Read the book: «Умри как следует»

Часть 1.

Самые страшные вещи в мире происходят, никак не будоража нашу интуицию.

1.

Был вечер июня, когда две машины двигались в сторону города из дачного поселка. Солнце стояло довольно низко, трасса после дождя превратилась в настоящее зеркало, было душно. В первой машине ехали четверо, Алексей и Светлана Костровы, обоим под пятьдесят, их старшая дочь, избалованная студентка Лена, и младшая пятилетняя Кристина. Алексея мучило похмелье. Раздражали блики на дороге. Раздражали жена и дочери. Особенно жена. «До чего же она растолстела. Стала почти копией своей матери. Если посмотреть в профиль, то и видишь-то сразу четыре подушки – второй подбородок, грудь, верх и низ живота – все почти одинакового размера. Гусеница хренова. А ведь женился, как говорится, на женщине прехорошенькой! И тихой… » – думал он. Он чувствовал, как в висках пульсировало, и от трескотни женских голосов, казалось, головная боль усиливалась. Да еще эта собака, которую всегда тошнит в пути, скулит в багажнике. Опять всё заблюет там…

Во второй машине обстановка была немногим лучше. Открыть окна и прогнать духоту было нельзя: «Ты простудишь детей!», и водитель, опустивший было стекло и закуривший сигарету, с досадой выбросил ее в окно, поднял стекло и нахмурился. Его тоже мутило, хоть и поменьше. Его звали Игорем, ему было двадцать четыре, его жене Наталье тоже. Четырехлетний Юра и Оксана двух лет сидели сзади в детских креслицах. Даже они чувствовали напряжение, сгустившееся в салоне автомобиля, и сидели тихо. Все устали.

Перед машиной Алексея тащился старенький жигуленок.

– Давай, старый хрыч, жми на педаль!

– Успокойся! У тебя дети в машине! – Светлана строго поджала губы. Дети. Точно. И племянник с семьей в машине, следующей сзади. Тот еще водила… Алексей сделал попытку обогнать медлительную развалюху, но на встречной ему сразу сердито засигналил синий внедорожник.

– Да чтоб тебя! – Алексей чувствовал нарастающее раздражение.

Игорь увидел попытку Алексея и загнусавил:

– Ну, давай уже, обгоняй это ведро!

Алексей снова прижался влево. Солнце и светящееся полотно дороги мешали рассмотреть, что происходит впереди.

– Осторожно ты!

Он с досадой покосился на жену. Вечно лезет с комментариями. Будто он сам не знает. Собака заскулила за задним сиденьем.

– Тихо, Герда! – раздраженно прикрикнула Лена. Ох уж ей эти семейные выезды! Ее раздражали демонстративно чинные посиделки с родителями и младшей сестрой, раздражал Игорь со своей семьей. Зачем они его к себе вытащили?! Всем было неприятно вспоминать, с чего началась эта «дружба семьями». Это мать еще пытается сделать вид, что все было сделано с некой великой целью, но остальные просто молчали и понимали, что вряд ли стоит ему бывать и в доме их, и на даче.

Игорь тоже знал это, даже лучше всех других. Наталья не знала, но тоже чувствовала напряженность и фальшь этих отношений. И как это тогда у него прокатило?! Он поверить не мог сам себе, каждую минуту ждал разоблачения, а ведь прокатило! Прокатило! И теперь поздно было доставать правду на свет, приходилось поддерживать эту комедию, терпеть. Он чувствовал себя приниженным в компании тетки и ее мужа, нервничал, много пил, много говорил и громко смеялся. Только бы не вспоминать, как началась эта «крепкая дружба». И потому он так часто в красках рассказывал эту историю, так часто, что и сам верил, что это он, он жертва! Но иногда спьяну злился и даже рыдал пару раз. И возможно, повторись все сначала, так бы не поступил с матерью…

Почему-то в этот вечер и пассажиры первой машины вспоминали эту историю. Лена отвернулась к окну и подумала, что если б тогда была поумней или постарше, то сейчас бы не пришлось терпеть еще и этого Игоря, не приходилось бы теперь иногда чувствовать себя так мерзко, ведь он своим присутствием, своей суетливой манерой поведения как будто специально напоминал ей ту историю, и ее, Ленкина, подлость так и лезла ей на глаза.

Светлана же чувствовала, что семья устала именно от племянника – она и сама жалела, что прибрала его так близко к рукам, но старалась, что называется, держать марку и делать вид, что вот такая вот они все большая дружная семья с крепкими традициями совместного отдыха.

Алексей снова дернулся было влево, и снова вернулся в свою полосу.

Игорь, видя, что дядя никак не обгонит жигуленок, злобно ткнул кулаком в центр руля, машина рявкнула.

– Ты еще там посигналь, сопля! – Алексей чувствовал, что теряет остатки терпения. Хорошо еще, что теща не увязалась с ними на этот раз. «На черта Светка тогда влезла в дела своей сестры?! Отдыхали бы сейчас без прихлебателей! Не впишется он никогда в нашу компанию, ни за что не впишется…» – подумал он, и вновь выкатившись левее жигуленка, наконец, увидел пустую дорогу. Он прибавил ходу, проворчал: «Наконец-то!», и откинул пульсирующую голову на подголовник.

Василий Петрович бодро держал курс за город. Его камаз только что с ТО, дома на балконе вялились окуни, пойманные за время ремонта его машины. Когда он, Василий Петрович, вернется, рыбка будет уже готова. И они с Валеркой распробуют ее как следует с пивом. Словом, настроение у Василия Петровича было бодрое, приподнятое. Даже захотелось подпеть хриплому голосу, вещавшему по радио что-то про романтику дальних дорог. Машина шла отлично, спасибо Валерке, дельный он механик. Кто сказал, что у Валерки рука несчастливая? Василий Петрович почесал ногу. «М-да. Комары, однако, в этом году чисто бешеные», – подумал он.

– Не торопись, а то успеешь! – весело подбодрил он обгоняющую его серебристую легковушку. Низкое солнце отражалось в зеркале и слепило глаза. «Это хорошо что он МЕНЯ обгонял, встречные на таком солнце, да на мокрой дороге ничего поди не видят», – подумал Василий Петрович, – «Мои десять тонн кирпича не вдруг остановишь!», он усмехнулся. Впрочем, так он думал каждый раз, когда его обгоняли. В глубине души ему тоже хотелось придавить педаль в пол и мчать с ветерком и в комфорте, а не в камазе трястись, но он себе не признавался, и эта зависть выходила из него желчными шутками, старыми и тысячекратно проверенными. Тем временем машина его довольно резво, пофыркивая, начала взбираться на пригорок.

– Это еще что?! – у Василия Петровича дух перехватило. Черный логан резко выскочил из-за старого жигуленка прямо на него. Василий Петрович изо всех сил надавил на сигнал и на тормоз.

– Уйди, твою мать! – заорал он и замахал рукой придурку за рулем.

Алексей топнул по тормозу, однако сзади к нему прижался Игорь на своей двенашке и тоже вдавил педаль тормоза до упора. Алексей взмокшими руками крутанул руль вправо.

– Держитесь все! – скомандовал он, уже переключив передачу и нажимая на газ. Одна секунда ушла на все, он опытный водитель, не впервой выруливать из трудных ситуаций.

Василий Петрович жал на тормоз и, словно в замедленном повторе футбольного гола, видел в зеркале, что его прицеп выносит на встречку.

Жигуленок встал. Логан ткнулся бампером в бок жигуленку, двенашка поддала логану в задний бампер, Игорь выругался – вместо этого пива на даче нужно было колодки новые купить, ведь как знал! Женщины в обеих машинах закричали. КамАЗ врезался в «Логан», шины заскрипели по асфальту. Логан развернуло поперёк дороги, Игорь дал задний ход, но подталкиваемый камазом логан развернул его двенашку в другую сторону, тяжело груженая машина продолжил неумолимое движение, сминая зажатый словно между створками пресса логан, в котором Алексей отчаянно жал на газ, пытаясь вырваться из смертельных тисков. Прицеп, вылетевший на встречную полосу ударил в лоб жигуленку, посыпался кирпич, будто камнепад обрушился в горах. Игорь надавил на педаль газа посильнее, силясь вырваться с траектории движения оранжевой громадины, но логан уже смяло со стороны водителя, и со стороны жены Игоря, машины сцепились, и ему никак не удавалось вырулить. Светлане зажало ногу, она закричала уже не от страха, а от страшной боли, которая устремилась потоком по всему телу. Собака лаяла без остановки.

– Папа! – взвизгнула Лена и загородила рукой Кристину, как будто это могло помочь.

Светлана уперлась обеими руками во вздыбившийся бардачок и попыталась вытянуть ногу – ни на миллиметр.

Нога Алексея тоже оказалась в капкане, он услышал мерзкий хруст и почувствовал резкую боль, будто в ноге лопнул наполненный кипящей смолой шар.

Наташа смотрела на происходящее в соседней машине и не могла отвести глаз. Игорь закричал:

– Да куда ты прешь-то, скотина?! Тормози! – и в его голосе была паника, мгновенно передавшаяся всем пассажирам двенашки. Дети заплакали, и Наташа, наконец, смогла отвернуться от окна.

В логане взорвался бак. Последнее, что увидел Игорь в своей жизни – это как пламя вырвалось огромным нарастающим шаром из недр логана, выбило стекла его двенашки и окатило волной Наташу и его самого, а потом он зажмурил глаза…

***

Час спустя конечно, приехали пожарные, даже скорая, но кому они уже могли помочь? Тела водителя КамАЗа и пожилой пары из старенькой ВАЗ 2103 еще можно было опознать, а две легковушки, подмятые КамАзом, определялись в основном по VIN номеру двигателя. И лишь остатки отброшенного взрывом детского автомобильного креслица и бело-рыжая собачья лапа говорили об ужасе случившегося, и снились потом Антону, который поступил на службу только первый день, и не в силах никому помочь, так и простоял целых три минуты безмолвно оглядывая следы трагедии, затем снял шлем и закурил…

2.

На следующий день, а точнее следующим погожим утром, Ира Зорина наливала себе в чашку кофе, а своему приятелю чай. Ира приближалась к тому возрасту, который называется средним, ее приятель, Сережка Северов, отставал от нее на этом пути на четыре года.

– Сереж, загляни в Интернет, что там сегодня про погоду пишут? Дождя не будет?

– Ага. А варенье осталось? – не поворачивая головы от монитора спросил он, – Нет, опять не повезло твоим босоножкам, бери зонт, обещают кратковременные дожди. А я тебе говорил, покупай кроссовки! – весело добавил он.

– Твоя бы воля, я бы и в берцах все лето проходила.

– А что? Неплохой вариант! – он посмотрел на нее так, будто прямо сейчас воочию увидел ее в сарафане и в берцах.

– Ну тебя! Ешь давай свое варенье, – она не отреагировала на провокацию.

– О, смотри-ка, на выезде из города вчера авария произошла, есть жертвы. Легковушка влетела под камаз, в нее врезалась вторая, а третью засыпало кирпичом из прицепа. Какие-то там пенсионеры ехали. И представляешь, это все еще и взорвалось.

– А неплохо, что у нас машины нет, правда? – усмехнулась она.

– Что ж в этом хорошего? Вот купили мы с тобой кусок земли, дом построим. Ты из пригорода на работу на лыжах что ли ходить будешь?

– На велосипеде! – засмеялась она.

– На трехколесном! На двухколесном-то я помню, как ты прокатилась! – и они оба весело расхохотались.

***

Прошла неделя, для Иры и Сережки ничем особенно не отличавшаяся от других рабочих недель, а в следующий понедельник Ирин телефон зазвонил. Номер был незнакомым. Подумав секунду, она ответила:

– Да.

– Ира, здравствуй, это тетя Лида Смирнова, помнишь меня?

– Тетя Лида? – Ирины брови подпрыгнули от удивления.

– Да, еле нашла твой номер, хорошо, что ты номера не меняешь, а то вечно теперь так, дадут номер, а через полгода и поменяют! Что за мода такая?

– Да, повезло. Тетя Лида, что-то случилось, наверное? Чтоб вы меня искали… – Ира замялась, чтобы не ввернуть в вопрос одно нелитературное выражение. Никакие другие слова так ясно не описали бы весь масштаб удивления.

– Да ты сама-то не знаешь, что ли? Новости смотришь по вечерам?

– Нет, не видела никаких новостей в последнее время, – «Потому что с упоением сажала лук, чеснок и петрушку все прошедшие вечера», подумала было Ира, – А что такое?

– Да как же так можно?! – Ира почувствовала, что где-то она вчера оставила лужу, и теперь ее порядком натыкают туда носом, – Авария произошла такая крупная, а она не знает! – и тетка фыркнула.

– А, про аварию слышала краем уха. А что, кто-то из ваших?.. Из наших… Кто пострадал? – Ира не знала, как сформулировать вопрос, чтобы поторопить тетку с сообщением, и чувствовала, что к горлу подступает истерический, абсолютно неуместный смех. Семь лет спустя ее нашли, самолично позвонили – уже странно, а тут еще это все.

– Все погибли! Хорошо еще, мать твоя дома осталась, как чувствовала худое! – врала тетка не моргнув глазом. Мать не поехала, чтобы отдохнуть от внука с его семьей.

– Сердце у нее плохое, постарела мать твоя, – перешла тетка на разговор в стиле Нонны Мордюковой, – проведай ее.

– А где она? В какой больнице?

– Она не в больнице. Она дома.

– И что, прямо хочет меня видеть? – не удержалась Ира.

– Не гневи Бога, проведай мать. Пора уж забыть все обиды, – назидательно сказала тетка Лида, – Мать у тебя одна.

– Ладно. Завтра после работы зайду.

– Зайди. И паспорт захвати.

– Паспорт? Зачем? – но связь оборвалась. Ира посмотрела на телефон вопросительно, словно тетке в глаза, но ответа естественно не получила.

– Ладно, посмотрим, что вы там задумали, старые заразы! – зло пробурчала Ира и набрала Сережкин номер.

***

– И что, ты серьезно хочешь туда пойти одна? Серега, ты чего молчишь? – Миша, двадцати шести лет отроду, выглядел едва на двадцать, тощий и конопатый, в майке тельняшке, он прибился к Сережке с Ирой как к старшему брату и сестре, часто ночевал у них, советовался по каждому пустяку, и не меньше пяти раз в неделю ужинал у них, а зачастую и ночевал. Он сидел за рулем Газели, на пассажирских местах сидели Ира и Сережка, оба мрачно молчали. Газель пробиралась по узкой дорожке вдоль панельного дома, в котором жила Ирина мать.

– А что, сам не видишь? Послушает она, как же! – он злился, Ирка иногда становилась упрямой, как баран. Она не особенно рассказывала о своей прошлой жизни, и никак не хотела знакомить его со своей умирающей матерью, отказалась наотрез от предложения пойти вместе. Он не понимал, обижался, но чувствовал, что это неспроста. Ирка все же была открытым человеком. Обычно. Но только не в этот раз.

– Ты хоть ори там громче, если что! Мы с Михой моментом подскочим к тебе.

– Ладно, если что – заору так, чтоб у вас тут шины спустило, – пошутила она, но даже не улыбнулась. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Под ложечкой посасывало, давило неприятное предчувствие. Машина остановилась у подъезда, Ира потянула время еще несколько секунд, потом, разозлившись на себя, решительно выскочила из машины, чуть не упала, а затем твердо двинулась к подъезду.

В квартире почти ничего не изменилось, только хлама вдоль стен еще прибавилось. Пахло елкой, водкой, корвалолом. Тетка постарела. Предложила тапки, такие грязные, что Ира бы лучше их прямо на туфли надела, но сцепила зубы и переобулась.

– Ну, проходи вот сюда.

Мать лежала на диване, на груде подушек. Прямо-таки не лежала, а возлежала. Она еще больше растолстела, была очень бледной, волосы намокли от пота и прилипли к вискам. У Иры что-то сжалось в животе, когда она взглянула на мать.

