Read the book: «Забытая жена короля»

Глава 1. Утро без имени

Я проснулась с улыбкой и оглядела потолок нашей королевской спальни. В комнате ещё висела та густая, привычная тишина, которая бывает, только когда два человека делят жизнь годами. Я повернулась набок, потянулась, как делала каждое утро, чтобы коснуться его плеча. Кожа едва успела ощутить тепло его кожи, как он дёрнулся.

Он сел рывком. Одеяло соскользнуло на пол. Его глаза — те самые, тёмные, с золотистой каймой у зрачков, которые я знала лучше собственного отражения — были широко открыты, напряжены, но совершенно пусты. Будто он смотрел и... не узнавал?

— Кто вы? — спросил он. Голос хрипел от сна, но в нём уже звенела сталь. — Как вы попали в мою спальню? Где стража?

Я застыла. Сердце ударилось где-то под рёбрами, тяжело и глухо.

— Аларик, — прошептала я, пытаясь улыбнуться и оценить эту совершенно несмешную шутку. — Что с тобой? Это я. Элина.

Я снова протянула руку к его запястью. Он отдёрнул её так резко, что моя ладонь ударилась о край кровати.

— Не прикасайтесь ко мне, — отчеканил он. Холодно. Чётко. — Назовите своё имя и объясните, как вы обошли охрану. Это прямое нарушение указа о безопасности двора, и я выясню, кто вас сюда впустил! Поверьте, их ждёт суровое наказание.

Дыхание застряло в груди. Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.

— Я твоя жена, — сказала я громче, стараясь удержать голос от дрожи. — Мы поженились три года назад. В день осеннего равноденствия. Ты подарил мне это кольцо. — Я подняла левую руку. Серебро тускло блеснуло в бледном свете. — Ты целовал меня вчера вечером. Ты сказал, что утром мы поедем на охоту. Ты… не помнишь?

Он прищурился. Не с нежностью. Не с вопросом. С подозрением, которое уже переходило в раздражение.

— Я не помню ничего из того, что вы сейчас рассказали, — произнёс он низким, ровным голосом, от которого придворные обычно бледнели. — Я просыпаюсь и вижу в своей постели незнакомую женщину в дешёвом кольце, которая рассказывает сказку о свадьбе, на которой меня не было. Кто вас подослал? Северные послы? Мои собственные советники? Или вы просто надеялись, что король проснётся настолько рассеянным, что примет ваши фантазии за правду и позволит вам остаться? Может, рассчитывали на слабость? На минутную слабость, чтобы втереться в доверие?

Щёки горели. Не от стыда. От беспомощности, которая подступала к горлу, как ледяная вода.

— Аларик, посмотри на меня, — я сделала шаг ближе. — Я не сумасшедшая. Я не шпионка. Я твоя жена. Пожалуйста.

Однако он уже рявкнул в сторону:

— Стража! Сюда! Живо!

Дверь распахнулась. На пороге выросли двое стражников в нагрудниках.

— Ваше Величество? - они отвели взгляд, увидев свою королеву в одной лишь ночной сорочке, а я поспешно закуталась в одеяло.

— Кто впустил эту... женщину? - прогремел голос моего мужа, и его наверняка слышали не только на нашем этаже, а вообще во всём замке.

Стражники недоумевающе переглянулись, не зная, как реагировать.

— Я вас спрашиваю! Языки проглотили! - угрожающе выкрикнул Аларик и указал на меня. — Схватить её!

В спальню вбежал капитан Торин и за ним вошла моя камер-фрейлина Вейра, на ходу поправлявшая сползшую с плеч шаль. За их спинами в коридоре уже собирались придворные. Шуршали подолы, кто-то ахнул, кто-то поспешно опустил взгляд. Воздух стал тяжёлым, густым. Никто не смотрел на меня прямо. Одна из фрейлин уронила веер, но не посмела наклониться, чтобы поднять.

— Заберите её, — сказал Аларик, не повышая голоса, но с той тихой властностью, от которой люди в зале привыкли отступать. — Уведите прочь и обыщите вещи. Если найдёте письма, печати, яды или что-либо подозрительное — доложите немедленно.

— Ваше Величество, — голос Торина дрогнул. Он сделал шаг вперёд, но тут же замер. Его глаза метнулись к моему кольцу, к моему лицу, к королю. В его зрачках мелькнуло непонимание. И страх. Рука, лежавшая на рукояти меча, слегка дрогнула. — Но она… она действительно…

— Я дал приказ, капитан, — оборвал Аларик. Его взгляд не отрывался от меня. В нём не было жестокости. Была лишь непоколебимая, ледяная уверенность человека, который знает, что в его доме появился чужак. — Исполняйте.

Вейра выступила вперёд. Её губы дрожали, пальцы впились в подол платья.

— Ваше Величество, — начала она, кланяясь, но не опуская глаз. — Прошу вас. Выслушайте хотя бы лекаря. Она… она действительно ваша…

— Выйдите, миледи, — отрезал он. Не злобно. Жёстко. — Вы нарушаете приказ. И своё положение.

Вейра замерла. Я видела, как по её щеке скатилась слеза, но она тут же смахнула её, боясь, что король заметит. Она отступила. Опустила глаза. Промолчала.

Я смотрела на них. На стражников, которые уже шагнули ко мне. На Вейру, которая отвернулась. На придворных, которые стояли в дверях и молчали. Не из равнодушия. Из страха. Из привычки выживать. Трон не прощал сомнений. Даже когда правда стояла перед ними в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и кольцом, которое они все видели три года. Кто-то из советников нервно теребил цепочку на шее. Кто-то делал вид, что разглядывает узор на ковре. Никто не рискнул выйти вперёд. Никто не спросил, что происходит. Страх перед короной оказался сильнее памяти.

Я встала. Ноги подкашивались, но я удержалась за край туалетного столика. Холодное дерево впилось в ладони.

