Read the book: «Шелк и порох»

Name: Шелк и порох
Author: Литта Лински
ISBN: 978-5-04-252173-7

Литта Лински

Font::

* * *

Часть первая

Посвящается моей сестре Алисе, без которой эта книга никогда бы не появилась на свет.

Париж, август 1793

Глава 1

Старое, мрачное, величественное здание тюрьмы Консьержери на берегах Сены приковывало к себе взгляд и кого угодно заставляло задуматься о бренности жизни и переменчивости судьбы. Но Арман де Ламерти взирал на средневековый бастион без малейшего трепета, совершенно спокойно и даже с какой-то усталой скукой. В последние месяцы он ходил сюда, как ходит на службу какой-нибудь мелкий клерк, и испытывал по этому поводу схожие эмоции. Это была рутина, пусть и не лишенная полезности.

С тех пор как Арман стал членом революционного комитета, он многое повидал. Люди, отправляемые на гильотину, не нарушали его покоя, не лишали сна и аппетита. Он не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости. Ему было все равно. Но вот что было ему далеко не безразлично, так это состояния несчастных, ценой которых они могли купить себе жизнь. Именно этим и занимались комиссии по реквизициям, в состав которых Арман попадал довольно часто: предлагали арестованным аристократам избежать гильотины, отдав в собственность революционного комитета то, чего революции не удалось лишить их до этого. Если в начале смутного времени у кого-то, как у самого Армана, хватило ума поместить свои состояния или хотя бы их часть в банки других государств, то задачей реквизиционной комиссии было уговорить заключенных передать все «в дар» на благо республики. Те, кто соглашался, получали жизнь, но лишались всего. Иные же предпочитали сохранить свои состояния для наследников.

Надо сказать, что Арман занимался реквизициями отнюдь не в интересах республики, а исключительно в своих собственных. С тысяча семьсот девяносто первого года его и так немалое состояние увеличилось практически вдвое за счет имуществ осужденных. Поначалу посещения тюрем его даже занимали. Тонкий знаток человеческой натуры, он с любопытством наблюдал, как борются в обреченных два могущественнейших инстинкта – жажда жить и любовь к собственности. Но потом это наскучило, и реквизиции стали рутиной.

– А вот и он! – услышал Арман и обернулся.

К нему быстрым шагом шли двое. Первый – молодой человек приятной наружности, в чертах которого читалась принадлежность к аристократии. Второй был антиподом своего спутника: грубые черты, злобное, лишенное мысли выражение лица, огромный рост и крепкое сложение сразу выдавали в нем наследственного простолюдина.

– Надо же! – ухмыльнулся здоровяк. – Видать, и впрямь прошли времена, когда знать валялась в постелях до вечера. Нынче на ногах раньше нас, грешных. Давно нас поджидаете, гражданин Ламерти?

Арман с презрением окинул его взглядом. Как же он ненавидел этого ублюдка! Хотя бы потому пора бросать все, что приходится выслушивать речи таких, как Парсен. Ничтожество! Башмачник, которому раньше Арман ни за что не доверил бы лакировку своих туфель, позволял себе подобный тон в разговоре с тем, чей плевок в его сторону был бы честью.

– Вы что-то задержались сегодня, Жерар. – Арман намеренно обратился лишь к молодому человеку.

– Ты прав, извини, что заставили ждать. – Юноша улыбнулся. Его приятная улыбка должна была стать залогом примирения между Арманом и Парсеном.

Все трое торопливо прошли в ворота тюрьмы, пересекли двор, миновали тюремные коридоры и оказались у дверей жандармской приемной. Арман первым распахнул дверь и обвел скучающим взглядом собравшихся там людей. Несчастные аристократы, чей облик нес печать лишений и душевных страданий, и – в противоположность им – сытые, по большей части тупые лица жандармов. Все как обычно.

Нет, не все! Глаза Армана вдруг остановились на женском лице. Единственная среди мужчин женщина, а точнее юная девушка, невольно приковывала к себе взгляд.

– Какая красавица! – услышал Арман за спиной тихое восклицание Фабри.

Заключенная и правда была чудо как хороша. Она была слишком худа, бледна, платье ее и волосы находились в беспорядке, который, несмотря на все усилия обладательницы, невозможно было скрыть. И все же эти недостатки лишь оттеняли природную красоту. Девушка была невысокого роста, великолепно сложена, что было очевидно вопреки худобе, имела идеальный овал лица, прелестно очерченные губы, не потерявшие нежно-розового цвета. Светлые с золотистым отливом локоны были распущены и струились водопадом по плечам и спине из-за невозможности в условиях тюремной жизни укладывать их в замысловатые прически. Но больше всего поражали ее глаза. В обрамлении темных пушистых ресниц они сверкали глубокой голубизной горного озера. Девушка была прекрасна!

Арман считался знатоком и ценителем дамской красоты, а потому с удовольствием любовался юной заключенной. Ей же (это читалось в выражении лица) были крайне неприятны любопытные и откровенные мужские взгляды.

– Ох, какая лапочка! – Парсен тоже заметил ее. – Ты моя, красавица!

Омерзение, возникшее на лице девушки и остальных заключенных, его не смутило – скорее раззадорило.

– Что скривилась? Неужто тебе не по нраву любезности настоящего мужчины? Привыкай, милочка, потому что я тебя забираю. Ты выйдешь из тюрьмы – и вовсе не на гильотину. Причем это не будет стоить тебе ни единого экю¹, в отличие от остальных присутствующих. Я забираю ее! – обратился Парсен к жандармам и своим товарищам по комиссии.

Живое лицо девушки, на котором легко читалась смена чувств, изображало крайний ужас.

– Не так быстро, Парсен, – спокойно прервал разглагольствования бывшего башмачника Арман. – Девушка пойдет со мной.

– Это еще почему? Я первый решил ее реквизировать! – Парсен грубо расхохотался собственной шутке.

– Потому что я председатель реквизиционной комиссии, гражданин Парсен. Надеюсь, вы об этом не забыли?

– Я хочу забрать девчонку! Прошли времена, когда знать заправляла и указывала нам наше место. Теперь место знати здесь! – Парсен указал на скамьи, где сидели заключенные, но тут же осекся. В составе комиссии было двое бывших аристократов против него одного – выходца из народа. И если с Арманом его связывала давняя антипатия, порой перераставшая в открытые ссоры, то с Жераром де Фабри Парсен обычно пребывал в довольно мирных отношениях, чему, впрочем, способствовал гораздо более незлобивый, веселый характер Фабри, чем сдержанность или симпатия самого Парсена.

– Девушка пойдет со мной, – повторил Арман. – Это официальное решение председателя реквизиционной комиссии. Можете оспорить его на очередном заседании комитета, гражданин Парсен. Но не советую. Едва ли за этой малюткой числится большое состояние, а жажда отправить ее на эшафот вряд ли будет в членах комитета слишком сильна. В любом случае я обращу внимание комитета на тот факт, что изначально вы сами планировали поступить с девицей так, как поступил я, и гражданин Фабри это подтвердит.

Парсен понял, что проиграл. В изворотливости ума он бесконечно уступал Арману. Кроме того, Арман изучал право в Сорбонне, а потому был весьма сведущ во всяких юридических ухищрениях.

– Итак, – обратился Арман к начальнику жандармов, – девицу я забираю. Предайте мне ее документы, будьте добры.

– Да что же это такое! – не выдержав, подал голос пожилой мужчина из числа заключенных. – Вы словно работорговцы на невольничьем рынке. Вы говорите о человеке! Как можно забрать ее, словно собственность или рабыню?! Опомнитесь! Неужто в вас не осталось ничего человеческого?

– И кто у нас заговорил о человечности? – Арман сверился с папкой досье, составленных на каждого заключенного. – Месье де Контильяк… Не сомневаюсь, что вам хорошо знакома атмосфера невольничьих рынков. Ваши плантации в Новом Свете наверняка нуждаются в постоянном притоке рабов и рабынь, и если не вы лично, то ваш управляющий постоянно покупает тех, кого можно назвать человеком, как и эту девицу. Почему же вас так возмущают наши действия? – Арман поморщился от слова «наши», которое вынужден был употребить, невольно поставив себя на одну доску с Парсеном. – Или то, что можно в Гватемале, никак не допустимо в Париже?

Во время перепалки девушка смотрела в основном на Армана, и на ее подвижном лице сменялись выражения страдания и робкой надежды. Она пыталась понять, что за человек председатель комиссии и какая участь ее ожидает. Вне всяких сомнений, не могло быть ничего ужаснее Парсена, но что таит в себе этот, другой?

Арман тем временем обратился к соратникам:

– Надеюсь, господа, что ваша обида, вызванная моим произволом, чуть поутихнет, если я откажусь принимать дальнейшее участие в сегодняшних реквизициях и, соответственно, не буду претендовать на долю, которую вы сможете поделить на двоих. А я, с вашего позволения, покину вас, лишив заодно прелестного общества юной мадемуазель.

С этими словами Арман подошел к девушке, бесцеремонно взял ее за руку и потащил к выходу.

– Пойдем, моя красавица! – бросил он ей на ходу.

Надежда больше не освещала прелестное личико. Перед тем как выйти из зала, она в последний раз с тоской посмотрела на друзей по несчастью и прошептала:

– Прощайте! Да хранит нас всех Пресвятая Дева!

Потом несчастная перевела взгляд на человека, который практически тащил ее по коридору. Увы, у нее не осталось ни малейших сомнений насчет уготованной ей участи.

Глава 2

Во время поездки в открытом экипаже Эмильенна де Ноалье (именно это имя носила девушка, ставшая яблоком раздора между членами реквизиционной комиссии) украдкой бросала взгляды на своего спутника. Арман де Ламерти был хорош собой: высокий, худощавого, но мужественного сложения, с классически утонченными чертами лица. Голубые, насмешливо прищуренные глаза холодны как лед. Он не признавал париков, а потому собирал свои длинные светло-русые волосы в хвост. Несколько прядей, выбиваясь из его прически с искусственной небрежностью, подчеркивали скулы и идеально прямой нос. Красота Армана была подобна красоте статуи, лишенной человеческого тепла. На идеальном лице читались в зависимости от обстоятельств равнодушие, презрение ко всему миру или насмешка.

Заметив интерес спутницы к своей персоне, Арман заговорил:

– Однако ж, мадемуазель, за все время нашего знакомства вы не проронили ни слова. Что вы обо всем этом думаете? – В его голосе слышалась неприкрытая насмешка.

– Будто для вас имеет хоть какое-нибудь значение, что я думаю!

Холодность и высокомерие, которые Эмильенна вложила в свои слова, а также само содержание ее ответа удивили Армана.

– Не слишком ли дерзко ты отвечаешь, малютка? В твоем положении я бы не позволял себе подобного тона.

– Будь мой тон предельно учтив, вряд ли он изменит мое положение, – ответила Эмильенна.

– Соглашусь. И все же будь повежливей. Ты должна быть мне благодарна: я спас тебя от гильотины.

– Я испытывала бы к вам бо́льшую благодарность, отправь вы меня туда! – В ее голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Даже так? – Арман удивленно изогнул бровь и задумался, надолго замолчав.

Дорога до особняка Ламерти, располагавшегося на острове Сите, заняла не более получаса. Выходя из экипажа, Арман с насмешливой галантностью подал Эмильенне руку, на которую та оперлась с таким высокомерием, будто принимала помощь от слуги.

«Ну-ну, – подумал Арман. – Оказывается, месяцы тюрьмы не сбили с тебя спесь. Что ж, мне будет достаточно для этого пары дней, а то и пары часов. Ты у меня быстро поймешь, чего теперь стоит твоя гордость!»

Войдя в дом, Арман обратился к встречающему их слуге:

– Люсьен, проводи мою гостью, ей надо привести себя в порядок. И окажи ей помощь с ее гардеробом, насколько это вообще возможно.

Затем он повернулся к девушке:

– Вечером, мадемуазель, я жду вас к ужину.

Люсьен, мужчина лет тридцати с небольшим, исполнял большинство обязанностей по дому ввиду того, что многочисленные слуги разбежались, предпочтя получать по три франка ежедневно за «работу» в комитетах, чем исполнять прихоти взбалмошного, вспыльчивого хозяина. Чернь пьянило ощущение равенства и свободы. Но Люсьена Обера не так-то легко было сманить из особняка Ламерти. Ни три франка, ни тридцать не заменили бы ему доверительных отношений с господином. Будучи несколькими годами старше Армана, с детских лет он был его наперсником в тех делах и забавах, в которых возможно участвовать человеку его звания. Люсьен отлично знал нрав своего хозяина, не раз попадал под горячую руку, но его преданность Арману была безмерной. То был верный пес, готовый ради хозяина на любое преступление. Вот и сейчас, увидев бледную красивую девицу с тоской в глазах, Люсьен сразу догадался, какого рода эта «гостья». Но ни капли жалости не отразилось на его лице, а голос вышколенного слуги был предельно почтителен.

– Пройдемте, мадемуазель!

Он проводил Эмильенну в ванную комнату, попросил оставить платье у дверей и исчез.

Эмильенна пребывала в полнейшем замешательстве. Она умирала от желания принять ванну, чего так долго была лишена в тюрьме, и в то же время мысль о том, чтобы раздеться в доме, где находятся двое незнакомых мужчин, приводила ее в ужас. В конце концов чистоплотность победила стыдливость, и, положившись на благородство (которое трудно было предположить в обитателях дома), она разделась и с чувством невыразимого блаженства погрузилась в горячую воду. Сначала она планировала вымыться как можно быстрее, но возможность наконец-то позаботиться о себе – насладиться ароматной водой с лавандой, вымыть каждую прядь волос, которые уже не первую неделю казались ей грязной соломой, выстирать свое белье, вновь почувствовать себя женщиной – заставила ее позабыть и о времени, и об опасности.

Когда же Эмильенна наконец вытерлась пушистым полотенцем и обернулась в него, став похожей на античную статую, то за дверью ванной нашла свою одежду, вычищенную Люсьеном так хорошо, как только было возможно в столь короткий срок. Она оделась, с тоской посмотрела на свои волосы, которые в отсутствие шпилек совершенно не представлялось возможным собрать хотя бы в простейшую прическу, и села у окна, размышляя о переменах в своей жизни.

Через некоторое время в дверь деликатно постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Господин просит вас к ужину.

Эмильенна ничего не сказала, но последовала за слугой. Ужинать в обществе надменного и недоброго хозяина особняка ей вовсе не хотелось, но накалять атмосферу по пустякам тоже было неразумно.

Арман ждал в роскошно отделанной столовой, стоя лицом к окну. Когда Эмильенна вошла в комнату, он медленно обернулся. При взгляде на девушку на его обычно бесстрастном лице отразилось явное удовольствие.

– Вам идет быть чистой, моя милая, – обратился он к ней, как только Люсьен покинул комнату.

Эмильенна промолчала, предпочтя оставить без ответа сомнительный комплимент.

Арман жестом указал на прекрасно сервированный стол:

– Присаживайтесь, составьте мне компанию.

В обращении к Эмильенне он постоянно переплетал фамильярное «ты» и вежливое «вы». Впрочем, даже в наиболее почтительных фразах всегда слышалась насмешка, а выражения вроде «моя милая» или «красавица моя» звучали в его устах и вовсе беззастенчиво. Эмильенна дала себе слово не замечать ни грубости, ни нарочитой почтительности, однако на предложение сесть за стол она не двинулась с места.

– Благодарю вас, я не голодна.

– Неужели? Значит, в тюрьмах кормят гораздо лучше, чем принято считать, если после столь долгого заключения вас не соблазняет мой скромный стол. – Арман откровенно издевался.

– Ваш стол отнюдь не скромен, в отличие от тюремного, и все же я не стану есть.

– Как вам будет угодно. Видно, гордость в вас сильнее голода. Тем лучше. Раз вы не хотите есть, можно сразу перейти к следующей части нашего знакомства. Кстати, как вас зовут, принцесса?

– Вы забрали из тюрьмы мои документы, – ответила Эмильенна.

– Я задал тебе вопрос, девочка, и хочу услышать на него ответ. У меня есть дела поважнее, чем разбираться в твоих документах. Так как твое имя?

– Эмильенна де Ноалье.

– Чрезвычайно рад знакомству, мадемуазель де Ноалье. Арман де Ламерти, к вашим услугам. Вы догадываетесь, с какой целью я пригласил вас в свой дом?

– Это сложно назвать приглашением. О ваших же целях лучше судить вам.

– Тогда ставлю вас в известность, что вам уготовлена роль моей любовницы, – жестко отрезал Арман. – Это плата за то, что я спас вам жизнь.

– Я не хочу платить за то, что мне не нужно! Если вам так хотелось совершить благородный поступок, лучше бы дали мне умереть. Смерть для меня много привлекательнее, чем роль вашей любовницы, – с жаром воскликнула Эмильенна.

– Боюсь, у тебя нет выбора. – Арман отвернулся к окну и уставился на неторопливые воды Сены.

– Выбор всегда есть! – Эмильенна приблизилась к столу, взяла нож и спрятала его в складках широкой юбки. Она не представляла, что будет с ним делать, но так было хоть немного спокойнее. Словно от нее и вправду что-то зависело.

Арман обернулся.

– Мне жаль, но сегодня выбор делаю я! – Он направился к ней неторопливо, с осознанием своей силы и власти. Эмильенна молниеносно оказалась на другом конце комнаты и выхватила нож.

– О, у нашего ангелочка, оказывается, есть зубки! – Арман от души забавлялся. – Не балуйся столовыми приборами, малютка. Если ты действительно решила меня убить, то лучше возьми пистолет. У меня есть. Принести? Я счел бы себя безмерно оскорбленным, если бы причиной моей смерти послужило банальное, заурядное столовое серебро.

– Не стоит беспокоиться. Я не планирую вас убивать.

– Значит, себя? А как же смертный грех? Как же Пресвятая Дева? Боюсь, она не одобрит подобного самоуправства.

– Она поймет! Должна понять. – В голосе Эмильенны сквозило сомнение и отчаяние.

– Ну что же, тебе лучше знать божественное мнение на этот счет. Я, знаешь ли, не слишком сведущ в теологии. Так что не буду тебе мешать. Напротив, с удовольствием полюбуюсь. Только, будь добра, постарайся упасть на спину, чтобы Люсьен успел убрать твой труп до того, как кровь испачкает ковер, и бросить в Сену. Он мне дорог, знаешь ли.

– Кто? – Вопрос вырвался сам собой. Разум Эмильенны отказывался постигать происходящее.

– Не «кто, а «что», – спокойно поправил Арман. – Мой ковер, разумеется. Я им очень дорожу. Люсьен и уж тем более ваше мертвое тело не столь ценны для меня.

Эмильенна отчаянно пыталась найти смысл в этом трагическом фарсе. Он смеется! Он забавляется! Считает ее смерть прекрасным поводом поупражняться в остроумии! А впрочем, почему бы и нет? Почему бы ему не смеяться? Кто она для него, чтобы он сожалел о ней? Этот человек спокойно отправлял других на эшафот. Почему же должен отступать от задуманного, чтобы не дать ей умереть? Надо быть мужественной и пройти все до конца. Не показать ему, как ей больно и страшно.

Выдавив из себя принужденную улыбку, Эмильенна ответила холодным тоном:

– Может быть, позволите мне умереть в другой комнате, где нет ковров подобной ценности? Или прикажете самостоятельно броситься в Сену, дабы поберечь ковры и не затруднять Люсьена?

– А ты молодец! Смелая! – В голосе Армана послышалось неподдельное восхищение. Он не ожидал, что Эмильенна способна поддержать шутку в подобной ситуации.

За шутливым разговором он подходил к ней все ближе, а замешательство и попытки понять его поведение не позволили ей заметить тактический маневр. Очнулась она, когда Арман подошел вплотную и, резко схватив руку, сжимающую нож, спокойно вывернул тонкое запястье. Вскрикнув от острой боли, Эмильенна выронила нож, а Арман отшвырнул его ногой в другой угол комнаты.

– Вот и все, моя прелесть. Игры закончены. Не для того я боролся с Парсеном, чтобы ты в первый же день заколола себя ножом, как героиня пошлого романа. У меня на тебя совсем другие виды.

