Read the book: «Абракс»

Font::

Встреча в Спектрграде

ХИМА

Дверь Совета Спектрграда открылась со скрипом. Я протиснулась в щель, прижалась спиной к стене и замерла. В огромном холле было тихо, и я долго слушала.

«Только бы никого тут не было, — подумала я. И тут же, как в детстве, про себя: — Господи, помоги».

Раньше Спектрград был вторым по величине городом на материке, после Ведасграда. Но десять лет назад Ведасград отгородился непроницаемым барьером и перестал выходить на связь. С тех пор наш город стали считать негласной столицей того, что осталось от мира. Говорили, что за стенами безопасного сектора живёт больше всего здоровых людей. Там же, под строгим секретом, лучшие учёные делали вакцину-чип.

Я прошла через анфиладу разгромленных кабинетов и добралась до главного архива. На уцелевшем столе лежала раскрытая пластиковая папка. Я пробежала глазами страницу:

«Официальный регламент Совета Спектрграда на случай биогенной угрозы. Вакцина-чип «Абракс» является единственным ключом к биологической стабильности популяции. Без её вживления любые попытки эвакуации или изоляции признаны неэффективными. Единственный способ спастись и сохранить разум — получить вакцину».

— Вы издеваетесь, что ли? — пробормотала я. — Как будто без вас не знаем!

Злость сидела во мне уже давно. Куда ни придёшь, везде одно и то же: в документах, в разговорах выживших, в каждой строчке регламента. «Абракс» — твоё спасение. Весь мир помешался на этом чипе. А для меня он смертный приговор.

Я огляделась. Сколько месяцев я сюда добиралась! Пробиралась через развалины, пряталась от патрулей. Мои родители, дедушка и бабушка всю жизнь делали этот «Абракс». Они хотели создать панацею. В научных архивах элитного сектора ходили слухи, что в здании Совета лежат секретные инструкции по ликвидации последствий эпидемии. Я рассчитывала найти настоящий научный алгоритм, с формулами и графиками. А нашла агитку.

— Ладно, может, дальше будет что-то дельное, — сказала я себе и смахнула пыль с бумаг.

Раньше в Спектрграде всё было иначе. Чистые улицы, стерильные лаборатории, тихая сытая жизнь за периметром. Потом пришёл вирус, о происхождении которого никто ничего не знает, и всё перевернулось. Вакцину учёные сумели сделать только через несколько лет после начала пандемии. За эти годы заразиться успело большинство людей на материке.

Вирус действовал на мужчин и женщин по-разному, и от этого стало ещё страшнее. Заражённые мужчины теряли рассудок. Они шли на женщин, как звери, и чуяли нас за километры. Их прозвали похотняками. Женщины от болезни слепли, а тела у них высыхали. Они становились злыми, как бешеные, и бросались на любой звук, даже самый тихий. Их назвали слепухами. Люди разделились на два лагеря, и жить рядом друг с другом стало невозможно.

Потом я заметила странную вещь. Книги на полу были разбросаны, а на одной из полок не хватало нескольких толстых томов. В пыли остались чистые прямоугольники. Значит, их сняли совсем недавно.

Мне стало не по себе. Похотнякам и слепухам книги ни к чему. Вирус за считаные часы выжигает у них кору головного мозга, они даже читать не умеют. Значит, здесь кто-то есть. Кто-то нормальный.

Я быстро сунула найденные бумаги в рюкзак и пошла к выходу задом наперёд, глядя в тёмный коридор. «Всё, хватит. Пора уходить».

Я споткнулась и врезалась во что-то твёрдое, как в стену. Нога подвернулась, я потеряла равновесие и полетела назад.

«Сейчас будет больно».

Но я не упала. Меня подхватили две сильные руки и удержали за талию.

— Ай! Пусти! — закричала я и забилась изо всех сил. Если это похотняк, мне конец. У них мозгов нет, только сила и один инстинкт.

Я дёргалась, била локтем, пыталась вырваться. Хватка была железная.

— Да тише ты! Не ори, пожалуйста! — раздался над ухом хриплый, но вполне нормальный мужской голос.

Я замерла. Он говорит? Похотняки не разговаривают.