— Я уйду, — сказала я. Голос звучал ровно, но внутри всё ныло, как раненая мышца. — Но ты ошибаешься. С тобой что-то случилось. Ты не просто разлюбил. Ты… забыл. И я найду способ это исправить.

Аларик посмотрел на меня. На секунду в его глазах мелькнуло замешательство. Вопрос, который он не мог сформулировать. Но он тут же подавил его, выпрямился, отвернулся к окну.

— Уберите её, — повторил он, уже глядя в сад. — Пока я не изменил решение и не велел казнить эту... женщину.

Стражники взяли меня под руки. Я не вырывалась и позволила вывести себя из спальни, из покоев, в длинный, гулкий коридор. Встречные замирали у стен. Кто-то шептался, пряча глаза. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в пол. Я шла, чувствуя, как за спиной захлопывается дверь моей прошлой жизни. И не могла осознать, как вообще такое могло приключиться. Из королевы я стала изгнанницей? Да что происходит?

Глава 2. Униженная изгнанница

Тяжёлые дубовые двери нашей спальни захлопнулись за моей спиной, но эхо его голоса всё ещё звенело в ушах. «Схватить её». Стражники не отпускали моих локтей, пока мы шли по длинному коридору. Мои босые ступни ступали по холодному мрамору, тонкая ночная сорочка не спасала от сквозняка, бегущего вдоль стен. Я шла, выпрямив спину, хотя внутри всё дрожало, как струна, готовая лопнуть.

Слуги, встречавшиеся нам по пути, прижимались к стенам. Я узнавала лица. Марта, которая каждое утро приносила мне горячий чай с мёдом. Старый слуга Грег, который чинил мои любимые туфли. Фрейлина Триша, с которой мы вместе смеялись над глупыми придворными стихами. Ни один из них не посмотрел мне в глаза. Кто-то уткнулся в рукав, кто-то прикрылся веером, кто-то поспешно отвернулся к окну, кто-то просто замер, опустив взгляд. Тишина была густой, липкой, удушающей. Король приказал. Двор подчинился. Я стала пустым местом.

В конце коридора мы свернули в боковую галерею, ведущую в караульное помещение. Две женщины-стражницы, чьи лица были непроницаемы, как маски, закрыли за нами дверь.

— По королевскому устному приказу, — произнесла старшая женщина со шрамом на подбородке и голосом, не терпящим пререканий. — Снимите одежду. Мы должны убедиться, что вы не несёте с собой запрещённых предметов, писем или ядов.

Я замерла.

— Это же я! Неужели вы тоже перестали меня узнавать? – с отчаяньем в голосе воскликнула я.

Жёсткий взгляд стражницы не изменился:

— Извольте подчиниться приказу Его Величества! Или мы разденем вас, как воровку!

Холод пробежал по коже, но я не позволила себе отступить. Это не было личным оскорблением. И если я сейчас заплачу или закричу, я признаю себя сломленной.

— Я сделаю это сама, — сказала я тихо, но чётко.

Она кивнула. Я развязала ленту на шее сорочки, спустила ткань с плеч. Воздух обжёг кожу. Стражницы двигались быстро, без злорадства, но и без жалости. Их пальцы проверяли швы, подол, манжеты. Одна провела гребнем по моим волосам. Другая заглянула в уши, проверила под коленями. В этот момент я чувствовала себя настолько униженной, как никогда. Они нашли только серебряную шпильку, засохший бутон лаванды и кольцо.

— Это оставьте, — буркнула младшая, отводя взгляд.

Я медленно надела кольцо обратно на палец. Металл был холодным, но привычно тяжёлым. Он напоминал, что я не придумала свадьбу с королём. Что я всё ещё королева Элина. Правда, униженная и низложенная.

Когда я снова завязала ленту на сорочке, в помещение вошёл писарь с длинным свитком. Он не смотрел на меня. Развернул пергамент на грубом деревянном столе, зачитал.

— Оглашаю указ Его Величества короля Аларика Третьего, — произнёс он монотонно, будто читал список поставок провизии. — Женщина, назвавшая себя Элиной и представившаяся королевой, должна быть выдворена прочь сегодня же. Ей запрещён въезд в столицу и все королевские земли. В случае нарушения указа подлежит аресту и суду по закону о государственной безопасности. Подпись и печать.

Слово «суд» меня удивило и напугало. Я знала, что оно означало. В королевстве не было милосердия к тем, кто нарушал покой трона. Даже если трон сам забыл, кому отдал своё сердце.

— Где же мне жить, если вокруг все земли принадлежат короне? — с искренним недоумением спросила я.

Писарь пожал плечом, пряча взгляд, скатал свиток, передал стражнице.

— Конвой до ворот. Если завтра или в любой другой день вас увидят где-либо на землях Его Величества – вас ожидает казнь.

Он вышел, но почти сразу же в караулку заглянула Вейра со стопкой тканей.

Стражницы переглянулись, а затем вышли прочь.

— Наденьте платье, Ваше Величество, - обратилась ко мне верная фрейлина. – И плащ! И вот ещё ботинки из мягкой кожи, чулки и гамаши.

В сорочке и правда было ужасно стыдно идти по коридорам замка, и я не стала сопротивляться. Торопливо натянув всю предложенную одежду, я позволила фрейлине в последний раз сделать мне наскоро причёску.

— Ваше Величество, — Вейра уже не скрывала слёз. – Куда же вы пойдёте? Я просила пойти с вами, но Его Величество запретил!

— Не знаю, — искренне ответила я, потому что в тот момент и правда не знала, что делать дальше.

— Я поищу способ, как вам помочь! Я на вашей стороне! — с горячностью зашептала фрейлина.

Я не успела ответить, в караулку вновь вошли стражницы и поторопили меня.

Мы вышли во внутренний двор. Утренний туман уже рассеялся, небо было бледно-голубым, безоблачным. Вдали за аркой, виднелись городские ворота. Осенний ветер кружил жёлтые листья, а затем ронял их нам под ноги, и они тоскливо шуршали. Я шла, чувствуя, как каждый шаг отрывает меня от жизни, которую я считала незыблемой. Как будто меня вырезали за ненадобностью из красивой картины и выбросили прочь.