Арман схватил Эмильенну за плечи и грубо привлек к себе. На секунду ей удалось вырваться, и их взгляды встретились. И такая бесконечная боль, такое отчаяние было в голубых глазах бедной пленницы, что даже равнодушный к чужому горю Арман почувствовал что-то похожее на укол совести.

Воспользовавшись его замешательством, Эмильенна в отчаянии прошептала:

– Ну неужели нужно падать так низко? Многие женщины мечтали бы о вашей любви, я уверена! Зачем вам унижаться, вырывая любовь силой у той, кто вас ненавидит?

Жалость, которую было испытал к своей жертве Арман, после этих слов мгновенно сменилась неистовым гневом. Он оттолкнул Эмильенну от себя и наотмашь ударил по обеим щекам.

– Ах ты, маленькая дрянь! Кто ты такая, чтобы учить меня? Ты будешь решать, что меня унижает, а что нет?! Самонадеянная тварь! – И он еще раз ударил ее по лицу.

Эмильенна даже не приложила рук к покрасневшим щекам. Она стояла, гордо вскинув подбородок, и смотрела прямо в глаза своему мучителю. Пусть он сильнее, она не склонит голову, не опустит взгляд, не даст ни единой слезе блеснуть в глазах.

Арман продолжал буравить ее злым взглядом, потом схватил, забросил на плечо и понес по лестнице. Эмильенну парализовал ужас, она не могла пошевелиться, когда Арман открыл дверь и швырнул ее на софу, лишь зажмурила глаза и мечтала только об одном – умереть сию же секунду!

Каково же было ее удивление, когда она услышала удаляющиеся шаги! Затем дверь хлопнула с такой силой, что на люстре жалобно зазвенели хрустальные подвески.

Арман вернулся в столовую, налил себе коньяка и попытался успокоиться. Его бешенство объяснялось просто. Хоть и противно было себе признаваться, но девица права: это унизительно. Унизительно внушать женщине отвращение и, несмотря на это, добиваться ее, пусть даже силой. Он надолго задумался. Постепенно злое выражение лица уступило место улыбке – правда, далеко не доброй.

Он больше ее не тронет. По крайней мере, постарается. Но она еще пожалеет. Сегодняшний вечер покажется ей раем по сравнению с тем, что последует дальше. Он заставит эту дерзкую девицу влюбиться в него без памяти, а когда она полюбит, он, получив то, чего добивался, вышвырнет ее отсюда, подарив Парсену. Вот тогда взбалмошная гордячка сполна познает, что такое унижение! Пусть читает свои душеспасительные наставления этой плебейской скотине.

Придумав план, Арман полностью расслабился и решил проведать свою пленницу. Когда он открыл дверь в комнату, где оставил Эмильенну, глазам его предстала удивительная картина: забравшись в кресло, измученная тревогами и борьбой девушка забылась беспокойным сном. Во сне она обнимала колени, склонив на них голову, а золотистые волосы окутывали ее хрупкую фигурку, словно плащом. Арман невольно залюбовался. Надо быть очень смелой или иметь очень чистую совесть, чтобы уснуть в доме своего врага.

Перед тем как покинуть комнату, Арман снял с софы непонятно зачем брошенное там покрывало и накинул его на Эмильенну.

– Видно, ты и впрямь надеешься на помощь ангелов, раз заснула в логове дьявола, – почти беззвучно прошептал он. – Ну что же, спи пока.

Глава 3

Эмильенна проснулась поздно. Пробуждение принесло гамму неприятных эмоций и ощущений: все тело ныло после ночи, проведенной в кресле. Но это было ничто по сравнению с тем, какой кошмар творился в душе и в мыслях. Минут десять она упрямо не хотела открывать глаза, словно за плотно сомкнутыми веками можно было спрятаться от реальности.

Ей вспомнилось, что так же ужасны были пробуждения в первые дни тюремного заключения. Пока не откроешь глаза, можно верить в чудо, игнорируя все другие чувства и воспоминания. Можно надеяться, что проснешься в своей постели и все окажется не более чем миражом. Но реальность всякий раз брала верх над хрупкой мечтой. Недели через полторы Эмильенна сдалась, окончательно поверила в то, что тюрьма и есть ее новая жизнь, и постаралась смириться с этим. Могла ли бедняжка вообразить, что в этом мире есть место, проснувшись в котором она будет мечтать о пробуждении в тюрьме?

Поняв, что сидеть весь день с закрытыми глазами невозможно, Эмильенна прочитала молитву, вложив в нее последнюю надежду, и наконец открыла глаза. Увы, все было как накануне. Разве что она была укрыта бархатным покрывалом, до этого вроде бы лежавшим на софе. Надо заметить, что Эмильенна предпочла софе кресло, надеясь, что так будет проще не уснуть, поскольку спать она не планировала вовсе. Однако душевная и физическая усталость оказались сильнее принятого решения – и неудобное кресло не стало тому помехой.

Откуда покрывало? Эмильенна точно помнила, что не притрагивалась к нему. Неужели Люсьен позаботился о комфорте гостьи – точнее, пленницы – своего хозяина? Может, и этому вышколенному слуге негодяя не чуждо хоть что-то человеческое? Или так выражается забота о собственности господина?

Долго размышлять о мотивах, сподвигших Люсьена оказать ей сию маленькую услугу, Эмильенна не стала. Дойдя до двери комнаты, она приоткрыла ее и выглянула в коридор.

В коридоре, на лестнице, да и во всем доме стояла тишина. Но это было ожидаемо, если учесть, что в особняке жили лишь два человека, да еще такие, у которых найдется не так уж и много поводов и общих тем для разговоров.

Люсьен не замедлил появиться на лестнице, услышав скрип открываемой двери, пусть Эмильенна и старалась произвести как можно меньше шума.

– Доброе утро, мадемуазель. Угодно ли пожаловать к завтраку? Господина нет дома, но он просил позаботиться о том, чтобы вы чувствовали себя как можно комфортней.

Видимо, Эмильенна так страстно желала, чтобы Армана де Ламерти не было дома, что на этот раз судьба решила пойти ей навстречу.

– Благодарю.

Эмильенна задумалась, какую линию поведения выгоднее выбрать с Люсьеном. Можно быть холодной и высокомерной, показывая, что жалкий слуга презренного Ламерти не стоит и взгляда в свою сторону. С другой стороны, если изображать дружелюбие, быть может, со временем удастся сделать его своим союзником, хоть надежда на это весьма призрачна. В итоге она разумно выбрала золотую середину: тон спокойный, исполненный собственного достоинства, не заискивающий перед слугой и не унижающий его.

– Благодарю, – повторила она. – Я спущусь. – Задумалась и добавила: – Возможно. В этом доме есть библиотека?

– У месье де Ламерти одна из лучших библиотек в городе, не хуже Сорбонны!

Тут слуга явно погрешил против истины, но невольно, поскольку свято верил в то, что говорил. У семьи Ламерти, у его обожаемого хозяина все самое лучшее! И эта красавица, которую он удостоил чести стать его очередной любовницей, еще одно тому подтверждение. Арман де Ламерти не станет ни в чем довольствоваться вторым сортом!

– Могу я воспользоваться этой потрясающей библиотекой?

– Мне жаль, мадемуазель, но я не могу ответить на вашу просьбу, пока не получу на то указаний месье Армана. Я не волен распоряжаться в его доме.

– Что ж, надеюсь, я могу из окон особняка наблюдать Сену и Собор без дополнительного соизволения высокочтимого месье де Ламерти? – язвительно поинтересовалась она.

– О да, безусловно, мадемуазель. – Голос Люсьена остался совершенно бесстрастным. Если он и уловил сарказм, то не счел нужным это обнаружить.

Эмильенна привела себя в порядок и задумалась над тем, стоит ли завтрак, любезно предложенный Люсьеном, ее внимания. Есть хотелось ужасно. В то же время вкусить хлеб в доме врага претило ее гордости и противоречило принципам. Кроме того, отказавшись от еды, можно было медленно угаснуть, не отягчая совесть грехом самоубийства.

Размышления, путем которых Эмильенна пришла к столь казуистичному выводу, были довольно оригинальны. Несмотря на юный возраст, ей были не чужды некоторые иезуитские черты: когда ей требовалось извинить в собственных глазах какой-либо неблаговидный поступок, противоречащий христианским догмам, она путем сложных умозаключений находила сему поступку оправдания. Так и в этот раз, решив уморить себя голодом, Эмильенна рассуждала примерно следующим образом: «Смерть от голода наступает не сразу. У Господа будет время решить, как поступить со мной. Может быть, за эти дни Он укажет мне путь к свободе и чудесным своим вмешательством выведет из этой тюрьмы, которая стократ хуже предыдущей». Да, пусть Господь и Матерь Божия решат ее участь, она лишь покажет им, как жаждет умереть.

Порешив таким образом, Эмильенна осталась в своей комнате. В тюрьме она приобрела привычку не тяготиться вынужденным досугом и в отсутствие других развлечений предавалась размышлениям и молитвам. Она могла часами сидеть на месте, уставившись в одну точку. Живая, беззаботная, подвижная в прошлой жизни, за последнее время Эмильенна развила в своей душе созерцательное начало. И это помогло ей, в отличие от многих товарищей по несчастью, не терзаться еще и скукой. Решив не выходить из комнаты, пока это возможно, она взобралась на широкий подоконник, отгородилась тяжелой бархатной портьерой от вида ненавистной ей комнаты и перевела взгляд на предметы, в любом положении милые ее сердцу.

За окном был мрачный и прекрасный Нотр-Дам, тяжелое серое небо, отражавшееся в свинцовых водах Сены, улицы, дома, деревья, люди. За окном был Париж! Город любимый и ненавидимый одновременно. Любимый за свое совершенство и ненавидимый за кровавые ужасы, колыбелью которых стал. Эмильенна и в Консьержери целые часы могла завороженно смотреть в окно, здесь же ее взгляду открылся новый вид – хоть какое-то разнообразие, за которое надо быть благодарной.

Однако сейчас все способствовало лишь усилению тоски и отчаяния, охвативших ее. Сколько она ни твердила себе о смирении, о покорности воле Божией, о том, что скоро все закончится и душа ее покинет эту обитель скорби и страха, спокойствие не приходило. Это в тюрьме можно было утешаться воспоминаниями о первых христианских мучениках, сравнивать свою долю с их, находя в сих сравнениях поддержку и какую-то тяжелую, грустную, но светлую радость смирения. Здесь же, во власти ужасного человека, которому чужды нравственность и сострадание, душа Эмильенны не могла найти утешение и опору ни в чем.

Пасмурный августовский день только добавлял тоски. Хотя, будь он солнечным, мука была бы еще невыносимее: страшно видеть равнодушное ликование природы, когда твоя жизнь подходит к концу, когда все, что ты любил, навеки отнято. Как можно созерцать солнечные блики, играющие на волнах реки, любоваться розами у Собора, ослепительно голубым небом, когда между этими мгновениями и самым страшным кошмаром твоей жизни стоит лишь несколько часов? Эмильенна была почти уверена, что, вернувшись, Арман возобновит свои домогательства. Так что лучше уж серый тоскливый день, который полностью отражает ее настроение.

В таких невеселых думах Эмильенна пребывала до тех пор, пока звук отворяемой двери и голоса внизу не оповестили ее, что время отсрочки истекло. Арман де Ламерти вернулся.

Глава 4

В дверь постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Будьте любезны, пожалуйте к ужину, мадемуазель. Месье де Ламерти ждет вас.

– Я не голодна, и мне нездоровится. Передай своему хозяину, пусть ужинает один.

Никакие силы мира не могли заставить Эмильенну спустится к нему после вчерашнего.

Люсьен ушел. Минут через пять стук повторился и на этот раз был более настойчив. Наверняка Ламерти требует, чтобы Люсьен привел ее.

Готовая к новому штурму, Эмильенна открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Арманом.

– Произошло досадное недоразумение, мадемуазель. – Опять этот издевательски-почтительный тон. – Вы неправильно поняли моего слугу, либо он неправильно донес до вас мое пожелание.

– Люсьена не в чем упрекнуть, он передал мне ваше приглашение к ужину. Я отказалась. – Эмильенна старалась сохранять самообладание. Главное, чтобы голос не дрожал и сердце не билось так неистово.

– Вы до сих пор не поняли меня. Недоразумение произошло оттого, что вы неверно истолковали суть моего приглашения. Это не была просьба, которую можно отклонить или принять, это был приказ. И прошу в дальнейшем воспринимать все мои распоряжения именно так. – Тон Армана был спокоен, но в глазах читалась нарастающее раздражение.

– То есть вы приказываете мне спуститься к ужину?

– Именно!

– Хорошо, я спущусь через несколько минут.

– Нет уж, раз я составил себе труд подняться за вами, вы пойдете со мной. И прямо сейчас. Не хочу, чтобы мне испортили аппетит известием, что вы прыгнули в Сену из окна своей комнаты, пока я ожидал вашего появления, – заявил Арман и подал Эмильенне руку, на которую та была вынуждена опереться, дабы не раздражать лишний раз своего мучителя.

– Не стоит беспокоиться о Сене. Я не смогла бы прыгнуть при всем желании. Окно в комнате не открывается.

– Значит, вы пробовали его открыть? – В вопросе слышался неприкрытый интерес.

– Значит, вы пробовали его закрыть! – сделала вывод Эмильенна.

– О нет, я, честно говоря, не подумал об этом, хотя стоило. Вероятно, просто замок старый. В этой комнате мало кто бывает – и окна не открывались уже много лет.

Арман замолчал. Эмильенна тоже не стремилась поддержать разговор.

Зайдя в столовую, Арман обернулся к своей спутнице:

– И вот еще что: Люсьен доложил мне, что вы отказались от завтрака. Вчера вы тоже, помнится, побрезговали моим столом. Так вот, с этого момента я приказываю вам не только составлять мне компанию за столом, но и есть. – Помолчав, он добавил: – Не думайте, что я не понимаю мотивов, по которым вы отказываетесь от вкушения пищи в моем доме и в моем обществе. Очевидно, вы твердо решили себя уморить. При всем понимании того, что вами движет, не могу сказать, что для меня ваши мотивы и принципы хоть что-то значат. Я хочу, чтобы вы ели, – и вы будете есть!

– Вас так беспокоит, что я себя уморю?

– Нет, меня беспокоит исключительно ваш внешний вид. Вы, разумеется, и так сказочно хороши, моя милая, но если убрать худобу и бледность, то… – Арман мечтательно прикрыл глаза.

– А если я все же пренебрегу вашим эстетическим наслаждением и откажусь есть?

– Вы уже видели меня в дурном настроении. Не думаю, что вам захочется стать причиной моего гнева снова, тем более так скоро.

Да уж, гнев Армана Эмильенна помнила хорошо! Она задумалась. На одной чаше весов была гордость, надежда на скорую смерть и избавление, а на другой – воспоминания о тяжелых пощечинах, грязных ругательствах, бешеных глазах и перекошенном лице. Возможно, она бы и осмелилась проявить твердость, но блюда на столе выглядели столь маняще, а она была так голодна! Увы, и самым сильным натурам иногда не чужды простые человеческие слабости.

Смирившись с тем, что, отступая от своего решения, она уступает насилию, Эмильенна села за стол и приступила к ужину. Ах, какое же это было наслаждение! Конечно, аристократка до мозга костей, Эмильенна не позволила себе жадно наброситься на еду и всячески старалась не терять достоинство. Но по лихорадочному блеску в глазах, по тщательно, но тщетно скрываемой торопливости движений Арман понял, насколько его пленница была голодна и как непросто дался ей отказ от пищи. Глядя на нее, он улыбнулся про себя. Если он хочет приручить эту строптивую, гордую девчонку, то сначала нужно ее накормить и научить есть из его рук.

Утолив первый голод, Эмильенна попыталась растянуть оставшуюся часть ужина, поскольку надежды на то, что после ей позволят остаться в одиночестве и вернуться в свою комнату, практически не было.

Так и случилось. Покончив с кофе, Арман обратился к Эмильенне с довольно неожиданным вопросом:

– Вы играете в шахматы? Не откажетесь от партии?

Она могла ожидать чего угодно, только не такого предложения.

– А я могу отказаться? – осведомилась Эмильенна с сарказмом.

– Пожалуй, нет, – подтвердил ее догадку Арман. – Даже если вы не знакомы с этой древней и увлекательнейшей игрой. Я вас научу.

– Я играю в шахматы, – с достоинством ответила Эмильенна.

– Вот и прекрасно! Пройдемте в библиотеку.

– Кстати, о библиотеке. Ваш слуга отказал мне в просьбе ею воспользоваться, ссылаясь на то, что не получил ваших указаний на сей счет.

– Люсьен очень исполнительный и знает, что я не потерплю самоуправства в своем доме, потому никогда и не действует по своему разумению без моих распоряжений. Это хорошая черта в слуге. Впрочем, я буду рад предложить вам свои книги.

– Благодарю. За неимением возможности броситься в Сену или уморить себя голодом я найду хоть какое-то развлечение.

В ироничности Эмильенна не уступала Арману и, взяв с него пример, издевалась над своими несчастьями.

– Конечно, хотя по насыщенности эта забава явно уступает двум вышеупомянутым.

В такой изящной словесной пикировке они достигли библиотеки, которая и впрямь была хороша. Полки, уставленные потертыми и новыми томами, уходили под потолок, мебель была массивная, внушительная, старинная, но притом очень удобная. К концу дня выглянуло солнце, и теперь его предзакатные лучи заливали комнату через высокие окна мягким золотистым светом, в лучах которого была видна каждая пылинка.

Эмильенне стало хорошо и спокойно. Если в комнате, где провела ночь, она ощущала себя пленницей, то здесь и впрямь на мгновение почувствовала себя гостьей любезного хозяина. Пока Арман расставлял изящные резные фигуры на доске, Эмильенна попыталась обдумать его поведение. Неужто это он вчера бил ее по щекам и мучил? Разве могли вчерашнее чудовище и сегодняшний галантный франт быть одним и тем же человеком? Видимо, он раб своего настроения. В любом случае перемена, произошедшая с Арманом, была ей на руку, если только это не хитрая игра или маска, за которой он скрывал свои искренние намерения.

В шахматы оба играли отлично и были так сосредоточены на ходе игры, что поначалу почти не разговаривали друг с другом. Выиграв первую партию, Арман, не скрывая удивления, обратился к Эмильенне:

– А вы превосходно играете!

– Меня учил мой дядя, – с достоинством и оттенком нежности в голосе ответила та.

Начиная вторую партию, Арман завел разговор о семье Эмильенны.

– В ваших сопроводительных документах написано, что вы проживали с дядей и тетей де Лонтиньяк. Так?

– Да, – подтвердила Эмильенна, всем своим видом показывая, что не хочет отрываться от изучения положения фигур на доске. Меньше всего ей хотелось обсуждать свою семью с этим человеком.

Но Арман был не склонен отступать.

– А что случилось с вашими родителями? Они умерли? – Неожиданно в голосе его появилась какая-то мягкость, кому-то мог даже почудиться намек на сострадание.

– Вовсе нет! Почему вы так решили? – испуганно воскликнула Эмильенна.

– Но вы жили у родных.

– Все потому, что шесть лет назад дела на наших плантациях в Новом Свете потребовали личного присутствия отца, а мама ни за что не хотела его оставлять одного и отправилась с ним. Они никогда не смогли бы расстаться.

Нежность в голосе Эмильенны сказала Арману о дочерних чувствах его пленницы больше слов.

– А вас родители предпочли оставить в Париже?

– Да, хотя мне в ту пору было трудно с этим смириться. Но мне было всего двенадцать лет, в Сан-Доминго тяжелый для европейца климат. Кроме того, родители хотели, чтобы я получила достойное образование. Привыкнув к разлуке, я поняла, что они правы, тем более мне хорошо было у дяди с тетей. – Эмильенна вздохнула. – Сейчас я вновь бесконечно жалею о том, что родители не увезли меня.

– Странно, что вы в сопровождении родственников не покинули Францию в восемьдесят девятом или хотя бы в девяносто первом году и не присоединились к отцу с матерью.

– В восемьдесят девятом дядя считал, что все несерьезно и ненадолго. В девяносто первом решил оправить нас с тетушкой, сам же был твердо намерен остаться, чтобы не отдать свою собственность в руки таких, как вы.