— Ты живая, — удивлённо сказал он. — И не слепуха. Слепухи худые, как скелеты, а ты нормальная.

— Руки убери, псих! — рявкнула я и снова дёрнулась.

— Да не похотняк я! Ты сама на меня налетела, я тебя просто поймал.

— Нормальные люди в темноте из-за угла не хватают!

Он вдруг громко и искренне расхохотался и отпустил меня.

— Извини. Я живую женщину больше года рядом не видел. Растерялся, вот и вцепился.

Я отскочила на шаг, тяжело дыша, и сжала кулаки.

Он стоял передо мной и занимал почти весь проход между стеллажами. Высокий, широкоплечий, ладный. На вид лет двадцать пять, не больше. Светлые волнистые волосы взъерошены, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза карие, живые, с любопытством. Над губой родинка, нос ровный. На нём был чёрный облегающий свитер и свободные штаны с кучей карманов.

«Ну вот, — подумала я. — Понравился с первого взгляда. В тридцать лет, как школьнице».

В нашей безопасной зоне парней хватало. Ко мне то и дело подкатывали и военные, и учёные, и простые рабочие. А мне никто не был интересен. Скучные, одинаковые. Этот был другой. Я вспомнила, как он только что меня держал, и щёки загорелись. Хорошо, что в архиве темно.

Мне тридцать лет. Я ведущий вирусолог безопасной зоны Спектрграда. Каждый день работаю с опасными образцами, выделяю штаммы, вскрываю ткани заражённых. Я взрослая женщина с трезвой головой, а не девчонка, чтобы терять дар речи из-за красивого парня.

— Ты вообще кто такой? — спросила я как можно строже.

— Ниль, — он смущённо почесал затылок. — Мы с дядей и ещё десятком людей живём на старом заводе, далеко за линией безопасности. Дядя отправил меня в Совет за документами. Мы достали несколько чипов «Абракс», а как их вживлять и по какому протоколу, никто не знает. Дядя говорил, что здесь должна быть медицинская инструкция. Я в этих научных штуках ни бум-бум.

Он с надеждой посмотрел на меня. По лицу было видно, как он рад, что встретил живого человека.

— А ты, похоже, в этом разбираешься?

— Понятия не имею, о чём ты, — соврала я как можно равнодушнее. — Я тут от похотняков прячусь. Пропусти, мне пора.

Я хотела его обойти, но Ниль встал у меня на пути и усмехнулся.

— Ага, щас. Думаешь, я не заметил? Ты только что спрятала в рюкзак ту самую книгу из архива. И нашивка у тебя на лямке, высший медицинский корпус Спектрграда. Так что ты явно в теме, доктор.

Мы помолчали. Я злилась на себя: надо же было так глупо проколоться. А он смотрел с интересом и был явно доволен, что угадал.

— Давай так, — сказал Ниль и скрестил руки на груди. — Поедешь со мной на завод, поможешь нам правильно вживить чипы. А я за это обещаю тебе безопасность и лично довезу обратно в твою элитную зону. Целой и невредимой. Договорились?

— Надо подумать, стоит ли ехать неизвестно куда с незнакомцем, — хмыкнула я и оглядела его с головы до ног.

— Да мы с тобой уже не совсем незнакомцы, — улыбнулся он, и родинка над губой чуть сдвинулась. — Ты на меня чуть не упала, я тебя поймал. А звать-то тебя как, спасительница?

— Хима.

Мне нужно было убедиться. Проверить его прямо сейчас, пока мы не начали друг другу доверять. В темноте легко ошибиться, а цена ошибки здесь одна: смерть или хуже. Нервная система у похотняков сожжена вирусом, и они не переносят яркий свет. Для них солнце как пытка.

Я быстро прошла мимо него, поднялась по разбитой мраморной лестнице и выбежала в центральный атриум. Это был огромный зал со стеклянным куполом. Через уцелевшие стёкла лилось яркое послеполуденное солнце. Я встала в самый центр светового столба и обернулась.

Ниль не побежал за мной. Он вышел из тени колонн не спеша, руки держал на виду. Шагнул в полосу света, и я смотрела на него в упор. Зрачки сузились, как у любого здорового человека. Он не зажмурился и не отшатнулся. Кожа чистая, в глазах нет красной сетки. Не похотняк. Живой, здоровый мужчина. По нынешним временам просто чудо.