У высоких замковых ворот, где мы с Алариком когда-то прощались перед его походами, нас догнал капитан Торин. Он жестом отпустил стражниц. Те отступили, не смея спорить.

— Миледи, — он подошёл ближе.

Голос был тихим, почти шёпотом. Он огляделся, убедился, что нас никто не слушает, и протянул руку. В ладони лежал небольшой кожаный мешочек. Я раскрыла его. Внутри позвякивали золотые монеты. Пятьдесят.

Я вскинула брови:

— Это он велел передать?

Торин поджал губы, покачал головой.

Я кивнула с благодарностью. Аларик меня прогнал, не позаботившись о том, куда мне идти и как выживать, а капитан решил помочь своими собственными сбережениями.

— Король не помнит, — наконец, сказал Торин, не отводя взгляда. — Но я помню. Я помню, как вы кормили раненых воинов после мятежа в долине. Как вы заступились за моего сына, когда его обвинили в краже. Я не могу отменить указ. Но могу дать вам шанс добраться до границы без нужды. В любом из городов вам нет приюта, но Пустошь никому не принадлежит. Спрячьтесь там, и когда Его Величество всё вспомнит, то мы найдём вас.

Я сжала пальцами мешочек.

—Спасибо, Торин, — прошептала я.

Он кивнул, резко, по-военному, и отошёл к караульной будке. Его спина снова стала прямой, непроницаемой.

А я поняла, что мне не дождаться того дня, когда Аларик вновь вспомнит меня. Ведь Дикая Пустошь на то и дикая, что там никто не выживет. Особенно зимой.

Глава 3. На самом дне

Ворота захлопнулись за моей спиной с глухим, окончательным стуком. Я не обернулась. Не могла. Каждый шаг по выбитой колеям дороге отзывался в груди тупой болью, будто вырывали не меня, а часть позвоночника. Осенний ветер пробирал сквозь тонкую ткань платья, и я плотнее закуталась в плащ, прижимая к груди кожаный мешочек. Пятьдесят золотых. Вся моя жизнь, сжатая до звона металла в ладони.

Капитан сказал о нейтральной территории, но он думал как мужчина. А женщине там не выжить. Я знала карты. Дикая Пустошь – самое опасное место для человека. Не принадлежавшая никому, она стала землёй смерти. Караванщики шептались о ней годами: каменистые тропы, внезапные провалы, страшной силы ветры, волки со светящейся шерстью, вода, горькая от минералов. Зимой там даже огонь не греет.

И защитника теперь у меня нет. Я всхлипнула, вспомнив о муже. Холодный воздух за воротами бил в лицо, но я почти не чувствовала его. В голове, как в разбитом зеркале, отражались обрывки утра. Его пустой взгляд. Резкое движение руки. Голос, в котором не было ни тени привычной теплоты. Это не могло быть естественным. Не могло. Аларик не был человеком, который легко забывает. Он помнил лица слуг, которых не видел десять лет. Помнил даты сражений, клички лошадей, мелодии, которые играли в день нашего помолвочного бала. Три года общей жизни, общие ночи, обещания, шрамы, смех, тишина… не стираются за одну ночь. Не по собственной воле.

Значит, это сделали.

От этой мысли внутри всё сжалось в ледяной узел. Зелье? Чары? Магическая привязка, разорванная намеренно? Я сжимала пальцы в кулаки, ногти впивались в ладонь, но боль была нужна. Она заставляла думать. Если это магия, значит, есть причина. Есть тот, кто это сотворил с моим любимым. Значит, должен быть и способ вернуть память. Но как найти его одной? Без свиты, без средств, без права назвать своё имя? Я была отрезана от трона, от архивов, от лекарей, от тех, кто мог бы помочь. Оставалось только одно: идти туда, где знание хранится в тени.

Я натянула капюшон глубже, спустилась по узкой лестнице в Нижний город. Здесь было опасно бродить не то что леди, а даже обычным женщинам. Но я надеялась, что днём не станут грабить в открытую, а уж я постараюсь здесь не задерживаться до темноты.

Лавки были уже открыты. Я искала вывеску с изображением зелёного листа и серебряной чаши. Нашла в конце грязной улочки. Дверь скрипнула, впуская меня в полутьму. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сушёного корня валерианы, полыни, воска и чего-то горького, ядовитого.

За прилавком сидел старик в потёртом фартуке. Его пальцы, узловатые и покрытые старческими пятнами, перебирали пучки трав. Он не поднял глаз.

— Что ищете, барышня?

Я оглянулась. В лавке никого не было. Подошла ближе, стараясь говорить тихо, но чётко.

— Мне нужен совет. Человек проснулся и не помнит ту, с кем жил годами. Не просто рассеянность. Полное отсутствие узнавания. Будто вырезали из памяти. Без болезней, без ран, без прямого воздействия. Что это может быть?

Старик замер. Его руки замерли над пучком сушёного зверобоя. Он медленно поднял взгляд. В его глазах не было удивления. Только настороженность и какая-то тяжёлая, знакомая тень.

— Вы говорите об «Очищении мыслей», — прохрипел он. — Или о его старой, забытой версии.

- Очищение мыслей? – удивлённо переспросила .

Старик кивнул:

- О нём мало кто знает. Много лет назад, ещё когда лавкой владел мой дед, был рецепт. Не для лечения, а для отсечения. Он убирал привязанность, стирал чувства. Оставлял ум ясным, а сердце — пустым. Если кто-то им воспользовался, то это запретная магия и очень сильная.

Я испуганно уточнила:

- И его нельзя обернуть вспять?