– Почему вы с теткой остались? – Арман никак не отреагировал на выпад в свой адрес.

– Тетя Агнесса серьезно заболела. Состояние ее здоровья не позволяло и помыслить о путешествии, а отпустить одну девушку шестнадцати лет было тогда немыслимо.

– Теперь это кажется намного разумнее, – заметил Арман.

– Да. Но все равно я не оставила бы больную тетушку. Дядя был слишком занят отстаиванием положения и собственности семьи де Лонтиньяк. В начале этого года тетя Агнесса поправилась, да и дядюшка решился наконец покинуть Париж, но осуществить планы ему не удалось. Он попал в тюрьму! Тетушка месяцами обивала пороги судов и комитетов, мы с ней носили в тюрьму провизию и поддерживали несчастного дядю Этьена как могли. Конец истории вам известен: четыре недели назад в наш дом ворвались представители Комитета общественного спасения – и мы также оказались арестованными. Но самое ужасное, что нас разлучили. Я не знаю, где тетушка, она, должно быть, не знает, где я. Да оно и к лучшему, пожалуй. А бедный дядя не знает, где мы обе и что с нами сталось. – Эмильенна закончила свое нехитрое повествование и вернулась глазами к шахматному столу.

– Агнесса де Лонтиньяк, – пробормотал Арман задумчиво и передвинул своего коня.

Эта партия получилось более напряженной, чем прошлая. Изо всех сил стараясь отвлечься от ранивших душу чувств и не показать врагу своей боли, Эмильенна с удвоенным рвением отдалась поединку. На этот раз выиграла она. Поздравив ее с победой и еще раз поразившись мастерству игры, Арман неожиданно пожелал ей спокойной ночи и откланялся.

Оставшись одна в полумраке библиотеки (свечей еще не зажигали), Эмильенна немало удивилась неожиданной снисходительности человека, которому волею судьбы была отдана в полную власть. Ничем, кроме божественного вмешательства и заступничества Пресвятой Девы, она не могла объяснить своего нынешнего положения.

Когда же Люсьен проводил ее в комнату, то, упав на колени, она стала истово молиться и благодарить Бога за то, что Он уберег ее от казавшихся неизбежными опасностей.

Глава 5

Несмотря на то что вечер сложился куда лучше предыдущего, ночь Эмильенна провела просто ужасно. Даже в тюрьме ей спалось лучше, чем на жесткой, узкой, причудливым образом изогнутой софе. Возможно, этот предмет мебели был красив и изыскан, вполне вероятно также, что на нем было удобно сидеть, но для сна он совершенно не годился. Испытывая настоящие муки, Эмильенна ворочалась всю ночь и заснула лишь под утро.

Но выспаться ей так и не удалось, сон был прерван стуком в дверь и неизменным Люсьеном со столь же неизменным приглашением пожаловать к завтраку. На этот раз Эмильенна не осмелилась отказаться, понимая, что битва все равно проиграна: идея уморить себя голодом потерпела полнейший провал.

Завтрак прошел отлично, несмотря на то что все тело ныло после ночи, проведенной на неудобном ложе. Основным достоинством завтрака, по мнению Эмильенны, был не отменный вкус блюд и не безупречная сервировка, а отсутствие хозяина дома. Арман опять отбыл по делам, что не могло не радовать. Пусть в хорошем настроении он много приятнее себя самого в гневе, но у него над ней была полная власть, а это в любом случае невыносимо. А вот без него жизнь была вполне сносной.

Насытившись и придя в хорошее расположение духа, Эмильенна отправилась в библиотеку, где сначала с упоением рылась в книгах, категорически отвергнув помощь Люсьена, затем долго и с удовольствием читала выбранный том, забравшись с ногами в глубокое кресло. Заинтересованная сюжетом, она так увлеклась, что не заметила бесшумного появления Люсьена. Вздрогнув, она моментально опустила ноги с кресла, но слуга сделал вид, что не заметил вольного поведения гостьи.

– Мадемуазель, мне необходимо отойти по хозяйственным делам. Вам придется остаться в доме одной.

– Я не заблужусь в коридорах и не собираюсь заглядывать в закрытые комнаты, где хранятся страшные древние семейные тайны, если ты этого опасаешься.

– Что вы, мне бы это и в голову не пришло, – невозмутимо ответил Люсьен. Ирония в словах Эмильенны прошла абсолютно незамеченной.

Хотя она и понимала, что слуга не лучший ценитель хорошей шутки, но была от природы остра на язык и порой не могла удержаться. Впрочем, родня ее и друзья к этому привыкли и лишь умилялись остроумию. Даже в тюрьме Эмильенна находила повод для шуток – в первую очередь, касательно своего бедственного положения.

Люсьен ушел, и Эмильенна осталась одна. Выждав минут десять, она, разумеется, побежала к входной двери. Надежда на то, что ее оставили открытой, была ничтожна, и все же это была надежда. И кто бы на ее месте не проверил? Но, как и ожидалось, дверь была заперта. Массивные створки резного дерева оказались неприступны и равнодушны.

Разозлившись от неудачи, пусть и ожидаемой, Эмильенна решила отомстить хозяину как могла. Несмотря на обещание не заглядывать в закрытые комнаты, она занялась именно этим. Половина из них пустовала, некоторые были обставлены с большим вкусом, подобно той, что стала ее пристанищем, но было видно, что посещали их лишь затем, чтобы провести уборку. По-настоящему жилыми были несколько комнат: столовая, гостиная, кабинет, библиотека и спальня Армана.

Спальню Эмильенна решила осмотреть тщательнее. Комната, в которой обитает человек, порой может много сказать о нем. Но на сей раз Эмильенне пришлось разочароваться: ничто в спальне не говорило об индивидуальности и пристрастиях хозяина. Единственным предметом, привлекшим взгляд, был портрет над кроватью – очень красивая, но надменная женщина лет сорока, с высокими скулами, точеными чертами лица и роскошными темными глазами. Несмотря на цвет глаз, сходство с Арманом было очевидно не только в чертах, но и в самом выражении лица, и Эмильенна без труда догадалась, что портрет принадлежал его матери. Неужели он способен кого-то любить или хотя бы почитать? Эмильенна решила, что чувства к матери делают честь Арману, пусть и не искупают прочих его недостатков.

С портрета Эмильенна невольно перевела взгляд на кровать. Она была огромной, покрытой тяжелым алым бархатом, такой же спускался со столбиков роскошным балдахином. Эмильенна провела рукой по покрывалу, потом присела на краешек. Ах, какое мягкое, какое манящее ложе! И как же ужасно она не выспалась! Если бы хоть немного поспать на этом чуде! А почему бы и нет, в конце концов? Дом пуст, Люсьен ушел недавно и вряд ли вернется скоро, а Ламерти наверняка опять явится под вечер. В любом случае она услышит шум внизу и успеет убежать в библиотеку или к себе в комнату.

Эмильенна отдавала себе отчет в том, что сон в чужой постели мало согласуется с правилами приличия, но искушение было велико. В нее словно вселился бесенок, который так и подстрекал сделать хозяину какую-нибудь пакость и остаться безнаказанной. В своем доме Эмильенна обожала всяческие проказы, которые, разумеется, сходили ей с рук. Тяжелое время, пришедшееся на ее юность, особенно месяц в тюрьме, сделали живую, веселую девушку более разумной, смиренной и глубокомысленной. Но вновь оказавшись в атмосфере аристократического дома, подобного тому, где она росла, Эмильенна словно начала оттаивать, как распустившийся цветок, засыпанный внезапным снегопадом, начинает оживать, едва лучи весеннего солнца растопят над ним жестокий снег – последнее послание зимы. Прежние, почти заснувшие черты характера и привычки стали пробуждаться, и потому она решила позволить себе маленькую дерзость – втайне посмеяться над Арманом де Ламерти, выспавшись в его постели.

Эмильенна скинула туфли, но перед тем, как прыгнуть на постель, внезапно встретилась глазами с высокомерной дамой на портрете. Вряд ли мадам де Ламерти одобряла своевольное поведение нахальной гостьи: в глазах ее почудилось негодование.

– И нечего смотреть на меня так сурово, мадам! Попробовали бы вы провести ночь на моей софе! Между прочим, в доме не мешало бы иметь несколько спален для гостей. Если вашему сыну это невдомек или недосуг этим заниматься, то для вас, как для хозяйки, прямо-таки позор, когда гости не могут выспаться. Так что сами виноваты.

Закончив поучать портрет, Эмильенна запрыгнула на кровать и блаженно растянулась на мягких перинах. Через несколько минут она уже крепко спала.

Арман вернулся домой раньше Люсьена и направился в свою спальню, чтобы переодеться. Каково же было его изумление, когда он обнаружил на своей кровати спящую Эмильенну! Некоторое время он просто ошарашенно смотрел на нее, пытаясь собраться с мыслями. Неужели она совсем ничего не боится? Для такого поступка надо быть либо очень храброй, либо безумной, либо… просто ребенком. Боже, какое же она еще дитя! Дитя, которое заставили повзрослеть раньше времени. Неведомое доселе Арману чувство шевельнулось в его душе. То была нежность.

Эмильенна даже спала как-то по-своему, не так, как все женщины, которых ему доводилось созерцать спящими. Женщины, которые проводили ночи в его доме или в домах, в которых проводил ночи он, и во сне старались быть чувственными. В каких соблазнительных позах они почивали – запрокинув руки за голову, разметав распущенные волосы по подушке, наиболее эффектно демонстрируя все свои прелести! Арман был почти уверен, что способность спать подобным образом – плод долгих изнурительных упражнений с целью развить в себе умение быть наиболее привлекательной и соблазнять мужчину своим видом в любое время суток.

Его пленница спала совсем иначе: так спят маленькие дети. Она свернулась клубочком и подложила обе руки под щеку. Длинные волосы делали всю ее фигуру практически недоступной взору.

Арман присел возле изголовья кровати, и его лицо оказалось совсем близко к лицу спящей Эмильенны. Отчетливо слышалось ее мерное дыхание, на щеках играл румянец, а длинные темные ресницы едва заметно трепетали. Ему захотелось поцеловать эти закрытые глаза, эти щечки, чистый высокий лоб и похожие на лепестки шиповника губы. Но вместо этого он лишь легко провел ладонью по золотистым волосам.

От его прикосновения Эмильенна вздрогнула и открыла глаза. И тут же вскрикнула, вскочив как ужаленная. Арман словно сам очнулся ото сна, внезапная нежность уступила место обычному сарказму.

– Так-так-так, – покачал он головой. – Что за картина открывается моему взору? Вернувшись, желая отдохнуть от праведных трудов, я застаю в своей кровати очаровательнейшее создание! Вы ждали меня, моя милая?

Лицо и руки бедняжки, обнаруженной на месте преступления, порозовели, как небо на рассвете.

– Простите… Я не думала… Я всего на минутку… Простите! – В полнейшем замешательстве Эмильенна выскочила из комнаты.

В спину ей донесся самозабвенный заливистый смех Армана.

Глава 6

Ворвавшись к себе в комнату, Эмильенна рухнула в кресло и некоторое время сидела, закрыв пылающее лицо руками. Милая выходка уже не казалась ей такой невинной и забавной. Напротив, теперь она думала, что ничего глупее и невоспитаннее придумать было нельзя!

Она так и сидела, пытаясь унять лихорадочно проносящиеся в голове мысли, когда открылась дверь и на пороге появился Ламерти с какой-то коробкой в руках. Эмильенна скорее поняла, чем увидела, что это он, поскольку рук от лица так и не отняла. Но было очевидно, что Люсьен не позволит себе зайти в ее комнату.

Арман опустил коробку на софу и обратился к ней:

– Не стоит так глубоко переживать случившееся, моя милая. Нарушение пресловутых правил приличия мало меня трогает. Как аристократ по рождению, я с ними, безусловно, знаком, однако они уже давно меня не касаются. Мне нравится смотреть, как вы премило краснеете, но пора бы прийти в чувство. Более того, с этого момента я разрешаю вам спать на моей кровати, когда вам вздумается. И днем, когда меня нет, а если надумаете, то и…

– Не надумаю! – Эмильенна резко оторвала руки от лица. – Я прошу прощения за случившееся, больше такого не повторится. Никогда!

– Как вам будет угодно. Но я ведь понимаю, что как хозяин оставляю желать лучшего. Мой дом никогда не был приспособлен для приема гостей, потому и кровать в нем одна. Если редким мужчинам доводилось здесь заночевать, то им было все равно, где и как спать. Ну а женщины…

– Пожалуйста, не надо продолжать! Я все поняла.

Эмильенне было невыносимо слушать такие речи, особенно в связи со своим поступком. О наличии у Армана многочисленных любовниц она догадывалась, но ей было оскорбительно слышать подобные откровения от мужчины.

– Хорошо, не буду, моя прелесть. Ревность в женщине вполне естественна при упоминании о соперницах. – Арман лукаво посмотрел на нее. – Будем считать, что ты первая и единственная особа женского пола в этом доме и в моей жизни.

– Это уже лишнее. – Эмильенна наконец смогла взять себя в руки, и голос ее стал спокойным и уверенным. – Ваши любовные приключения меня мало занимают. Меня волнует лишь собственное недостойное поведение.

– Пусть это тебя больше не волнует. Неужели, пережив все, что тебе довелось испытать, ты по-прежнему способна волноваться из-за такой мелочи? Ты, жившая в тюрьме, отданная в безраздельную власть чужого мужчины, терзаешься по поводу нарушения правил приличия? – Арман неожиданно стал серьезен. Ему и вправду хотелось понять, что происходит в душе девушки, оказавшейся в подобном положении.

– Это и впрямь может показаться странным, но жизненные невзгоды не должны оправдывать дурных поступков. Человеку следует сохранять достоинство в любой ситуации, иначе он ничего не стоит. Я должна быть выше всех обстоятельств. Именно поэтому мне стыдно точно так же, как было бы стыдно в иное, более спокойное время.

– Давай забудем об этом недоразумении. У меня для тебя подарок. – Арман снова был фамильярен в привычной своей манере. Он открыл коробку, и на кровать мягкой волной батиста, атласа и кружев упало потрясающей красоты платье в голубых и серебристых тонах.

– Это мне? – Эмильенна смотрела на платье в недоумении. Во взгляде ее читались одновременно восхищение и возмущение. – Вы ведь, безусловно, понимаете, что я не могу принять от вас подобного подарка, хоть оно и великолепно? Благодарю вас, но это явно лишнее. Пресловутые правила приличия никогда не позволят мне принять его.

– Вы опять недопоняли ситуацию, моя дорогая. Это я не позволю вам не принять его! Я уже дал понять, какого мнения придерживаюсь насчет правил хорошего тона, да и вид вашего нынешнего одеяния внушает мне благоговейный ужас. Меня трудно назвать приличным человеком, но эстетика мне не чужда, в отличие от этики. Поэтому я позволю себе спокойно созерцать вашу смерть, но не буду более терпеть то уродство, которое вы носите на себе.

– Вы пытаетесь взывать к моему чувству стыда? Напрасно. Я не виновата в том, что платье мое в столь печальном состоянии. Будь это в моих силах, я бы подобного не допустила.

– Так вот, в твоих силах скинуть это тряпье, отдать Люсьену, чтобы завтра он облагодетельствовал старьевщика, и одеться достойно.

– Но принять такой подарок от мужчины!..

– У тебя нет выбора, как и в случае с голодовкой. Я требую, чтобы ты надела новое платье. Я так хочу! Пусть совесть тебя не мучит, ты ничего не решаешь.

– Но оно же бальное! – Эмильенна в отчаянии зацепилась за последний аргумент. – Разве можно позволить себе такое роскошное платье в повседневной жизни? Это же неприлично!

– Неприлично носить то, что сейчас на тебе! Неприлично отказываться от подарка вместо благодарности. Неприлично указывать дарителю, что его выбор вас не устраивает. Да ты хоть знаешь, как сложно было достать хотя бы это? Время сейчас, знаешь ли, неподходящее, чтобы фасоны выбирать!

Это было не совсем правдой. Арман не искал платье специально и не приложил к тому ни малейших усилий. И уж тем более не заботил его вопрос уместности и приличия фасона. Просто он увидел платье в витрине модной швейной мастерской, которая умудрилась пережить все кризисы и перевороты, и представил, как будет выглядеть в нем Эмильенна. Цена его не смутила, а вот расчет на женскую благодарность не оправдался. Прежние его подруги не только не отказывались от подарков, но и требовали их. Арман, конечно же, понимал разницу между своей пленницей и обычными пассиями, но был уверен, что присущая добродетельной девице щепетильность отступит перед чисто женским желанием иметь новое, чистое и к тому же красивое платье вместо видавшей виды тряпки, которая, надо признать, носилась с истинно царственным достоинством.

– Ну же, хватит упрямиться! Я признаю, что нынешнее твое одеяние знавало лучшие времена, что, возможно, задумано и сшито было со вкусом, но, увы, теперь это просто невозможно распознать. Так что переоденься – и будь добра спуститься к ужину в новом платье. Тебя ждут интересные новости.

С этими словами Арман оставил Эмильенну в одиночестве.

Эмильенна провела ладонью по нежной ткани, взяла платье в руки, приложила к себе. И, вновь оправдав свою уступчивость отсутствием выбора, лихорадочно начала стаскивать с себя старую одежду. Облачившись в подаренное платье, она почувствовала себя неловко. Зеркала в ее комнате не было, но и без него было очевидно, как идет ей этот наряд, как подходят голубой и серебряный цвета к ее глазам и волосам. И в то же время, как любое бальное платье, оно сильно открывало грудь и плечи, что в нынешнем положении смущало просто ужасно. Можно попробовать прикрыться шейной косынкой от старого платья, но вряд ли эта деталь ускользнет от внимания дарителя, а снимать платок в его присутствии еще ужаснее, чем выйти вовсе без него.

Спускаясь к ужину, Эмильенна отчаянно старалась не думать о том, как выглядит. Арман, увидев ее, не стал скрывать своего восхищения, как и следовало ожидать. Но Эмильенна постаралась подготовиться к этому и бесстрастно восприняла все комплименты, часть которых явно должна была вогнать ее в краску.

Позабавившись ее смущением, Арман как ни в чем не бывало сменил тему разговора.

– Я узнал, где находится ваша тетушка, Агнесса де Лонтиньяк.

– Где же? – Нахлынувшее волнение враз заставило Эмильенну забыть и про платье, и про неприятности с хозяйской кроватью.

– Она находилась в комендатуре Сен-Депелье.

– Находилась? – Розовый от смущения цвет лица уступил место смертельной бледности, сердце словно остановилось.

– Да, находилась, – спокойно подтвердил Арман, будто не обращая внимания на состояние собеседницы. – Сегодня ее отпустили домой под поручительство и небольшой залог.

– Залог и поручительство – дело ваших рук? – Голос Эмильенны трепетал, как и ее сердце.

– Моих, – не стал скрывать Арман. – Как ты понимаешь, все ради твоих прекрасных глаз, красавица.

– Я не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Эмильенна в величайшем волнении.

– Я могу подсказать. – На его лице появилась недобрая усмешка. Эмильенна невольно отпрянула, а Арман продолжал: – Раз уж мне пришло в голову заинтересоваться вашими родственниками, то заодно я навестил и вашего дядю.

– Дядю Этьена? Как он?! – Отвращение, промелькнувшее в голубых глазах секунду назад, сменилось надеждой.

– Отлично! Ожидает суда.

– Суда? – Эмильенна поникла. От нынешних судов не приходилось ждать ничего хорошего.

– Суда, на котором ему будет предложено сохранить жизнь, пожертвовав свой роскошный особняк в квартале Марэ в интересах республики. В моих интересах, если быть точным.

– Вы оставите дяде жизнь, лишив его всего?

– Именно так. Вас что-то не устраивает, моя милая? Впрочем, если вам не по душе такой расклад, вы можете изменить ситуацию. Ваши дядя с тетей выйдут на свободу и не потеряют ни единого экю из своего состояния, если вы станете более покладистой.

Над ответом Эмильенна не думала ни секунды:

– Дядя никогда не согласился бы на это!

– Надо полагать, – не стал спорить Арман. – А потому все останется как есть.

– И все равно я вам очень благодарна, – тихо проговорила Эмильенна, глядя ему прямо в глаза.