— Ты очень красивая, — тихо сказал он. Голос разошёлся эхом под куполом. Он смотрел на меня и щурился от солнца. — Красных волос я вообще никогда не видел. Тебе очень идёт. И извини, что напугал внизу. Просто за стенами Спектрграда здоровых женщин почти не осталось. А те, кого задел вирус, слепухи, на любой звук кидаются, на любого мужчину. Рвут на части.

Я слушала и думала: когда на меня в последний раз так смотрели? Не как на начальницу вирусологического сектора. Не как на пропуск в безопасную зону. И уж точно не как смотрят заражённые. А просто по-человечески, по-доброму, с восхищением.

Я столько месяцев просидела взаперти в стерильных боксах. Столько лет работала над этим «Абраксом», нервничала, боялась будущего. Всё это копилось, копилось, и вдруг меня прорвало. Голова вирусолога, которая привыкла всё держать под контролем, просто отказала.

Я шагнула к нему и поцеловала. Сама.

Ниль обнял меня и ответил. Сначала осторожно, будто не верил, что это правда, потом смелее. Я вцепилась в его плечи. Мы целовались долго, и я не думала ни о вирусе, ни о лабораториях, ни о страхе. Впервые за много лет мне было просто хорошо.

Потом я опомнилась. «Что я творю? Мы знакомы десять минут, а я уже вешаюсь ему на шею. Хима, ты в своём уме?»

Я отстранилась. Ниль покраснел до ушей, взъерошил волосы и отвёл глаза.

— Хим, ты прости. Я не знаю, что на меня нашло. Дядя меня прибьёт, если узнает.

— Зато проверка на вирус пройдена, — тихо ответила я и не выдержала, улыбнулась. — Похотняки не краснеют и не извиняются. Так что ты чист, Ниль.

Мы стояли и не смотрели друг на друга. Я поправляла куртку, пальцы не слушались. Щёки горели. «Ну ты даёшь, ведущий вирусолог». Но если честно, мне было хорошо. Я впервые за долгие годы почувствовала себя живой женщиной, а не винтиком в системе выживания Спектрграда.

Ниль огляделся и посерьёзнел. Вся неловкость слетела, остался человек, привыкший выживать за периметром.

— Надо уходить. Быстро.

— Что случилось?

— Мы тут нашумели. Ты кричала, бегала по зданию, перепугалась, а теперь ещё и разволновалась. Похотняки такое чуют за версту. Для них это как кровь для акул. Они наверняка уже идут. Если не поторопимся, перекроют нам все выходы из квартала.

Он схватил меня за руку и потащил к выходу.

Мы почти бегом пересекли холл и выскочили через боковую дверь. Пока я рылась в архиве, день незаметно ушёл, и на улице уже темнело. Небо стало грязно-фиолетовым, в переулках шевелились тени. Под навесом старой ратуши, на заросшем травой тротуаре, стоял мотоцикл. Большой, угловатый, весь обварен стальными листами и трубами.

— У тебя байк? Да ещё на ходу? — не поверила я, пока Ниль садился в седло. — У нас в городе с топливом беда, всё по квотам, даже военным.

— На заводе свои порядки, — пожал плечами Ниль. — Ручные помпы кое-где уцелели, да и старые хранилища мы подчистили, запас сделали. Садись. И держись покрепче.

Он помог мне забраться на заднее сиденье. Ударил по кикстартеру, мотор зарычал, и мы рванули с места по разбитым дорогам к внешней линии безопасности.

Ветер бил в лицо, дышать было трудно. Мимо мелькали разбитые витрины и брошенные машины. Я прижалась к широкой спине Ниля и обхватила его руками. На ровном участке он сбросил скорость, и я крикнула ему в ухо:

— Слушай, Ниль! Сколько у вас этих чипов? Из-за чего весь сыр-бор?

— Три! — отозвался он и объехал глубокую воронку. — Еле достали через перекупов. Партия настоящая, заводская. Но без инструкции никто к ним не прикасается.

— Три... А ты сам что, один из тех троих?