– Ну, привет. Как ты? – она ожидала, что мать, как обычно это бывало раньше, будет театрально закатывать глаза и хвататься за сердце, но нет, похоже было, что все на этот раз по-настоящему. Мать дышала тяжело, с каким-то сипящим звуком воздух выходил из ее легких.

– А почему она не в больнице? В таком-то состоянии, – неуверенно обратилась она к тетке.

– Выписали ее, – тетка сделала скорбное лицо и многозначительно посмотрела на Иру. В туалете послышался звук спускаемой воды.

– У вас тут гости?

– Батюшка пришел, – тетка почтительно наклонила голову. «Ну и дела!», – подумала Ира. Ей совсем не нравилось происходящее. Мать наконец открыла глаза.

– Привет! – снова поздоровалась Ира, – Ты хотела меня видеть?

Мать разлепила губы и сипло проговорила:

– Пришла? Вот смотри, как меня боженька наказывает за тебя. Радуйся.

Ира промолчала, она не нашла, что сказать. Сзади подошел батюшка.

– Здравствуйте, – буркнула Ира, – Я – Ира.

– Здравствуй, дочь моя, – профессиональным голосом произнес тот и перекрестил ее. «Тьфу ты, клоун!», – подумала она раздраженно и повернулась к матери:

– Что врачи говорят?

– А что врачи скажут? Спихнули вот домой, да и вся недолга! – подхватила беседу тетка.

– Мать твоя желает последнюю волю тебе сообщить, Ирина, – разъяснил наконец священник, – Вот присядь тут и послушай.

Ира села. Все происходящее сильно напоминало какую-то пьесу школьного театра. Впрочем, как всегда. Она собралась с духом и твердо спросила:

– Что ты хочешь, чтобы я сделала для тебя?

Больная смотрела на нее, скосив глаза, не повернув головы, вообще никакого особого выражения лицо ее не приняло за прошедшее время. От этого Ира чувствовала себя как-то жутковато. Мать снова разлепила сухие губы:

– Вон, кошку мою забери. Некому за ней больше ухаживать, – на последних слогах голос ее совсем сошел на нет.

– Дайте ей воды. Есть чашка и ложка? – обернулась она к тетке. Та с готовностью протянула ей чашку. Ира поднесла ложку ко рту матери и тихо сказала:

– Выпей водички, тебе полегче станет.

Женщина открыла глаза, но губы сжала покрепче, дыхание ее участилось.

– Ну, нет так нет, – Ира вернула тетке чашку. Мать закрыла глаза, полежала несколько секунд молча, снова заговорила:

– Всех похоронила я в городе. Вот, Лида тебе бумаги отдаст. За могилами ухаживай, памятники поставь, оградку. Свете петунии посади, она любила…

Снова наступила тишина, прерываемая только тяжелым материным дыханием и шуршанием рясы батюшки, который явно скучал и переминался с ноги на ногу. Ира провела ладонью по лбу. Мать снова открыла глаза и с явным усилием продолжила:

– А меня в деревне похоронишь, рядом с отцом. Поняла?

– Хорошо, как скажешь.

– Лида, дай ей карту.

Тетка подала Ире вскрытый банковский конверт с пластиковой картой.

– Там пин-код. Там деньги. На мои похороны. Все тебе теперь остается. Все, – тон ее изменился, никогда бы она не могла и в страшном сне себе представить, что она сама, сама отдаст все имущество этой девке! И свое, и Светино, доченьки любимой, и дачу – все! Все это должно было достаться Светочке и Светочкиным девочкам, а вон оно как вышло.

– Паспорт принесла? – спросила мать, и слеза злобной досады блеснула в углу глаза.

– Принесла.

– Расписку мне напиши. «Вот теперь я тебя узнаю, старую барахольщицу! – подумала Ира, – Всех по себе судишь, даже последнюю волю в двух экземплярах за подписью двоих свидетелей хочешь расписать!» – а внешне это выразилось только дрогнувшим вниз уголком губ.

– Конечно, какой разговор. Бумага и ручка есть? Тетя Лида, дайте, пожалуйста, из той кучи что-нибудь, коробку или книгу, под листок положу.

– На вот, держи, – тетка готова была послужить у одра умирающей. Иру это раздражало. «Эк вас тянет поиграть в барынь восемнадцатого века! Тьфу!»

– Сестре моей, да и дочери ее, дуре, с мужиком-алкоголиком, ничего не давай, и не пускай их пожить. Проситься будут, это точно. И расписку им не показывай. Никому. А то все по нитке растащат, – она помолчала, – И ты на меня зла не держи, я мать твоя, – она снова скосила на Иру глаза. Никакого раскаяния, ни капельки, ни отблеска не увидела Ира в этих глазах.

– Не буду. Мама, – решительно добавила она последнее слово. У матери злобно дернулась щека.

Через час Ира вышла из подъезда и вдохнула уличный воздух с наслаждением, как будто тюремные ворота за ней закрылись. Сережка выскочил ей навстречу:

– Ты чего там так долго пропадала?! Это кто у тебя?

– Это нам кошка по наследству досталась.

– Фу! Ну и запах ты притащила с собой! Пихай ее в кабину, она от свежего воздуха свихнулась, смотри, сейчас сбежит!

***

Вечером все трое сидели в Сережкиной «однушке», пили холодное пиво и обсуждали новости этого вечера.

– Ирка, так ты теперь богатая наследница! Смотри, Серега, теперь она за тебя не выйдет! – Миша радовался больше всех.

– Ой, пока я богатой наследницей стану, успею в кредит влезть, пожалуй! Еще нужно проверить, сколько денег на этой карте, а то по расписочке мне предстоит похоронить ее со всеми почестями незаслуженными, да еще в деревню отвезти тело, а потом еще и банкет нормальный организовать, – устало заворчала Ира.

– Так говоришь, батюшка недоволен был? – уточнил Сережка.

– Ну, мне показалось, что он бы сам хотел заняться исполнением последней воли, всеми тратами-затратами особенно.

– Ты зря на батюшку не борщи, может он честный человек! – вступился Миша.

– Да там, ребята, такая обстановочка мрачная, что всякие гадости в голову лезут. Но мне показалось, что у этого батюшки невозможно рожа хитрая. И жадная.

– Нужно будет обе квартирки побыстрее сдать. А потом продать. Тогда мы свой домик в два счета достроим, и на свадьбу останется, да? – улыбнулся Сережка, глядя на Иру. Она оставалась мрачной.

– Еще Светкину квартиру мы, пожалуй, и сдадим. А вот с этой, материной, еще месяцок, а то и три провозимся.

– Почему? – Миша не донес до рта кусок сушеной рыбки.

– Там три камаза барахла придется на помойку перетаскать, ремонт сделать, вы бы видели эту свалку, – тихо сказала Ира, глядя куда-то вниз, и у обоих мужчин разом появилось предчувствие чего-то неприятного. Никто так толком и не развеселился этим вечером.

Прошло три дня, а Ирин телефон молчал. Прошло пять – ничего не изменилось. И лишь на восьмой день снова позвонила тетка, и по тяжелому вздоху Сережка понял, что Ирина мать умерла.

3.

Гроб в деревню отвез Миша. Сережка ни на секунду не отходил от Иры. Действительно порядочная армия родственников собралась на кладбище, ехали они в заказанном Ирой автобусе следом за Мишиной газелью. Все что-то говорили, некоторые плакали, все много пили. Ира, Сережка и Миша стояли посреди этой толпы, как архитектурная композиция, никто к ним не обращался, их обходили, через них переговаривались, и только когда копари закончили свою работу, все глаза устремились к ним. Ира сказала спокойно:

– Садитесь в автобус, кафе заказано в городе.

И все пошли занимать места в автобусе. К Сережке подошел какой-то оборванный и заросший недельной щетиной человек:

– Позвольте за упокой новопреставленной… – и просительно заглянул влажными телячьими глазами Сережке в лицо.

Сережка держал пакет с «чекушками» и конфетами – как требовала расписка, всем желающим помянуть усопшую, но не числившимся родственником или коллегой, полагалось дарить этакий комплект: «…0,25 л водки и горсть конфет». Дурацкий барский жест. Ира предположила, что это требовалось только с одной целью, чтобы большая часть накоплений матери была потрачена на нее же, а не досталась Ирке. Сережка не верил, но кто ж их знает? Родственнички и правда к Ире отнеслись как к обслуге, как к наемной распорядительнице похорон, даже не снизошли до разговора. Единицы подошли к ней поздороваться, да и то сделали это сухо, с оглядкой, не заметил ли кто их рядом с Ирой.

Итак, все поехали в кафе. Маленький оборванный человечек помахал им на прощание. Он несколько раз перекрестился правой рукой, в левой держа разномастные конфеты. Из кармана заношенного пиджачка выглядывало горлышко водочного шкалика. Он что-то добродушно лопотал, кивал головой, но никто не обращал на него внимания.

Газель и автобус остановились у кафе. Пассажиры выходили из автобуса по большей части нетвердой походкой, непохоже было, что банкет затянется.

Столы были уже накрыты, Ира встала, подняла рюмку, нерешительно кашлянула, взяла себя в руки и сказала вполне официальным тоном:

– Светлая память, – подняла руку выше, как бы призывая всех присоединиться, – Вспоминайте о ней хорошее, а я не буду вам мешать, нам пора, – выпила, Сережка тоже выпил, оба поставили рюмки на стол и собрались уходить.

– А ты-то сама ничего хорошего не вспомнишь о матери? Так и будешь чуркой стоять?

Все повернулись в сторону говорившего мужчины. Это был один из братьев Иры, не то двоюродный, не то еще более дальний родственник. На него шикнули, но он не сдался:

– Нет, мне интересно! Пусть скажет хоть что-нибудь.

Сережка взял Иру за руку, пальцы ее были холодными.

– А может у тебя есть вопрос поконкретней, Толик? – тихо, но без тени страха спросила Ира.

– Есть и поконкретней! – Толик был лет пятидесяти пяти, высок, худ и в стельку уже пьян, а потому отчаянно храбр, – Так вы и остались врагами? Ты теперь наследство получила, – слово «наследство» он насмешливо растянул, и наша троица поняла, в какое русло повернул разговор, – Чем мать-то отблагодарила, а? – спросил он, заводясь, и громко засопел в усы. Сережка тихо шепнул:

– Ирка, бежим отсюда, а?

– Отвечу. Я, Толик, с вами всеми тут не меньше семи лет не виделась. Вот, – она показала рукой на правый фланг стола, – тетя Лида мне позвонила и все печальные новости сообщила. Я приехала к матери, – ей было непривычно так ее называть, по большей части Ира обращалась к ней по имени отчеству, но так уж сложилась беседа, – все ее распоряжения последние мы тщательно записали, в двух экземплярах и при двух свидетелях, она попросила зла на нее не держать, я пообещала.

– И все? – Толик поднял брови, казалось, все они ждали долгого слезного рассказа. Плохо они Ирку знали. Она стала будто вся из железа и камня.

– Вот бы нам на эту расписочку взглянуть, я вот лично Ирке ни капли не верю! Я ее матери племянницей приходилась и на семь лет ее не бросала, а последнюю волю почему-то Ирка записала! И при каких еще там свидетелях?! – и все собрание вдруг заговорило одновременно.

– Ну, я свидетель! – легко перекрыла гул тетка Лида, – Да еще батюшка, который ее отпевал, отец Григорий. Могу подтвердить, что так и было, – она ткнула себя пальцем в грудь, – МНЕ поверите? – и облокотясь на стол, с вызовом обвела взглядом весь ряд сидящих напротив племянников и племянниц. Это был несколько неожиданный поворот, родственники на пару секунд растерялись и замолчали.

Сережка решительно схватил Иру и Мишу за локти, толкнул влево к выходу и злым шепотом скомандовал:

– Бежим, пока драка не началась! – через мгновение после их исчезновения из-за стола гости уже загомонили, застучали кулаками по столу, на тетку Лиду посыпались возмущенные вопросы и некрасивые слова, и бегства никто не заметил.

***

Сережка, Ира и Миша сидели за маленьким кухонным столом. От этих похорон остался пренеприятный осадок у всех троих. Сережка чувствовал себя обязанным взять ситуацию в свои руки.

– А мы что, так и будем чай пить? В такой день положено покрепче что-нибудь принять. Миша, сгоняй в магазин. Ира, давай что-нибудь приготовь на закуску! – это сработало, Миша и Ира отправились выполнять указания. Через пятнадцать минуть Сережка готов был приступить ко второму акту.

– С такими родственниками и я бы не захотел дружить, – сказал он.

– Да уж, это точно, – подхватил Миша.

– Ничего, все наладится. Вот завтра переедем, и некогда тебе будет грустить, – он говорил уверенно. Будущая жена рассеянно оглядела штабеля коробок и кучи пакетов.

– Да, конечно.

Завтра они переедут на съемную квартиру, так они решили еще полгода назад. Деньги от продажи Ириной квартиры пошли на покупку небольшого участка земли в пригороде, а его, Сережкину, квартиру продают, чтобы построить домик. Конечно, все не так просто, и через неделю еще не будет все готово, но участок был уже с готовым фундаментом, да к тому же с водяной скважиной, так что часть проблем с их плеч как бы уже упала, и дело обещало закрутиться быстрей. И Сережка знал, что Ирина печаль быстрей рассеется, как только мысли ее унесутся к будущему их семейному очагу.

4.

Следующее утро было свежим, погожим, день обещал как следует разогреться. Яна, круглолицая, розовощекая, крепкая девица лет двадцати пяти, открыла двери сельского магазина, пощурилась на солнышко и уже собралась было закурить, как заметила, что на крыльце сбоку спит, неловко привалившись к стене, местный дурачок, Илюша. Илюше было уже под шестьдесят, но ум его так и остался примерно в возрасте пяти лет. Безобидный, как бездомная собачонка, грязный и лохматый, всегда готовый поддержать любую компанию. Его жалели, подкармливали, он часто ночевал на улице летом, наугощавшись досыта у мужиков каким-нибудь дешевым пойлом.

– Илюша, доброе утро! С кем вчера чего праздновал? – весело спросила Яна. Илюша медленно поднял голову и повернулся к ней.

– Господи! Кто это тебя так?! – испугалась Яна, у Илюши заплыл глаз, похоже был разбит или даже разорван нос, сильно распухли губы. Яна не на шутку разозлилась: это все равно, что собаку бездомную избить!

– Наташка! Звони в медпункт! И участковому тоже звони! Илюшку нашего кто-то избил! Гляди ка, у него рука сломана, набок висит! Илюша, где тебя так угораздило?!

– Вчера на погосте, – с трудом прошамкал Илюшка. Его вырвало. Яна нахмурилась:

– Ты что, Илюша, землю ел?

– Ага, – кивнул тот, – Как не есть, – он криво улыбнулся распухшим ртом, и Яна увидела, что у него нет больше передних зубов. Ни одного.

5.

Сережка руководил уже вторым переездом и чувствовал себя уже опытным в этом деле. Сначала перевезли кошек – его поджарую черную Матильду, Ириного рыжего увальня Ваську и полученную по наследству (это звание так и закрепилось за ней) трехцветку Мурку. Это был самый сложный этап, и он прошел благополучно, поэтому никто уже не расстроился из-за нескольких чашек, рюмок и тарелок, коробку с которыми уронил Миша. Коробка с печальным звоном прокатилась по всем десяти ступенькам лестничного марша и Ира с Сережкой только махнули руками в ответ на испуганное Мишино «Ой, мамочки!». Герань оставили старушке тете Дусе со второго этажа, она прослезилась и перекрестила их на дорожку. Жизнь возвращалась в прежнее доброе русло.

6.