Владелец лавки покачал головой, задумчиво продолжил перебирать пучки лекарственных трав, но затем ответил:

- То зелье не имеет обратной силы. Но оно нестабильно. Оно рвёт нить, но не обрезает её до конца. Оставляет тонкое волокно, толщиной в паутинку. И если чувство привязанности было сильное, если оно было важно тому, кто забыл… нить можно нарастить заново.

Я подалась вперёд, сердце колотилось.

— Каким образом? Что нужно сделать?

Старик покачал головой, уже отворачиваясь.

— Не знаю рецепта. Не знаю способа вернуть. Говорили, что ингредиенты редкие, а варить его умели единицы даже тогда, во времена моего деда. И помните: если кто-то применил его сейчас, то тот, кто это сделал, не оставит следов. Ищите не в книгах. Ищите в привычках. В запахах. В том, что тело помнит, когда разум молчит.

За окном лавки раздались тяжёлые шаги. Металлический звон доспехов. Городская стража. Проверки после указа шли быстро. Я кивнула старику, положила на прилавок одну монету и выскользнула в переулок, прижавшись к сырой стене. Дыхание сбивалось. Слова эхом звучали в голове: «Ищите в привычках. В том, что тело помнит». Я не знала, что делать, но некая мысль укоренилась в моей голове, и её следовало обдумать. Но сначала нужно было выжить.

Я укрылась в нише заброшенной пекарни, сев на холодный каменный порог. Разум работал быстро, отсекая эмоции, оставляя только расчёт. Написать отцу? Родственникам? Нет. Письмо переправят через королевскую почту. Его вскроют. Моё упоминание об изгнании и просьба о приюте будут расценены как попытка вовлечь иностранных подданных во внутренние дела короны. Предательство. Отец горд, но прагматичен. Он не рискнёт землями и титулами ради дочери, которую сам король назвал чужой. Он вернёт меня на границе, потому что не поверит, что мой муж меня убьёт. Жест лояльности. А указ Аларика ясен: возвращение карается смертью. Я не дам своей семье стать моими палачами.

Уехать в соседнее королевство и жить там, скрывая своё имя? Это возможно. Но на какие средства мне выживать? Я встряхнула головой. Нельзя предаваться унынию. Сначала нужно покинуть столицу. Ближайший безопасный порт — Вейнхольм. Нейтральная гавань, где купцы не спрашивают гербы, а смотрят на монеты. Однако путь лежит через Дикую Пустошь. Но и ждать было нельзя. Уже в полночь я стану здесь преступницей, изгнанницей без права нахождения на этих улицах. Стража быстро прочешет Нижний город. К ночи меня могут найти и отправить в тюрьму. А утром казнить по указу короля. Тот, кто всё это затеял, уж постарается избавиться от меня полностью.

Я встала и пошла торопливым шагом к окраине столицы. Ноги были тяжёлыми, но спина выпрямилась сама. Королева в изгнании или женщина, которая хочет жить — разницы больше нет. Есть только следующий шаг.

Прошло несколько часов, и сумерки накрыли столицу.

Я остановилась на мостовой, пытаясь осознать, что делать дальше. Конюшни, таверны, постоялые дворы — всё было заполнено, закрыто или просто не хотело связываться с женщиной без свиты, без герба и без слуг. Да и маршрут мой не вызывал доверия.

— В Вейнхольм? — переспросил хозяин очередного постоялого двора, вытирая руки ветошью. — Туда путь лежит через Дикую Пустошь. Ни один возница туда не поедет. Волки, разбойники, провалы в земле. Там даже охотники не задерживаются. А впереди зима. Лучше останьтесь дома, барышня.

Кивнув, я шла дальше, но везде слышала отказ.

К вечеру я была у конюшенного двора на окраине. Воздух пах навозом, прелым сеном и дымом.

Мне уже отказали в нескольких постоялых дворах, если откажут и здесь, мне будет конец!

Из темноты вышел человек. Высокий, в потёртом плаще, с лицом, покрытым шрамами от ветров и ножей. Один глаз чуть косил.

— В Вейнхольм? — переспросил он хрипло, не глядя мне в глаза, и грубо рассмеялся. – От чего же ты бежишь? Украла или убила кого? Может, проще схватить тебя и сдать страже? Глядишь, получу награду.

Глава 4. Все стало еще хуже.

— Но я заплачу! – воскликнула я и в отчаянье вытащила кошелёк с монетами. Наверное, это и стало моей ошибкой.

Мужчина усмехнулся, хищно глянув на деньги. Прошёлся склизким взглядом и по моей фигуре.

— Тридцать золотых. Вперёд. До перевала. Дальше — сама. Лошадь старая, дорога разбита. Остановок не будет. Соглашайся или уходи.

Я отсчитала монеты из мешочка Торина. Он спрятал деньги за пазуху, кивнул на повозку. Старая, на железных ободах, с верхом из плотной ткани, но провисшим от времени.

— Найдёшь меня здесь на рассвете, — недобро ухмыльнулся возничий. — Моё имя Гарт.

— Благодарю, - прошептала я и поспешила на постоялый двор.

Я закупила у владельца двора всё, что могла позволить: солёную рыбу, чёрствый хлеб, мешок крупной соли, флягу с водой, шерстяное одеяло, немного муки и огниво. Самое дешёвое, но как можно больше. И маленький железный нож с костяной рукоятью. Тот усмехнулся: «Для резки яблок, барышня?» Я не ответила. Просто сунула его за пояс. Металл холодил кожу. Впервые за день я почувствовала что-то похожее на контроль.

Мы выехали на рассвете. Повозка стонала на каждой кочке. Гарт ругался, не стесняясь выражений. И, похоже, сильно спешил. Я сидела, укрывшись одеялом, глядя в щели, как пейзаж меняет цвет. Зелёные поля сменились серым вереском, затем голыми скалами и скрюченными соснами, цепляющимися за каменные уступы. Воздух стал тоньше, резче. Осень входила в свои права. К полудню дорога сузилась до тропы, высеченной в склоне горы. Слева — отвесная стена. Справа — обрыв. Внизу, в глубине ущелья, змеилась тонкая, серебряная нить реки. Ветер выл в расселинах, как раненый зверь.