Он коротко рассмеялся, и я почувствовала, как качнулись его плечи.

— Я? Нет. Мне эта электронная дрянь в голове не нужна. Дядя на ней помешался. Спать не может, боится, что сойдёт с ума и станет зверем. И двое его друзей из нашей общины тоже хотят. Ради них я и попёрся в Совет.

— А ты почему отказываешься? — удивилась я. Привычка учёного взяла своё. — Ниль, «Абракс» даёт защиту. Ты никогда не станешь похотняком. Разум останется целым. Если передумаешь, когда повезёшь меня обратно, я проведу тебя в нашу зону. У меня там связи. Чип поставят бесплатно, по госпрограмме для мужчин.

Ниль крепче вцепился в руль. Байк вильнул, он объехал упавший фонарный столб.

— Бесплатно, говоришь? — усмехнулся он невесело. — Хима, это не спасение. Вы сами себе крышку гроба на голову надеваете! Я слышу, что ваши верха на каждом углу твердят: стабильность, безопасность, рациональное будущее. А по факту это будущее для овощей! Они хотят воткнуть в голову штуку, которая выключит всё, ради чего вообще стоит жить. Чтобы человек не мог по-настоящему любить, радоваться до визга, стукнуть кулаком по столу, когда его предали. Нам предлагают вырезать душу, чтобы шкуру спасти.

— Это не «какая-то штука»! — возразила я. — Отказ от защиты — это опасный эгоизм. Мои родители, дед и бабушка отдали жизнь этому щиту. Я продолжаю их дело, я знаю вирус изнутри. «Абракс» не вырезает душу. Он гасит гормональные скачки и держит под контролем лимбическую систему. А все эти бури и страсти, которые ты зовёшь душой, с точки зрения биологии просто хаос, нейронный шум. Именно за этот хаос вирус и цепляется, из-за него мужчины превращаются в зверей! И из-за таких, как ты, которые отказываются, весь Спектрград под угрозой!

Ниль на секунду обернулся и вдруг тепло улыбнулся. На щеках появились ямочки. Они совсем не вязались с тем, что он говорил.

— С твоими формулами и графиками, может, ты и права, — громко ответил он и снова стал смотреть на дорогу. — Но я лучше буду каждый день рисковать здесь, чем ходить с гладкой улыбкой и пустой головой. Я хочу бояться, радоваться, любить, злиться. Чувствовать — это и значит быть живым, Хима. Всё остальное — смерть при жизни, растянутая на годы. А ещё... — он замолчал и заговорил тише, я едва расслышала его за шумом мотора. — Если бы у меня был этот ваш «Абракс», я бы ничего не почувствовал к тебе там, в зале. А ты, судя по всему, его тоже не ставила. Так почему ты так рьяно его защищаешь, если сама без него?

Я не знала, что ответить. На душе стало горько. Я прижалась к его спине, спрятала лицо от ветра и прошептала, чтобы он точно не услышал:

«Потому что у меня нет выбора».

Через его плечо я смотрела на огни безопасного сектора, которые таяли в сумерках. Там остался мой дом, за стенами и КПП. А куда везёт меня этот взъерошенный парень на своём ревущем драндулете, я толком не понимала. Но его слова не шли из головы. Может быть, в его безумной философии и правда есть что-то настоящее и живое. То, чего в наших чистых лабораториях не найти.

Я придвинулась к его уху, чтобы ветер не уносил слова, и сказала:

— А ты думаешь, я бы не поставила, если бы могла?

Ниль притормозил перед поворотом и удивлённо повёл плечом.

— Так что мешает? Ты же элита!

— Мне по здоровью нельзя, — отрезала я. — Любое операционное вмешательство может меня убить. Организм не переживёт установку. Вот и всё.

Байк пошёл медленнее. Ниль замолчал, и я почувствовала, как его плечи под моими руками опустились. В боковом зеркале я поймала его взгляд. Бунтарской усмешки в нём больше не было, только сочувствие.

— Вот оно что... Прости, Хим. Я не знал.

Он поудобнее перехватил руль, посмотрел на тёмную дорогу и негромко добавил:

— Я, наверное, сейчас скажу глупость, но я рад, что у тебя нет чипа. Ты осталась настоящей. Живым человеком, а не компьютером.