Вперед. Быстрей. Быстрей. Не останавливаться. Она бежала. Зачем? Она не могла сказать. Она вообще с трудом могла говорить. То, что происходило внутри нее, не складывалось в слова. К тому же, чтобы что-то сказать, нужно было вдохнуть. Язык плохо слушался. И губы. Чаще, чем слова, получалось нечто среднее между криком и рыком. Все тело плохо слушалось. Руки, например, действовали как молот или клещи. Если бы ей пришло в голову нажать кнопку пальцем, вряд ли это бы ей удалось. Хотя такие мелочи в голову и не приходили. Только зудящее неотступное беспокойство гнало ее вперед. Машины мешали. Сигналили и отвлекали ее, она останавливалась, оглядывалась, не соображая, что от нее хотят. Машины объезжали ее, а она кричала им вслед:

– ЫЫыыгрраааааааау! – и снова шла вперед, и снова переходила на бег.

Вчера эта глупая женщина разъярила ее, она не помнила, чем именно. Помнила, что спрыгнула на землю, на вскопанную рыхлую землю, замерла – земля полностью завладела ее вниманием, всем, на какое она только была способна. Она загребла непослушными руками землю к себе, вдруг новое дикое неуправляемое желание завладело ею. Она яростно принялась раскапывать землю, рыла, рыла, пока не опрокинулась в выкопанную яму. И почувствовала покой, полежала так. Поднялась и раскопала яму вглубь и вширь. Неуклюже забралась в нее, перевернулась на спину и замерла, глядя неподвижно в небо. Где-то кричал человек… Ее это не касалось… Наконец… А потом пришла собака. Чертова собака пришла и разбудила ее от ее сладостного оцепенения. Она скосила глаза, рассматривая пса. Большой. Смутный образ прозрачной дымкой промелькнул в голове, что-то про такую же собаку. Она не помнила. Пес деловито обнюхивал ее, стоя справа на краю ямы. Потом спустился вниз и встал лапами прямо на ее живот. Она вдохнула:

– Эгрррррфыыыы!.. – проворчала угрожающе. Собака мешала ей, раздражение снова заполняло все ее существо. Пес схватил зубами ее руку. Она вдохнула снова:

– Эээээгрррыффффааа! – неловко махнула свободной левой рукой. Что она могла вытворять своими руками в темноте! Днем она ничего такого не могла. Да и собаки днем ничего не могли, похоже, ей сделать. Лаять лаяли, да еще мухи кружились вокруг. А ночью собаки кусали, по-настоящему, пытаясь откусить кусок ее тела. Псина отшатнулась, но не убежала, а затопталась на ее теле, разворачиваясь, чтобы убежать той же дорогой, какой пришла.

– Ааааасобака! – выговорила она все же, схватила мохнатую лапу и рванула на себя. Собака завизжала и, обернувшись, клацнула зубами в воздухе, не дотянувшись до схватившей ее руки. Совсем взбесила. Она схватила мерзкое животное второй рукой за ухо, зацепилась пальцем за глаз, сжала пальцы в кулак. Собака истошно завыла, а она отбросила в сторону шматок шкуры, путавшийся в и без того непослушных пальцах и, не отвлекаясь уже на бесполезные вдохи-выдохи, схватила снова правой рукой собаку за плечо и с наслаждением разорвала настырную тварь, легко-легко. Тишина. Она снова полежала в тишине, невидяще глядя в небо. Где-то неподалеку послышались резкие звуки, в небе отразились красные блики. Снова в голове мелькнул нечеткий образ. Эти звуки и мелькающие огни растревожили ее. Она поднялась в своей яме. Тоска, обида, а затем злость, кипучая, неуправляемая заполнили ее. Она отбросила в стороны разодранное серое тело, выбралась из ямы и пошла. И вот она все идет и идет, иногда бежит.

***

Зеленый форд легко мчал по трассе в сторону города. Настя щурилась, глядя на ленту дороги впереди. Зря они поехали на ночь глядя. Дождь льет, дворники только успевают смахивать воду со стекла. Выспались бы у мамы. Нет, Леня в деревне ночевать не будет, что ты!

А Леня как раз был на подъеме, слава богу, вырвались! Никакой вонючей коровы за стеной, никакого туалета с дыркой – а в дырке комары, между прочим – все! Домой! А утром душ, кофе и плазма! Не для того он ее купил, чтобы пузатый телевизор смотреть в селе.

– Что, Владик, музыку включим? – он подмигнул в зеркало десятилетнему сыну, сидящему на заднем сиденье.

– Ага.

– А футбол завтра с папой будешь смотреть?

– Ага. А мультики будем? Я мультики хочу. И писать, – он был совсем уже большой, но его, уже готового улечься спать, вынули из пижамы и потащили в город, а он так хотел посмотреть завтра лошадь, сосед дядя Коля обещал прокатить… Поэтому он капризничал на всю катушку.

– Лень, останови машину, своди сына в кустики.

– Это кто там? Ты посмотри, чешет прямо по дороге!

– Какая-то женщина, вроде бы. Может, случилось что? – Настя выпрямила спину и вытянула шею, чтобы разглядеть фигуру, неуклюже бегущую в свете фар. Леня притормозил и медленно тащился за спиной загадочной бегуньи. Это была толстущая тетка, вся мокрая, платье, кажется, разорвано. Никакого внимания не обращает на машину, едущую сзади. Он нахмурился, остановил машину и посигналил. Странная женщина остановилась, постояла секунды три, наверное, соображая, потом повернулась к ним.

– Фу ты, Господи! – вырвалось у Лени. Опухшее старушечье лицо смотрело на него, а может, и не на него, а сквозь. Глаза мутные, челюсть отвисла. Струи дождя текли по ее лицу, заливали глаза, но она не мигала.

– Что за привидение?! – Леня включил заднюю передачу, немного сдал назад, снова переместился рычаг, выкрутил руль и стремительно объехал поразительную женщину. Настя прищурила глаза и смотрела, чуть наклонившись, в правое зеркало машины. Что-то знакомое было в ее внешности. Интересно. И тут же вспомнила. Да, кто же еще! Не столкнись она с этой семейкой семь лет назад, сидела бы на должности тихой, без осложнений в личном деле. Нет же, карьеру хотела сделать, в громкой истории засветиться! Засветилась, ничего не скажешь. Поперли ее тогда с треском с работы. Теперь заштатный педагогишка, самый мелкий гвоздь, согласно словарю Даля, м-да. Хотя нет, вроде бы они в машине взорвались? В июне месяце. Да и черт с ними со всеми.

– Леня! Ты отведешь сына писать или что?!

– А до дома не потерпит? Двадцать минут, и будем дома!

– Нееет, я не потерплю!

– Леня!

– Да понял я! – он притерся к обочине, на всякий случай включил «аварийку» – уже было достаточно темно (он честно собирался переночевать в деревне, но в последний момент психанул чего-то, всех собрал, и помчался в ночь), приобнял сына за плечи, и они отправились к кустам за придорожной канавой.

***

Что это? Кто это? Что им нужно? Она оглянулась. Машина объехала ее и устремилась вперед по своим делам. Женщина, сидевшая в машине, заинтересовала ее. Кто такая? Смутная тревога заполнила ее. Она побежала вслед за машиной.

***

Настя сидела в машине. Душно. Она открыла дверцу. Дождь кончился, парило. В машине под потолком тускло горела лампочка, в контрасте от этой лампочки темень на улице казалась совсем непроглядной. Где там ее мужчины? Что копаются? Она поежилась. Сзади послышалось шлепанье ног. Настя выглянула и вздрогнула, из темноты довольно быстро приближалась грузная фигура. Настя встревожилась, захлопнула дверцу. Нажала на сигнал. Машина мелодично пропела. Настя оглянулась, где эта непонятная баба? Баба стояла позади автомобиля. Настя нахмурилась и продолжала смотреть. Женщина тяжело, будто бы наклонилась вперед и побежала, чтобы не упасть, прошлепала к ее окну. Наклонилась и вперила свои больные злобные глаза в Настю. Все лицо было злым. Складка между насупленных бровей давно стала привычной. Привычно раздуты были ноздри.

– Что вам нужно? – громко через стекло спросила Настя. Женщина не отвечала. Она стала ощупывать дверцу, пытаясь открыть, но при этом не сводила с Насти глаз. Настя протянула руку к фиксатору двери, но старуха опередила ее и распахнула дверь.

– Что вам нужно?! – взвизгнула Настя. Старуха схватила ее за локти и легко, как плюшевого медведя вытащила из машины, подняла над собой.

– Нина Николаевна! – и Настя протяжно завизжала от ужаса…

***

Она догнала их. Кто эта женщина? Почему так разозлила ее? Она сейчас все выяснит. Она подошла к машине, всмотрелась в лицо пассажирки. Да, она ей нужна. Зачем-то нужна. Бесчувственные пальцы ощупывали дверцу. Женщина что-то крикнула, она не поняла что. Через стекло все равно плохо слышно. Дверца поддалась. Она взяла это тщедушное тельце, вынула из машины. Сопротивляется. Раздражает. Она подняла над собой брыкающуюся молодую женщину, непослушные ноги заприплясывали по дороге, как у собаки, танцующей на задних лапах. Она попятилась, споткнулась, и рухнула назад, роняя свою ношу, которая камнем повалилась вниз, а сама она неловко обрушилась сверху. Под ней что-то хрустнуло, она заскользила вниз и погрузилась в прохладную жижу канавы. Глаз она не закрывала. На секунду она почувствовала облегчение, лежать в темноте канавы было отчего-то приятно. Но тело ее всплыло, она снова увидела звезды. Раздражение снова стало заполнять ее, как будто та жижа протекала в пустоту ее тела через поры. Она выкарабкалась из канавы, оскальзываясь, цепляясь за траву. Оглянулась. Из канавы торчали ноги в белых босоножках. Вот досада. Она еще не успела разобраться, что не так с этой девицей, а та уже сломалась. Она рыкнула, грязная вода, залившаяся ей в рот и нос в канаве, с бульканьем и брызгами вылилась наружу. Она куда-то шла. Да. Точно. Нужно двигаться. Двигаться. Она пошла. Перешла на бег. Нина Николаевна. Да. Нина. Слово звучало правильно. Точно. Нина. Нина. Она кивнула себе. Нина. Нужно запомнить.

***

– Настя! – Леня выскочил на крик жены, – Настя, ты где?! – и замер, как вкопанный.

– Папа! Что случилось? – застегивая джинсы, его догнал Владик. Леня схватил сына и быстро толкнул себе за спину, не отрывая взгляда от канавы, в которую, заваливаясь на бок, медленно погружались ноги в белых босоножках…

7.

Лидия Ивановна Смирнова разговаривала по телефону, одновременно стирая с лица маску:

– Да я и не расстраиваюсь, Вера. Пусть позорятся, пусть горлопанят! Кто так себя ведет на похоронах!? Я, Верочка, никогда эту компанию не любила. Но они не на ту напали, я им быстро объяснила, кто они, а кто я, – Лидия Ивановна выбросила салфетку, как бы ставя точку в этом вопросе.

– Что ты говоришь?.. Да. Я тоже пойду спать. Спокойной ночи, Вера! Завтра созвонимся! – и выключила трубку. Она уселась в мягкую кровать, протянула вперед пульт, выключила телевизор. Затем удобно устроилась на подушках, расправила одеяло, взяла в руки книгу, прочла пару абзацев и почувствовала, что глаза ее слипаются. За окном снова припустил дождь. Лидия Ивановна выключила лампу на тумбочке и почти безмятежно уснула. Через некоторое время комната огласилась ритмичными трелями храпевшей пожилой женщины. А еще через некоторое время в соседней комнате послышался звук удара, словно что-то большое и тяжелое упало на пол, затем последовал звук разбившегося цветочного горшка. Лидия Ивановна всхрапнула резче обычного и разом проснулась. Она открыла глаза и прислушалась. Ничего не происходило. Только вот запах появился в спальне гадкий. И через секунду он стал гуще и гаже.

– Что такое? – Лидия Ивановна протянула руку к тумбочке, нащупала абажур лампы, нажала кнопку и зажмурила глаза от света.

– Фу ты! – то ли от яркого света, то ли от мерзкой вони у Лидии Ивановны зазвенело в ушах. Она открыла глаза, приходя в себя окончательно. Повернула голову в сторону двери и, вскрикнув, подпрыгнула в кровати.

– Господи, свят, свят! – она перекрестилась, – Что это?!

Сердце Лидии Ивановны сильно заколотилось где-то в горле, она силилась понять, что перед ней такое.

– НИНА?! – она снова перекрестилась, – Да я видно сплю еще!

В дверях ее спальни стояла только позавчера похороненная подруга. Или нечто очень ее напоминавшее. И в самом деле, с первой попытки трудно было признать в этом неподвижном одутловатом лице с отвисшей челюстью и немигающими глазами, в этой сгорбленной фигуре, ее надменную подружку. Платье, несомненно, то самое, в котором ее хоронили, но разорвано по всему правому боку, небольшой лоскут свисал с плеча, руки перепачканы не то землей, не то – кровью? Платье от колен вниз тоже все вымазано землей, туфли ободраны и перепачканы, остатки грима размазаны по лицу, волосы растрепаны совсем уж нехарактерным для нее образом, мокрыми прядками налипли на лоб и виски. Лидия Ивановна почувствовала, что во рту у пересохло, она спросила хрипло:

– Что, Нина? Что ты хочешь, упокой Господь твою душу! – на слове «Господь» щека подруги дернулась. Она вдохнула и тоже хрипло проскрипела:

– Мне к дочери.

– К какой дочери? Что это значит? – не поняла Лидия Ивановна. Страшная фигура вновь набрала воздуха в грудь, и Лидии Ивановне показалось это странным. Возможно, она не заметила, но казалось, женщина делала вдох только для того, чтобы что-то сказать, а в остальное время не нуждалась в воздухе.

– К дочери! – голос прозвучал, как лай, – Там мне нельзя.

Лидия Ивановна никак не могла понять, что от нее требуется. Вчерашняя подруга шагнула к ней, Лидия Ивановна инстинктивно отшатнулась. Снова послышалось сипение вдыхаемого воздуха:

– Не там! К дочери!.. – она собиралась сказать еще что-то, но воздух кончился. Новый вдох.

– Адрес! – умершая протянула к Лидии Ивановне раскрытую ладонь.

– А, Иркин адрес тебе нужен? Сейчас, сейчас, минутку! – засуетилась Лидия Ивановна, слезая с высокой кровати так, чтобы она отделяла ее от жуткого существа, в котором свою подругу она уже перестала узнавать совсем. Лидия Ивановна трясущимися руками выдвинула ящик комода, стараясь держать в поле зрения визитершу, вытянула из под стопки полотенец ту самую расписку, написанную Иркиной рукой и протянула, – На, вот она.

Нина, так и стоявшая неподвижно с вытянутой рукой, схватила расписку всей пятерней, сминая листок, сжала руку в кулак. Еще несколько секунд посмотрела на старую верную подругу, затем рука ее опустилась, она развернулась и тяжелой походкой ушла. Лидии Ивановне стало дурно, голова грозила лопнуть, в груди закололо, пот прошиб ее с ног до головы. Много она слышала историй о том, как мертвые приходят к близким до сорокового дня, и сама любила пересказывать их, да пострашней, а вот с ней самой впервые подобное приключилось. Она села прямо на пол, локтем вытерла пот с лица, закрыла глаза, силы и сознание оставили Лидию Ивановну, даря успокоение от кошмара.

***

Утро разбудило Лидию Ивановну первым розовым лучом, заглянувшим в спальню в щелку гардин. Лидия Ивановна открыла глаза. Все тело занемело, спина болела, в ушах звенело. Что это? Почему она здесь? А, сон, страшный сон. Привиделось, что Нина приходила, что-то хотела. Пойти сегодня же в церковь, свечку поставить. Лидия Ивановна с трудом поднялась на ноги и направилась в кухню, там в холодильнике стояли сердечные капли и лекарство от гипертонии. Кряхтя, двинулась она к дверям, но у дверей испуганно вздрогнула и уставилась широко распахнутыми глазами на грязный отпечаток руки на дверном косяке.

– Это еще что такое? – тихо и жалобно вопросила она и повернула голову. Балконная дверь была приоткрыта, занавеска оторвана, любимый розовый куст в большом горшке валялся на ковре. Точнее, все то, что осталось от горшка. Розы были безжалостно растоптаны.