Повозка дёрнулась. Остановилась.

Я услышала, как Гарт спрыгнул на камни. Потом — молчание. Слишком долгое. Слишком тяжёлое. Я высунула голову.

Он стоял в трёх шагах. Рука лежала на рукояти длинного охотничьего ножа за поясом. В его глазах не было злобы. Только расчёт. И привычка к лёгкой добыче.

— Кошель, — сказал он. Голос ровный, без угроз. Просто факт. — Отдай золото. Оставлю нож.

— Ты получил плату, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Уговор был до перевала.

— Уговор там, где я решаю. — Он сделал шаг ближе. Сапоги хрустнули по гравию. — Отдай всё, что припрятала. А также украшения.

— У меня нет ничего! Я закупила провизию, — воскликнула я со слезами на глазах.

Он недобро ухмыльнулся:

— Твоё кольцо недёшево, а руки слишком холёные для простой путешественницы. Сдаётся мне, и тело твоё белое, как у знатной барышни. Вот сейчас и проверим.

Он сплюнул, растянул губы в пошлой ухмылке.

Задержав дыхание, я посмотрела вниз и в стороны от узкой дороги. Обрыв уходил в туманную глубину. Вверх — скала. Назад — тяжёлая повозка, заблокировавшая узкую тропу. Вперёд — человек с ножом. Я была одна, бежать некуда. Нет Аларика. Нет никого, кто мог бы меня защитить. Только я, ветер и железное лезвие, которое Гарт уже доставал из ножен.

Я вспомнила про своё оружие, пусть оно не справится с этим мужчиной, но хотя бы у меня будет шанс защитить себя самой. Пальцы сомкнулись на рукояти моего ножа. Металл был ледяным, но ладонь вспотела. Страх бился где-то под рёбрами, тупой и горячий, но я не дала ему вырваться. Я вспомнила утро. Пустые глаза Аларика. Указ. Унизительный обыск. Слёзы Вейры. Молчание двора. Я уже прошла через падение. Разве я позволю оборванцу с дороги добить меня, потому что он решил, что изгнанница — лёгкая цель?

— Ты думаешь, я просто женщина, которая боится за свою жизнь и будет согласна на всё? — сказала я тихо. Ветер трепал волосы, но я не моргнула. — Ты ошибаешься. Я женщина, которая пережила потерю всего ещё до полудня. Что заставляет тебя думать, что я сломаюсь сейчас?

Гарт усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз.

— Посмотрим, — ответил он.

И сделал ещё шаг.

Ветер стих. Ущелье затаило дыхание. Я медленно перенесла вес на левую ногу, чувствуя, как камень впивается в подошву. В промежуток между страхом и выбором. Нож в моей руке казался игрушечным против его клинка. Но у меня была не сталь. У меня была отчаянная, и ярость человека, которому нечего терять, кроме остатков гордости.

Я приготовилась. Воздух между нами повис, натянутый, как тетива. И в этот момент скалы над нами задрожали.

Нет, не задрожали. Завыли. Но не от ветра.

Из-за каменных уступов, будто выплывая из самой тени ущелья, вышли они. Волки. Не те серые лесные хищники, что бродят у королевских застав. Эти были крупнее, с тяжёлыми плечами и шерстью, которая даже днём отливала синеватым, призрачным светом. Будто в их шкуру вплели молнии и магию. Глаза горели ровным, холодным светом. Их было не меньше десятка. Они не рычали. Просто шли. И от этого молчания кровь стыла в жилах.

— Святые угодники… — выдохнул Гарт.

Нож в его руке дрогнул. Он попятился, споткнулся о камень. Никто не хотел связываться с этими волками. Говорили, что они не боятся огня и идут на запах страха.

Вожак стаи, огромный зверь с серебристой отметиной на лбу, прыгнул.

Не на меня. На того, кто держал нож и был опаснее. На того, кто пах угрозой и паникой.

Клык вонзился в плечо возничего. Гарт взвизгнул, выронил нож, рванулся назад, но второй волк уже кусал за голенище. Разум оставил его окончательно. Он бросился вниз по тропе, спотыкаясь, крича, волоча за собой окровавленный плащ. Стая, будто по команде, сорвалась с места. Не за мной. За ним. Шорох когтистых лап по камням, хриплое дыхание, удаляющиеся крики — всё это быстро утонуло в свисте ветра в ущелье.

Я не дышала. Прижалась спиной к холодной скале, судорожно пытаясь понять, жив ли он. Но раздумывать было некогда.

Но тут и лошадь, оглушённая запахом крови и внезапным движением, взвилась на дыбы. Кожа постромок лопнула с треском, как сухой хворост. Повозка, лишённая тяги и удержанная лишь на неровном краю, дрогнула. Камень под задним колесом подался.

— Стой! — крикнула я, хотя знала, что это бесполезно.

Лошадь умчалась вперёд по дороге, почуяв свободу. Её несли страх и желание выжить. Повозка же качнулась, сорвалась с упора и покатилась вниз. Сначала медленно, потом быстрее, подпрыгивая на валунах, скрипя и ломаясь. Я инстинктивно метнулась в сторону, нырнув за густой, колючий кустарник сухого терновника, и только это спасло меня! Иначе бы и я была придавлена и лежала сейчас где-то на камнях. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, но я не чувствовала боли. Только смотрела.

Деревянный каркас ударился о выступ. Треск разнёсся по ущелью. Мешки с моей провизией вывалились на склон, скатились вниз, в туманную глубину. Повозка перевернулась, разлетелась на щепы и замерла на каменной осыпи, превратившись в бесполезную груду лома.

Потом всё стихло.

Лишь ветер гнал по скалам пыль да где-то далеко, за поворотом тропы, ещё слышался глухой, прерывистый рык. Гарт. Или то, что от него осталось. Я не знала. И, поняла с холодной ясностью, уже никогда не узнаю.