– Не сомневаюсь. Впрочем, – тон его слегка смягчился, – я не нахожу в себе сил и времени управлять несколькими имениями сразу, а потому планирую назначить вашего дядюшку управляющим. Пусть живет как и раньше, сохраняя мое имущество.

– Жить в своем доме как слуга – не лучшая участь. – Арман раскрыл было рот, чтобы возразить, но Эмильенна продолжала: – Однако это много лучше, чем смерть или нищета. Благодарю вас, месье де Ламерти. Да благословит вас Господь за этот добрый поступок. Добрый настолько, насколько это возможно для вас.

– Хорошее уточнение. Я не занимаюсь благотворительностью. Я вытащу вашу родню из-под топора, но их имущество станет моим. Думаю, это справедливо и довольно гуманно по нынешним временам. – Помолчав немного, он добавил: – Безусловно, вы понимаете, что ваши родственники не будут даже догадываться, где вы и что с вами!

Эмильенна не стала возражать. Как ни тяжело было осознавать, что дом, где прошла ее юность, перейдет в руки Ламерти, отрадная мысль о том, что дядя и тетя спасены и не лишены крова, была истинным успокоением для ее истерзанного сердца. Она действительно испытывала горячую благодарность к Арману, понимая, что для столь циничного и корыстного человека подобное благодеяние – поистине добродетельный поступок.

Что же касается условия, что дядя с тетей ничего не узнают о ее положении, оно к лучшему. Каково знать, что твое дитя (ибо ее любили как дочь) отдано подобному человеку, пусть они и обязаны ему жизнью? Узнай дядя Этьен, как обстоят дела, он предпочел бы смерть позору зависимости от такого благодетеля! Пусть лучше ничего не знают или вовсе думают, что она умерла.

Рассудив подобным образом, весь вечер Эмильенна была чрезвычайно любезна с Арманом и даже пару раз ему улыбнулась. Арману еще не доводилось видеть улыбку на прекрасном лице своей пленницы, и потому он счел, что сегодняшними своими действиями немало продвинулся вперед в намерении подчинить ее сердце. Когда после ужина Эмильенна поднялась к себе, он развалился в кресле с бокалом коньяка и предался размышлениям на эту тему. Хоть определенные изменения в поведении своенравной мадемуазель де Ноалье и имелись, в целом он рассчитывал на гораздо больший успех.

Арман недоумевал, что же ей еще нужно. Он спасает ее родню от смерти и нищеты, щадит ее саму который день, хоть она и полностью в его власти, делает подарки, которыми так легко растопить женское сердце. И что? Пара улыбок и «Я вам так благодарна!». Это все? Другая уже давно была бы без ума от его благородства и великодушия. Но нет! Мадемуазель де Ноалье всего этого явно мало.

Размышляя таким образом, Арман стал думать о женщинах вообще. Нетрудно догадаться, что прекрасный пол пробуждал в нем крайне мало уважения. Женщины виделись ему слабыми, глупыми, корыстными и мелочными созданиями. В истинную добродетель он не верил, считая, что те, кого свет почитает добродетельными, либо просто глупы и чопорны, либо умело скрывают свои пороки, но чаще всего они просто не встречались с достойным искушением. Себя самого Арман считал более чем достойным для того, чтобы любая добродетель не устояла.

Он был убежден в своей красоте, тонком уме и обаянии. Более того, сами его пороки – циничность, высокомерие, презрение ко всему миру – вызывали в женщинах не меньший интерес, чем добродетели других. Покорить такого мужчину, а покорив, изменить его – вот тайная цель многих, кто запутался в сетях мрачной привлекательности Армана де Ламерти. Ни одну женщину не пытался он покорить, он лишь принимал их любовь, не скрывая своего безразличия и презрения. Множество разбитых сердец было сложено к его ногам, но ни одно из них не удостоилось даже сожаления. Он не любил и не уважал женщин.

И вот появляется девушка, не похожая ни на одну их тех, кого ему довелось знать. Будучи женщиной от природы, она словно была лишена их слабостей и обладала чертами, которых ее пол, по мнению Армана, начисто лишен: умом, смелостью, чувством собственного достоинства, а еще искренней верой (ибо женскую набожность Арман считал рисовкой или инструментом достижения своих целей). Нельзя сказать, что он одобрял характер Эмильенны, ибо та была его полной противоположностью, но явно счел ее достойной целью. В конце концов, только та победа имеет самый сладкий вкус, что досталась нам ценой немалых усилий. Простые победы для слабых и ленивых. Завоевывая эту добродетельную красавицу, можно позабыть о скуке, которая в последнее время становилась все явственней и невыносимей. Жить снова интересно, а значит, игра стоит свеч!

Глава 7

Несколько последующих дней прошли для Армана и Эмильенны весьма мирно. Эти двое постепенно привыкали к обществу друг друга. Эмильенна перестала терзаться мыслью о том, что находится в доме и во власти постороннего мужчины. Безусловно, в иное время при подобных обстоятельствах ее репутация была бы безвозвратно погублена. Но во времена Террора все настолько перевернулось с ног на голову, настолько стали казаться мелочными и несущественными прежние нормы морали и приличия на фоне необходимости элементарного выживания, что ни сама девушка, ни кто другой не посмел бы ее упрекнуть в безнравственности. Более того, ее нынешнее положение, пусть ненадежное и зыбкое, как островки земли посреди болота, все же было много лучше, чем она могла изначально рассчитывать, а потому Эмильенна с каждым днем становилась все спокойнее, к ней возвращались прежняя живость и даже веселость.

Арман, в свою очередь, привыкал к постоянному присутствию постороннего человека в своем доме и в своей жизни. Он не мог похвастаться ни друзьями, ни любимыми. Что касается мужчин, то если он и почитал кого достойным своего внимания, то никогда не искал специально общества такого человека, не стремился проводить с ним время и делить досуг. Самого признания достоинства было более чем довольно, и оттого мало имелось людей, заслуживших его уважение, и никого заслужившего истинную дружбу этого умного, холодного, циничного гордеца. Что же до женщин, то их он почитал созданными исключительно ради любовных утех. Ну и возможности пополнить и упрочить свое состояние за счет удачного брака. Единственным достоинством слабого пола считал он внешнюю привлекательность, и ни одна женщина не задерживалась в его жизни долее нескольких недель. Мужчины искали его дружбы, женщины жаждали его любви, но Арману де Ламерти хватало общества одного-единственного человека – самого себя.

Так было до появления Эмильенны. Забирая ее из тюрьмы, Арман не имел на эту девушку определенных планов и не мог бы сказать, как долго захочет терпеть ее присутствие. Но теперь, увлекшись игрой и заинтересовавшись предметом этой игры, он даже стал получать удовольствие от компании постороннего человека. Удовольствие было тем ощутимей, что все было внове. Любой, кто добровольно лишит себя тесного общения, дружбы и любви, впервые испытав их хоть отчасти, не может не найти в том привлекательных сторон. Эмильенна стала для Армана новой игрушкой, а обольщение ее – новой игрой, которая постепенно вытесняла прежнюю забаву и спасение от скуки – игру в революцию.

С каждым днем Арман открывал достоинства удивительного существа, которое волею судьбы оказалось под его крышей. Помимо редкостной красоты, решительности, стойкости, добродетели, он с удивлением обнаружил в Эмильенне ум того глубокого, аналитического склада, который столь редко присущ особам ее пола. В ее суждениях всегда присутствовала холодная непоколебимая логика. Более того, она столь умело оперировала этим умением рассуждать, что могла бы считаться достойной преемницей софистов. Не было недостатка и в аргументации, а широта ее познаний и начитанность поразили бы, даже обладай ими мужчина.

Наиболее ярко достоинства ума Эмильенны проявлялись в спорах, которые стали для молодых людей ежевечерней традицией. Началось все с обсуждения и сравнения идей Руссо и Вольтера. Не успев отойти от удивления самим фактом, что девица восемнадцати лет вообще читала их творения, Арман поразился меткости, глубине и оригинальности ее выводов.

– Люблю ли я месье Вольтера? О нет! Столь много есть у него мыслей, с которыми не то что нельзя, но просто кощунственно соглашаться. Но кто может отрицать справедливость его суждения о вашем любимом Руссо? Разве не представляется вам величайшей нелепостью «золотой век» человечества, где все равны лишь в нищете, а добры вследствие неразумия и слабости? Да и не поверю я, что вы, с вашим отношением к жизни, можете проливать слезы над идиллиями Руссо, над его Эмилями и Элоизами. Признайте же! – Эмильенна так забылась в пылу спора, что позволила себе тон, каким, бывало, разговаривала с кузеном своим или дядей.

Но Арман, никогда не настаивавший на церемониях, охотно прощал ей вольность обращения и, напротив, любовался ее горячностью – резкими движениями, пылающим взглядом, краснеющими щеками. Однако уступать ей первенство в словесной баталии отнюдь не собирался.

– Тут вы правы. Романтические произведения Руссо мало находят отклика в моей душе, если предположить, что таковая у меня отыщется. Но рассуждения об «Общественном договоре»…²

– Ах, будто бы вас могут занимать причины общественного неравенства! А если бы и так! Но будучи сторонником Руссо, яростного ненавистника самой идеи собственности, как можете вы не только сохранять свои богатства, но и множить еще их за счет средств ваших, с позволения, «реквизиций»? Нет уж, либо будьте последовательны и согласуйте свои действия с убеждениями, либо признайте, что кумир ваш ошибался в своих выводах.

– У меня нет кумиров. Хотя я уважаю и поддерживаю выбор скитавшихся по пустыне древних иудеев, которые выбрали своим кумиром золотого тельца.

– И после этого вы еще будете ратовать за Руссо?! С таким же успехом я могу объявить себя сторонницей Мартина Лютера или Генриха Восьмого.

В подобных спорах протекло несколько вечеров. С политики Арман и Эмильенна перекинулись на философию и религию.

– Я не могу понять одного! – восклицал Ламерти. – Как можно продолжать не просто верить в Бога, но и любить Его, который предал ангела, подобного тебе, в полную власть такому демону, как я?! Куда смотрел твой Бог, когда тебя бросали в тюрьму, когда ты оказалась в моих руках? Как Он мог допустить подобную несправедливость?

– О причинах страдания лучше всего, на мой взгляд, говорит Аврелий Августин. Он…

– Ну надо же! Даже теологи умещаются в твоей прелестной головке! Я читал Августина в бытность свою в Сорбонне. Сказать по правде, сие чтение показалось мне прескучным. Теория страдания и наград проста, но, по мне, это тщетная попытка объяснить зло, которое терпят и творят христиане.

– Все зло, которое приходится нам претерпеть по воле Божией, мы заслужили, пусть иногда и не осознаем, какими именно делами!

– Тебе бы с кафедры вещать, мой юный проповедник. И все же ответь: разве то, что случилось с тобой, хоть отчасти справедливо или милосердно?

– Если Господу угодно так распорядиться моей жизнью, значит, я это заслужила, – с печалью в голосе возразила Эмильенна.

– Ты заслужила? – Арман расхохотался. – Боже мой! Девочка, да ты за всю свою жизнь не заслужила и такого наказания, как потеря любимой куклы или ленты! И что же? – Тон его вдруг стал серьезным. Он наклонился к лицу Эмильенны и заглянул ей в глаза долгим пронзительным взглядом. – Вместо этого твой Бог отправил тебя прямиком в лапы к дьяволу.

– Вы себе льстите! – Эмильенна старалась вложить в слова насмешку, но лицо Армана было в этот миг таким загадочным и даже страшным, что приведенное им сравнение показалось не совсем лишенным смысла.

– О нет, скорее преуменьшаю свои заслуги на стезе порока. Итак, вас отдали на заклание. Как тех принцесс, которых приносили в жертву драконам. Ваш дракон сейчас сыт и почивает на груде сокровищ, но вы-то прикованы у входа в пещеру! Что будет, когда он проснется? И какие чувства испытываете вы к горожанам, отправившим вас на смерть ради умилостивления кровожадной твари? А ведь Бог поступил с вами именно так!

– Что же вы посоветуете мне делать? В ожидании смерти предаваться ненависти и проклятиям? Разве это может изменить мою участь?

– Нет, в этом и я не вижу смысла. Роптать и ненавидеть тех, кто отдал вас на заклание, так же бессмысленно, как ждать от них помощи и спасения. Но можно попробовать договориться с самим драконом. Когда вас хотят сожрать или над вами занесен нож убийцы, разумнее броситься в ноги и умолять о пощаде, чем ждать, что сонмы ангелов по Божьему велению спустятся с небес, дабы спасти вас. – Арман пристально смотрел на Эмильенну, ожидая, какое впечатление произведут его слова.

– Знаете, в заступничество ангелов мне как-то проще поверить, чем в милосердие драконов и убийц. Вот уж точно не стоит труда молить их о пощаде! – На лице Эмильенны показалась презрительная гримаса.

– А ты бы попробовала, – вкрадчиво проговорил Арман. – Другого шанса на спасение у тебя нет, моя принцесса! Ты прикована к скале и беззащитна. И дракон сейчас – твой единственный бог! Ты зависишь лишь от его воли, от его желаний и настроения – в конце концов, от того, насколько он голоден. Ты во власти дракона! Да не будет у тебя других богов, кроме меня!

Употребление знаменитой библейской заповеди в таком кощунственном контексте ужаснуло Эмильенну. Страх, мелькнувший в ее глазах, не укрылся от Армана. Он был доволен произведенным эффектом.

– Я напугал тебя, девочка? – Он мягко взял ее руку в свои ладони. Эмильенна, не решаясь выдернуть ее, попыталась осторожно освободиться, но Арман удерживал крепко. – Прости, но я не собираюсь тебя успокаивать. Тебе действительно есть чего бояться. – Голос его был вкрадчивым, но в глазах читалось, что он ничуть не преувеличивает опасность, которую представляет.

Неожиданно он выпустил ладонь Эмильенны и несколько отклонился от обсуждаемой темы, оставаясь, однако, в русле религии.

– Есть в вашей вере и своя прелесть. В честь вашего Бога созданы великолепные картины, статуи и венец всего – храмы! Он неиссякаемый источник вдохновения для гениев. Стоя на крыше Нотр-Дама, я…

– Вы были на крыше Нотр-Дама?! – Восхищение, переходящее в зависть, явственно слышалось в голосе Эмильенны. – О, как бы я хотела там оказаться! Но разве это возможно?

– Вы никогда не пробовали предложить сторожу или звонарю некую сумму, которая сделает невозможное возможным?

– Подобная мысль не приходила мне в голову…

– Зато мне нередко приходят подобные мысли. Чем ожидать благодеяний свыше, я предпочитаю их покупать. К моему удовольствию, служители Божии не менее корыстны, чем мы, грешные. Я люблю бывать в Нотр-Даме… Любил. Надо сказать, что революция не пошла на пользу сердцу Парижа.

– Революция ничему не пошла на пользу! – отрезала Эмильенна.

– Ну это с какой стороны посмотреть, – усмехнулся Арман.

Глава 8

На следующий день Арман вернулся домой раньше обычного, мигом взбежал по лестнице и распахнул дверь в комнату Эмильенны, которая по привычке своей сидела в кресле с книгой. Он взял книгу из ее рук и взглянул на заглавие.

– Монтень?³ Еще не хватало, чтобы вы черпали аргументы для споров со мной из моей же собственной библиотеки! – По тону его было ясно, что он шутит и вообще пребывает в хорошем расположении духа. – Впрочем, хватит вам уже корпеть над книгами, не лучше ли прогуляться по вечернему Парижу?

– Вы позволите мне выйти за пределы дома? – Эмильенна не могла поверить в столь щедрое предложение.

– Разумеется, вместе со мной. Мое общество будет для вас платой за свободу и вольный воздух парижских улиц.

Эмильенна с радостным воодушевлением приняла предложение Армана, и через четверть часа они вышли из дома. Как же она стосковалась по воле! С того дня, как ее бросили в тюрьму, Эмильенна лишь полчаса была на улице – когда Ламерти вез ее в своем экипаже домой. Как отрадно было вдыхать свежий вечерний воздух! Ей казалось, что в нем слились запахи воды, листвы, цветов, даже старых камней, из которых было сложено большинство строений на Ситэ. Хотелось провести рукой по каменным перилам моста, зачерпнуть холодной воды из Сены, хотелось бежать неизвестно куда вслед за ветром. Находясь в заключении, она не позволяла себе думать о таких вещах, потому не подозревала, как сильно ей их не хватает, пока вновь не ощутила.

Арман взял ее за руку, причем в этом жесте чувствовалась такая непререкаемая повелительность, что Эмильенна поняла: возражать или пытаться выдернуть свою руку бесполезно. Впрочем, она была так рада, что легко простила эту вольность.

Арман быстрым уверенным шагом шел по направлению к Собору. Эмильенна боялась поверить. Как она мечтала оказаться в Соборе! Преклонить колени перед Пречистой Девой – какая отрада, какое успокоение истерзанной душе! В доме Ламерти, в отличие от тюрьмы, не было даже распятия.

Они подошли к главному входу. Эмильенна дотронулась рукой до истерзанного фронтона. Бедный Нотр-Дам! Разбушевавшаяся чернь вымещала копившуюся веками ненависть не только на неугодных живых людях, мертвые древние камни также не избежали злобной мести. Весь Собор пострадал, но особенно был искалечен фронтон у главного входа, откуда обезумевший народ сбивал статуи древних еврейских царей и патриархов, в слепом невежестве своем принимая их за французских королей. Впрочем, королям тоже досталось. Были скинуты с постаментов не только многочисленные Людовики, включая святого, но и любимый всеми французами Генрих Четвертый. Видеть надругательство над монархами было тяжело, но кощунство в церкви – особенно невыносимо!

Арман и Эмильенна вошли в Собор. Внутри царило не меньшее запустение и разрушение, чем снаружи. Неудивительно, ведь священников, в первую очередь парижских, заставляли принимать присягу на верность республике. А могут ли искренне радеть о церкви те, кто ради спасения своего или всего лишь из боязни лишиться прибыльного места способен предать все, чему служил, во что верил?! Робеспьер пытался проводить в Нотр-Даме заседания Конвента, устраивать торжества в честь новоявленных революционных празднеств, и все это добавило новых ран и без того истерзанному Собору. В последнее время среди приверженцев республики все чаще звучала идея о его сносе. Он был объявлен старым, бесполезным, бессмысленным, изжившим себя, как и религия, которой поклонялись в его стенах столько веков. Как ни странно, но тем, что все еще существовал, Нотр-Дам был обязан главным своим злодеям: Жан-Жаку Руссо, идеологу «гражданской религии», и страстному его последователю Максимилиану Робеспьеру, который и предложил сделать Собор Храмом Разума. Несчастные камни, мрамор, уцелевшие витражи еще не знали, как страшно осквернены они будут через несколько месяцев, когда полуобнаженная распутная оперная певица мадемуазель Мейяр будет возлежать на алтаре и распевать гимны, изображая Богиню Мудрости.

Войдя в Собор, Эмильенна опустилась на колени и перекрестилась. Учитывая то, что Арман так и не выпустил ее правую руку, сделать это было непросто.

Тот резким движением поднял ее с пола и повел куда-то вглубь, где наконец отпустил Эмильенну, оставил ее у стены, затем подошел к какому-то невзрачному человеку, сунул ему в руку несколько монет и что-то негромко сказал. Человек кивнул, поблагодарил и жестом пригласил следовать за ним. Арман опять взял Эмильенну за руку, и вслед за своим проводником они стали подниматься вверх по винтовой лестнице. После долгого подъема, при котором у Эмильенны от частых поворотов закружилась голова, они оказались у небольшой двери. Проводник толкнул ее и вывел молодых людей на свежий воздух.

Эмильенна ахнула! Перед ней расстилался Париж, рядом жутковато ухмылялись горгульи и химеры, над головой так низко, что, казалось, можно коснуться, проплывали розовато-серые облака, а сильный, свежий ветер бил в лицо, растрепывая волосы. Они были на крыше Нотр-Дама!

От восторга у нее перехватило дыхание. Она не видела ничего, кроме города и неба! Не видела, как незаметно исчез невзрачный человек в рясе, забыла о существовании Армана де Ламерти, стоявшего рядом. Но тот, давши ей пережить первое потрясение, решил напомнить о себе.