– Да что же это, – всхлипнула женщина, – не может этого быть, никак не может! Трясущимися руками она набрала номер дочери, разбудила ее и, рыдая, вызвала срочно к себе.

***

Александра жила через двор от Лидии Ивановны, поэтому собралась быстро. Прихватила с собой небольшого беспородного пса Дымка – пусть прогуляется пока то, да се, не выводить же его потом специально – и потопала по тропинке через двор. Дымок задержал ее у столба детской горки, а в это время мимо Александры прокатила «Скорая» с включенной сиреной. Александра почувствовала легкую тревогу – не к матери ли приехали? Нет, не может быть. А впрочем, с чего это она так срочно хочет видеть дочь свою любимую в такую рань? Телефон Александры показывал шесть пятнадцать. Она поддернула поводок Дымка:

– Пошли, хватит там вынюхивать непонятно что!

Когда Александра поднялась на третий этаж, то заволновалась уже по-настоящему, дверь не заперта, в прихожей в нос ударил запах спирта, мужской голос сказал:

– Ватку прижмите покрепче.

Александра бросилась в комнату. Мать лежала на диване, радом сидел врач в очках и что-то писал.

– Здравствуйте! Мама! Что случилось?!

– Гипертонический криз, – ответил за маму врач, – Соберите маме самое необходимое, мы забираем ее в стационар.

– Александра, срочно найди мне Ирку! – зловещим шепотом потребовала Лидия Ивановна, – Срочно! Пусть придет ко мне, а звонить не надо. Ты поняла меня, Александра? Поняла? – и губы Лидии Ивановны задрожали, в глазах заблестели слезы, – Срочно!

– Мама, да ты что?! Мамочка, отдыхай, выздоравливай, на кой тебе Ирка сдалась? Потом повидаешься с ней, если не передумаешь, – удивление и страх охватили Александру.

– Срочно, Александра, сейчас же позвони! Номер в моем телефоне найди! – Лидия Ивановна дрожала.

– Хорошо. Где он у тебя?

***

Утром раньше всех будильников снова зазвонил Ирин телефон.

– Кому там неймется спозаранку? – недовольно проворчала та, – Алло!

– Ирка, это Александра. Мама моя в больницу попала с давлением, просит тебя срочно к ней зайти, ей зачем-то с тобой поговорить нужно, срочно!

– А меня к ней пустят?

– Никому ничего не надо было сто лет, а теперь давай все умирать, и всем Ирку подавай! – не открывая глаз, проворчал Сережка, – хорошо еще, что по ночам не вызывают, как «Скорую». Выспаться не дадут трудовому населению.

– Ирка, зараза, я серьезно говорю! – закричала Александра.

– Не ори, я спросонья ничего понять не могу.

– Гони в больницу, в Приемном я тебя встречу, разберемся! – и повесила трубку.

– Что, прямо сейчас? Не, ну ты смотри, вот и поговорили.

***

Через час Ира была в приемном покое. Никто ее не ждал. Никто из персонала не был в курсе Ириной проблемы. Она уже готова была уйти, как вдруг открылась боковая дверь, и вышла зареванная Александра, вытирая нос бумажной салфеткой. У Иры похолодело в районе желудка – «неужели опоздала?»

– Привет. Что случилось? – нахмурилась Ира.

– Мама умерла, – удивленно сообщила Александра, явно не веря своим словам.

– Мне очень жаль, – растерянно ответила Ира после секундной паузы.

– Чего тебе-то жаль?! – внезапно заревела в голос Александра, – Тебе на всех наплевать! – она решила ничего не говорить больше Ире, отвернулась и пошла вдоль коридора куда-то.

– А что Лидия Ивановна хотела-то? – крикнула Ира в коридор удаляющейся Александре.

– Не знаю! И знать не хочу! – зло крикнула ей Александра не оборачиваясь.

– Тьфу! – тихо сказала Ира, развернулась, и пошла восвояси.

***

– А и правда, плюнь. Нет, серьезно! Ну, кто она тебе? – Сережка старался быть рассудительным и немного циничным, во всяком случае, не подавать вида, что это и в самом деле важно.

– Странная история. Зачем-то же меня туда позвали? – не унималась Ира.

– Мало ли что там придумала тетка эта старая, все равно уже не узнаем, так что выкинь из головы. Сегодня едем с Алексеем Петровичем с планировкой дома определяться, а до конца недели хорошо бы подготовить квартиру твоей родни и сдать – дел и без тетки хватает. Все, земля ей пухом, а ты к вечеру будь готова расписать в квадратных метрах, какая кухня тебе в новом доме нужна и где по фэн-шую ты хочешь ее воткнуть. Ну, все, мы приехали, нам шесть букв на новую аптеку нужно смонтировать. Целую! – и отключился.

Ира вздохнула. Ну все буквально на этой неделе выключают телефоны, не дождавшись ее прощальных слов. И она набрала номер подружки:

– Анюта, давай планировать комнаты!

8.

За день до визита, унесшего жизнь Лидии Ивановны, Валентина Александровна Черкесова приехала на дачу. Летняя пора задавала много работы в огороде, и Валентина Александровна с радостью бралась за любую. Вот уже пора было собирать садовую землянику, редиска и чеснок требовали прополки, нужно было проверить все посадки, все полить, там подкопать, здесь подкормить. А еще к приезду мужа приготовить ужин. Гена собирался приехать восьмичасовым рейсом, последним сегодня, да не успел. В результате поехал с приятелем на его машине совсем уж в ночь, да в добавок только до почты, а это значит, что еще километра полтора ему пешком топать до сюда. Валентина Александровна выпрямила спину и отерла лоб. Да, припозднился Геннадий Павлович, припозднился. А из-за него и Валентина Александровна до сих пор упорно трудится на улице. Вот уже где-то у забора палисадника на все лады заливаются сверчки. Честно говоря, она любит копаться в земле. У нее все растет, что ни посади. Соседи хвалят и спрашивают, какими секретами она пользуется, чтобы вырастить свои роскошные пионы, чем удобряла землю, что такую крупную картошку вырастила, у прежних хозяев здесь, помнится, ничего не росло.

Прежние хозяева. Да уж. Дом прежних хозяев. Иногда тихий, а иногда такие странные звуки в этом доме услышишь – не приведи Господи. Как будто на чердаке по-прежнему кто-то живет. Она, Валентина Александровна, на чердак не поднимается. Никогда. И ни за что. Вот Гена если хочет – пожалуйста, а она ему тихонько спину перекрестит, пока он забирается по шаткой лесенке. Когда-то действительно крепкий был дом, вон сколько дворовых построек пропадает. Дорожка заасфальтирована, как-то сбоку чуть в стороне от дома. Значит, стоял тут сарай какой-нибудь, а может, дровяник. Да, славный был дом. Но не ее. Валентина Александровна лучше в огородике покопается, вот здесь ее епархия, тут она королева. Гена, однако, что-то задерживается. Пора бы ему и приехать. Позвонить ему разве? И она пошла в дом, прихватив с собой пучок свежего зеленого лука. Вошла в сени, подвинула в сторонку ведро и замерла, прислушиваясь. Откуда-то, кажется из-за дома, доносился странный вой. То ли корова заблудилась, то ли собака поранилась. Валентина Александровна перекрестилась и набрала номер мужа.

– Гена! Ген, ты где? Ты знаешь, который час?.. Что?.. А, проулок наш видишь. Давай поскорее, Гена, тут какая-то собака вроде воет, прогони ее, а то мне так худо и делается от нее.

Геннадий Павлович был пенсионер бодрый. Вся фигура подтянута, как будто привыкла к военной выправке, а был он всю жизнь простым честным работягой, сначала сталеваром, затем мастером. А на пенсии захотелось им с Валентиной свежего воздуха, тишины, смородиновых кустов. Этот дом очень кстати продавался, и недорого совсем. Правда, речки нет поблизости, зато есть пруды, все же можно и с удочкой посидеть. Но Валентина невзлюбила этот дом почему-то, все ей там мерещатся звуки разные. Собака вот еще какая-то – что еще за собака? Он перехватил покрепче сумку, поправил козырек кепки и ускорил шаг.

***

Валентина Александровна прислушалась к подозрительному вою. Да собака ли это? Да чего это она в собственном доме всего боится! Она решительно зашла в жилую часть дома. Настала тишина.

– Господи, так это точно на улице! – она почувствовала облегчение, – Запрусь и буду Гену здесь ждать, – сказала она вслух, чтобы было не так страшно. Решительно пошла в кухню, но на пороге так и вздрогнула, выронила лук и охнула. На старом табурете сидел кто-то. Заходящее солнце светило ему в левую лопатку и Валентина Александровна не могла разобрать, кто перед ней. Ей даже показалось, что фигура вся была нечеткой, как будто немного прозрачной. Но это, конечно, оттого что низкое солнце светило ей прямо в глаза, решила она тут же.

– Вы кто? – голос ее зазвучал тоненько от испуга, – Как вы сюда… – существо повернуло к ней голову, и Валентина Александровна потеряла дар речи. Она подняла ладонь козырьком над глазами и наконец, смогла рассмотреть сидящую перед ней фигуру. Это была безобразная старуха, ужасно толстая, к тому же вся она была какая-то опухшая. «С похмелья дом перепутала, не иначе», – догадалась Валентина Александровна. Руки по локоть и колени старухи были густо перепачканы землей, уже подсохшей и кое-где отвалившейся небольшими комочками на пол. Весь правый бок старухи был потрепан: и платье изорвано, да и на просвечивающей бледнющей коже виднелись как будто следы хватавших ее рук. Глаза старухи были мутными, казались больными. Лицо было растерянное, неподвижное. И вот что самое странное заметила Валентина Александровна, отчего мурашки побежали по всему ее телу, старуха отчего-то не дышала. Ни разу не сделала ни вдоха, ни выдоха за все время пока они друг на друга смотрели. Наконец старуха все таки вдохнула немного воздуха и негромко завыла, скривив рот. Казалось, что она продолжила с того места, на котором Валентина Александровна прервала эту жуткую арию своим приходом. Валентина Александровна снова перекрестилась:

– Да что вы, женщина! Я уж подумала, не собака ли воет, а это вы! Вы идите своей дорогой, откуда вы здесь?! Уходите давайте! – Валентина Александровна начала злиться и слегка приободрилась от этого. Старуха выдохнула все, что вдохнула, и теперь продолжала неподвижно сидеть, вперив в Валентину Александровну немигающий взгляд, не потрудившись даже закрыть рот. Валентине Александровне показалось, что десны старухи были неестественно темными. «Она и наелась, небось, земли-то! Совсем ум потеряла старая дура!» – раздраженно подумала Валентина Александровна.

– Ну, чего расселась?! Уходи, кому говорят!

Старуха снова набрала воздуха в грудь и хрипло спросила:

– А где Ирка?

– Что? Какая такая Ирка? Уходи давай! Откуда ты здесь взялась?!

Старуха поднялась, по-прежнему не дыша, не закрывая рта и не моргая. Валентина Александровна отступила на шаг.

– Вот, вот, давай, выходи, вон дверь, давай!

Та сделала неуверенный шаг вперед, еще раз вдохнула с шипением и сказала хрипло и зло:

– Ирка мне нужна. Срочно.

– Да какая тебе Ирка?! Нет здесь никакой Ирки! Я здесь хозяйка, да муж мой вот сейчас придет, живо тебе покажет, как по чужим домам лазить!

Старуха неподвижно выслушала всю тираду, так и не моргнув, набрала воздуха в грудь с тем же свистящим звуком, и вдруг пошла на Валентину Александровну:

– Ты – хозяйка? ТЫ – ХОЗЯЙКА?! – страшная тварь схватила толстенной рукой Валентину Александровну за лицо и швырнула от себя, как легкий сноп.

Женщина упала, на пол со всего маху, дыхание перехватило, голова вспыхнула болью, будто раскололась, локтем она задела какой-то угол, наверное, сервант, и закричала бы от боли, потому что больно было так, что даже задергались пальцы и подбородок, но удар словно парализовал ее грудь. Старуха! Чтоб ее! Валентина Александровна приподняла голову, ища глазами чудовище, моля бога, чтобы это оказалось сном, и одновременно тоскливая мысль зайцем пронеслась в голове: «Где Гена?!». Старуха стояла над ней. Одним движением, будто подкосились ее колени, старуха бухнулась на Валентину Александровну и придавила ее своей громадной тяжелой фигурой, не дыша и не мигая, подняла обе руки над головой и с силой обрушила кулаки на голову несчастной женщины.

***

Геннадий Павлович остановился на минуту у колодца – очень вкусная там была вода, а в свой двор они с женой так и не собрались до сих пор вызвать бурильщиков, все недосуг было. Он выпил студеной воды, ополоснул лицо и шею, и продолжил свой путь. Подходя к дому, он втянул носом воздух, надеясь, что жена уже стол накрыла и поджидает муженька с нетерпением, хлебушек нарезает. Он даже улыбнулся. Распахнул дверь в дом, крикнул:

– Валентина! Принимай сумку! Где ты там? Муж голодный приехал!

Никакого ответа. Он поставил тяжелую хозяйственную сумку, скинул кроссовки, сунул ноги в тапочки и замер. Кто-то, тяжело топая, пробежал в доме. Чтоб его Валентина так топала? Гости, что ли? Или и правда, какой домовой здесь живет? Он прошел в жилую часть дома.

– Валентина! Где ты есть? Что это у тебя и лук на полу, – он шагнул за занавеску, закрывавшую дверной проем и остолбенел. Валентина, судя по одежде и одной калоше на ноге, лежала на полу, но вместо головы у нее было сплошное кровавое месиво с торчащими осколками костей. Под телом растекалась огромная лужа крови. Кровью были забрызганы стены и даже низенький оклеенный потолок. Геннадий Павлович перестал чувствовать ноги, в груди его что-то сжалось, он упал на колени.

– Валя! – прошептал он, – Что это? Что это, Господи?!

9.

На другой день после работы Яна и Наташка сидели в сенях у подружки Жанки и пили самогон, не чокаясь, поминали Илюшку.

– Слыхали? В том краю села тоже старуху кто-то убил. Говорят, всю голову вроде молотком разнесли, – сердито сказала Жанка.

– Про старуху не знаю, а вот Илюшка наш на тех похоронах, говорят, остался, помните? Тогда всем водку раздавали прямо так, он и остался там конфет поесть, да водки попить, – отозвалась Наташка.

– Фельдшерица сказала, землей его накормили, да так, что и зубы выбили. Кто ж такая сука?! Это не наши, из наших никто б такого с Илюшкой не натворил, это городские, сволочи. Поди после похорон там кто-нибудь остался, да с пьяну нашего дурачка и уходил.

– А может у нас какой Чикатило завелся, а? – усмехнулась, глядя в стопку Наташка.

– Сплюнь десять раз, – посоветовала Яна.

10.

Юра и Инна Коваленко с восторгом осматривали свою новую квартиру, маленькую, светлую. Конечно, еще придется выплатить за нее ипотеку, а еще сделать ремонт, но вот она, СВОЯ квартира! И теперь уже ничего не страшно. У Инны был заметен круглый животик, но до рождения малыша они успевали и ремонт сделать, и мебель поставить. А сейчас они радовались жизни, бродили из кухни в комнату, затем на балкон и обратно, держась за руки и улыбаясь так, как улыбались в самом начале своей романтической истории. С минуты на минуту они ждали мастера-бригадира, чтобы договориться о фронте работ и стоимости. Они стояли посреди комнаты.

– Сюда поставим диван! – сказала Инна.

– Тогда туда поставим телевизор, – ответил Юра.

Инне показалось, что в комнате немного потемнело, она взглянула в окно – солнце светило с совершенно чистого неба, и она решила, что ей показалось. Трубка домофона запищала. Юра подошел к ней и ответил:

– Входите! – и нажал кнопку открывания дверей. Он пошел в прихожую, краем глаза заметив, что угол напротив балконной двери темноват. Это показалось ему странным, но, отперев входную дверь, он вернулся, взглянул в тот самый угол и никаких теней не обнаружил. «Показалось», – решил он и забыл об этом случае.