Я выбралась из-за кустов, отряхивая колючки с плаща. Лошадь исчезла. Умчалась в панике, оставив меня наедине с камнями, ветром и обрывом. Повозка была уничтожена. Мешок с солью разорвался, хлеб и рыба укатились в расщелину. Фляга треснула, вода впиталась в сухую землю.

Я опустилась на колени, перебирая пальцами то, что ещё можно было спасти. Железный нож у пояса. Огромный нож, который обронил Гарт. Огниво, чудом сохранившееся. Кольцо на пальце. И в кармане плаща — три золотые монеты, которые я успела переложить перед выездом. Всё.

Вокруг тянулась Дикая Пустошь. Серая, безмолвная, равнодушная. Ни тропы, ни жилья, ни огня. Только скалы, да туман внизу, да холод, который уже пробирал до костей сквозь тонкую ткань платья. И где-то там волки. Которые сегодня сыты, но вскоре могут прийти и за мной.

Я закрыла глаза. Хотелось закричать. Хотелось упасть лицом в пыль и сдаться.

Глава 5. Огонь и пепел

Можно было лечь и умереть. Просто подождать, когда до меня доберутся волки. Это было просто, и я готова была к этому. Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха и обиды, шевельнулось что-то другое. Упрямое. Тихое. Как тот самый пепел, что остаётся после пожара, но ещё не остыл.

Аларик забыл меня. Двор предал. Возница хотел ограбить и надругаться. Даже лошадь предала, умчавшись вдаль, а повозка, сорвавшись в обрыв.

Но я дышала. Я была здесь. И пока бьётся сердце, есть шанс. А где есть шанс — есть выход.

Я повернулась и вгляделась в серую мглу Пустоши.

Ветер не унимался. Он гнал по склону колючую пыль, заставляя щуриться и кутаться в порванный край плаща. Я сидела на коленях рядом с обломками повозки. Пальцы, уже покрытые мелкими ссадинами и въевшейся грязью, перебирали щепки, рваную ткань, обломки каких-то вещей. Я искала всё, что мне поможет выжить. Как собака, рыщущая по помойке. Как нищенка, считающая крошки.

Нашла полгорсти крупной соли, осевшей на плоском камне. Кусок чёрствого хлеба, твёрдого, как древесная кора, но ещё съедобного. Оловянную кружку, помятую, но целую. В складках разорванного мешка — три сушёные рыбины, похожие на сухие дощечки. И всё. Никакой фляги с водой. Никакого одеяла. Никакого запаса. Только холод, пыль и звенящая пустота в животе.

Я села на валун, прижала к груди найденный хлеб и вдруг поняла, что не могу дышать. Грудь сдавило не болью, а воспоминаниями.

Вспомнился осенний пир в большом зале. Длинные дубовые столы, гнущиеся под тяжестью серебряных блюд. Жареная дичь, политая вишнёвым соусом. Пряное вино в гранёных кубках. Музыканты на галерее, смеющиеся фрейлины, тёплый свет сотен свечей, отражающийся в отполированном паркете. Я сидела рядом с Алариком в платье из тяжёлого шёлка, с жемчугом на шее, с руками, которые никогда не знали чёрной грязи и мозолей. Он отламывал для меня кусок белого хлеба, обмакивал в мёд и подносил к губам. Его пальцы были тёплыми. Взгляд — живым. Вокруг царили безопасность, порядок, любовь, которую я считала незыблемой, как стены дворца.

А теперь я сидела на голом камне в полуразорванном платье, с растрёпанными волосами, с пальцами, дрожащими от холода и голода, и ела пыльный хлеб, подбирая крошки с земли.

Слёзы хлынули без предупреждения. Горячие, обжигающие. Я не пыталась их сдержать. Просто уткнулась лицом в ладони, сгорбилась, втянула воздух сквозь зубы. Тело содрогалось от тихих, судорожных рыданий. Я плакала не от боли. От падения. От того, как низко, как стремительно, как бесповоротно рухнула жизнь. От осознания, что я больше не Элина, королева. Я — тень. Бродяга. Женщина, которую вышвырнули за ворота, лишив имени, крова, прошлого.

«Зачем?» — шептало что-то внутри. «Зачем я вообще вышла из ворот? Зачем не осталась в караулке, не дождалась ареста, не позволила им сделать всё быстро и без мучений?»

Но ответ пришёл сам. Он находился в кольце на пальце. В слове старого зельевара: «Ищите в привычках. В том, что тело помнит, когда разум молчит». В пустых глазах Аларика, и это было не настоящим чувством, а будто кем-то выжженным. Кто-то сделал это с ним. Кто-то отнял у него память, у нас — будущее. И если я сдамся здесь, в пыли, под насмешливым свистом ветра, — тот, кто это сотворил, победит. Память останется мёртвой. Нить оборвётся навсегда.

Я вытерла лицо рукавом. Слёзы оставили солёные полосы на щеках, но внутри уже шевельнулось что-то другое. Не отчаяние, а холодная, тяжёлая решимость.

Я встала. Колени хрустнули, но спина выпрямилась. Подобрала хлеб, соль, рыбу, кружку. Сложила в подол плаща, завязала узлом. Проверила нож за поясом и тот большой, оставленный Гартом, тоже прихватила. Огниво в кармане. Три монеты. Всё, что у меня есть.

Я не буду плакать больше. Не сегодня. Не завтра. Плач не разожжёт костёр. Не найдёт воду. Не сплетёт нить обратно. Я научусь выживать. Соберу сухие ветки. Найду ручей. Высушу одежду у огня. Научусь отличать съедобные коренья от ядовитых. Забуду шелка и забуду серебро. Буду жить на земле. Стану крепче камня. Острее ножа. И когда придёт время, я не вернусь к нему как жалкая просительница. Я вернусь как та, кто имеет право вернуться. Та, что не погибла, оказавшись на самом дне, и та, что собрала себя заново из осколков.