– Нравится? Вы должны оценить мою галантность. Вчера я услышал о вашем желании побывать на крыше Нотр-Дама – сегодня вы уже тут.

– Благодарю вас. Не в первый раз вы удивляете меня. Ваша доброта…

– Мы оба знаем, что я отнюдь не добр, – прервал Арман.

– Пусть так. Но сегодня вы совершили поистине доброе дело!

– Тогда помяните меня в своих молитвах, мой маленький ангел.

– Всенепременно!

Они замолчали. Эмильенна буквально впитывала в себя открывшийся вид. Она дышала ветром, поглощала глазами небо, где постепенно гасла розовая полоса заката и рядом с месяцем появилась первая вечерняя звезда. Смотрела с любовью и болью на дома Парижа, на Сену, на людей, снующих как ни в чем не бывало по своим делам в этом разрушенном перевернутом мире. Если в один прекрасный день ее голова упадет со ступеней гильотины, то вечер того дня не станет менее прекрасным. Закат так же погаснет, звезда так же взойдет, в окнах домов так же зажгут свечи, а люди… Люди будут так же спешить домой от булочника, готовить пищу, ругаться с супругами. Может быть, какая-то минута за ужином даже будет посвящена обсуждению казни красивой девушки. Хотя вряд ли. Слишком уж заурядным явлением стали казни, чтобы обсуждать их. То ли дело максимум, введенный Робеспьером на продукты и плату рабочих!

Пока Эмильенна, предаваясь печальным философским размышлениям, любовалась видом Парижа, Арман любовался ею. Ветер, играя, откинул волосы с девичьего лица, глаза, устремленные вдаль, сияли, но словно застыли на одной точке. Было видно, что мысли ее витают далеко отсюда.

– О чем вы задумались? – мягко спросил Арман.

– О свободе, о покое, о вечности. – Эмильенна отвечала, не отрывая взгляда от пейзажа.

– Иными словами, о смерти?

– Да, – просто ответила она.

– То есть я вам настолько не нравлюсь, что вы готовы предпочесть смерть моему обществу?

Этот вопрос заставил Эмильенну наконец оторваться от созерцания города и неба и повернуться к собеседнику.

– Будто вам не все равно, нравитесь вы мне или нет? – Вопрос прозвучал довольно жестко.

– Почему вы думаете, что мне должно быть все равно?

– Какое вам дело до мнения человека, совершенно вам безразличного?

– Вы считаете, что безразличны мне? – В голосе Армана слышалось удивление.

– Абсолютно в этом уверена! – Эмильенна вновь смотрела вдаль, а не на собеседника. Может быть, оттого ей так просто было прямо высказывать то, что она думала.

– Удивлен, что вы такого низкого мнения о себе. Неужто вы думаете, что не можете зажечь в сердце мужчины интереса к своей особе или огня чувств?

– Только не в вашем! Дело не во мне, а в вас. Вы ведь не способны интересоваться никем кроме самого себя, любить кого-то кроме себя. – В ее голосе слышалась глубокая убежденность.

– А вы полагаете, что уже так хорошо меня изучили? Думаете, что знаете меня лучше, чем я сам? – Арман пристально смотрел на Эмильенну, хоть та и не поворачивала головы.

– Я бы не стала этого утверждать, хотя знатоки человеческой натуры полагают, что со стороны порой лучше можно судить о человеке, чем он сам о себе судит. Но думаю, в этом случае вы вряд ли найдете, что возразить мне. Разве я не права?

– Если и правы, то отчасти. Вы проницательны и все же пока не до конца разобрались во мне. Я соглашусь с вами в том, что не могу любить другого человека, но и себя самого, надо полагать, я также не способен любить. Я могу потакать своим желаниям, добиваться своих целей, невзирая ни на что, но это вряд ли можно назвать любовью к себе.

– Да, пожалуй, – задумчиво согласилась Эмильенна. – Любовь всегда возвышает человека над собой, неважно, любовь эта к себе или к другому. В слепом же потакании собственным прихотям и страстям нет истинной любви, лишь суетное себялюбие. Странно, что вы это тоже понимаете.

– Я понимаю. Я отлично знаю себе цену, не заблуждаюсь на сей счет, не лицемерю и никогда не стараюсь казаться лучше, чем есть. И все же… – Арман взял Эмильенну за подбородок, повернул ее лицо к себе и заглянул в глаза. – Я хотел бы знать: нравлюсь я вам или нет?

– Вам ответить честно?

– Сегодня вы удивительно честны и откровенны со мной. Продолжайте в том же духе.

– Возможно, вам покажется странным, но именно сейчас вы нравитесь мне больше, чем за все время нашего знакомства.

– Это из-за романтического настроения, которое навевает Нотр-Дам?

– Если он и навевает особое настроение, то не только мне. Вы сейчас тоже не такой, как обычно.

– А какой?

Разговоры о самом себе всегда были приятны Арману, как и любому эгоисту, но в данном случае им владел особый интерес.

– Задумчивый, спокойный, не добрый, но и не злой. Мне не страшно рядом с вами. Впервые не страшно.

– Это еще почему? – Арману нравилось внушать Эмильенне трепет, и он не желал так легко расставаться с этой ролью.

– Я сама точно не знаю, просто чувствую. Вы хотели честности с моей стороны. Я не лгу, но могу заблуждаться. – Эмильенна с нежностью провела рукой по страшной каменной морде химеры.

– Я похож на нее? – проворчал Арман.

– Отчего вы так решили? – удивилась Эмильенна.

– Такой же ужасный, но спокойный и настроенный на созерцание.

Эмильенна улыбнулась сравнению. Улыбнулась оттого, что нашла его удивительно метким. Чудовище подпирало лицо руками и задумчиво смотрело вдаль. Оно не внушало ужас – напротив, скульптор удивительно передал в нем настроение, схожее с тем, в котором пребывали Арман и Эмильенна.

– Это все Собор, вы правы, – тихо проговорила она. – Нельзя находиться на крыше Нотр-Дама и оставаться таким же, как внизу. Здесь мы ближе к Богу. И вы тоже, хоть и не осознаете этого.

– А вы, несмотря на ваш ум, полагаете, что чем выше, тем ближе к Богу?

– О нет! К Богу нас приближает не расстояние до неба, а величие Его творений – самого прекрасного города в мире, который открывается нам с крыши самого прекрасного собора. А еще ветер, небо, звезды, облака… Все мирские заботы и тревоги остаются внизу, здесь мы заглядываем в глаза вечности, а потому и меняемся. Пока мы здесь – мы другие. Как бы я хотела никогда не спускаться!

– Возможно, я бы тоже этого хотел.

Самое удивительное, что сказано это было искренне.

Однако внезапно совпавшим желаниям не суждено было сбыться. Маленькая дверка, ведущая на крышу, открылась, и на крыше вновь появился служитель в рясе.

– Простите, месье, но надо уже звонить к поздней мессе. Вам пора спускаться.

– Да, сейчас, – отозвался Арман и обратился к Эмильенне в обычной насмешливой своей манере: – Если вы не хотите оглохнуть, моя прелесть, то пора спускаться вниз, на грешную землю.

Волшебство развеялось, реальность вновь вступала в свои права. Эмильенна еще на несколько мгновений задержалась у края крыши, жадно смотря вокруг, словно вбирая в себя красоту и величие вида, чтобы навсегда сохранить их в душе. Арман окликнул ее, и она вынуждена была подчиниться. Дверь захлопнулась, и ночной воздух сменился затхлым запахом, а свет звезд уступил место тусклому огоньку свечи в руке служителя.

Вниз было идти проще и быстрее, чем наверх, а потому повороты винтовой лестницы, казалось, встречались еще чаще, чем при подъеме. Эмильенна шла последней и радовалась тому, что на этот раз идет одна. Но после десятка пролетов у нее закружилась голова, нога соскользнула со ступеньки, и, не успев испугаться, она оказалась в объятиях подхватившего ее Армана. Он, вопреки ожиданиям, повел себя благородно и не только не воспользовался ситуацией, чтобы позволить себе какую-нибудь вольность, но и на словах не стал дразнить бедняжку, которая и так была смущена до такой степени, что не решалась поднять глаза. Арман осторожно поставил ее на лестницу и, поинтересовавшись, все ли с ней в порядке, велел опереться о его руку. Эмильенна повиновалась. Лучше уж держать мужчину под руку, в чем нет ничего особо предосудительного, чем спотыкаться и падать ему на грудь.

Перед выходом из Собора Эмильенна робко, без особой надежды, поинтересовалась, нельзя ли ей остаться и поприсутствовать на начинающейся мессе.

– Вы хотите созерцать этот фарс? Хотите спасать душу проповедями священника-республиканца? Эти ренегаты противны даже мне.

– Вы правы. Это слишком больно! Я не уверена, что можно принимать Причастие из рук отступников, да простит их Господь.

– Надеюсь, что не простит. Пойдемте домой, моя милая.

По возвращении Арман простился с Эмильенной внизу, пожелав ей доброй ночи и выслушав ее горячую благодарность за прогулку. Эмильенна легкими шагами поднялась по ступенькам, и дверь ее комнаты закрылась. Арман же еще долго стоял у подножия лестницы, оперевшись руками о перила, и задумчиво смотрел наверх. Если бы он не был столь красив, в эти минуты его можно было бы принять за каменную химеру на крыше Нотр-Дама.

Глава 9

Поразмыслив над своими вечерними похождениями, Арман пришел к выводу, что совместная прогулка явно пошла на пользу его отношениям со строптивой пленницей, а потому он немало преуспел в реализации своего плана покорить ее сердце. Правда, надо сказать, что в последнее время он значительно реже думал о цели, ради которой все было затеяно, о мести и унижении. Сама игра так увлекла его, что он почти забыл о том, какой победы хотел достичь.

«Раз прогулки на свежем воздухе так благотворно влияют на вас, мадемуазель, стоит почаще выпускать вас из темницы, – думал он. – Ты любишь этот город, милая, это понятно и слепому. Что ж, сыграем на этой любви!»

Сама же Эмильенна не догадывалась о его планах, но так страстно желала нового выхода из дома, что невольно мечтала о нем, постоянно одергивая себя и напоминая, что это невозможно. Однако самым смелым ее ожиданиям суждено было оправдаться.

После ужина, во время которого они мало разговаривали, Арман как бы невзначай спросил:

– Мне кажется, вам понравилась вчерашняя прогулка?

– Я многократно говорила об этом накануне, а потому вы можете не сомневаться. Несмотря на ужасное положение, в котором я нахожусь, это было одно из самых ярких и сильных впечатлений моей жизни! – Голос Эмильенны звучал страстно и восторженно.

– Уверен, что ваша последняя реплика относится к моменту, когда вы оказались в моих объятиях. – Арман все-таки не мог оставить тот эпизод без внимания и отказать себе в удовольствии подразнить ее.

– Вообще-то, я имела в виду закат на крыше Собора. – На этот раз Эмильенна не дала смущению овладеть собой и говорила спокойно и насмешливо. – Перспектива переломать ноги на узкой лестнице, конечно, впечатляюща, но не настолько, чтобы стать моим главным переживанием.

– А как же сильные мужские руки, удержавшие вас от падения в пропасть? – Арман продолжал издеваться, но достаточно добродушно.

– Об их достоинствах лучше судить вам, ведь это вы их обладатель, – парировала Эмильенна.

– Пусть так. Жаль, что вы не оценили моей галантности, но раз прогулка пришлась вам по вкусу, то могу предложить повторить ее.

– Когда? – В голосе Эмильенны скользнула неприкрытая заинтересованность и надежда.

– Я мог бы тебя помучить, но не стану. Мы отправимся гулять прямо сейчас!

Ее глаза загорелись от радости.

Арман предложил ей свою руку, сопроводив этот жест ехидным замечанием о тех, кто нетвердо стоит на ногах, но Эмильенна дала себе слово не замечать его насмешек и сарказма. Она снова вырвется на свободу, хоть и под конвоем.

Выйдя из дома, они сначала прогулялись по улицам Ситэ, навестили Сен-Шапель, которая тоже переживала не лучшие свои времена. Затем Эмильенне показалось тесно на острове, и она предложила перебраться на левый берег, что они и сделали. Всю дорогу молодые люди довольно непринужденно обменивались репликами, словно были если не старыми друзьями, то, по крайней мере, хорошими знакомыми. Завидев шпили Сорбонны, Арман вспомнил проведенные там годы и развлек свою спутницу несколькими забавными эпизодами эпохи студенчества. Эмильенна, как и накануне забывшая обо всем на свете, кроме настоящего момента, пребывала в веселом и озорном настроении. В ответ на студенческие воспоминания Армана она поведала о своих приключениях тех лет, когда училась в монастыре кармелиток. Рассказывала она так артистично, что Арман от души смеялся похождениям юных воспитанниц монастыря и злоключениям их наставниц.

– А вы, оказывается, тот еще бесенок! Это надо же – склеить страницы требника бедной сестры Руфины! Значит, вам не всегда было присуще столь суровое благочестие, как нынче? – хитро спросил он.

– Может, и так. Не мне об этом судить. Но и поныне я считаю любой поступок, воздающий сестре Руфине должное за ее обращение с ученицами, проявлением истинного благочестия.

– То есть вы не раскаиваетесь в содеянном?

– Ничуть. И сделала бы это снова! – Эмильенна не выдержала и расхохоталась. – Смотрите же, не обижайте меня, а то заклею страницы всех книг вашей библиотеки или налью чернил в кофе, который Люсьен вам подает с утра.

– А разве я вас обижаю? – вкрадчиво спросил Арман.

Вопрос был с подвохом. Хорошее настроение Эмильенны моментально испарилось, уступив место прежней недоверчивости и холодности.

– Скажем так: вы причинили мне намного меньше зла, чем могли бы, – осторожно ответила она.

– А добро? Разве я не был к вам добр? – Арман считал, что осыпал пленницу благодеяниями и сейчас самое время пожинать плоды своих благородных поступков.

– Вы сами как-то сказали, что отнюдь не добры, а потому я перестала заблуждаться на сей счет, – довольно жестко ответила Эмильенна. Желая смягчить сказанные слова, она добавила: – Но это не значит, что я не благодарна вам. Я в равной мере ценю то добро, что видела от вас, и то зло, которого избежала.

– Достойный ответ. И все же совсем не то, что мне хотелось бы услышать, – многозначительно произнес он.

После этого некоторое время они шли в молчании, гармоничные отношения, установившиеся между ними благодаря воспоминаниям юности, были нарушены напоминаем о настоящем. Но через некоторое время Эмильенна вновь развеселилась и, вырвав у Армана руку, побежала к мосту Сен-Мишель.

– Обожаю мосты! Я могла стоять на них часами! – Она перегнулась через перила, любуясь темными водами реки и отражающимися в ней огнями города.

– Эй, красавица, не упади! Ты что, топиться собралась? – Компания подвыпивших «граждан», заметивших Эмильенну с берега, не могла оставить ее без внимания.

Арман в мгновение ока оказался рядом с Эмильенной, и одного его взгляда, а также недвусмысленного жеста, которым он схватился за шпагу, было достаточно, чтобы обратить балагуров в бегство.

– Вас и на секунду нельзя оставить. Будь вы моей женой, я запретил бы вам выходить из дома. Иначе дни и ночи пришлось бы проводить на дуэлях, – заметил Арман, но его насмешливый тон не вязался с чересчур пристальным взглядом, обращенным к Эмильенне.

– Не стоит беспокоиться: я никогда бы не стала вашей женой!

– Неужели? Даже в вашем нынешнем положении? Даже ради спасения чести и доброй совести христианки?

– Мое положение, сколь бы ужасным оно ни было, не должно толкнуть меня на шаг, сулящий еще больший ужас!

По обыкновению, замеченному вчера Арманом, Эмильенна, произнося эти слова, не смотрела на собеседника, а казалась поглощенной созерцанием реки.

– То есть брак со мной вам видится бо́льшим ужасом, чем бесчестье?! – Арман явно начинал злиться и не пытался это скрыть.

– Разве он не станет для меня бесчестьем? Я не буду вам говорить про счастье союза с любимым человеком: вам все равно не понять. Но никогда, слышите, никогда не предстану я перед алтарем ради спасения жизни или даже чести!

Эмильенна понимала, как опасны ее слова, но в ней взыграли гордость и верность своим убеждениям. При всем своем уме она не могла сдержаться, не могла проявить дипломатичность и осторожность, уместные в ее положении. Она говорила не как пленница, а как королева на эшафоте.

Армана, как и следовало ожидать, и слова ее, и тон привели в бешенство. Он схватил Эмильенну, оторвал от перил и насильно повернул ее лицо к себе.

– А если так, принцесса, то ответь честно, что бы ты выбрала: мы сейчас же идем в Сен-Шапель и венчаемся или возвращаемся домой, где я завершу то, что начал в первый вечер нашего знакомства?

– Можно подумать, выбери я венчание, моя судьба будет иной и вы откажетесь от своих гнусных притязаний?! – В глазах Эмильенны полыхала не меньшая злость, чем в глазах Армана.

– Нет, не откажусь, но они будут законны!

– О да! Мне станет намного легче, если вы надругаетесь надо мной на законных основаниях!

– Вы будете чисты перед своим Богом и людьми!

– А перед собой? Как я оправдаюсь перед собой за такой поступок? Власть надо мной, отданная вам волею судьбы, станет и вовсе безграничной, скрепленная печатями закона и церкви. А я стану еще более беззащитной, отдав вам добровольно то, что сейчас вы удерживаете силой.

– Ты останешься такой же беззащитной, как и теперь, не более и не менее. Ты и сейчас в полной и безраздельной моей власти. Ты – моя пленница, моя рабыня, моя собственность!

– Нет! – Эмильенна смотрела ему прямо в глаза, и в голосе ее звенело презрение к нему и к опасности, в которой она оказалась.

– Нет?

– Нет, потому что в вашей власти лишь тело мое, душу же я вам не отдам! Стать вашей женой для меня значит хранить вам верность, следовать за вами, повиноваться вам, уважать вас и не иметь права оставить вас, даже если представится возможность. Таковы оковы брака, налагаемые религией и правом. Жена принадлежит мужу телом и душой, а я хочу оставить свою душу при себе, пока не могу вручить ее Спасителю.

– Очень мне нужна ваша душа, и ваша верность, и все ваши чертовы принципы и убеждения! – Арман понимал логичность аргументов, которые никогда раньше не пришли бы ему в голову, но не мог и не собирался прощать ей новое унижение. – И не смей думать, что мои слова значат предложение руки и сердца. Я не собираюсь жениться на собственной невольнице, будь она хоть Елена Троянская. Зачем платить за то, что можно взять даром? – Слова эти были сказаны со злобной издевкой.

– Я бы никогда не подумала, что вы хотите жениться на мне. Это так же невозможно для вас, как для меня стать вашей женой. Поэтому давайте забудем этот разговор… – Эмильенна слишком поздно опомнилась и попыталась спасти положение, насколько это возможно.

– Ну уж нет! Поверь мне, я его точно не забуду. А ты еще пожалеешь о своих словах!

Пока Арман буквально волок ее к дому, Эмильенна проклинала себя и свой язык. Сумасшедшая! Зачем ей понадобилось злить своего мучителя? Неужто нельзя было промолчать на его шутку про жену и дуэли?! Господь смилостивился над ней, ее дракон мирно спал, а она, безумная, сама разбудила его и бросилась в пасть. Как смеет она после такого безрассудства молить Бога о помощи?! И все же всю дорогу Эмильенна возносила истовые молитвы о защите и спасении.

Пока она пребывала в отчаянии и молитвах, Арман предавался размышлениям совсем иного рода. Ни разу за все время, проведенное с Эмильенной, кроме первого вечера, не был он так близок к осуществлению низкой цели, ради которой вывел ее из тюрьмы. Но даже теперь, в гневе и ненависти к ней, он понимал, что, удовлетворив одни свои желания, сделает навеки невозможным исполнение других. Воспользовавшись своей властью, он утратит ее, а ощущение собственного могущества пьянило его, делало зависимым от этого чувства. Надругавшись над телом, он никогда уже не заполучит душу, над которой, несмотря на свои слова, тоже хотел иметь безраздельную власть. Скорее всего, она умрет, но и оставшись жить, уже не будет той, что так будоражила кровь и воображение, разгоняла скуку и наполняла жизнь новым смыслом.