***

На следующий день рабочие принесли мешки с клеевой смесью, плитку, сумки с инструментами, и пошла работа – загрохотал перфоратор, завизжала «болгарка», мужские голоса переговаривались, стараясь перекричать шум.

– Саня! Подсвети мне, что-то не вижу ни черта!.. Вот, другое дело! – похвалил Боря, не прерывая своих упражнений с уровнем.

– Чего звал? – спросил Саня, выходя с кухни и держа в зубах саморез. Боря удивленно оглянулся.

– Да темно здесь, попросил подсветить мне.

– Где темно?

– Где-где, в Караганде! – рассмеялся Боря и посмотрел на стену, по которой водил уровнем. Солнце из окна светило прямо на это место.

– Заработался? – хохотнул Саня, и вернулся в кухню, шлепая сланцами. Боря продолжал недоуменно смотреть в стену, – Что за?.. А, черт с ним! – и продолжил работать.

Саня, насвистывая, перекладывал саморезы из баночки в две кучки, предстояло делать между комнатой и кухней барную стойку. Всем нужна барная стойка между кухней и комнатой, всем. А потом расставят на ней вазочки-букетики-открыточки, прочую какую-нибудь дребедень, а рядом поставят стол, и барная стойка все равно превратится в лишнюю полку. Но, кто платит, как говорится, тот и заказывает музыку. Или стойку. Перфоратор в санузле, наконец, сделал перерыв, и Саня отчетливо услышал за спиной слово «дурак». Он резко обернулся – никого. «Странные дела. И странный запах, – подумал он, – Что-то Никитос в санузле наваракосил, не иначе», – и снова повернулся к своим саморезам. Он вгляделся в недра жестяной кофейной банки, в поиске очередного самореза, и тоже заметил, что как-то потемнело. Он поднял лицо, и с трудом разглядел край листа гипсокартона. Что за черт? Саня поморгал. Темнота рассеялась.

– Боря! – с нарастающей громкостью заорал Саня, – Никита! Перекур!

Боря с озабоченным видом вошел в кухню:

– Ты чего, Саня? – Саня стоял с видом человека, внезапно вырванного посреди сеанса фильма ужасов.

Из ванной подтянулся покрытый штукатуркой Никита:

– Что случилось?

– Саня требует перекур, – пояснил Боря.

– Лично я голосую за пиво, а потом и за перекур! Мне в этой ванной какие-то черти мерещатся! Где это видано, чтоб черти на трезвую голову мерещились? Сначала нужно выпить! Порядок должен быть во всем!

– У Бори тоже глюки, – добавил Саня и нервно хихикнул, – Пора промыть мозги пивом!

И парни решительно закончили рабочую смену.

***

В двадцать три двадцать пять дежурный по первому отделу полиции, старший сержант Воробьев принял вызов. Звонила старушка, представившаяся бабой Дусей, жаловалась на шум в квартире выше этажом. Наряд подъехал, но окна на третьем этаже были темны. На звонок никто не отозвался. Водитель, Паша Семичев, вышел из машины покурить. Пока ребята разговаривали с бабой Дусей, он взглянул наверх, на те самые окна. Ему показалось, что из-за балконной двери на него смотрит неподвижное страшное лицо. Он моргнул, потер пальцами глаза и снова взглянул наверх. Паша вовсе не был уверен в том, что именно он видел, все же была ночь, в стекле могли отразиться какие-то блики. Но он готов был поклясться, что у самого стекла стоит человек отвратительного вида и, не мигая, смотрит на Пашу. Паша плюнул с досады, бросил сигарету в урну, промахнулся и забрался в машину.

***

Утром, а правильней сказать, ближе к полудню, на работу явилась бравая бригада из трех человек, двое несли в руках по банке пива. Боря повернул ключ в замке, распахнул дверь, но внутрь не вошел.

– Парни, мы же сюда не возвращались? – парни заглянули через плечо Бориса в прихожую. Саня присвистнул, Никита сказал:

– Не, пацаны, это не наша работа.

Они с опаской вошли в квартиру. Все в ней было перевернуто, плитка побита, гипсокартон изломан, как если бы кто-нибудь вздумал прыгать на нем. Стремянка была погнута. Молодые люди оглядывались, и удивление перерастало в беспокойство и страх. Никита снова сказал:

– Нет, это точно не мы. Смотрите, банка краски валяется, а кинули ее, похоже, вон туда, наверх, в угол, вся стена в брызгах и пол, а на нас ни капли. Значит, мы прямо из кафе к Сане поехали, сюда не заезжали.

– А кто это все сделал? – спросил Боря, – Хозяин сказал, что ключей два комплекта. Один у него. А второй, получается, у нас. Кто будет за это платить?

– Парни, валим! – решительно заявил Саня, и пошел к выходу.

– А что с ключами решим? – спросил Боря. Ключи решили оставить соседке этажом ниже, приветливой старушке. Похватали инструменты, бросили в сумки и рванули вниз по лестнице. Никита задержался, чтобы отдать ключи:

– Здравствуйте, тетя Дуся! Мы вам ключики оставим от сорок восьмой квартиры? – и Никита обворожительно улыбнулся. Бабуля встретила его отнюдь не приветливо, молча взяла ключи и хлопнула дверью перед носом.

– Да что тут происходит?! – возмутился Никита, и побежал вниз догонять парней.

11.

Лето шло своим чередом. Дождливые дни сменяли жаркие, городские жители при первой возможности бросались за город, жарили мясо, купались, особенно романтичные плели венки из полевых цветов, социальные сети заполнялись яркими снимками. На фото присутствовали свежевымытые автомобили, купальники на любой вкус, загорелые и не очень тела, овощи и фрукты, только что выловленные крупные и средние экземпляры щук, сомов, и прочих рыб помельче. У более обеспеченных граждан на снимках стандартно мелькали пляжи и светлые отели, непременные композиции в стиле “я и пальма” или “я и некая экзотическая растительность”, водные лыжи, горки аквапарков и прочие примеры мирного и беззаботного отдыха. Близился сезон грибов и лесных ягод, люди спешили взять от лета все, что могли.

Сережка и Ира собирались будущую зиму встретить в своем маленьком домике, поэтому свое свободное время проводили на строительстве, всем своим видом подгоняя рабочих. Надо сказать, что Ира еще страшно переживала за свои маленькие, под стать домику и участку, грядки, справедливо полагая, что и трактор, и кирзовый сапог, пройдя по зеленым луковым перьям или нежным веточкам петрушки, могут ущерба даже не заметить, а Ирино сердце не обязательно переживет такое горе. И она при каждой возможности путалась под ногами у рабочих, прохаживаясь поминутно мимо бесценных своих посадок то с лейкой, то с тяпкой. Под таким моральным гнетом строители быстро возводили стены, впрочем, та же спешка прощала им ежедневно то дверной проем не с той стороны, где он был тщательно спланирован, то ящик вместо ступенек, положенный “до послезавтра, а потом лестница тута встанет”, но лестницу, естественно, даже и не планировали пока. Вот и бордовый забор заказали не вовремя, в результате Иру чуть удар не хватил при виде забора синего цвета вокруг домика в бордовых и молочных тонах. Пришлось Алексею Петровичу, кашлянув в кулак, взять слово и, нервно потирая то губы, то подбородок, объяснить, что им-де так посоветовал заехавший по случаю в наше захолустье столичный архитектор, и что синий забор, между прочим, защищает дом от злых духов, по старинному поверью, но закончил он свою речь все же понурив голову и засунув руки в карманы:

– Ну, нет у них сейчас бордового. Они думали, что нам через неделю понадобится, и продали, а мы вот вчера и нагрянули, а у них только синий в наличии, вот, – он бессильно махнул рукой в сторону синего безобразия, поправил кепку на голове и сунул руку в карман. Отступать было некуда, поставлен забор был уже крепко, оставалось только ворота и калитку повесить. Сережка осторожно поднажал:

– В принципе, если не придираться, то забор уже стоит, а по мне так и не страшно, красиво даже, когда он синий.

Ира взглянула на него недобрым взглядом, вздохнула и, что-то бурча себе под нос, пошла взбираться по ящику в дом. Уже оттуда она крикнула:

– Я это переживу, если лоток сегодня вымоешь ты!

Мужчины пожали друг другу руки, – А давай Миху отправим на подвиг? А, Миха? – гроза миновала, и Сережка снова развеселился.

– Еще чего! – откликнулся Миша, не выходя из машины, – Кошки твои? Твои! Вот сам и мой! И так меня эксплуатируете через день, да каждый день.

– Не только эксплуатируем. Еще кормим. И в целом, любим и заботимся, – сказала Ира с порога, примериваясь спуститься вниз и не грохнуться с расшатавшегося ящика. Она отправилась к колодцу, держа в руках чайник и кастрюлю. В доме, не имевшем пока даже окон, разогревалась видавшая виды электрическая плитка.

Ира не жаловалась на такую походную жизнь, ужин на траве, затем поездка домой, кошки, домашние хлопоты. Уставала, но терпела. Сережка тоже ничего не говорил. Это была его идея, его мечта, и неудобства, сопровождающие эту мечту на пути к воплощению, он готов был переживать. Он готов был бы жить уже и в недостроенном доме, но уговорить на это Иру ни за что бы не удалось. Он был благодарен и за то, что она без нытья, или почти без нытья, и так почти каждый вечер проводила с ним здесь. Конечно, приходилось побегать и похлопотать об оставшейся от Ириной родни собственности, но что поделать.

Когда он пришел в эту чужую квартиру, разбирал чужие вещи, думал о том, что люди эти поехали отдыхать, ни о чем таком не думали, а вот как все обернулось. Страшно ли им было? Больно? Он надеялся обсудить это с Ирой, хотя бы для того, чтобы убедиться, что она в норме, но Ира пришла туда, словно на работу, прибирала, упаковывала вещи в коробки, фотографировала и размещала в Интернете – и молчала. Он предложил ей забрать себе красивую картинку со стены и серьги – она удивилась. Сказала, что здесь ей все чужое, что лучше бы им побыстрее здесь все закончить и пойти домой. А серьги пусть в ломбард отнесет или маме подарит, если та не побрезгует, конечно. Так что жаловаться он не мог. Понятно, что она устала, но молчала пока. Самым тяжелым испытанием стала для них квартира матери Иры. Сережка видел в одном сериале, как человек свихнулся и начал собирать все подряд, любой мусор, а потом так и умер дома, придавленный своими же вещами, скурпулезно собираемыми годами. Да. А теперь увидел это своими глазами. Ничего даже отдаленно прикольного, напоминающего тот сериал. Вонь, пыль, гниль, тараканы повсюду, наглые, расхаживают неторопливо, никого не боятся. Это не они сюда пришли, не они нежданные гости, это он, Сережка, ошибся дверью и попал на их территорию. Пригодился захваченный для него Ирой платок, медицинская маска, перчатки и очки, какие используют для защиты глаз от стружки их строители. Отвращение, неотступное отвращение испытывал он, выгребая действительно горы хлама, способные заполнить не одну Газель. Он смотрел на Иру, и поражался, до чего она не вписывается ни в образ, создающийся у него от квартиры ее сестры, ни в образ жизни матери. Она сгребала этот мусор, ни на секунду не останавливаясь, не разговаривая, Ирка-болтушка. Она не желала ни одной лишней минуты там задерживаться. Сережка оставил окна открытыми в обеих квартирах, как ни странно, мертвецами пахло и там, и там. Ира зло пообещала зажечь в каждом углу по три ароматические палочки и сварить ведро кофе, чтобы перебить эту вонь, иначе эту помойку никто не снимет. После этого прибрать дачу и гараж было парой пустяков. И все же, оба они работали, кроме всего прочего, Ира продавцом, сам он монтажником рекламных конструкций, словом, за это лето они порядочно вымотались.

Так что эпизод с забором прошел, можно сказать, гладко, и Сережка был рад.

12.

Наконец, обе квартиры были сданы. Ира вздохнула с облегчением, убирая в папку договор с жильцами.

– Я забыла в коридоре ароматические палочки.

– И эти тоже? – удивился Сережка.

– И эти, – сделала Ира виноватое лицо.

– Купи завтра еще, а то три кошки на одну квартиру – это уже почти газовая камера, особенно по вечерам.

– Куплю завтра. А тебе какие больше понравились?

– А какие ты в те квартиры отнесла?

– Ладан и корицу, – удивленно посмотрела на него Ира.

– Ладан? Ну и дела! —рассмеялся он, – Мне, наверное, корица понравилась.

Ладан, однако, оказался гораздо важней в этой истории, но наши герои пока об этом не знали…

13.

У Захаровых было новоселье. Они удачно сняли квартиру. Хозяева намекнули, что если квартирка им понравится во время отопительного сезона, то они готовы будут им ее продать. А квартирка была что надо: встроенные шкафы с дверцами, легко скользящими в пазах, подвесные потолки, хороший ремонт в ванной, туалете, на балконе, дорогущие люстры, два больших шкафа-купе, встроенная кухня, тоже не копеечная, теплые полы везде, комнаты раздельные, третий этаж, лифт, хороший район, словом, не квартира – мечта!

Дочь Лизу, второклассницу, родители давно отправили спать, запечатлев на щеках по прощальному на сегодня поцелую. А сами пошли мыть и вытирать посуду. Валера, само собой, вызвался вытирать. Он в конце концов кормилец у них и глава! Квартиру, конечно, нашла Татьяна, но переезд был на нем. И он имел право сегодня принять за это дело пару рюмок сверх нормы!

– Ну, что скажешь, жена? – самодовольно спросил гордый муж.

– Скажу, что повезло нам с этими новыми хозяевами, и с квартирой повезло.

– А кто все это сделал? – напросился на похвалу Валера.

– Скажи мне лучше, как ты завтра на работу пойдешь? – увильнула Татьяна.

– Лежа! – захохотал от собственного остроумия Валера, – Я завтра не работаю, со Славкой договорился, он за меня отработает.

***

Ночную тишину разрывал раскатистый храп Валеры. Сквозь сон Татьяне показалось, что кто-то еще в этой комнате захрапел, передразнивая ее мужа, и без того крупного, а в последнее время немного располневшего. И в ту же минуту она почувствовала ужасную вонь. Она повернулась к стене и накрылась одеялом с головой, она устала и хотела спать, никакие завихрения мужниного пищеварения не заставят ее встать, вот уж нет!

В соседней комнате Лиза спала слишком крепко, чтобы услышать или почувствовать что-либо помимо своих детских снов. Длинноногая, как олененок, она спала в своей маечке в мелкую ромашку, тонкая косичка, нерасплетенная на ночь, растрепалась, одеяльце свесилось на пол.

На девочку смотрело, не мигая, мрачное существо. Смотрело, будто пыталось понять, кто перед ним. Несколько минут фигура неподвижно стояла, не сводя глаз с ребенка, затем подошла к кровати, посмотрела еще. Протянула руку и погладила девочку по голове. Она явно не рассчитала силу, поэтому поглаживание превратилось в оплеуху. Лиза нахмурила бровки, но еще не проснулась. Но вторая смазанная затрещина выдернула девочку из безмятежного сна. Она распахнула заспанные глазенки, приподнялась и завертела головой, силясь понять, что происходит. В темноте на фоне чуть светлого окна она увидела громадное чудовище, которое почему-то ударило ее по голове. Лиза окончательно проснулась и пронзительно завизжала.

В соседней комнате, дернувшись всем телом, проснулась Татьяна. Существо замерло, удары прекратились. Лиза шумно вдохнула и снова завизжала. Татьяна перебралась через все еще спящего мужа, оперевшись руками о его живот. Валера хрюкнул и тоже проснулся. Татьяна пулей влетела в комнату дочери, ухватившись за косяк левой рукой, правой со всей силы ударила по клавише выключателя, и во вспыхнувшем свете увидела настолько страшную картину, что на мгновение потеряла способность соображать. Сзади подскочил Валера и тоже остолбенел.

