посреди танцпола, вцепившись в плечо мужчины, с которым танцевала, а он держал её за талию и ждал.

— Что с тобой? — спросил он.

Она хотела ответить и не смогла. Ей было нечем дышать, во рту стоял вкус крови, которой не было, а в боку тянуло тупой болью, хотя там ничего не болело. Перед глазами ещё висела белая полоса сугроба и лицо в снегу.

— Закружилась голова, — сказала она. — Душно.

Он не отпустил её. Спросил, не хочет ли выйти, и Милана кивнула быстрее, чем успела подумать.

Она видела чужие воспоминания с самого детства: трогала перила в чужом доме и знала, что под ними плакала женщина; держала за руку одноклассника и знала про его отца то, о чём он сам молчал. Всё это приходило кусками, редко и не вовремя, тихо, буднично, как чужие фотографии в чужом телефоне. И уходило, стоило убрать руку.

Но такого она не видела никогда. Волк. Двор. Снег. Человек в снегу там, где был волк.

Глава 5

Он не повёл её к выходу. Свернул в сторону, и Милана пошла за ним, не спрашивая. В голове всё ещё висел белый двор, в боку тянуло глухой болью, а она шла по клубу и старалась не думать.

Танцпол ревел. Свет падал на людей белыми полосами, чьи-то локти и бока смыкались за спиной, и Милана держалась за его руку, как держатся за поручень в трясущемся вагоне. У лестницы стоял лысый мужчина в чёрном пиджаке, сказал что-то короткое, и Кирилл, не останавливаясь, посмотрел на него один раз. Мужчина шагнул в сторону и пропустил их.

Ступени были в ковре, перила лакированные, музыка осталась внизу и глухо била через перекрытие. Второй этаж оказался тёмным и пустым: длинный коридор, двери, и только за одной из них, в самом конце, горел свет.

Он открыл её, пропустил Милану вперёд и повернул в замке ключ.

Тишина ударила по ушам, как вода. Музыка здесь превратилась в ровное сердцебиение сквозь стену, и стало слышно всё остальное: как гудит холодильник за барной стойкой, как звякает лёд в ведёрке, как у неё самой шумно выходит воздух из груди.

Длинный диван из чёрной кожи, низкий столик, бутылка в ведёрке, два стакана, которые никто не наливал. И стена во всю ширину, от пола до потолка, стеклянная, а за ней сверху вниз, далеко под ногами, шевелился танцпол. Люди внизу двигались медленно и мелко, как рыбы в аквариуме, и их крик не доходил сюда совсем.

Милана подошла ближе к стеклу и увидела себя: красное платье, бледное лицо, чужой посветлевший взгляд.

— Пить будешь? — спросил он за спиной.

— Нет.

Она обернулась. Он стоял у дивана и смотрел на неё. Пиджак он снял и бросил на подлокотник, рубашка на нём была чёрная, рукава закатаны до локтя, и Милана увидела то, чего не было видно в клубе: жилы на предплечьях, ссадину на костяшке, старую, заросшую.

Она вспомнила, как в чужой памяти хрустнуло под зубами.

— Ты меня боишься? — спросил он.

— Нет, — сказала Милана и в первый раз за вечер себе поверила.

Он шагнул к ней и остановился близко, так, что она слышала, как он дышит. Пальцы легли на её подбородок и подняли лицо. Он смотрел на её губы дольше, чем нужно, и Милана уже хотела сказать что-нибудь злое, чтобы прекратить это, когда он её поцеловал.

И всё, что оставалось в голове вылетело.

Он целовал долго, сначала сдержанно, будто пробуя, будто всё ещё давал ей время уйти, и она почувствовала, сколько в нём этой сдержанности. Потом его рука ушла под волосы на затылке, сжала, и стало нечем дышать: губы, зубы, вино и металл на языке. Милана положила ладони ему на грудь, нащупала пуговицы. Он поднял её, она качнулась на каблуках и вцепилась ему в плечи, а он донёс её до стены и прижал спиной к холодному стеклу.

Её ладонь сползла вниз, к расстёгнутому вороту, и легла на голую кожу у него за пазухой.

И пришло.

Холод, тесное, тёмное, запах железа и мокрой шерсти, где-то очень далеко кто-то крикнул, и в этом крике был страх. Милана отняла руку так резко, будто обожглась.

Он замер.

— Что такое?

— Ничего. — Она сама вцепилась в его рубашку, чтобы руки не дрожали.

Он не улыбнулся и не сказал ни слова. Он держал её, смотрел в лицо жёлтым, сузившимся зрачком. Ей было всё равно, что там за стеклом и что у неё в голове. Платье задралось на бедре.

Он нашёл губами её шею, и Милана услышала, как у неё самой вырывается короткий, совершенно чужой стон.

Он остановился, вдохнул у неё под ухом и спросил низким, каким-то сорванным голосом:

— Ты уверена?

Милана вместо ответа потянула его рубашку из брюк.

Глава 6

Он сам расстегнул ремень, и пряжка щёлкнула громче, чем музыка за стеной.

Под рубашкой оказалась горячая кожа и твёрдый мускулистый живот. Милана положила обе ладони ему на грудь и медленно провела вниз, по тёмным волосам, по шраму у ключицы, по животу.

Кирилл приподнял и положил ее на диван, кожа оказалась холодной. Милана вскрикнула и засмеялась, в первый раз за весь вечер по-настоящему, и он поймал этот смех губами.

Дальше стало не до смеха. Он нашёл молнию у неё на спине и потянул вниз, медленно, зубчик за зубчиком, и от этой медленности у Миланы свело живот. Платье поползло с плеч, красный шёлк лёг на пол, следом туда же туфли. Он взялся за бретельку белья и стянул её вниз, обнажив грудь, и Милана впервые в жизни почувствовала, что на неё смотрят так, как смотрят на то, что навсегда твоё.

Он наклонился и взял сосок губами. Милана выгнулась и зарылась пальцами ему в волосы. Кирилл стал спускался ниже: по рёбрам, по животу, языком по кромке белья.

Пальцы сползли ей между ног, и она услышала, как сама застонала, не успев прикусить губу. Он провёл по мокрому один раз, другой, раздвинул и вошёл двумя пальцами, и Милану выгнуло на холодной коже. Ей было стыдно, это ее первый раз, но до какой степени она готова. Он подцепил зубами кромку её белья, потянул вниз, и она подняла бёдра, чтобы помочь, а потом бельё полетело куда-то в темноту.

Кожа под ней нагрелась. Она тёрлась лопатками о диван, ловила руками его плечи и не находила, за что ухватиться, потому что всё было скользкое и живое. Под правой ладонью, под рёбрами, у него шла белая полоса старого шрама, длинная, кривая, как след от удара.

— Это откуда? — выдохнула она.

— Старое, — сказал он и поцеловал её в живот, чтобы она больше не спрашивала.

Он поднялся над ней, сдвинул брюки вместе с бельём, и Милана увидела его всего: тёмного, тяжёлого, готового, с блестящей головкой, и от этого её собственное тело сжалось. Он устроился между её бёдер, лег на неё, упёрся головкой у входа.

— Если я начну, — сказал он в самое её ухо сорванным, чужим голосом, — останавливаться будет поздно.

— Тогда начинай, — сказала Милана и обхватила его ногами за бёдра.