Войдя в дом и захлопнув за собой дверь, Арман развернул Эмильенну лицом к себе и, до боли сжав хрупкие плечи, долго молча смотрел на нее. Наконец он отпустил ее и, слегка подтолкнув к лестнице, сказал:

– Ступайте!

Эмильенна же, потрясенная всем произошедшим, не в силах была сделать ни шагу и стояла перед ним как прекрасное изваяние.

– Уходите же, говорю вам! Быстро! Иначе я не смогу больше сдерживать себя! – В голосе его была подлинная мука, вызванная борьбой двух равносильных желаний.

Эмильенна будто очнулась и бросилась вверх по лестнице, не смея оглянуться.

– И заприте дверь! – крикнул Арман ей вслед. – Если вам очень повезет, это поможет.

Глава 10

Напуганная предупреждениями Ламерти, Эмильенна всю ночь не сомкнула глаз. Лишь когда рассвело, она забылась тяжелым сном. Раздавшийся через несколько часов стук в дверь принес ей раздражение оттого, что очень хотелось спать, и облегчение, поскольку вырвал из объятий сменяющих друг друга кошмаров. У двери стоял неизменный Люсьен и привычно звал ее к завтраку.

Спустившись, Эмильенна обнаружила крайне неприятный сюрприз: хозяин был дома и сидел за столом. Подняв на нее глаза, он спокойным тоном пожелал доброго утра и продолжил трапезу. Ничто не напоминало о вчерашней буре, которую она пробудила в душе этого человека. Вознеся благодарственную молитву, Эмильенна опустилась на стул, стараясь быть как можно незаметней. Это было излишне, потому что Арман, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания.

Закончив завтрак, он собрался было выйти из столовой, но уже у дверей передумал и, вернувшись, встал у окна. Не поворачивая головы, он заговорил:

– Я сказал вам вчера, что никогда бы не женился на вас. Это не совсем так. Возможно, встреть я вас в более спокойное время, вы могли бы получить от меня предложение руки и сердца.

Эмильенне очень хотелось возразить, что в спокойное время, окруженная достойнейшими претендентами, она никогда бы не ответила согласием. Но она не стала этого говорить. Убедившись, сколь ужасны могут быть последствия неосторожных слов, когда имеешь дело с Арманом де Ламерти, она предпочла ответить иначе:

– В спокойные времена я была слишком молода для предложений руки и сердца. Когда все началось, мне было четырнадцать лет.

– Пусть так. Я рассуждаю не о том, что есть, а о том, что могло бы быть. Не нуждаясь ни в семье, ни в любви, тем не менее я бы, конечно, женился. И вы обладаете некоторыми достоинствами, необходимыми для мадам де Ламерти.

– Для такой высокой чести надо обладать поистине незаурядными качествами. – Эмильенна говорила спокойным тоном, оттого трудно было уловить иронию, а следовательно, и придраться к ее словам.

– Напротив! – Арман не заметил или сделал вид, что не заметил сарказма. – Ничего необыкновенного. Всего лишь красота, молодость, знатность и богатство.

– Но революция и титул мой, и богатство превратила в пустой звук.

– Зато я стал в несколько раз богаче, чем раньше, а потому могу позволить себе жениться хоть на церковной нищенке. Что же до титулов и званий, то, сколько их ни отменяй, мы оба знаем, что я остаюсь де Ламерти, а вы – де Ноалье. Упразднив титулы, нельзя отменить знатность рождения.

– И это говорите вы? Тот, кто голосовал за все эти законы? – презрительно воскликнула Эмильенна.

– Я не единственный аристократ среди голосовавших и не единственный, кто по-прежнему не желает чувствовать себя ровней всякому сброду.

– Но это вы объявили, что все равны!

– Оставим в стороне революцию и ее издержки. Вернемся к вам. Сказав, что вы обладаете некоторыми приятными качествами, я также добавлю, что в вас есть нечто, чего категорически не должно быть в женщине, которую я могу выбрать своей женой: вы слишком умны, горды, своевольны. А свою жену я всегда видел милой, наивной, покорной, набожной дурочкой.

– Набожность-то ей к чему? Кажется, это качество вам вовсе не присуще.

– Так же, как и все прочие перечисленные. Но я говорил не о себе, а о своей предполагаемой избраннице. Набожность нужна ей, чтобы со смирением и довольством переносить свою долю и не отравлять мне жизнь жалобами и укорами. Задача жены – принести мужу состояние и вести домашние дела, дабы муж не отрывался на такие пустяки. И мне нужна была супруга, которая не стала бы от меня желать ничего, кроме моего имени.

– Понимаю. – Эмильенна кивнула. – Однако посмею заметить, что ваш идеал почти недостижим. Даже самая кроткая и покорная женщина будет ждать от мужа любви и уважения.

– Вот для того-то ей и нужна набожность, чтобы со смирением перенести отсутствие любви, уважения и вообще интереса к своей персоне.

– Помилуй Господь несчастную, на которую падет ваш выбор! – Эмильенна осеклась, поняв, что опять говорит лишнее, но Арман, вопреки ее ожиданиям, не разгневался.

– Вполне вероятно, что ваши молитвы будут услышаны, ибо теперь, когда я настолько богат, что могу жениться на ком угодно, в здравом размышлении я склоняюсь к мысли, что это вовсе не обязательно. Зачем? Состояние мое таково, что мне сложно будет его потратить, проживи я хоть сто лет, а преимущества рождения больше ничего не значат. Так для чего обременять свою жизнь супружеством? Мне вполне хватит грамотного управляющего для ведения домашних дел и любовниц для исполнения предназначения женского пола.

– Думаю, вы правы. Так действительно будет лучше.

– Весь этот разговор затеял я исключительно с целью окончательно разуверить вас в моем намерении взять вас в жены. Это единственное, чего вы можете от меня не опасаться.

– Благодарю вас. – Эмильенна с преувеличенным смирением встала из-за стола и тут же присела в реверансе.

– Однако это не значит, что я откажусь от прочих притязаний в отношении вас, – жестко произнес Арман.

– На все воля Божия! – со вздохом ответила Эмильенна.

– Сегодня я иду на собрание якобинского клуба. – Исчерпав тему брака, Арман перевел разговор в другое русло. – Хотели бы вы сопровождать меня?

– Не уверена. Не думаю, что мне интересны разговоры и проекты людей, которых я презираю и ненавижу.

– Как пожелаете. Конечно, проще заочно осуждать, не зная истинных доводов противника, толкающих его на те или иные поступки. Ведь когда знаешь и понимаешь, судить человека гораздо труднее.

На самом деле Ламерти нисколько не занимало оправдание якобинских идей в глазах Эмильенны, он лишь хотел похвастаться перед товарищами красивой любовницей. Однако, как он и ожидал, замечание его попало в цель.

– Что ж, возможно, вы правы. Я пойду с вами хотя бы ради простого любопытства. Кроме того, это ведь даст мне новую возможность выйти из дома.

– Мы поедем в экипаже.

– Как вам будет угодно.

Эмильенна благодарила Бога за милосердие, за то, что Арман вернулся к прежнему своему стилю общения с ней. Робкие ростки начинающейся дружбы и доверия были выдернуты с корнем после вчерашнего, но, возможно, это и к лучшему. Что может принести дружба такого человека? Как она вообще возможна? Нет уж, лучше пусть все остается как есть, хотя надежды на это не так уж много.

Вечером в открытом экипаже они отправились на собрание клуба, которое проходило в реквизированном особняке одного из бывших аристократов. В просторном помещении, раньше, вероятно, служившем бальным залом, было тесно, шумно и душно. В разномастной волнующейся толпе были и изысканные щеголи, продолжавшие, подобно Арману, подчеркивать свой статус даже после того, как он был объявлен ничтожным; были и простолюдины, кичащиеся тем, что революция вознесла их на вершину жизни из клоак, где они прозябали; присутствовали также люди, происхождение и состояние которых было сложно определить. Эмильенна разглядывала лица: в глазах одних пылал священный фанатичный огонь, другие тщетно пытались изобразить, что хоть отчасти понимают, о чем идет речь, третьи, к которым можно было причислить и ее спутника, сидели со скучающими, равнодушными лицами. Даже когда Ламерти вмешался в обсуждение, лицо его продолжало оставаться бесстрастным, пусть слова он подбирал с большим умением и удерживал внимание аудитории, насколько это вообще было возможно в таком хаосе.

Эмильенна же не слушала и не слышала, о чем он говорит. Вряд ли она способна была думать о чем-то кроме того, что в разгар своей речи Арман отошел далеко от нее и совсем ее не замечает. Вот он, шанс на спасение, путь, предлагаемый Господом! Такой возможности больше не будет.

Эмильенна лихорадочно начала протискиваться к выходу. На ее счастье, она была не единственной женщиной в клубе и не единственной, чья внешность и наряд могли привлечь внимание. К тому же они с Ламерти зашли недавно и стояли недалеко от входа, а потому еще немногие успели разглядеть красавицу настолько, чтобы проявить к ней и ее действиям интерес.

Не теряя ни секунды, Эмильенна выбиралась из гудящей толпы. Ей удалось быстро покинуть зал. Оказавшись в пустом холле, она бросилась бежать и через минуту уже вдыхала свежий влажный ночной воздух. Куда бежать? Неважно, лишь бы подальше. Хоть в темные переулки, хоть в трущобы, лишь бы быть снова свободной. Как распорядится своей свободой, она пока не знала, у нее не было ни единой лишней секунды на размышление. Раз Господь указал ей путь к спасению, значит, поможет пройти по нему.

Быстро оглядевшись, Эмильенна решила направиться туда, где меньше света. Но убежала она недалеко: мужская рука крепко и больно схватила ее за локоть. Даже не оборачиваясь, Эмильенна знала, что это Арман.

– Не так быстро, моя ласточка! Неужто я так скучно говорил, что вам не захотелось меня дослушать? – Насмешливые слова и спокойный тон не могли обмануть: он был в бешенстве. – Или скажете, что захотели подышать свежим воздухом?

Ответить Арман не позволил – резко, со всего размаха, он ударил ее по лицу.

– Неблагодарная тварь! Я вожусь с ней, вытаскиваю из тюрьмы ее презренных родственников, щажу непонятно ради чего ее целомудрие… И что получаю в ответ? Ты хотела свободы от меня? Ты ее получишь! Сейчас ты станешь абсолютно свободна!

Арман потащил Эмильенну на ту темную улочку, куда она сама собиралась бежать, подальше от света фонарей. Прислонив ее спиной к стене дома, он одной рукой сжал ей запястья, а другую сомкнул на ее шее. Он ждал ужаса в ее глазах, мечтал насладиться ее страхом, но взгляд Эмильенны выражал только ненависть и презрение.

Она поняла, что сейчас умрет, окончит земной путь тревог и мучений, и возблагодарила за это Создателя. Взгляд ее стал отрешенным, выражение лица спокойным и возвышенным.

Такой поворот событий не устраивал Армана.

– Ах так? Вы сами хотите умереть? В таком случае я не стану оказывать вам эту услугу! – Он разжал пальцы, стиснутые на ее горле, и разочарование мгновенно исказило лицо Эмильенны. – Я поступлю иначе, к обоюдной нашей радости. Вижу, что общество мое вам неприятно, а посему не стану его больше навязывать. Да и вы больше не интересуете меня, даже ваши соблазнительные прелести не стоят моего внимания. Думаю, что наше знакомство закончится тем же, чем и началось.

– Вы отправите меня обратно в тюрьму? – Эмильенна впервые подала голос.

– О нет! Зачем же? Я отдам тебя Николя Парсену. Помнишь такого милого господина?

Парсена Эмильенна помнила. Услышав о нем, она мгновенно лишилась чувств и упала бы, не подхвати ее Арман у самой земли.

Не ожидая подобной реакции, он не знал, как ему теперь поступить. Так он и стоял в растерянности, с Эмильенной на руках, когда из-за угла показался упомянутый Николя Парсен.

Глава 11

Надо сказать, что, несмотря на охватившее его бешенство – а может быть, именно благодаря ему, – Арман еще не принял окончательного решения насчет беглянки. Он не собирался ни убивать ее, ни отдавать Парсену – хотел лишь запугать и заставить унижаться, а потому неожиданное явление самого Парсена отнюдь не входило в его планы. Тот же, напротив, весьма желал этой встречи.

Размашистым шагом, демонстрируя наглую усмешку на грубом лице, Парсен подошел к Арману.

– Доброй ночи, гражданин Ламерти. Давненько не виделись. – В его тоне не было и тени почтительности. – Что с нашей пташкой? Заснула или вы ее прикончили? Было бы жаль.

– Потеряла сознание, завидев вас. Должно быть, вы ей не понравились.

– Да ну? А вы? Вы-то ей понравились, как я погляжу? – Парсен говорил в привычной своей фамильярной манере, что безмерно раздражало Армана, плебей же видел производимый эффект и наслаждался им.

– Что вам нужно? – Голос Армана звучал презрительно и устало, будто он отгонял назойливое насекомое.

– Она! – Парсен уставился на Эмильенну таким красноречивым взглядом, что даже Арману, не отличавшемуся скромностью, стало не по себе.

– Не надо смотреть на нее как людоед, это все-таки моя собственность. Не забыли?

– Не забыл. Но решил, что вы передумали. Наигрались небось уже? Отдайте мне куколку! Я даже буду не в обиде, что не получил ее первым. Отдайте, и будем снова друзьями.

– Ну это вряд ли! – Арман не в силах был скрыть свое презрение.

Во время беседы, которую сложно назвать дружественной, Эмильенна пришла в себя, однако вовсе не спешила обнаруживать это обстоятельство. Сначала она почувствовала, что ее держат на руках, затем, к бесконечному своему ужасу, услышала голос Парсена. Вывод, к которому она пришла, обдумав ситуацию, насколько было возможно в ее положении, оказался крайне неутешителен: Ламерти договаривается с Парсеном о передаче живой собственности из одних рук в другие.

При подобном умозаключении ее поразил грозный окрик:

– Уберите от нее свои грязные лапы, или я убью вас!

– Убьете? Вот это да! Из-за девицы?! Да бросьте! Негоже друзьям ссориться из-за бабенки. – Парсен перешел на более миролюбивый тон, очевидно понимая, что угрозы Армана не пустой звук.

– Я могу понять, что разговаривать вы учились в трущобах, но избавьте меня от изысканности ваших выражений, тем более по поводу этой девушки!

Смесь бешенства с ледяным презрением в голосе Армана поразила Эмильенну. Она боялась поверить своим ушам: он не только не отдает ее, но и запрещает непочтительно о ней отзываться.

– А она вас, видно, крепко зацепила. Что, хороша?

– А вы, видно, решили сегодня познакомиться с моей шпагой, раз не оставляете эту тему? – По голосу было понятно, что Арман жаждет довести разговор до дуэли.

– А что я говорю-то? Вы у меня ее в тюрьме отняли, сейчас не отдаете, хоть и было уже довольно времени наиграться, да еще и заколоть как цыпленка грозите. Видно, совсем голову потеряли из-за этой… женщины. Хотите драться со мной? Я не прочь. Только мне эти ваши дворянские шпаги не по нутру. Бросайте девчонку и шпагу, и будем драться как мужчины – голыми руками! Кто победит, тому и девчонка. Идет? – Парсен раззадорился, и предложенная им ставка разожгла его азарт.

Но Арман не собирался опускаться до кулачной схватки с плебеем.

– К вашему сожалению, я не вырос на грязных улицах, где мужчины не знают другого оружия, кроме своих кулаков. И я не собираюсь отстаивать в бою свою собственность. Только честь!

– Еще скажите, честь дворянина! Все вы, «бывшие», такие! Строите из себя друзей народа, а сами презираете нас, как мусор под ногами. Я-то давно это вижу! Надеетесь, это вам так сойдет? Или думаете, что насадите меня на шпагу как на вертел, пользуясь тем, что я не обучен махать этой железкой? – Парсен сочился злобой, которая была щедро приправлена страхом и давней ненавистью.

– Меня утомил этот вздор! – Арман перехватил Эмильенну так, чтобы удерживать ее одной рукой, а другой потянулся к шпаге. – Или вы деретесь, или убирайтесь!

– Я ухожу, но не забудьте о сегодняшней встрече и разговоре. А если память у вас короткая, то я вам напомню! – Жест Армана произвел на Парсена должное впечатление. Несмотря на ярость, самоубийцей он не был.

– Это угроза?

– Это предупреждение. Бывайте! Не уроните девчонку. Ха-ха! Вам пора домой – пресмыкаться перед женской юбкой, а мне пора на собрание – вершить судьбы Франции. Каждому свое! – И, грубо хохоча собственной шутке, Парсен пошел к особняку, где собрание якобинского клуба было в самом разгаре.

Арман же с Эмильенной на руках сел в подъехавший экипаж. Всю дорогу ее голова лежала у него на коленях, но она не смела и пошевелиться, чтобы этому воспротивиться: он не должен усомниться в том, что она без сознания. Пусть он не отдал ее Парсену (собственность как-никак), но общения с ним самим в этот вечер Эмильенна решила избежать любой ценой. Она по опыту знала, что к утру его гнев может остыть и смениться другим настроением, но сейчас Ламерти был как фитиль пороховой бочки.

В доме, куда он также внес Эмильенну на руках, их встретил верный Люсьен.

– Мадемуазель стало душно в зале собрания, она потеряла сознание. – Арман кратко объяснил ситуацию слуге, который, впрочем, и не думал задавать никакие вопросы.

Зато он отлично знал способы приведения изнеженных барышень в чувство и этими знаниями вызвал у Эмильенны мысленные проклятия: возвращение к жизни было не в ее интересах. Задержав дыхание, она стоически переносила нюхательные соли, поднесенные к носу, растирание висков уксусной эссенцией и хлопанье по щекам, которое в исполнении Армана сложно было назвать деликатным. Поняв, что долго не продержится, Эмильенна решила пойти на хитрость: она слабо застонала, тем самым подав признаки жизни, но глаза не открыла.

Мужчины вполне удовлетворились таким результатом своих усилий. Люсьен сказал, что здоровый сон вернет бедняжке силы, и предложил отнести ее наверх. Арман отказался и сам понес пленницу по лестнице на руках. В комнате, положив ее на софу, он опустился у изголовья и прошептал:

– Я тебя никому не отдам, слышишь? Никогда! – Он вдруг порывисто схватил руку Эмильенны и поднес к губам. – Но если ты еще раз попробуешь сбежать от меня, я тебя убью!

Глава 12

Как и надеялась Эмильенна, утром от вчерашней бури осталась лишь легкая рябь на воде. Арман вновь был спокоен, хотя довольным его назвать было трудно. После завтрака, проведенного в полном молчании, он устало спросил:

– Я хочу знать ответ только на один вопрос: зачем? Зачем вы бежали из дома, где были в относительной безопасности, в ночные парижские трущобы, где в течение первой же ночи стали бы добычей таких негодяев, по сравнению с которыми не то что я, но даже Парсен – невинный агнец?

– Зачем?! – Эмильенна мгновенно зажглась. – Вы спрашиваете зачем? А как бы понравилась вам роль собственности и постоянное пребывание в страхе за свою честь? Вы как-то сравнили меня с принцессой в логове дракона. Вы – дракон, но попробуйте представить, что чувствовали бы на месте жертвы. Разве, случись вам чудом разорвать путы, не побежали бы в любую сторону, невзирая на пропасти и вулканы? Или, по здравом размышлении, пришли бы к выводу, что в пещере дракона теплее и спокойнее, потому и не стоит ничего менять? Да что я вас спрашиваю? Разве можете вы хоть на секунду почувствовать то, что чувствую я?! Будучи хозяином положения, вы лишь развлекаетесь, играете со мной как кошка с мышью, оттого вам никогда и не понять, что толкнуло меня, воспользовавшись первой возможностью, бежать без оглядки, не взвешивая все за и против!

Гнев и боль в ее голосе лучше слов ответили Арману на его вопрос.

– Отчего же? Отчасти я понимаю, что вам несладко у меня. Но на что вы рассчитывали? Ни денег, ни крова над головой, ни одного друга, зато враги на каждом шагу. Как планировали вы выживать дальше?