И тогда я посмотрю ему в глаза. И он вспомнит.

Небо к западу уже наливалось густым фиолетовым цветом. Температура падала. Ветер нёс запах прелой хвои и далёкого дыма. Мне нужно было укрытие. До ночи оставалось не больше часа. В Пустоши без крова не выживают. Холод убивает быстрее волков.

Я пошла вдоль подножия скалы, стараясь держаться ближе к камням, где ветер был слабее. Тропы не было. Только сухая трава, осыпи, скрюченные кусты боярышника, чьи ветки цеплялись за подол, будто пытаясь удержать или замедлить. Я шла, прислушиваясь к каждому шороху, вглядываясь в тени. Сердце билось спокойнее, тревога отступила, уступив место сосредоточенности. Каждый шаг — осмотр. Каждый поворот — выбор.

Через час, когда сумерки уже сгустились до серо-синих тонов, я увидела его.

Сначала — лишь тёмный силуэт у подножия пологого холма, полузаросший сухим вьюнком и мхом. Потом — каменную кладку, низкую, приземистую, с проваленной крышей на одном склоне. Деревянная дверь висела на одной петле, другая болталась, скрипя на ветру. Окно было заложено потемневшими досками. Охотничий домик. Заброшенный, забытый, но всё ещё стоявший.

Я приблизилась медленно. Прислушалась. Ни рычания. Ни шагов. Только тихий скрип двери да шорох сухой листвы под ногами. Обошла кругом. Задняя стена была целой. Угол, где крыша обвалилась, образовывал навес от дождя. Внутри пахло старой золой, сыростью и чем-то древесным, выветренным временем.

Я толкнула дверь. Она поддалась с глухим стоном.

Внутри было темно, но не страшно. Каменный пол, покрытый слоем пыли и сухих листьев. В центре — очаг из дикого камня, чёрный от копоти, но целый. Рядом на стене — ржавый крюк, когда-то державший котелок. Справа — угол, где раньше стояли нары: остались лишь гнилые балки да горсть истлевшей соломы. И кривой, но целый котелок, в котором даже сейчас можно греть воду или готовить еду. Если бы всё это, конечно, было.

Я выдохнула. Никаких следов зверей. Никаких свежих тропок. Только тишина, которая ждала, возможно, меня.

Я не стала медлить. Вымела угол рукавом, сгребла сухие листья и ветки в кучу. Нашла вокруг дома на каменной кладке сухой мох, сложила его в очаг. Достала огниво. Кресало чиркнуло по кремню. Искра упала на мох. Вспыхнула, погасла. Я повторила. Ещё раз. Ещё. Третья искра зацепилась. Тонкая струйка дыма. Потом — слабый, но живой огонёк. Я подложила сухую щепку. Пламя лизнуло дерево, разгорелось, наполнив комнату теплом и запахом горелой смолы.

Я села у огня, вытянула озябшие ноги, завернулась в плащ. Руки перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Кольцо на пальце холодило кожу, но теперь оно не давило. Напоминало. Не о потерянном. О том, ради чего стоит бороться.

Я обвела взглядом стены. Трещины в кладке. Прогнившие балки. Грязный пол. Но это было не место падения. Это было начало. Я останусь здесь. Буду чинить крышу. Собирать хворост. Искать воду. Делать всё, что необходимо. Стану частью этой Пустоши, чтобы она не съела меня. А когда наберусь сил, тогда и буду думать, что делать дальше.

За окном стало ещё темнее. Ветер утих. Только огонь потрескивал, отбрасывая на стены тёплые, прыгающие тени. Я провела пальцем по холодному серебру кольца. Не сняла. Пусть лежит. Пусть будет якорем. Для меня.

Закрыв глаза, я поняла, что впервые за весь день внутри не было ни страха, ни боли. Только тихая, упрямая ясность.

Дворец остался позади. Корона — в пыли. Но я дышала. Я была здесь. И пока горит огонь, пока бьётся моё любящее сердце, пока руки помнят, как держать нож— я не проиграла.

Я открыла глаза, подбросила в огонь сухую ветку и прошептала в тишину, обращаясь не к камням, не к ветру, а к тому, кто когда-то называл меня по имени:

— Я выживу. И я верну тебе память. Обещаю.

Пламя дрогнуло, взметнулось выше, осветив моё лицо. За окном началась ночь Пустоши.

Глава 6. Тепло и когти

Сон не приходил. Он отступал перед холодом, который проникал сквозь щели в стенах, сквозь платье и плащ. Я лежала на том самом продавленном лежаке или нарах, подперев снизу камнями и обломками прогнивших досок, подтянув колени к груди, но это не спасало.

Ветер выл за стеной, как раненый зверь, просачиваясь в каждую трещину, заставляя пламя в очаге дрожать и сжиматься. Я прислушивалась к каждому его порыву. Каждый шорох сухой травы, каждый треск сучка заставляли сердце биться чаще. Мне чудились голоса, крики, вой волков и конское ржание. Казалось, что прямо сейчас сюда ворвуться стражники и потащат меня обратно в город. А там, на столичной площади казнят без сожаления. И даже Аларик будет присутствовать и наблюдать своим равнодушным взглядом.

Но раньше, чем стража, до меня могли добраться хищники. Волков я уже видела. Они нападают стаей, и их светящаяся шерсть станет последним, что я увижу, перед тем, как зубастые челюсти сомкнуться на моей шее. А ещё здесь могут водиться другие звери и от неизвестности стало ещё страшнее.

Поёжившись, я встала, шатаясь от слабости, и начала подпирать дверь. Нашла обломки сгнивших балок, тяжёлые ветки боярышника, камни у дальней стены. Сложила их в неуклюжий, но плотный барьер. Руки дрожали, пальцы немели от холода и страха, но я не останавливалась. Если они придут, дерево и камень задержат их на минуту. Минута — это время, чтобы схватить нож. Я шептала себе, что я слишком мелкая добыча для них, что волки не тратят силы на костлявую женщину, что запах дыма перебьёт мой страх. Но верила ли я? Нет. Просто надежда была единственным, что не давало зубам стучать от озноба. Я закрыла глаза, прижала ладони к ушам, но вой ветра всё равно проникал внутрь, напоминая: ты одна. Ты на краю. И ночь ещё только началась.