— Ладно тебе, философ на мотоцикле, — улыбнулась я и сжала его плечо. — Гони на свой завод. Посмотрим, как вы там живёте.

Ниль снял правую руку с руля, накрыл мою ладонь своей, тёплой и широкой, и ободряюще сжал. Потом резко крутанул ручку газа. Мотор взревел, и мы помчались в темноту, за линию безопасности.

Я закрыла глаза и про себя попросила: «Господи, пусть там, куда мы едем, нас ждёт что-то хорошее».

Побег в темноте

Мотор взвыл, чихнул пару раз и заглох. Мотоцикл прокатился ещё метров двадцать и встал у входа в заброшенную станцию метро «Площадь Согласия». Вестибюль зарос мхом. Вокруг было тихо, и от этой тишины мне стало не по себе.

— Ну блин, — выдохнул Ниль и ещё раз пнул кикстартер. Без толку. — Приехали.

Я слезла с сиденья, размяла затёкшие ноги и подняла бровь:

— И это ваша хвалёная свобода за периметром? Бензин до дома не рассчитал?

— Я, между прочим, торопился спасать одну язвительную учёную! — Ниль достал из рюкзака большой фонарь. — Дальше пешком. Через тоннели минут тридцать, и мы у нашего завода. Наверху сейчас оставаться нельзя.

Мы спустились в тёмный вестибюль. Эскалаторы десять лет простояли без дела и покрылись пылью. Луч фонаря выхватывал ржавые турникеты и облупившуюся мозаику на стенах. Мы спрыгнули на рельсы и пошли по шпалам. Шаги гулко отдавались под сводами.

Страх понемногу отпустил, но из головы не шёл Совет. Ниль то и дело поглядывал на меня и улыбался. «Хима, ты взрослая женщина, — говорила я себе. — Веди себя соответственно».

— Ну что, док, коленки не трясутся? — спросил он, подсвечивая дорогу. — Ты в атриуме на меня так налетела, я до сих пор в себя прийти не могу.

— Это была проверка, — ответила я и не удержалась от улыбки. — Научная. Надо же было убедиться, что ты не похотняк.

— И как, прошёл проверку?

— На «удовлетворительно».

— Всего-то? Обидно! Я на четвёрку рассчитывал.

— Четвёрку ещё заслужить надо, — я толкнула его плечом.

Ниль рассмеялся. Смех покатился по тоннелю и затих где-то вдали.

Я шла рядом и вдруг почувствовала, что веселье кончилось. Улыбка сама сошла с лица.

— Ниль, ты не обижайся. Ты мне правда понравился. Но мне от этого как-то нехорошо. За мной сто лет никто не ухаживал, а тут ты, со своими шутками, да ещё и под угрозой смерти. Приятно, а на душе почему-то только тоскливее. Наверное, поэтому я в зале и сорвалась. Я же всё время одна.

«Нехорошо вышло, — подумала я. — Надо было держать себя в руках. Господи, прости меня, дуру».

Ниль остановился и опустил фонарь, чтобы не светить мне в глаза.

— А семья? Родители?

— Семья... — я посмотрела в чёрный провал тоннеля. — Давай потом, ладно? Наверху уже совсем стемнело, скоро эти твари полезут. Я ни разу в жизни не была за периметром после заката. Ты уверен, что мы дойдём?

Ниль нахмурился и оглядел мою куртку.

— Не уверен. Но меня беспокоит другое. Ты женщина. Они тебя чуют за километры, а на тебе всё городское, чистое, домашнее. Это нас выдаёт.

— Они правда так хорошо чуют? — я поёжилась.

Он забрался на платформу старого ремонтного мотовоза и протянул мне руку.

— Ты сама биологию знаешь, док. У них от вируса всё тело сводит судорогой, боль не отпускает ни на минуту. В сгоревших мозгах осталась одна мысль: добраться до любой женщины. Больше у них там ничего нет.

— Я знаю. Читала отчёты, — сказала я и посмотрела на свои пыльные пальцы. Но отчёты — это одно.

Ниль полез в приборную панель, пытаясь замкнуть провода.