– Говорю же вам, ничего я не планировала! У меня не было на это времени. Я просто верила, что если Господь вырвал меня из лап льва, то спасет и от гиен и шакалов. А если нет, то такова Его воля.

– Откуда вы знаете? Может, Его воля в том, чтобы вы, спасенная от смерти, пребывали в моем доме, под моим покровительством? – с любопытством поинтересовался Арман.

– Судя по тому, что затея моя не удалась, я не исключаю и такого, – размышляла Эмильенна.

– Вот это уже разумные слова. А то после вчерашней выходки я стал опасаться за ваш рассудок.

Арман, казалось, был удовлетворен результатами беседы.

Эмильенна же, скрестив руки на груди, ходила по комнате. Наконец она решилась заговорить:

– Позвольте же и мне задать вам вопрос, хотя, если не пожелаете, можете не отвечать.

– Разумеется.

– Вчера в клубе вы, упражняясь в красноречии, произносили высокопарные речи о свободе, гуманности, правах народа, тирании и прочих революционных догмах. Но я скорее умру, чем соглашусь поверить, что все эти идеалы вам небезразличны. Вы верите в правоту революции ничуть не более, чем я или мой дядя. Я с трудом, но все же могу понять тех дворян, которые и впрямь всей душой страдают за народ и мечтают изменить мир к лучшему, они хоть чем-то могут оправдать свое участие в кровавом фарсе, называемом революцией. Но вы?! – Она подошла к нему совсем близко и смотрела прямо в глаза, ожидая ответа.

– Опять претендуете на то, что знаете меня лучше меня самого? – насмешливо спросил Арман.

– Отнюдь! Совсем напротив, пытаюсь вас понять. Хочу постичь мотивы, которые скрыты за вашими поступками.

– Что ж. Я мог бы промолчать или соврать, но отвечу честно: вы правы, мой ангел, я ничуть не верю в то, что говорю. Мне не хуже вашего понятно, что республика, растоптавшая аристократов, служит отнюдь не воспеваемому ей народу. Народом и его правами она лишь прикрывает свои истинные цели, а цели эти состоят в том, чтобы те, кого мы именуем сейчас буржуазией, могли бы создать такой строй, который позволит им процветать.

– Но вы-то каким образом относитесь к буржуазии? – В последнее слово Эмильенна вложила все свое презрение.

– Никаким. Абсолютно никак не отношусь и не собираюсь относиться. Но я отлично отдаю себе отчет в том, что происходит. И очень давно. Еще в восемьдесят седьмом можно было предсказать, чем кончится затея Неккера о созыве Генеральных Штатов. Если тебя вместе с бурным потоком несет в пропасть, то лучше вскочить в лодку своих врагов и выжить, чем низвергнуться вниз и погибнуть в обществе друзей. О нет, я не мечтал разделить участь вашего дядюшки или вашу! Говорят, крысы покидают тонущий корабль. Всегда недоумевал зачем, ведь, покинув корабль, они оказываются в той же бурной ледяной морской воде, только несколькими часами ранее. Почему бы крысам не взять на себя управление тонущим кораблем, вышвырнув за борт капитана и команду? Благородства в этом никакого, зато верный шанс на спасение.

– То есть все только ради выживания? – Теперь презрение Эмильенны относилось непосредственно к Арману.

– Не только. Есть и другие причины. Мне плевать на народ и его страдания, мне нет дела до финансовых и политических интересов буржуазии, но мне так же глубоко противны мои братья по крови – дворяне. Есть среди них и достойные люди, но большинство тупы, ленивы, ограниченны – одним словом, омерзительны. Они наживаются на труде невольников со своих далеких плантаций, муках крестьян и ведут полусонное существование. Мне претит такая спячка. Революция – мое лекарство от вечной скуки, выход моему презрению к окружающему ничтожеству. Самые сильные выплывут, прочие пусть гибнут с этим загнившим кораблем.

– А пока корабль тонет, вы и вам подобные можете без помех пошарить в трюмах и захватить его сокровища. Так? – Эмильенна усмехнулась.

– Так, моя проницательная радость, именно так. Я неплохо заработал на революции, мое состояние, и без того немалое, значительно возросло. Думаю, игра стоила свеч.

– Как все просто! И как низко!

– Милая моя, вы подвержены тому же заблуждению, что и большинство людей в нашем мире. Вы судите о других по себе, словно накладывая на чужой характер свои принципы и мерки. Вы полагаете, что любое деяние, невозможное для вас или несопоставимое с вашими представлениями о чести, низко и презренно. Для таких, как вы, – может быть, но не для таких, как я. Я циничный, корыстный, эгоистичный мерзавец. Не судите меня исходя из ваших законов. У меня свои правила. Чудовищу не стоит вменять в вину отсутствие ухоженных ногтей. Это глупо!

– Возможно, вы правы. Чудовищам подобает поступать чудовищно. Вы неплохо с этим справляетесь.

В словах Эмильенны крылся намек на события минувшего вечера, который Арман легко угадал.

– Обижаетесь? – с интересом спросил он.

– После полученных объяснений касательно вашей сущности понимаю, что обижаться просто нелепо – так же, как злиться на молнию, которая в тебя ударит.

– О! Вы наконец начинаете меня понимать. Впрочем, не все так страшно. Признайте, что по отношению конкретно к вам я бываю иногда гуманным. Вы все еще живы, целы и невредимы, а это уже немало, когда живешь бок о бок с чудовищем.

– Гуманным? Хотите знать, что было бы истинным проявлением гуманности с вашей стороны? – Эмильенна подошла вплотную к Арману, глаза ее метали молнии. – Вы поступили бы гуманно, если бы довели начатое до конца и придушили меня там, на темной улице.

– Не печальтесь, душа моя. Не все еще потеряно! – Арман дотронулся ладонью до ее щеки. – Возможно, я придушу вас. В другой раз.

– Была бы вам чрезвычайно признательна! – Эмильенна присела в реверансе, надменно встряхнула головой и гордо удалилась из комнаты.

Провожая ее взглядом, Арман пребывал в совершенном восторге. Нет, ну до чего же удивительное создание! Она просто великолепна! Видно, Всевышний отливал ее характер из чистейшей дамасской стали. Придя к выводу, что Эмильенна, несомненно, стоит его внимания и всех беспокойств, которые причиняет, он стал думать о том, как поступить с ней дальше.

Ее живой ум, удивительный образ мыслей, даже насмешки и дерзости, не говоря уже о красоте, стали ему просто необходимы. Без этой бунтарки жизнь его снова станет скучной и пресной, как трапеза бедняка. То, что она останется с ним, не вызывало у Армана ни малейшего сомнения. Но в каком качестве? Самым простым и логичным было бы поступить с ней так, как он изначально намеревался и как она заслужила своим надменным поведением. Безусловно, этот путь сулит неземное блаженство, но только на одну ночь. А что будет с ней потом? Воображение Армана услужливо нарисовало страшную картину: Эмильенна в разорванной одежде, поникшая, смертельно бледная, безжизненная, с остекленевшим взглядом, обращенным в одну точку, похожая на прекрасную, но сломанную куклу.

Арман покачал головой, отгоняя видение. Нет, такая она ему не нужна! Если она не умрет, то станет лишь жалкой тенью самой себя. Куда умнее поступить с ней иначе – соблазнить. Эмильенна должна безраздельно принадлежать ему, но по доброй воле. В этом случае она сможет сохранить лучшие свои качества, а он разовьет в ней новые, пока неведомые стороны. Эмильенна де Ноалье станет первой и единственной достойной его любовницей!

Приняв такое решение, Арман, с одной стороны, почувствовал облегчение, но с другой, осознал, как непросто будет претворить свой план в жизнь. И дело не только в неприступности Эмильенны, ведь он надеялся, что рано или поздно сломит ее, а в постоянном искушении, которому подвергался он сам. Как можно жить под одной крышей с девушкой, которая хороша как языческая богиня да к тому же постоянно провоцирует его гнев? Как можно сдерживать себя, чтобы не сотворить с ней того, к чему взывают самые низменные инстинкты? Вот это по-настоящему трудно!

Потом мысли Армана приняли иное направление, и он с удивлением осознал, что уже несколько раз щадил Эмильенну, не только не имея намерения поступить таким образом, а напротив, имея намерения совершенно противоположного свойства. Он словно тянулся к предмету, который находится на виду и был доступен, но натыкался на невидимую преграду и, несмотря на все желание, не мог овладеть им. Похоже, что само Провидение хранит пленницу от его необузданности для осуществления более обдуманных и сулящих большее удовольствие планов.

Размышления Армана были прерваны появлением Люсьена.

– Вас желает видеть месье де Фабри. Говорит, что у него крайне срочное дело.

Глава 13

Через минуту Жерар де Фабри зашел в комнату. Вид у него был явно взволнованный.

– Жерар! Чем обязан? Пришли дослушать мою вчерашнюю речь, которую обстоятельства помешали мне закончить? – Арман окинул его насмешливым взглядом.

– Ох, Арман, поверьте, сейчас не до шуток! Лучше бы ваши обстоятельства не помешали вашей вчерашней речи.

– В чем дело, Жерар? – Арман проникся волнением гостя. – Что-то случилось?

– А вы не знаете?! – с горькой усмешкой воскликнул Фабри. – Разве вы вчера, неожиданно покинув зал, не пытались убить Парсена?

– Пытался? Ну уж нет! Если бы я попытался, то непременно убил бы.

– Право, так было бы лучше! А теперь Парсен сделает все, что в его силах, чтобы убить вас. Он уже подал петицию о возбуждении преследования против вас за укрывательство врагов революции.

– Врагов революции? Догадываюсь, что речь идет…

– Да, именно о ней! Эмильенна де Ноалье признана врагом революции, государственной преступницей и чуть ли не главной опасностью для молодой республики. Парсен добрался со своим прошением до самого Сен-Жюста. А вы знаете, как тот относится к подобным вещам. – Неподдельная тревога в голосе Фабри носила оттенок упрека, словно намекая на неблагоразумие приятеля.

– Да уж! Парсен знал, к кому обратиться. И что теперь? – Арман нервно мерил комнату шагами.

– Теперь сформирована комиссия для разбирательства этого вопиющего нарушения. Думаю, вам не составит особого труда догадаться, кто ее возглавляет. Через час, максимум два, они будут у вас. Девушку арестуют, а вам придется отвечать за пособничество и укрывательство.

– Жерар, почему вы пришли предупредить? Почему вы со мной, а не с ними? – В голосе Армана слышался намек на волнение, что с ним случалось нечасто.

– Потому что я – ваш друг! – Пафос, с которым произносилась эта фраза, был извинителен в устах Фабри. Однажды Арман почти случайно спас ему жизнь, не придавая этому обстоятельству особого значения, однако сам Фабри, и до того искавший дружбы блестящего де Ламерти, после подобной услуги почитал себя навеки обязанным.

– Благодарю! – Арман горячо пожал его руку. – Если бы не вы, я стал бы на одну голову короче. Хотя это и теперь не исключено. Мы выезжаем немедленно!

– Мы? – В голосе Фабри послышались странные нотки.

– А что вас удивляет? – Арман изогнул бровь в недоумении.

– Вы берете девушку с собой?

– А вы предлагаете отдать ее Парсену? Тогда это можно было бы сделать в тюрьме или накануне.

– Зачем вы вообще повели ее вчера в клуб? Парсен уже успокоился, а вы раздразнили и унизили его! – Опять упрек, на этот раз неприкрытый.

– Вы правы, это было ошибкой. Большой ошибкой.

– Так не повторяйте ее снова! – Горячность в голосе приятеля поразила Армана. – Не берите девушку с собой! Бегите один. Поверьте, без нее Парсен не станет вас преследовать. Он давно имеет на вас зуб, но никогда бы не решился выступить открыто. Только де Ноалье стала причиной.

– Так что же, отказаться от нее? – Гнев исказил черты Армана. – Чтоб я уступил этому жалкому ничтожеству? Чтоб я проиграл и отказался от предмета своих притязаний? Разве могу я отдать Парсену то, что по праву принадлежит мне?!

– Да, вы можете, вы должны ее отдать! Но не Парсену. Конечно, не этому чудовищу и мерзавцу, тем более это действительно бы значило проиграть, а вы не привыкли проигрывать. Вы можете отдать ее мне! – Глаза Фабри заблестели, голос дрогнул, и Арман понял, чего тот добивается.

– Вам? Вы хотите подменить меня на эшафоте? – Лицо его изображало насмешливое удивление.

– Нет. Хотя ради нее я бы пошел на риск! – Фабри решил раскрыть свои карты. – Но мне ничего не грозит. Никто не узнает, что она у меня. Это же не я выхватил добычу у Парсена, а потом дразнил его. Я сегодня же увезу мадемуазель Ноалье в свое имение или даже в имение моей сестры, и ее никто никогда не найдет.

Очевидно было, что Фабри продумал все детали заранее – не исключено, что до того, как обстоятельства повернулись благоприятным для него образом.

Арман молчал какое-то время, его гость напряженно ждал ответа.

– Что ж, суть вашего предложения мне ясна, – наконец нарушил тишину Арман. – Как мужчина я вас понимаю. Но девушку не отдам. Ни Парсену, ни вам, ни самому дьяволу. Она моя! И если уж я рискую из-за этой мадемуазель головой, то она должна окупить мой риск.

– Но стоит ли вам рисковать, Арман? – Теперь Фабри заискивал, стараясь убедить его изменить решение. – О, я знаю вас! Знаю, как мало значат для вас женщины. Кто вам эта девушка? Игрушка, забава, не более того. Я даже, признаться, удивлен, что вы все еще заинтересованы в ней. Обычно ваши любовницы надоедали вам через несколько дней. Неужели стоит обременять себя и усложнять и без того непростое свое положение из-за девицы, которая самое большее через неделю станет обузой?

– А вам, стало быть, она не надоест? – Арман старался сдержать злость, он осознавал, чем обязан Фабри.

– Нет! Я скажу вам правду: я потерял голову из-за этой девушки еще там, в тюрьме. Если бы не ваша с Парсеном ссора, я бы вытащил ее оттуда в тот же вечер. Но вы же знаете, Арман, я не буду стоять на вашем пути. Я просто думал… думал, что рано или поздно она вам наскучит, и тогда… Она – моя мечта, Арман! Для тебя она никто, а я схожу по ней с ума! – В волнении Фабри перешел на «ты», лишний раз подчеркивая близость их дружбы.

– Прости, Жерар, но повторяю: она – моя! – Арман, поддержав отказ от излишних церемоний, по вопросу спора остался непреклонным.

– Видно, она значит для тебя больше, чем я мог бы подумать. Раз так, то забудь о моей просьбе. Но если когда-нибудь ты все же решишь избавиться от нее, то вспомни обо мне. Я примчусь за ней хоть на край света!

– Прошу извинить меня. Мне пора уже покидать дом, да и тебе тоже. Тебя не должны видеть, иначе статья за пособничество врагам республики может распространиться и на тебя. Спасибо! Я твой должник!

Это был недвусмысленный намек на то, что разговор окончен. Фабри это понял, пожал протянутую Арманом руку и покинул дом, не в силах скрыть своего разочарования.

Арман же поднялся в комнату Эмильенны. Она сидела на кресле, обхватив колени руками, и сосредоточено созерцала противоположную стену.

– Эмильенна! – Она вздрогнула, ибо Арман впервые назвал ее по имени. – Мне надо срочно покинуть Париж. И вы едете со мной!

Он ждал возражений или, по меньшей мере, града вопросов, а потому был очень удивлен ее ответом.

– Поскольку у меня нет ничего, кроме этого платья, любезно навязанного вами, сборы не займут много времени. Я готова.

– Тогда не будем терять времени. Спускайтесь через пять минут.

Выйдя из комнаты, Арман дал распоряжения верному Люсьену, позаботился о деньгах, документах и произвел прочие самые необходимые приготовления. Затем он задумался над вопросом, как они покинут город. Ехать в экипаже было рискованно и слишком медленно, но с верховыми лошадьми тоже были проблемы: Арман держал в городе только одного коня – для себя.

Когда они вышли из дома, Люсьен уже держал под уздцы красавца-скакуна. Арман вскочил в седло и, прежде чем Эмильенна успела что-либо спросить, подхватил ее и усадил перед собой.

– Мы поедем вдвоем на одном коне? – Эмильенне эта идея пришлась явно не по душе.

– У нас нет выбора.

– Такое впечатление, что за нами гонятся! – фыркнула она.

– Так и есть, – просто ответил Арман. – Меня в худшем случае ждет гильотина, вас – в лучшем.

– А в худшем случае что меня ждет? – тихо и серьезно спросила Эмильенна.

– Ценитель женской красоты и покоритель нежных сердец – месье Парсен!

– Нет!

– Вас по-прежнему что-то не устраивает в способе передвижения? Может быть, поедем в ландо?

– Мне все равно, лишь бы быстрее убраться отсюда. Сделайте милость, прекратите болтать и езжайте немедленно!

Эмильенна досадовала, что лишена возможности сама править конем, иначе уже была бы у городских ворот.

Почувствовав ее нетерпение, вполне им разделяемое, Арман одной рукой пришпорил коня и пустил его галопом. Другой же обхватил Эмильенну за талию и крепко прижал ее к себе, чтобы она не упала во время бешеной скачки.

Глава 14

До того как они миновали заставу Ла-Виллет, оба хранили молчание. Эмильенна была слишком встревожена, но, не имея чисто женской привычки изливать тревоги в словах, предавалась тяжелым размышлениям и молитвам. Арман же думал о Фабри.

Значит, придя к нему, Фабри рассчитывал не только спасти своего друга, но и хотел забрать юную прелестницу. Более того, был уверен, что ему с радостью и благодарностью отдадут ее «по наследству». Бедная Эмильенна! Она даже не представляет, как ей могло повезти и какого блага она лишилась. Арман понимал, насколько приятель отличался от него самого. Фабри мягок, мил, нежен, галантен. Уж он-то ни за что не стал бы добиваться ее любви силой. Если б ему не удалось соблазнить ее, скорее всего, он предложил бы ей руку и сердце. А даже если бы смог, все равно потом женился бы: он такой. «Но ты об этом не узнаешь, мой ангел, – думал Арман, глядя на Эмильенну. – Ты уедешь со мной».

Важно, что теперь предпримет разочарованный и обиженный Фабри. Предаст? Нет, он не способен. Для него понятия чести и благородства никогда не были пустым звуком. Он скорее умрет, чем станет таким образом мстить за обиду, нанесенную тем, кого считает лучшим другом. Нет, Фабри можно не опасаться.

Успокоившись на этот счет, Арман решил поболтать с Эмильенной, чтобы отвлечься от невеселых мыслей самому и развеять ее тревожное состояние, насколько это было возможно.

– Вы так легко, не задумываясь, согласились ехать со мной из Парижа неизвестно куда. Я думал, вы любите этот город.

– Любила. До того, как здесь разыгралась кровавая вакханалия. Слишком много боли. Тяжело, видя то, что есть, думать о том, что было раньше. Созерцая гильотину, вспоминать, как гуляла по этим улицам, видеть разрушенные фронтоны домов, высохшие фонтаны, церкви, приходящие в запустение. А эта озлобленная, наглая, торжествующая чернь на улицах! Город, который я любила, умер. Его разрушили вместе с Бастилией, казнили вместе с королем. Поэтому я буду рада уехать куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

– Но разве в провинциях спокойнее? А Вандея? Разве вдали от парижских улиц проливается меньше крови?

– Я пока не видела этого, хотя не исключаю худшего и ничего хорошего не жду. Когда бежишь из ада, наивно рассчитывать сразу оказаться в раю. – Эмильенна печально усмехнулась.

– А что для вас было бы раем в нынешнем положении? – заинтересовался Арман.

– Англия. Если бы у меня была хоть малейшая возможность, я бы попробовала выбраться из страны и отправилась туда. В Лондоне живет старинная подруга моей матери. Я бы искала приюта у нее – и уверена, что она не оставила бы меня, как и моя мать в подобной ситуации помогла бы ее сыну.

– Значит, Англия? – задумчиво произнес Арман.