Рассвет принёс не свет, а серый, тяжёлый туман. Я очнулась с окоченевшими плечами, губами, потрескавшимися от холода, и мыслями, ясными до боли. В горле стояла сухая, жгучая боль. Воды не было. Живот скручивало от жажды, но я знала: без воды я не проживу и двух дней. Я вышла, огляделась. Пустошь казалась мёртвой, выжженной, равнодушной. Но я помнила уроки отца: вода всегда идёт по низине, всегда находит путь. Я шла, спотыкаясь о камни, цепляясь за колючие кусты, прислушиваясь к шороху ветра между скал. Часы тянулись. Ноги ныли, дыхание сбивалось, в висках стучало. И вдруг — слабый, почти неуловимый звук. Далёкое журчание. Я побежала, не обращая внимания на царапины, на боль в коленях. За очередным поворотом, в неглубокой расщелине, под серым мхом и выветренным камнем, бился тонкий ручей. Чистый, ледяной, живой. Я опустилась на колени, зачерпнула ладонями, припала к воде. Холод обжёг рот, но я пила, жадно, глотая, пока не начала ощущать горьковатый привкус.

— Да, я слышала о том, что вода в Пустоши насыщена солями минералов, поэтому горькая, — вспомнила я.

Но другой воды у меня не было. Я вернулась за котелком и наполнила его. Заботы заставили на время позабыть об Аларике и волках. Впервые за двое суток я не думала о смерти. Я думала о жизни.

Вернувшись в лачугу, я развела огонь. Сухой мох, щепки, кресало — и пламя снова лизнуло дрова. Я поставила котелок на камни, ждала, пока вода закипит. Пар поднимался, обжигая лицо, принося запах сырости и надежды. Пока ждала, более тщательно обследовала все углы у стен снаружи и территорию вблизи.

Среди жухлой разросшейся сорной травы, я нашла пучок подсохшей, но всё ещё пахучей дикой мяты. Бросила в кипяток. Листья медленно расправлялись, отдавая воде горьковато-свежий аромат.

Я отыскала среди хлама деревянную кружку, налила туда горячий мятный отвар, поднесла к губам. Тепло разлилось по груди, согрело пальцы, растопило ледяной узел внутри. Я сделала глоток. Горько. Ароматно. Но это был чай. Впервые за всё это время я почувствовала себя человеком, а не тенью, которую вышвырнули за ворота. Женщиной, которая может согреть себя сама. По щеке скатилась слеза. От облегчения и осознания, что я ещё могу чувствовать вкус, тепло, покой. Я закрыла глаза, прижала кружку к ладоням и позволила себе выдохнуть.

Сил прибавилось. Я знала, что нужно спуститься в ущелье, куда упала повозка. Там могло лежать что-то полезное. Ещё немного отдохнув, я плотнее запахнулась в плащ и пошла.

Путь вниз был опасен: осыпи, скользкие камни, крутой склон, где каждый неверный шаг мог стать последним. Я спускалась медленно, цепляясь за корни, проверяя каждый выступ. Внизу пахло гнилью, мокрой землёй и разбитым деревом. Обломки повозки лежали там и тут. Я начала разбирать. Под куском ткани нашла полмешка муки — он промок, слипся комьями, но мука была. Я стряхнула грязь, завязала мешок потуже. В щелях застряли лоскуты ткани — старое одеяло, кусок грубой шерсти, оборванная верёвка. Я собрала их, обвязала верёвкой и закинула себе на спину. Всё это могло мне помочь обустроиться и не замёрзнуть. Груз был тяжёлым, спину ломило, пальцы резала верёвка, но я шла вверх, стиснув зубы. Каждый шаг — победа. Каждая найденная вещь — кирпич в стене, отделяющей меня от смерти.

На обратном пути я увидела в низине заросли дикой репы. Вернувшись снова, я выкопала голыми руками несколько корней, отряхнула землю, сложила в подол. Затем отмыла их в ручье и выдохнула. Это тоже была еда.

Вечер опустился быстро. Я разожгла очаг, налила воду, бросила туда нарезанную репу, покрошила сухой хлеб, оставшийся со вчерашнего дня, добавила щепотку соли и ложку муки, разведённой в холодной воде. Туда же забросила сушёную рыбу, чтобы хоть чуть-чуть насытиться. Всё это томилось на огне, густея, превращаясь в нечто, отдалённо напоминающее уху по консистенции и аромату.

— Уверена, что в замке такое варево даже собаки бы есть не стали, — усмехнулась я.

А вот бывшая королева это ела медленно, чувствуя, как тёплая, солоноватая масса опускается в желудок, забирая пустоту, заменяя её сытостью. Руки дрожали, но уже не от холода. От усталости. От тихого, глубокого удовлетворения. Я сидела у огня, обессиленная, но живая. Впервые за долгое время я не боялась темноты. Я выдержала день. Я нашла еду. Я сварила её сама. Я выжила.

Но тишина не длилась долго.

Сначала — где-то далеко, за холмом, прорезал воздух протяжный, леденящий душу вой. Один голос. Потом второй. Третий. Стая собиралась. Я замерла, сжимая кружку. Ветер донёс запах звериной шерсти, сырой земли и голода. Я попятилась к стене, схватила нож. Барьер у двери скрипнул. И тут — скрежет. Твёрдые, тяжёлые когти прошлись по дереву. Раз. Другой. Дерево заскрипело, ветки подались. Из-за двери раздался низкий, утробный, дикий рык, от которого задрожали стены, а воздух в лёгких стал ледяным. Они здесь. И они нашли меня!