У кровати их дочери стоял некто, словно вырвавшийся из ночного кошмара. По грязному рваному платью, когда-то вполне приличному, они определили в существе женщину. Распухшее лицо и растрепанные короткие волосы не позволяли сразу определить ни возраст, ни пол человека. Лиза вывела всех из ступора:

– Мама! Кто это?!

– Кто вы?! – повторила Татьяна вопрос дочери дрожащим звонким, полным паники голосом. Валера отодвинул жену в сторону, и грозно подступил к старухе:

– А ну, пошла отсюда!

Старуха, до этого момента молча наблюдавшая за происходящим, вдруг пришла в ярость. Она со свистом набрала воздуха в грудь и зарычала:

– Кто?! Кто ты?! Кто это?! – она махнула толстой рукой в сторону Лизы, та отшатнулась в угол кровати.

– Не твое дело! Проваливай! – и Валера схватил безумную бабу за правое плечо. Та слегка покачнулась, но с места не двинулась. Потом ухватила его левой рукой так же за плечо, и Валере показалось, что его зажало в железные тиски. Полсекунды Валера был удивлен этой силищей, а в следующее мгновение старуха дернула его на себя и отшвырнула прочь. Валера вылетел в прихожую, ударился об угол шкафа, упал на пол. Наверху он отчетливо видел накинутую цепочку, раскачивавшуюся и позвякивающую от удара. Как же она пробралась в квартиру? Не через балкон же, в самом деле!

Сумасшедшая старуха развернулась и одной рукой опрокинула компьютерный стол. Татьяна бросилась к дочери, обхватила ее руками, загородила собой. Лиза зарыдала от страха. Демоница продолжила крушить все вокруг. За компьютерным столом последовал шкаф, одна из двух створок которого была зеркальной. По полу разлетелись осколки разного калибра. В след за шкафом на пол обрушился книжный стеллаж, сверху парашютом опустилась занавеска из пестрой органзы. Сумасшедшая страшная женщина повернулась к Татьяне, сжимающей в объятиях дочь, но дальше не пошла. Лицо ее исказилось в злобном оскале.

– Уходи, уйди, пожалуйста, – прошептал Татьяна, – Что тебе от нас нужно? – она всхлипнула, слезы покатились по щекам. Ощущение бессилия и ужас переполняли ее. Чудовище будто поняло мольбу перепуганной матери и отправилось в прихожую.

На полу у двери сидел Валера, голова его дико болела от удара, свой взнос сделали и вечерние возлияния, в ушах стоял оглушительный звон. Он попытался встать, но неуклюже опрокинулся снова, закрыл уши ладонями, как будто звон в ушах от этого мог уменьшиться, и крепко зажмурился. Когда он открыл глаза, на него надвигалась зловонная туша кошмарной старухи. Сквозь набат пульса в голове мелькнула тихая и трусливая мысль – все, конец. Тварь занесла над головой руку – не то для удара, не то для того, чтобы опрокинуть еще что-нибудь – и сбила стоявший на полке стаканчик со обувной щеткой и забытыми хозяевами ароматическими палочками. Как ни странно, это отвлекло ее, она подняла картонную коробочку, попыталась открыть. Нет, мелкие точные движения были ей неподвластны. Коробочка разорвалась, пакетик тоже, палочки рассыпались по полу. Она собрала их своей вздувшейся пятерней. Посмотрела на них, словно призадумалась, поднесла к лицу и полной грудью вдохнула аромат. Валера подумал, что это, кажется, всего второй вдох, сделанный этим чертовым животным за все время погрома. Что же она такое?! Тем временем, чертову животному, очевидно, понравился запах, оно даже глаза прикрыло и не выдыхало. Секунд пять спустя она все таки выдохнула и открыла глаза. Что-то изменилось в ней за эти секунды. Казалось, она успокоилась, приступ ярости прошел, даже цвет кожи из серого превратился в простую бледность.Она шагнула в сторону Валеры, тот зажмурился, прикрыл лицо локтем, второй рукой закрыл голову. Вонь стала совсем нестерпимой, но удара не последовало. Валера открыл глаза. Прихожая была пуста, в дверях детской стояли, крепко обнявшись, заплаканные жена и дочь. За спиной его, за металлической дверью, на лестничной площадке гулко раздавались звуки тяжелой поступи.

– Что это было, Валера? – Таня вытерла слезы ладошкой.

– Папа, я очень боюсь! Поехали отсюда к бабушке! – Лиза размазывала слезы кулачками.

В дверь громко постучали. Все трое вздрогнули.

– Полиция! Есть кто живой? – спросил из-за двери юношеский голос. Валера с трудом поднялся и трясущимися руками скинул цепочку и отпер замок. Перед дверью стояли трое молодых людей в форме полиции.

– Сержант Копылов, – представился молодой полицейский, – Что у вас случилось? Соседи пожаловались на шум. Вы в порядке? Разрешите войти, – и решительно вошел в квартиру. Остальные двое молча вошли следом.

– Ну, так что у вас произошло? – подбодрил он притихших виновников шума и остановился на пороге единственной освещенной комнаты, – Тааак. Новоселье, говорят, у вас сегодня было? – он приподнял козырек великоватой кепки и смерил многозначительным взглядом каждого члена семьи.

– На нас напали, – прервала тишину Лиза. Таня торопливо вывела дочь в кухню. Не рассказывать же полиции, что после пышного застолья они увидели в своем доме уродливую старуху, воняющую мертвечиной, не нуждающуюся в кислороде, легко одной рукой швыряющую крепкого мужчину выше себя ростом примерно на две головы и проходящую сквозь дверь! Так и до психушки не далеко. Поэтому она укутала дочь в свою теплую кофту, налила из чайника теплой все еще воды в чашку, насыпала в нее растворимого какао побольше, поцеловала дочь и отправилась спасать ситуацию.

В прихожей на тумбочке сидел сержант Копылов в своей форме на пару размеров больше, чем следовало, и важно записывал кто такой Валера, где он работает, с кем проживает и прочие формальные вещи. Таня поставила табуретку для мужа, встала рядом и, скрестив руки на груди, приготовилась врать. Валера имел вид подавленный, сидел, понурив голову и время от времени потирал то здоровенную шишку на затылке, то красные глаза. Татьяна вернулась в кухню, достала из холодильника упаковку замороженных куриных окорочков и принесла мужу.

– На, приложи к шишке.

– Что вы мямлите, гражданин Захаров, я ничего не могу понять! У вас мебель опрокинута, жена и дочь в слезах, у вас у самого я вижу следы побоев! И запах! – он ткнул ручкой в сторону Валеры – Выпивали? Выпивааали, – уличил он главу пострадавшего семейства.

Наглый молодчик потратил все остатки самообладания Татьяны.

– Вы что, не слышали?! Вам русским языком сказали: на нас напали! – завелась она.

– Ну, предположим. Кто конкретно на вас напал, вы можете это объяснить? При каких обстоятельствах? Куда делся нападавший? Насколько я понял, у вас дверь была на цепочку закрыта, – он ехидно наклонил голову вбок и прищурил один глаз.

– Через дверь! – отрезала Татьяна и, проведя рукой по волосам, добавила уже спокойно и твердо:

– Мы потом дверь заперли. А кто на нас напал и с какой целью, нам неизвестно. Может быть, не на нас хотели напасть. Мы эту квартиру только что сняли. Кто-нибудь из прошлых жильцов или друзья хозяев. Или не друзья. А может, родственники их какие. Мебель здесь не наша стоит, может у них здесь припрятано было что-то, поэтому все шкафы и перевернули. Да, точно. Что-то искали, но не нашли.

– Возможно, это возможно, – признал сержант, – А как они в квартиру попали?

– Я думаю, у них свои ключи были. Мы все уже спали, когда… – Татьяна замялась, подбирая слова. Она так ясно вспомнила, как КТО-ТО передразнивал ее храпящего мужа, вспомнила вонь, жуткий вид старухи, склонившейся над ее дочерью с вытянутой рукой, будто хотела схватить девочку за горло. У Татьяны задрожал подбородок и вспотели ладони.

– Произошло нападение, – подсказал Копылов, начиная верить этим людям.

– А муж головой сильно ударился, вот у него мысли и путаются, – и это уже была правда.

Копылов записывал Татьянин рассказ.

– В травматологию отвезем вашего мужа, врачи посмотрят, заодно зафиксируют побои, – не поднимая головы сказал он, – Так кто на вас напал?

Татьяна открыла рот, чтобы рассказать о двоих неведомых преступниках мужского пола в черных куртках и с большими ножами и тюремными наколками на пальцах, как вдруг детский голос ответил за нее:

– Очень страшная старуха. Очень сильная, очень злая, – и, помолчав, добавила, – И воняло от нее очень. Она меня по голове ударила.

Никто и не заметил, что девочка уже не сидит одна в кухне, а стоит за углом прихожей, в длиннющей кофте с закатанными рукавами, держа в руках чашку с какао. Ей было страшно сидеть одной в этой вчера еще восхитительно новой, а сегодня такой чужой и небезопасной кухне. Татьянино сердце защемило от жалости:

– Иди к маме, Лизонька! – она наклонилась и раскрыла объятия. Лиза прошлепала босыми ножками в прихожую и прижалась к матери. Валера закрыл лицо руками и зарыдал, чего не случалось с ним с самого детства.

Сержант смотрел на них в немом удивлении.

14.

Ира курила у служебного входа в магазин и болтала по телефону:

– Еще не переехали, но уже скоро. Вот окна на первом этаже поставим, да душ закончим делать, и переедем… Да не то слово! Каждый день ездить приходится туда-обратно! И деньги, и время тратим. А эти рейсовые автобусы, Аня, это просто отдельная пытка для нервной системы! Тетки за пятьдесят – это что-то! Заходит в автобус и начинает метаться: вот здесь встану, нет, вот там, а нет, первый раз лучше место было! А старушки! Сядет позади тебя, вцепится в спинку сиденья, волосы зацепит, и раскачивается – ну, чисто спортивный болид пилотирует, или на американских горках несется! Автобус так и не раскачивается, как эта бабка спинку сиденья дергает из стороны в сторону…

– Зорина Ирина Владимировна? Участковый. Тришкин, Борис Альбертович меня зовут, – бодро перебил Иру высокий худой человек в форме, – Курите? Посреди улицы? У всех на виду?

– А где? Здесь у нас “организованное место для курения”, – процитировала она директора.

– Пропагандируете курение среди молодежи? Дети ходят, смотрят на вас, пример берут, – Ира поперхнулась, – Ань, я перезвоню. Я еще сиськи ношу каждый день, так вы запишите, что я среди малолетних мальчиков веду пропаганду сиськоношения, – она бросила окурок в урну, – Чем обязана?

– Острите? Ну-ну. Где мы можем поговорить? – супя брови для важности спросил участковый.

– Пойдемте в подсобку. А что случилось?

Они сели на протертые стулья в подсобке, между покрытым клеенкой столом и металлическим стеллажом, набитом коробками и пакетами.

– Вы сдавали квартиру по адресу: улица Осенняя, семь?

– Ну, да. А что? – Ира почувствовала беспокойство.

– А сколько комплектов ключей от этой квартиры всего существует?

– Ну, вот что. Объясните мне для начала, что произошло. Поскольку я никакого преступления не совершала, насколько я помню, я вам отвечу на все вопросы. Но сначала объясните, зачем мне это делать, – решительно сказала Ира. Участковый поерзал в нерешительности, кашлянул, обдумывая, как бы этот бред получше объяснить. Он надеялся, что если с самого начала возьмет тон построже, то эта баба сама понарасскажет ему на десять листов протокола, и тогда, возможно, что-то и прояснится, но не вышло.

– Да тут странная история произошла с вашими квартирантами, непонятная история, прямо скажу вам. Словом, поступил вызов позавчера ночью от ваших соседей. Жаловались на шум.

– Ну, что за люди! – Ира в сердцах хлопнула ладошкой по столу, – По-человечески предупредили, новоселье у них, ну, и пошумят немного, соседи сами-то что, никогда и половицей не скрипнут?!

– Не в этом дело, – мягко перебил ее участковый, и Ира нахмурила брови, заподозрив за этой переменой тона нечто посерьезней, чем пьяная дискотека.

– А в чем тогда? – после некоторого молчания спросила она, видя, что Тришкин все не решается приступить к сути дела.

– Отгуляли свое новоселье они вполне в рамках закона. Дочь уложили спать в двадцать один час, в двадцать один пятьдесят пять гости разъехались, хозяева посуду помыли, порядок навели, по их словам не позднее двадцати трех часов они спать легли. С этой стороны претензий нет. Около нуля часов соседи услышали крики из их квартиры, ребенок кричал, Захаров кричал, – Тришкин вынул из портфеля листок, – По словам соседей, мебель ломали в квартире Захаровых, а потом все стихло. Когда наряд подъехал, а они, надо сказать, на углу седьмого дома и были, когда вызов приняли, дома всю семью застали, мать и дочь в слезах, перепуганные до предела, у Захарова сотрясение мозга и травма плеча. Да. Травма, – задумчиво и беспокойно повторил он, – Захаровы утверждают, что к ним в квартиру проникли двое мужчин в черных куртках, на пальцах тюремные наколки, – он повернул листок, чтобы Ира могла прочесть это сама, но она не стала, – Следов взлома нет, преступники, вероятно, открыли двери своими ключами. Мебель действительно разбита. Все, что было в детской, кроме кровати.

Ира слушала, нахмурив брови и немного отвернув голову вправо, она не могла поверить услышанному.

– Двое урок что-то искали в квартире Костровых? Быть такого не может. Они, конечно, не бедные люди были, но не из того теста, чтобы нечто ценное в квартире спрятать, показуха – их девиз по жизни был. И с бандитами в наколках их не представить рядом, слишком чванливые они были ребята. Нет, это действительно странно! И мы же, прежде чем квартиру сдать, все там прибрали хорошенько. Ничего такого не заметили, никаких тайников, ни алмазов, ни урана.

– Это, Ирина Владимировна, не все странности. Дочь Захаровых утверждает, что никаких бандитов не было, а была одна пожилая женщина. Она все это и натворила, – Ирины брови поползли вверх, – И сосед из квартиры наискосок от вашей, дверь обита коричневым дерматином, помните? – Ира кивнула,– Там бдительный дедушка живет, он утверждает, что из квартиры Захаровых вышла некая бомжиха, а никаких мужчин он в свой глазок не увидел, только наших ребят, когда они по вызову прибыли.

– Вот это поворот! А Захаровы что, настаивают на бандюках?

– Да. Валят на то, что у ребенка нервное потрясение, она, дескать, спросонок не поняла, кто перед ней. А вот, взгляните, врач пишет, что у Захарова кроме гематом на голове и спине, в следствие падения, есть еще гематома на плече, в очертаниях коей отчетливо просматривается отпечаток левой руки, все пять пальцев, – он с серьезным лицом положил перед Ирой еще один листок.

– Погодите-погодите, вы хотите сказать, что кто-то из родных и знакомых Костровых (или моих), пожилая женщина, проникла ночью в их квартиру, открыла дверь своим ключом, разнесла детскую, взяла огромного Захарова за плечо и швырнула так, что он сотрясение мозга получил при падении, а потом ушла? – Тришкин молчал, – ЗАЧЕМ, Господи ты боже мой? Борис Альбертович, вы мне голову морочите?

– Нисколько. Так у кого еще могут быть ключи от этой квартиры?

– Насколько мне известно, ни у кого. Костровы погибли в аварии все сразу, вместе с собакой и ключами. Оставался один запасной комплект у матери, она мне его отдала. А для Захаровых мы сделали дубликат. Мы с Костровыми не общались несколько лет, так что доподлинно мне не известно, были ли еще ключи. Бедные Захаровы! А замок я поменяю.

– Обязательно поменяйте, – участковый сидел, положа руки на портфель, листки свои не собирал и в целом, явно никуда не спешил.

– Что-то еще?