Затем пришла очередь Эмильенны задать вопрос, который ее занимал с того момента, как они покинули дом:

– А что же будет теперь с вами? Вы вынуждены бежать и, как я понимаю, потеряли все свое состояние. Страна охвачена гражданской войной. На что вы рассчитываете?

– О, я разочарован! – Арман усмехнулся. – Я привык к вашей проницательности и удивлен, что вы столь низкого мнения о моем интеллекте и предусмотрительности. Потерять все состояние! Для этого надо быть последним глупцом! Вы же знаете, что мой разум никогда не был затуманен революционным фанатизмом, а следовательно, я – беспристрастный наблюдатель, который может не только правильно понимать настоящее, но и предвидеть возможные события будущего. И я всегда знал, что любого из тех, кого сегодня носят на руках, завтра могут отправить на гильотину. Так было со многими самыми преданными сторонниками республики. Почему же я должен стать исключением? Конечно, сохраняя чистый, холодный разум, проще балансировать на лезвии клинка, но очевидно, что вечно это делать не удастся. Одно из двух: либо революция тихо сойдет на нет, либо, не дождавшись этого, я вслед за многими бывшими соратниками отправлюсь на эшафот. Точнее, меня попытаются туда отправить. Поскольку я привык ждать этого события в любой момент, застать меня врасплох не так-то легко. Хотя, надо признать, в этот раз, если бы не Фабри, выпутаться мне было бы непросто.

– И что же вы предприняли, заранее ожидая ареста? – За нарочито безразличным тоном Эмильенны угадывалось осуждение.

– Бо́льшую часть своего состояния я перевел в английские банки, а также вложил в несколько выгодных предприятий, преимущественно в морскую торговлю. Кроме того, приобрел недвижимость в Европе, причем в разных странах, ведь никогда не знаешь, что тебя ждет.

– Уж вы-то, похоже, точно знали, что вас ждет, и превосходно подготовились. Что ж, благодарю, вы избавили меня от угрызений совести по поводу того, что по моей вине попали в беду и лишились всего.

– По вашей вине? Не льстите себе, моя дорогая, преувеличивая свою роль в происходящих событиях. Все, что случается в моей жизни, случается с моего ведома и по моему решению. Разве вы просили меня забрать вас из тюрьмы? Наоборот, насколько мне помнится, вы были против этой затеи. И потом не вы в течение долгого времени подогревали нашу с Парсеном взаимную ненависть. Можете быть уверены, что, представься мне случай, я бы уничтожил его не задумываясь, используя любую возможность и не пренебрегая самыми грязными методами. Поэтому мне даже сложно винить его в том, что он поступил так же со мной. Вы – повод, не более того.

– Тогда моя совесть чиста. – Покончив с этой темой, Эмильенна решилась задать второй вопрос, который также подогревал ее любопытство: – И все-таки могу ли я узнать, куда мы направляемся?

– В мое имение, Монси. Это недалеко от Сен-Дени. Надеюсь, что к утру мы будем уже на месте.

– Думаете, что в имении вы будете в безопасности? Разве вы не сказали, что вся страна охвачена войной и мятежом?

– Как ни странно, по этому вопросу мое мнение совпадает с вашим: на территории Франции мы нигде не будем в безопасности. Но пока я не вижу другого пути. Сейчас мы направляемся в Монси, а там видно будет.

После этого установилось молчание. Они ехали в более спокойном темпе, чем в начале путешествия, бешеная гонка до заставы и на протяжении нескольких лье от Парижа осталась позади. Благодаря этому Эмильенна могла позволить себе любоваться расстилающимся перед ней пейзажем.

Солнце село, хотя было еще достаточно светло. На небе была видна полоса заката – удивительное сочетание розового, желтого и серого цветов. Деревья постепенно из темно-зеленых становились серыми и приобретали таинственные очертания, а окружающие луга застилал туман. Здесь, вдали от Парижа, вдыхая вольный ароматный воздух лесов и полей, Эмильенна отдыхала душой и в отсутствие других радостей наслаждалась поэтичной сумеречной красотой. Ей не хотелось думать ни о том, что вокруг царит хаос гражданской войны, ни о том, что она лишена свободы выбора и пребывает в чужой власти. Она полностью отдалась созерцанию, практически позабыв о своем спутнике.

Однако сам Арман не намерен был ни любоваться пасторальными картинами, ни скучать. Неожиданно он задал Эмильенне вопрос, которого она никак не могла ожидать:

– Смею предположить, что вы хорошо поете?

– Недурно, – ответила она со спокойным достоинством, пытаясь понять, куда он клонит.

– Спойте для меня. Ехать еще долго, настроение лирическое, разговаривать, особенно о политике, не хочется, путешествовать в молчании – тоже. Наилучший выход – послушать хорошее пение.

– Сходите в оперу! – Эмильенна нашла предложение странным и вовсе не жаждала удовлетворять тягу к прекрасному.

– Насколько мне известно, в близлежащих деревнях нет оперы, а потому вам все-таки придется петь.

– И не подумаю!

– Опять упрямитесь? – В голосе Армана не было ожидаемого гнева, только усталость. – Ну к чему это? Вы же знаете, чем кончится наш спор, знаете, что все равно уступите и все будет, как я хочу. Зачем вы вынуждаете меня напоминать вам, кто из нас является хозяином положения?

Эмильенна молчала.

– Ну же! – требовательно возвысил голос Арман. – Я жду!

– Я думаю, какую песню выбрать. Проявите терпение, хоть оно вам и несвойственно.

Эмильенна поняла, что дальнейшее упорство бесполезно, и теперь действительно обдумывала песню.

Когда она наконец запела, Арман мгновенно понял, что не зря все это затеял. Логично было ждать от Эмильенны приятного исполнения – нежного и высокого, но то, что он услышал, сильно отличалось от его ожиданий. Ее негромкий голос, звучавший ниже, чем при разговоре, отличался удивительной тональностью и глубиной. В нем слышалось что-то чародейское, колдовское, словно обволакивающее слушателя серебряной паутиной. К тому же тембр удивительно подходил к выбранной песне.

Сам выбор также удивил его. Арман предполагал, что Эмильенна предпочтет какой-нибудь современный нежный романс о любви, но она решила исполнить средневековую балладу.

Закат погас, окончен день,
На мир легла ночная тень.
И шорох трав, и плеск воды —
Над этим пролегает путь звезды,
Моей Звезды…

В лесах, где тьма страшней всего,
Творится ночью колдовство.
А близ людей цветут сады —
Над этим пролегает путь звезды,
Моей Звезды…

На башнях старые часы,
На листьях капельки росы,
Над речкой сонные мосты —
Над этим пролегает путь звезды,
Моей Звезды…

А в небе бледный свет луны,
А люди спят и видят сны.
Вдали от грешной суеты
Над миром пролегает путь звезды,
Моей Звезды…

Арман был буквально заворожен этим сказочным голосом, удивительной созвучностью слов и окружающего пейзажа и особенно призрачным образом самой певицы, окутанной сумерками. В глубине его души всколыхнулись чувства, ранее неведомые ему. Повинуясь внезапному порыву, он наклонился к Эмильенне и, почти касаясь губами ее уха, прошептал:

– Ты слишком хорошая. – И, внезапно вспомнив о предложении Фабри, добавил: – Ты достойна лучшего. Как жаль, что ты встретила меня! – Голос его звучал вкрадчиво и немного печально.

Если первая часть фразы могла внушить Эмильенне какую-то надежду, то ее окончание говорило само за себя. Арман де Ламерти останется самим собой, и нечего ждать от него сострадания или человечности, только лишь холодная констатация фактов и притворное сожаление. Она предпочла сделать вид, что не услышала его слов или не обратила на них внимания, и продолжила петь. После окончания баллады Арман выразил Эмильенне свое восхищение, затем погрузился в размышления, посвященные ее персоне.

Эмильенна же, утомленная волнениями предыдущей ночи и сегодняшнего дня, убаюканная ровным ритмом езды, постепенно задремала. Арман заметил это и не тревожил ее сон разговорами.

Тем временем ночь окончательно вступила в свои права: на черном бархатном небе зажглись удивительно яркие августовские звезды. Эмильенна спала, откинув голову на плечо Армана, а тот, чтобы не нарушить это вполне устраивающее его положение, старался не двигаться. Так продолжалось несколько часов.

Под утро стало прохладно. Арман почувствовал, что Эмильенна, прислонившаяся к нему, дрожит. Хрупкость и уязвимость ее пробудили в сердце Армана приступ нежности и желание уберечь ее от любых невзгод.

Сама же Эмильенна внезапно проснулась от холода и оттого, что Арман неожиданно пошевелился. Не открывая глаз, она пыталась понять, что он хочет сделать, и по движениям догадалась, что Арман снимает с себя камзол. Учитывая ужасную погоду, причину, заставившую его неожиданно раздеться, разгадать было непросто. Но тут Арман закутал ее в свой камзол. Исполненная горячей, хоть и невысказанной благодарности, Эмильенна согрелась не только телом, но и душой, успокоилась и вскоре вновь заснула.

За спиной путешественников еще была ночь, а на востоке уже занимался новый день. Деревья и строения деревень серели на фоне светлого неба, чуть тронутого розовым и перечеркнутого длинными сизыми облаками на линии рассвета. Вдали темнели знакомые башни замка Монси. Арман опустил взгляд на Эмильенну, чья голова с разметавшимися золотыми волосами покоилась на его плече. Длинные темные ресницы отбрасывали тень на щеку, губы слегка приоткрыты, дыхание было ровным и спокойным. В который раз он мысленно сравнил ее с ангелом и легко, почти неощутимо, коснулся губами ее макушки.

Подъехав к воротам, Арман спешился, подхватил спящую Эмильенну на руки и зашагал по аллее к своему родовому замку.

Конец первой части

Часть вторая

Глава 15

Проснулась Эмильенна в светлой уютной комнате, в которую сквозь желтые полураскрытые шторы проникал веселый солнечный свет. Она обнаружила себя лежащей в постели. В самой настоящей постели! Недели тюрьмы и пребывания в доме Ламерти отучили ее от этого, казалось бы, простого и доступного блага, а те несколько часов сна на кровати Армана Эмильенна не могла вспомнить без содрогания. Теперь же она долго нежилась и наслаждалась, хоть кровать была не расправлена, а сама она – одета.

Решив наконец встать, Эмильенна первым делом подошла к окну, распахнула его и вдохнула свежий и здоровый деревенский воздух, наполненный запахом цветов, лугов и садов. Окрестности замка показались ей удивительно живописными: вокруг раскинулся ухоженный парк, дальше, куда хватало глаз, простирались поля и рощи. Поодаль виднелись строения деревни Монси, а за ней – каменные стены какого-то древнего аббатства. В целом открывшийся вид напоминал классический пейзаж и казался таким чудесным, что Эмильенна забыла все злоключения, выпавшие на ее долю, и искренне наслаждалась новым днем своей жизни, который, к слову, давно уже перевалил за полдень.

Однако в какой-то момент она поняла, что отсиживаться весь день в комнате, во-первых, не слишком прилично, а во-вторых, не очень-то и хочется. Нужно было найти Армана и любой ценой добиться у него права прогулок. В идеале эти прогулки виделись Эмильенне одинокими, но в крайнем случае гулять в обществе хозяина замка все же лучше, чем сидеть взаперти.

Оказавшись в длинной галерее, куда выходила дверь ее комнаты, Эмильенна растерялась, потому что понятия не имела, куда идти. Сориентироваться в огромном, к тому же старом замке куда сложнее, чем в самом большом городском доме. Тем более что и в парижском особняке Ламерти она практически не имела случаев самостоятельно бродить по дому: за ней постоянно приходил Люсьен или сам Арман и провожали в нужные комнаты, чаще всего в столовую, иногда в библиотеку. Здесь же было вообще непонятно, в каком направлении идти.

Окинув взглядом галерею, Эмильенна решила пойти направо, не руководствуясь ни логикой, ни интуицией, а просто потому, что надо было выбрать одно из двух направлений. Не пройдя и десятка шагов, она наткнулась на хозяина поместья – Арман шел с противоположной стороны.

– Решили обследовать замок? – На лице Армана читалось добродушное любопытство.

– Да. Кстати, доброе утро. – Эмильенна, казалось, излучала хорошее настроение.

– Скорее добрый день. И как успехи?

– Как раз сейчас я собиралась свернуть в какой-нибудь темный проход, чтобы галерея непременно привела меня в полуразрушенное крыло замка, где скрываются мрачные древние семейные тайны. Такие комнаты должны быть в каждом уважающем себя замке возрастом старше ста лет. – Эмильенна старалась вложить в голос побольше патетики, в которой, однако, сквозило нескрываемое лукавство.

– Увы, моя милая, вынужден вас разочаровать. Это относится только к тем замкам, у хозяев которых недостаточно денег, чтобы поддерживать свое жилище в должном состоянии. Семейные же тайны и предания вообще роскошь – обычно они приобретаются вместе с замками. Хотя, если вы очень хотите, я попрошу Жюстину, здешнюю экономку, быстренько организовать какое-нибудь кровавое пятно на гобелене или загадочную шкатулку с кинжалом. Если это вас порадует, то я готов! – Армана, похоже, забавляла роль радушного хозяина.

– Не стоит! – рассмеялась Эмильенна. – Если же действительно хотите меня порадовать, позвольте погулять в окрестностях замка. Здесь так чудно!

Арман помрачнел. Ему хотелось доставить Эмильенне удовольствие, поддержать как можно дольше ее хорошее настроение, но доверять ей он не мог.

– Что ж, – задумчиво произнес он, – я позволю вам гулять и даже не буду навязывать свое общество, но вы должны поклясться Девой Марией или кем там еще, кому вы возносите молитвы, что не попытаетесь снова сбежать от меня. Вы готовы дать такую клятву?

– Клясться я не буду, – серьезно ответила Эмильенна. – Но могу дать вам обещание, которому можно верить.

– Чем обещание отличается от клятвы? Тем, что его можно нарушить? – Арман не скрывал свою подозрительность.

Если до этого они разговаривали на ходу, то теперь Арман остановился, встал напротив Эмильенны и уперся рукой в стену, преграждая ей дальнейший путь. Однако она оставалась спокойной и уверенной в себе.

– Обещание отличается от клятвы лишь торжественностью формы и значимостью повода. Не буду вас обременять цитированием Священного Писания, но сами посудите: не смешно ли клясться именем святых, что я не покину, например, границу в один лье на северо-восток? Для этого довольно обычного честного слова. К тому же я не люблю лгать.

– Неужели никогда не лжете? – с любопытством спросил Арман.

– Только в самых крайних случаях, – с неохотой ответила Эмильенна. – Данный случай не настолько крайний. Вы ведь были правы, когда объяснили, что мне некуда бежать и не на что надеяться, – печально добавила она.

– Рад, что вы это наконец поняли. – Арман убрал руку, и они пошли дальше. – Я вам верю и позволяю гулять в одиночестве, но не дальше парка. В деревне вам делать нечего. Если кто-то из моих людей увидит вас за пределами замка, то вы снова окажетесь под строгим надзором.

Галерея закончилась у широкой лестницы, ступени которой уходили и вверх, и вниз. Арман подал спутнице руку и повел наверх. Эмильенна, которая была готова вырваться на волю, как только получила на то разрешение, и надеялась, что хозяин проводит ее к выходу из замка, не смогла скрыть своего разочарования. Она ничего не сказала, но еле слышный вздох и выражение лица были красноречивее слов.

Арман сразу разгадал причину ее недовольства и поспешил успокоить:

– Перед тем как отпустить вас на свободу, я считаю нужным провести небольшую экскурсию по замку. Мне бы не хотелось, чтобы вы заблудились в его стенах, а это, к слову, несложно. Было бы печально, если бы через пару десятилетий истлевшие останки потерявшейся девушки, явившейся жертвой бесконечных лабиринтов, переходов и галерей, стали бы страшной семейной тайной замка, которая ныне отсутствует.

После этих слов Эмильенна рассмеялась так искренне, словно нарисованная Арманом мрачная картина была невероятно забавной. Отсмеявшись, она спросила:

– Почему мы идем наверх?

– Я подумал, что помещения внизу мало чем примечательны, их мы еще успеем осмотреть. А вот то, что вы увидите наверху, безусловно, порадует вас.

Эмильенна доверилась выбору Армана, тем более ему удалось ее заинтриговать. Поднявшись по лестнице и миновав пару помещений, они оказались на крыше, там, где в широких пространствах между каменными бойницами открывался потрясающий вид.

– Ах! – восхищенный возглас сорвался с губ Эмильенны. – Как же это прекрасно!

С другой стороны замка, противоположной той, что она видела из окна своей комнаты, взору представало удивительной красоты озеро, за которым начинался лес.

– Могу я пойти к озеру? – первым делом спросила Эмильенна, сумев наконец отвести взгляд от солнечных бликов на синей глади воды.

– Куда хотите, только не в деревню, – равнодушно ответил Арман. Он догадывался, какое впечатление произведет открывающая картина на романтичную натуру, подобную его пленнице, но сам оставался совершенно безучастен к совершенству природы – во-первых, в силу своего характера, а во-вторых, потому, что, проведя в этом замке немало времени, успел привыкнуть к великолепию своих владений.

Эмильенна же глядела вдаль не отрываясь, чем напомнила саму себя на крыше Нотр-Дама. На какой-то момент Арману захотелось отвлечь ее внимание от созерцания озера, резко развернуть ее к себе и страстно поцеловать, заставив забыть обо всем остальном. Но он не стал этого делать. Неискушенный в вопросах любви, он был достаточно умен и неплохо знал людей, чтобы понять, что подобными действиями можно добиться лишь пробуждения временно успокоившейся ненависти и разрушить то хрупкое доверие, которое возникло между ними. Для того чтобы завоевать и подчинить себе это необыкновенное существо, надо было действовать очень тонко. Именно поэтому Арман и разрешил ей гулять, не настаивая на сопровождении, по этой же причине отвел ее на крышу. Нужно быть добрым и благородным, нужно быть рыцарем, нужно заставить ее забыть все плохое, что она видела с его стороны. И тогда Эмильенна станет воском в его руках – в руках, хлеставших ее по лицу и сжимавших ее шею.

Не догадываясь о мыслях, царящих в голове Армана, Эмильенна вновь испытывала к нему искреннюю благодарность, и впрямь заставляющую ее забывать все дурное, что стояло между ними.

Подавляя все свои дерзкие желания, Арман осторожно взял ее под руку.

– Нам пора вниз. Завтрак вы благополучно проспали, но думаю, вам все равно стоит поесть, тем более если вы планируете совершать пешие прогулки. – В голосе его звучала искренняя забота.

Нельзя сказать, что Эмильенне было приятно променять пребывание на крыше или возможность прогулки по окрестностям на завтрак в обществе Армана, но она подчинилась, сочтя, что он и так достаточно добр и снисходителен к ней сегодня, а потому не стоит искушать судьбу и противоречить его желаниям в мелочах.

Они спустились вниз и совершили трапезу в просторной и светлой столовой, обставленной мебелью начала века. За столом вместо опостылевшего Эмильенне Люсьена прислуживала дородная почтенная женщина – Жюстина. Она хоть и занимала высокую должность экономки, но в силу развращающих чернь веяний, затронувших и сельскую местность, тем более находящуюся не так уж далеко от Парижа, осталась одной из немногочисленных слуг поместья. А потому исполняла роль не только управительницы, но и кухарки, и горничной, особенно теперь, когда в доме неожиданно появилась молодая особа. Жюстина поглядывала на Эмильенну без одобрения, поскольку знала своего молодого хозяина с самого детства и догадывалась, какого рода надо быть женщиной, чтобы связаться с ним.

Эмильенна же, в свою очередь, слишком хорошо понимала смысл этих взглядов и невольно краснела, хоть ей и не в чем было упрекнуть себя. В том числе и по этой причине она постаралась покончить с едой как можно быстрее и, в очередной раз поблагодарив Армана за его доброту, поспешила променять стены замка на вольные просторы, простирающиеся за его пределами.

1.Экю – название средневековых золотых и серебряных монет Франции.

2.«Об общественном договоре, или Принципы политического Права» – трактат французского философа Жан-Жака Руссо, 1762 г.

3.Мишель Монтень – французский писатель и философ эпохи Возрождения, автор книги «Опыты».

The free sample has ended.