— А ты их сама когда-нибудь встречала? Живьём?

— Нет. — Я присела на металлический выступ рядом. — Мои родители, дед с бабушкой делали «Абракс». Когда он появился, все думали, что это спасение. И он правда спас миллионы людей. Я тоже просила: вколите мне, хочу выйти на улицу и не бояться. А родители сделали анализы моей крови и увидели, что у меня редкая врождённая болезнь. Для меня «Абракс» — яд. Я бы умерла прямо на операционном столе. Мне запретили к нему даже приближаться и почти не выпускали из дома. Если бы не тот запрет, меня бы уже не было. Вот такая ирония: чип, который всех спас, для меня смертный приговор.

По щеке скатилась слеза. Вспоминать было больно. Женщины от вируса слепли, кожа у них деревенела, многие умирали, потому что не могли дышать. Те, кому «повезло» меньше, не успевали убежать от обезумевших мужчин. Я старалась об этом не думать, но получалось плохо.

Ниль положил ладонь мне на плечо. Двигатель под нами вдруг заурчал и затрясся. Он завёл мотовоз!

— И за что же тебя так строго держали, Хима? — спросил он с тёплой грустной улыбкой.

Я шмыгнула носом и невольно улыбнулась:

— Мама застала меня с парнем. У меня в комнате. Мне было двадцать.

— Строгим академикам не понравился ухажёр?

— Да мы просто сидели и целовались! Он был моим первым парнем. Мама как увидела, чуть в обморок не упала.

Тогда я на неё жутко обиделась. А сейчас думаю, что она просто боялась за меня.

Я замолчала и вгляделась в тоннель. Впереди, где он выходил к станции, мелькнули тёмные дёргающиеся силуэты.

— Они там... — прошептала я и вжалась в сиденье.

— Вижу, — напряжённо ответил Ниль и взялся за рычаг. — Закрой глаза. Тебе не надо на это смотреть. И держись крепче, сейчас затрясёт.

Он щёлкнул тумблером, и мощный прожектор на крыше мотовоза разрезал темноту.

Зажмуриться я не смогла, слишком было страшно. Мотовоз рванул вперёд. Что-то ударилось о раму, нас сильно подбросило. Я вцепилась в поручень, а Ниль даже не вздрогнул, только гнал дальше.

Живьём я их никогда не видела. Только за стеклом в лаборатории. А тут вся платформа следующей станции была полна похотняками. Десятки. От яркого света они рычали, корчились и закрывали лица руками. Движения у них были резкие, деревянные. Вирус сделал их жилистыми и сильными, а одежда давно превратилась в лохмотья. От людей в них не осталось ничего.

Кто-то из них бросился на соседа, кто-то на тех несчастных, что попались им в темноте. Я отвернулась. Но и того, что успела увидеть, хватит, чтобы не спать ночами.

«Господи, — подумала я. — Они ведь тоже были людьми. Чьими-то сыновьями, мужьями, отцами».

Ниль молчал, не отрывая глаз от путей. Ему тоже было тошно, но отвлечься он не мог.

— Их тут слишком много, — сказал он сквозь зубы. — Прости, Хим. Я думал, проскочим тихо. Но впереди завал из старых вагонов. Придётся бросать мотовоз и лезть через вентиляционную шахту.

— Ниль, мне страшно! Я никогда не видела их так много. Они же нас растерзают!

— Растерзают, если мы пойдём как есть. Смотри, они уже головы в нашу сторону поворачивают. Твой запах за нами по шахте потянется, и они полезут следом. Там нас и зажмут. — Он сбавил ход перед завалом. — Но я тебя вытащу, Хима. Обещаю. Только делай всё, что скажу.

Я кивнула и вцепилась в его рукав. «Только бы получилось».

Ниль достал из рюкзака свёрнутую рабочую робу, всю пропитанную соляркой, и сунул мне в руки.

— Снимай куртку и кофту, — тихо сказал он, не отводя глаз от темноты, откуда на нас шла толпа. — Быстро. Надевай это. Воняет жутко, зато тебя не учуют. А твои вещи оставим на мотовозе, пусть идут за ними.

The free sample has ended.

5,0
2 ratings