– У вас же и от матери квартира осталась?

– Вот же елки зеленые! Если кто-то что-то искал и не нашел, могут и ту квартиру проверить, да?

– Могут.

– Тоже зря людей перепугают, из этой квартиры мы не разбирая вещи выносили, прямиком на помойку. Если и было что – все уже на свалке.

– А где ваша семья похоронена, Ирина Владимировна?

– Да какая семья!.. – ляпнула было Ира, но сразу спохватилась, – Костровы здесь, на Городском, а мать в деревне, она просила с мужем ее похоронить.

– В Сатеево? – небрежно спросил Тришкин, и провел пальцем по краю листка с описанием Валериного синяка.

– Да, а что?

– Нет, ничего. Я там бываю иногда. К родным езжу. Кажется, я вас там видел. Память у меня на лица хорошая.

– А, понятно.

– Давайте мы с вами запишем все про ключи, и я пойду, дел еще много.

– Конечно-конечно, идите. То есть, пишите.

***

– Алло, Татьяна? Это Ира, здравствуйте! Ко мне участковый приходил, рассказал про ваше происшествие. Я вам очень сочувствую, но ничего не понимаю. Как вы? Что теперь планируете делать?

– Ой, Ира, мы сами ничего не понимаем. Мы съехали из квартиры, сейчас у моей мамы пока поживем. Правда, оставили вам бардак, вы не обижайтесь, мы очень спешили.

– Ну, что вы, какие обиды, когда такой ужас у вас.

– Мы вам ключи завезем на днях.

– Не стоит беспокоиться, замок все равно новый нужно врезать. Теперь мне нужно вам деньги вернуть…

– Нет-нет! Ничего не нужно!

– Ну, как же!..

– Нет. Мы все уже решили, денег нам не надо.

– Да нет же, это неудобно!

– Нет. До свидания, – и Татьяна сбросила звонок.

– Да как же?.. Ну, вот тебе и здрасте, – растерянно пробормотала Ира, – Теперь совсем непонятно стало.

***

Тришкин шел по улице пешком. Погода прекрасная, а мысли необходимо привести в порядок. Сатеево числилось в вотчине его дяди, сельского участкового Степана Михайловича. Так что он, Борис, был, практически, потомственным участковым. Это дядя рассказал ему про две смерти в Сатеево. Про погибшую на подъезде к городу женщину он узнал сам, случайно. От коллеги. Само собой, причиной смерти признали несчастный случай. Ну, пошла женщина на каблуках по обочине, поскользнулась, упала в канаву. Ну, шею сломала. Это бывает. Но вот муж ее тоже про старуху говорил, и описание совпадает. Требовал, чтобы ее нашли. Кто будет искать сумасшедшую оборванную старуху в лесу? Ответ ясен. Конечно, когда они со Степаном Михайловичем эти истории обсуждали, сидя на деревянной скамейке за деревянным столом прямо на улице под яблоней, да приправляли их самогоном под домашнее сальце с чесноком и прочие простые сельские разносолы, тогда казалось очевидным, что история эта реальна, что есть старуха, и с какой-то целью пробирается она с Сатеевского погоста в город, оставляя позади себя смерть и страх. Но вот он встретился с Зориной, и что? А ведь на этой Зориной все и сходится. Это она похоронила в Сатеево свою мать, с которой несколько лет даже по телефону ни разу не поговорила, он проверил. Они со Степаном Михайловичем все проверили. Дом, в котором убили Черкесову, мать Зориной в свое время прибрала к рукам, пока дочь не стала совершеннолетней и не вступила в права наследования, а потом и продала за бесценок, лишь бы дочери не досталось, хоть бы и много лет спустя. Женщина, погибшая в канаве, позднее помогла отнять у Зориной сына, видно этой мамаше мало было у родной дочери домик отнять. М-да, соседи ее много чего рассказали про это семейство. Как они умудрились вообще погибнуть каким-то сторонним способом? По идее, они должны были погибнуть в драке, пытаясь одновременно перегрызть друг другу глотки. Теперь случай в квартире умершей сестры Зориной, любимой дочери их матери, об этом все в один голос говорили. Впечатление такое, что ищет неугомонная мамаша встречи с дочерью аж с того света. Непонятно только зачем. У самой Зориной даже мысли не промелькнуло тревожной. И он ей не смог намекнуть, предостеречь. Эх!.. А как такое скажешь?! “Здравствуйте, похоже, ваша мать вернулась из могилы и зачем-то ищет вас, попутно убивая людей и собак”, – он усмехнулся. Ну и бред!

15.

Сережка и Ира грустные сидели на ящике у двери в свой дом и курили.

– И что будем делать? Этим, командировочным, будем звонить?

– А смысл? Если к ним кто и придет, они и так сбегут, без звонка. Разве что деньги вернуть захотят. Можем три недели спать спокойно, – предположила Ира.

– Я думаю, замки все же поменяем, – Сережка не поверил в страшную старуху. Ира, впрочем, тоже. Но факт был налицо, разбитую мебель они видели, и сила, с которой шкаф, стол, стеллаж были брошены на пол, поражала. Боковины шкафов были расплющены и разлетелись в щепки, болты креплений вырваны с кусками древесины, в которую были вкручены, некоторые сломаны, как если бы эту мебель сбрасывали из окна на асфальт. Он бросил окурок в банку из-под фасоли (до полного их переезда банка была назначена пепельницей), и объявил:

– Завтра звоним им, спрашиваем, когда они будут дома, и при них меняем замок, один ключ берем себе, один оставляем им.

– А остальные?

– В конверт положить, заклеить, и пусть поверх склейки они распишутся – выглядеть будет глупо, но официально.

Так они и поступили.

16.

Леха был вор. Вчера, когда он врезал замок в квартире, присмотрел там вещичек хороших. Вещи были в беспорядке, жили там мужики командировочные – то жили, то не жили – а когда жили, крепко гуляли. И такой зуд Леху разобрал, что он даже спал плохо ночью. И сегодня пошел присмотреться к квартирке повнимательней. Потерся у подъезда с чекушкой водки, расспросил местных алкоголиков. Выходило так, что завтра командировочные уезжают, и квартира будет свободна. Он зашел в соседний дом, благо полуглухие бабки открывают дверь подъезда всем подряд, кто бы ни позвонил по домофону. Рассмотрел все подробно в бинокль. Вот они, как на ладони, плазма, ноутбук, планшетник, телефоны, куда им столько? А Лехе пригодится. Пока вернутся и хватятся, все уже будет продано, и не только в городе. Да и где им уследить за вещичками своими? Рабочий день в разгаре, а они все дома позабыли, на работу уехали, головы с похмелья болят, небось. Все было решено, и Леха поехал обратно на работу, чтобы подстраховаться на завтрашний день.

***

Командировочные и в самом деле едва вытерпели вчерашнюю оперативку и поездку на объект, пришлось даже презентацию максимально сократить, потому что флэшка куда-то запропастилась, а планшетник остался в съемной квартире, похмелиться было нечем, так что и не до планшетника было им в то утро. Когда же, наконец, официальная часть была окончена, наступила очередь местного пива, а затем и водки. Похмелье и прочие неудобства были забыты. Утром в чемоданы запихнули две кучи вещей, какие первыми попались на глаза, среди прочего туда попали прихватка, хозяйская чайная ложечка, липкая лента от мух, которые настырно роились в совмещенном санузле, где, казалось бы, все работало исправно, но воняло так, будто крыса сдохла, а то и не одна. Командировочные заподозрили, что там отправился в мир иной предыдущий хозяин квартиры, но сняли ее дешево, к тому же помыться чаще удавалось в сауне (для чего, в конце концов, и существуют командировки?), а потому не придавали слишком большого значения этому факту. Как и рассчитывал Леха, множество действительно нужных вещей осталось валяться за незаправленной кроватью, на балконе, на и в стиральной машине.

***

Весь день у Лехи шел на смарку. С раннего утра у подъезда сидели три скучающие пенсионерки. В час дня их сменила интеллигентная мамаша с коляской и толстой книгой и не менее толстыми стеклами очков. Вечером вахту приняла компания подростков, и эти уже грозили просидеть на скамейке до первых звезд. Леха, тихо матерясь, несколько раз проезжал мимо на старой ржавой “Нексии”, обходил дом сбоку пешком, курил на углу соседнего дома. Уже два алиби потрачены были впустую, и нужно было решать: убираться домой не солоно хлебавши, или организовывать третье. На свою беду Леха выбрал второй вариант. Продавщица из овощной палатки, хриплая, сморщенная, тощая Аля, она всегда выручит за пачку приличных сигарет и пузырь водки. Леха принял игривое выражение лица и набрал номер Али.

Наконец, почти в полночь подвыпивший Леха, никем не замеченный, вошел в заветную квартиру. Бросил на пол большую спортивную сумку, икнул и включил свет. Шепотом рассмеялся и потер руки в тонких медицинских перчатках. Леха обошел квартиру, быстро и ловко укладывая в сумку все, что потом можно было продать хоть бы и за мизерные деньги: кофемолку, электрический чайник, узорчатую турку, из-за кровати выудил планшетник, из стиральной машины дорогой телефон, привычным движением разобрал его (сколько их таких собрано-разобрано Лехиными руками), выдернул батарею и SIM-карту. Сверху на стиралке лежал красивый портсигар и дорогие солнцезащитные очки, забытые хозяином под полотенцем и несвежей рубашкой. Портсигар перекочевал в Лехин карман. Очки он повертел в руках и надел на обритую голову. Удовлетворенно хмыкнув, Леха продолжил поиск. В сумку упала статуэтка (на пачку сигарет выменяет, а то и Альке подарит за доброту), радиоприемник, Wi-Fi роутер, зажигалка в виде пистолета почти упала туда же, но переместилась в карман, где встретилась с портсигаром. Телевизор был снят с кронштейна, кронштейн скручен и упакован, оба уложены в отдельную громадную сумку, сшитую специально для подобных операций. Уф! Работа была проделана аккуратно и быстро. Леха оглянулся напоследок. А вот четверть бутылки «вискаря» – запишем, что премия за терпение. Леха налил себе в стопку золотистую ароматную жидкость и уже поднес к губам, но подумал, что спешить некуда, а в холодильнике наверняка есть, чем закусить. Немного подсохший сыр, нарезанный тонкими ломтиками, бекон – тоже слегка заветрился, но сойдет. Буржуйский лимонад Леха не одобрил, а орехи взял. Вот теперь можно и обмыть это дело! За первой стопкой быстро последовала вторая. Леха закурил сигарету из портсигара, закашлялся и выбросил в окно:

– Тьфу ты! Деньги есть у людей, а такое дерьмо курят! – проворчал он и отправился туалет. В туалете стояла страшная вонь. Леха знал этот запах. Так пахнет мертвец. Умрет какой-нибудь всеми забытый старикан, и через пару дней вот такая же вонь заполняет подъезд. Леха усмехнулся. Уж не командировочные ли по пьяни кого убили здесь? Он застегнул ширинку и повернулся, чтобы уйти. Ванна была закрыта шторой. И видно тот же бес, который соблазнил Леху обнести эту проклятую квартиру, дернул его заглянуть за штору. Он был пьян и дерзок. С негромким звоном колец штора откатилась к стене, и Лехино лицо вытянулось. Хмель словно испарился. В ванне полулежал труп. Ошибиться Леха не мог. Раздувшееся бездыханное тело безобразной старухи. Под ногтями грязь, платье разорвано, волосы взлохмачены, глаза полузакрыты, челюсть отвисла. Спазм скрутил Лехины внутренности, он согнулся дугой, удерживая внутри себя виски и бекон, схватился рукой за край ванны. Лоб его покрылся потом, ноги ослабли. Что ж ему так не везет-то?!

– Твою ж мать!.. – все мероприятие нужно было отменять. Так. Срочно вернуть вещи на место (за исключением выпивки, конечно) и тихо убраться из этого места. Он врезал кулаком по краю ванны:

– Долбаная корова! Ты-то откуда взялась?!

Мертвая открыла глаза. Леха вздрогнули и присел. Нет, ему не показалось. Его собственные глаза полезли из орбит, холод поднялся по спине к шее. Он осторожно отпустил ванну. Мертвая голова медленно повернулась к нему, мутные, уже непонятно, какого цвета, глаза вперились в его лицо.Он замер под этим бессмысленным взглядом, не пытаясь даже понять, что же такое он видит. Тяжелая холодная рука прижала его руку к ванне, и Леха очнулся. Он попытался вырваться – бежать, бежать отсюда, во весь дух! Но где там! Кисть его руки до боли крепко была прижата к белой эмали ванны. Он почувствовал себя котенком, которого ребенок поймал и собирается поиграть с новой игрушкой, его потуги были просто смехотворны по сравнению с нечеловеческой силой мертвых рук. Покойница сжала руку и оперлась на нее, пытаясь подняться. Леха дернулся изо всех сил, уперся ногой в бок ванны.

– Э! Ну, ты! – угрожающе прикрикнул он, но бес толку, страшная баба не обратила на него внимания, и, помогая себе толстыми ногами в рваных туфлях, поднималась.

Леха сжал кулак свободной правой руки и ударил ее в лицо. Старуха немного покачнулась, вытянула вторую руку и схватила его за ухо, как бы ища опоры. Леха взвыл от боли и страха, вцепился в ледяную лапу и попытался оторвать от своего уха, в ухе раздался хруст, боль вспышкой заполнила голову незадачливого вора. Старуха поскользнулась и упала на левое колено, рванув Лехину голову вниз и закрывая его собой. Раздался громкий удар, верхние передние Лехины зубы раскололись и провалились в рот, десны ободрались до костей, он заголосил, что было мочи. Старухино грузное тело сверху заколыхалось от встряски, она снова попыталась встать. Лехины ноги подкосились, колени ударились в кафель. Леха забрыкался, как заправский жеребец, паника и боль лишили его разума напрочь. Старуха поднялась, подтянула разбитое Лехино лицо кверху, разглядывая эту назойливую вошь, нарушившую ее недолгий покой. Леха продолжал держаться за ее руку, подвывая, тряся высвободившейся из западни левой рукой, из открытого рта капала кровь, из глаз слезы. Старуха взяла его голову двумя руками, отколовшийся зуб выпал из Лехиного рта на пол. Он смотрел в ее лицо, он хотел сказать – не надо, стой, хватит, прости, что потревожил тебя! Но ее медвежьи руки так крепко сжимали его голову, что челюсть перекосилась, говорить он не мог, только мычал что-то нечленоразлельное. Ее лицо, до этой минуты ничего не выражавшее, стало складываться в гротескную маску ярости. Она немного размахнулась Лехиной головой и резко и сильно ударила этой головой о стену. Плитка треснула, Леха замолчал, один глаз его моргнул и закатился вбок, руки упали. Все было кончено для Лехи. Не гулять ему больше, швыряя деньги на ветер, потому что завтра будут новые, не дарить сговорчивой Але подарков, ничего больше не будет, только вечная тьма и тишина.

Но старуха только начала выплескивать свою ярость. Она взяла обмякшее тело за шею под затылком, второй ухватилась за полотенцесушитель и снова ударила Лехиной головой о стену. Плитка рассыпалась. Она еще раз ударила. Потом еще и еще, с каждым разом все сильней и сильней. Осколки сыпались на пол. Лехино тело болталось, всплескивало руками, ноги елозили по полу, плитка крошилась, крошка прилипала к мясо-костному месиву, в которое превратилась голова глупого человека, которого жадность привела не в то место не в то время. Шея его покрылась кровью, рука убийцы начала скользить. Она отпустила полотенцесушитель, взяла человека за плечо, второй рукой за другое плечо и с размаху ударила о край ванны, и еще раз, и еще. Набрала воздуха в грудь и завопила на одной ноте:

– Ааааааааа!

Она бросила измочаленное Лехино тело на пол, крикнула еще раз. Выбралась из ванны, наступила на Лехину ногу, и в припадке злобы стала топтать ее. Лехина штанина наполнилась кровью, разорвалась, кровь, плоть и осколки костей размазались по полу.

Безумная вышла в прихожую, ткнув легкую дверь окровавленной рукой так, что на месте удара осталась вмятина. Пнула толстой ногой тумбу для обуви, та подпрыгнула и опрокинулась, на пол упал забытый Ирой пакет, из которого выкатилась коробочка с арабскими благовониями, зажигалка и пачка влажных салфеток. Старуха пнула салфетки и остановилась. Подняла пачку благовоний, вдохнула аромат. Разорвала пачку, палочки рассыпались. Она упала на колени, обеими руками жадно подгребла к себе обломки и начала засовывать их в рот. С хрустом разжевала, вдохнула, замерла, закрыла глаза. Отвисшие нижние веки подтянулись, землистый цвет лица и рук сменился белым, челюсти сомкнулись. Этот аромат вновь сотворил с ней необъяснимое чудо. Она вспомнила, зачем пришла сюда. Вспомнила, куда и зачем ей нужно идти дальше. И она пошла.

На лестничной клетке она почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернулась направо, сделала шаг и заглянула в дверной глазок. С той стороны двери женщина лет пятидесяти потеряла сознание и упала на пол.

17.

Отец Григорий, как и его коллега из бессмертного произведения Ильфа и Петрова, был всегда разрываем противоречивыми желаниями. Ему страшно хотелось славы богобоязненного и кроткого человека, каковым он не был, хотелось почета и подобострастной услужливости людей, но одновременно до смерти хотелось жить богато, ездить на дорогом автомобиле, непременно черного цвета и обязательно полноприводном. Хотелось вкусно есть и сладко пить. Куда же было податься такой сложной натуре, как не в священники? Тем более, что к тяжелом физическому труду он был от природы не приспособлен, тело имел вялое, прыщавое, склонное к полноте. Да и ум его не был, что называется, заточен под решение сложных задач. Было отцу тридцать лет от роду, но чрезвычайная пышность фигуры и густая борода добавляли ему неопределенное число десятилетий. Вся растительность на теле отца Григория была также неопределенное цвета.

Этим летом он упустил шанс поживиться на похоронах одной препротивной бабы, и до сих пор, вспоминая этот случай, мысленно от души желал ей гореть аду, если, конечно, он на самом деле существует. Он не был так уж уверен в этом. Но, вспоминая глупую старуху, хотел, чтобы был. Сегодня, прогуливаясь вдоль церковного забора, он тоже думал об этом. С досадой вспоминал, на чем мог бы сэкономить, и сколько конкретно, и как бы потратил сэкономленные средства, но привычно держал очи долу, брови приподняты – воплощенное смирение. Снаружи казалось, что он обдумывает сугубо духовный вопрос. Он пнул случайно подвернувшийся камешек. Две женщины вышли из храма, повернулись лицом ко входу и перекрестились. Увидев его, почтительно склонили головы, что-то сказали, он кивнул в ответ, даже не прислушиваясь к сказанному, отвернулся, и пошел в другую сторону.

За забором он заметил густой рой мух, с гудением кружившийся на одном месте. И кстати, оттуда, где кружили мухи, несло не то испражнениями, не то мертвечиной. Он сморщил нос, и пошел в обратную сторону, прочь от кустов шиповника – а смысл вдыхать такую мерзостью под кустом шиповника? Пройдя несколько шагов в задумчивости, остановился. Взглянул на забор. Рой мух переместился и теперь снова кружился напротив него. Странно. Для эксперимента отец Григорий вернулся к шиповнику, с секундным опозданием рой двинулся за ним. Вместе со зловонием. Что за дьявольщина? Поведение мух он еще мог бы как-нибудь объяснить, если б в школе получше учился, но чтобы неведомая вонь сама по себе двигалась – о таком он никогда не слышал. В полной растеряности, почесав бороду, затем ухо, он прошелся вдоль забора прочь от шиповника, снова к нему и обратно, к воротам. Рой упорно следовал за ним.

– Что это вы, батюшка, вдоль забора заметались – заботливо спросила Мария Романовна с порога церковной лавки, – Случилось что?

– Все хорошо, нормально. Закрывайте лавку, да поедемте по домам, – решительно ответил батюшка и, перекрестясь, заторопился к машине.

Достал из джинсов под рясой ключи, нажал на кнопку брелока, машина приветственно пискнула и подмигнула, щелчок центрального замка успокоил батюшку. Он с сопением втиснул свое до комичности крупное округлое тело на водительское сиденье, завел машину и чуть было не включил музыку, не совсем приличную для его сана. Вовремя спохватился, отдернул палец и, сохраняя скорбно-возвышенное выражение лица, сквозь зубы произнес неприличное слово. Сначала следовало отъехать подальше от места службы. Он выехал на улицу, где немедленно попал под красный свет светофора. Стал выстукивать пальцами на руле ритм звучавшей в голове с самого утра песни.

Внезапно машина резко просела сзади и закачалась, как будто задние колеса попали в яму. Или кто-то тяжелый запрыгнул в багажник. Батюшка вздрогнул и, повернув толстую шею, испуганно посмотрел назад. Никого. Что за черт? У батюшки мурашки побежали по телу. Он почувствовал тот самый удушающий смрад разложения, что и у церковного забора. Сзади ему нетерпеливо посигналили. Он повернулся лицом к дороге, увидел, что зеленый уже горит, торопливо переключил передачу, излишне резко тронулся с места, одновременно нажимая на кнопку стеклоподъемника. Бросил тревожный взгляд в зеркало заднего вида и, никого не увидев в своей машине, немного успокоился. Включил музыку. Полегчало. Ветер, влетавший в окно на ходу, спасал от гадкого запаха. Он начал насвистывать, потому что не мог подпевать – песня исполнялась на английском. На очередном светофоре он нажал на тормоз, и почувствовал, что спинка его сиденья подалась вперед. Машина остановилась. Батюшка резко обернулся и огляделся вытаращенными от страха глазами. Дотянулся пухлой рукой до спинки сиденья, ощупал – ничего. Лицо его покрылось бисером пота, во рту пересохло. Он облизнул губы, поискал глазами светофор, увидел желтый сигнал. Передернул рычаг передач, не попадая в первую, выругался, наконец попал в нужный паз, тронулся. Теперь сиденье отклонилось назад. Так бывало, когда за ним сидела мать, она всегда держалась за спинку его кресла.

Весь покрытый потом, с трясущимися руками, примчался батюшка домой и, как ошпаренный, выскочил из машины. С силой захлопнул дверцу, попятился, в ужасе глядя на свою любимую игрушку, остановился, когда задники кроссовок уперлись в бордюр площадки перед подъездом. Нажал кнопку сигнализации, нижней частью ладони вытер пот на лбу. Бросился к двери подъезда, с третьей попытки попал ключом в кружок магнитного замка и, закрывая за собой дверь, увидел, как машина подпрыгнула над задними колесами. Кто-то невидимый и тяжелый, запрыгнувший внутрь на светофоре у храма, теперь спрыгнул тем же путем.

Батюшка, не чуя под собой ног, бросился домой. Запер дверь на оба замка, накинул цепочку, постоял в прихожей, ожидая чего-то страшного. Но ничего не происходило. Он с облегчением вздохнул, привычно перекрестился. Скинул кроссовки, наступая на задники, прошел в кухню, распахнул холодильник, в дверце уютно звякнули бутылки самого разнообразного алкоголя. Он выхватил початую бутылку вина, передумал, засунул обратно, вытащил бутылку водки, скрутил пробку. Оглянулся вокруг, в одной руке бутылка, в другой пробка, открыл дверцу навесного шкафчика пальцем, тем же пальцем подтянул к себе рюмку, она опрокинулась, покатилась, упала на пол и разбилась. Григорий зло бросил пробку вслед погибшей рюмке, крепко взял следующую, налил в нее водки и залпом выпил. Его передернуло, слезы выступили на глазах. Нет, пить без закуски он не привык. Снова распахнул холодильник, дверца ударилась о стену. Он поставил рюмку в холодильник, вынул полколечка копченой колбасы и откусил добрый кусок. Еще толком не прожевав, откусил второй. Стало легче. Хмель теплой волной поплыл, разливаясь по телу. Он поставил бутылку на стол, рядом положил колбасу. Фу! Так-то лучше. Он пошел в спальню, на ходу снимая рясу и оставаясь в футболке, джинсах и носках. Вернулся из спальни он с одним полотенцем, повязанным на бедрах, и ушел в душ.

Из душа он вернулся уже наполовину уверенный в том, что все ему привиделось. Или придумалось. Ну, что-то в этом роде. Не могло все это на яву происходить. За этот здравый и, он не побоится этого слова, трезвый вывод не грех и вторую рюмочку опрокинуть. Что и было аккуратно исполнено. Водка была водружена на место, рюмка поставлена в раковину, осколки подметены, колбаса откушена. Через четверть часа причесанный до кончика бороды, совершенно успокоившийся Григорий, в домашнем халате в полоску вплыл в кухню. Преждевременно отправленная в раковину рюмка была возвращена на стол, водка налита вновь. В комнате работал телевизор, музыкальный канал транслировал модные клипы. Григорий подпевал в совершенно церковной манере и ловко нарезал салат. В микроволновке разогревались котлеты с картофельным пюре, заботливо приготовленные матушкой перед отбытием на дачу. Определенно, день налаживался. Лучше поздно, чем никогда. А пить он больше не будет. Он убрал рюмку в раковину и понес салат в комнату, где перед большим мягким диваном стоял большой стеклянный стол, в масштабах Григория считавшийся журнальным. Приступив к плотному ужину, Григорий, однако ж, почувствовал, что чего-то не хватает. И, капризно подняв подбородок, совершил новый рейд в кухню. Вернулся все с той же рюмкой и упомянутой уже бутылкой. Закусив четвертую рюмочку, он расхохотался. Тело его, живое подтверждение щедрого Господнего благословения, заколыхалось от щек до колен. Ишь ты, вонь померещилась. Он потянулся, закряхтел, но достал, таки, из стенки флакон дорогого парфюма. Обрызгал шею, бороду и грудь. Брызнул в воздух перед собой, будто выстрелил в невидимого врага. Брызнул очередью:

– Та-та-та-та-та! – и зашелся в хохоте, повалился на бок, уронил флакон, – Опаньки! – ему было очень весело…

Около пяти часов спустя Григорий проснулся. Шея затекла, в открытом рту пересохло все – горло, язык, щеки, губы. Мочевой пузырь требовал освобождения. Григорий, щуря сонные глаза, побежал в туалет, споткнулся о пустую бутылку, тапки, покачнулся, выматерился, перекрестился, – Господи, прости мою душу грешную! – и опрометью кинулся в туалет. По возвращении решил проверить, не остался ли глоточек морса на столе. В распахнутом халате, зевая и почесывая живот, он вошел в комнату и вздрогнул всем телом.

На диване сидела толстая, как он, неопрятная женщина. В разорванном по всему боку платье. Грызла какую-то коротенькую тонкую палочку. Комната освещалась одним лишь экраном телевизора, звук был выключен. Трусливые и грязные мыслишки закружились в голове Григория. Он не помнил, чтобы приглашал на огонек кого-нибудь. А почему у нее разорвано платье? Не он же?.. Да нет, этого точно быть не могло! И вдруг он осознал, что дышит невыразимой мерзостью, трупным запахом. Ему пришлось задержать дыхание, чтобы побороть рвотный позыв. Наконец, стало полегче. Пора было выяснить, что все это значит.

– Эээ… Как дела? – хрипло спросил он, и, спохватившись, запахнул халат.

Женщина медленно повернулась к нему, продолжая передними зубами обгрызать свою палочку. Григорий скривился, женщина оказалась пожилой дамой с неподвижным отечным лицом. Она глубоко вдохнула и проговорила хрипловатым бесцветным голосом:

– Последняя, – и протянула огрызок палочки Григорию.

Тот наклонился вперед, прищурил красные глаза, напряженно соображая, где он видел это лицо. Раздраженно щелкнул рукой по выключателю. Свет семирожковой люстры и восьми точечных светильников расставил все точки над “и”. Сейчас Григорий очень хотел оказаться трезвым, чтобы знать, что с этим всем делать. Он трижды перекрестился. На его диване сидела та самая покойница, чьи деньги не давали Григорию покоя все это лето. Грязная, оборванная, с грязными ногтями, ни следа макияжа, волосы в беспорядке, у одной из сбитых туфель отвалилась и помялась половина подошвы. Она сунула руку за пазуху и вытянула оттуда мятый листок, сложенный вчетверо. Лист, вероятно, был подмочен и высох, истерся на сгибах. Было похоже, что этот листок прошел долгий путь, прежде чем попал в дом Григория. Она вздохнула:

– На. Позвони Ирке.

– Что? Какой Ирке? Почему я?

– Позвони, – она перешла на приказной тон.

– Ты что, не дышишь? – он никогда не был сообразительным, а сейчас тем более.

Нереальность происходящего, хмельная голова, пересохший рот, вонь хуже, чем в ночлежке для бомжей – всего этого было слишком много, он взял вожделенный стакан с морсом, опрокинул себе в рот, упал в кресло, потер глаза. Открыл их. Ничего не изменилось. Покойная сидела на диване и протягивала ему листок.

– Тебя здесь быть не может.

– Звони.

– Нет. И пошла вон! – он снова задрал подбородок, как в детстве, поерзал, усаживаясь поудобней. Еще бы и ногу на ногу закинул, если б пузо не мешало.

Старуха убрала листок обратно за пазуху, огляделась, увидела мобильник, встала, переваливаясь по-медвежьи, сделала круг по комнате вокруг стола, взяла распухшей лапой телефон, бережно, чтобы не раздавить ненароком, и подошла к Григорию вплотную. Одной рукой оперлась о подлокотник, прижимая руку Григория к креслу, второй сунула телефон ему под нос. Глаза ее оказались на уровне глаз строптивого батюшки. Вдох.

– ЗВОНИ.

Ему стоило понять, что шутки кончились. Увы, ни умом, ни смирением батюшка похвастаться не мог.

– Фу! Ну от тебя и воняет! – он отвернулся, оттолкнул грузную фигуру, нависшую над ним, попытался высвободить прижатую к подлокотнику руку.

Рука и фигура остались на прежних местах. Она и при жизни не терпела неповиновения, а сейчас тем более. Она устала бродить пешком, прятаться в шкафах и ванных, ее страшно доставали мухи, жуки и собаки, а еще больше ее бесили люди, тупые и самоуверенные. Она запомнила три вещи: ему нужен рот, чтобы говорить, ухо, чтобы слушать, и один целый палец, чтобы набрать номер. Остальные не обязательно. А ее пальцы действовали, как железные клещи, что она с удовольствием и продемонстрировала, медленно, как гидравлический пресс, сдавив в кулаке его кисть. Кости затрещали, лопаясь, упираясь в кожу, укололи ее острыми осколками. Григорий дернулся вперед всем телом, вытянул ноги и заорал благим матом. Она разжала кулак.

– Звони.

Какое там звони! Григорий орал, делая перерывы только для того, чтобы вдохнуть и заорать снова. Она слушала его вопли и наслаждалась. Он заплатит, этот слизняк. Он сделает то, что ей от него нужно. А Григорий, полтора года назад спроваживший мать жить в деревню, в первую очередь отделал стены звукоизоляционными матами, и теперь впервые пожалел об этом. Он хотел, чтобы кто-нибудь услышал его и спас. Но надеяться было не на что.

– Звони.

Боль разбежалась по всему телу Григория, в локоть, в плечо, в шею, голова его затряслась, слезы, слюни и сопли стекали на бороду. Он прижал изувеченную руку здоровой к животу и надрывно выл.

– Ну?! – она теряла терпение. Григорию было не до рассматривания старухиного лица, иначе он заметил бы, что лицо это потемнело, губа немного отвисла, нижние веки тоже перестали плотно прилегать к глазам, и сами глаза помутнели. Она взяла его за плечо той же рукой, на которой остались следы уколов от осколков его костей. От этого стало еще больней и страшней в сто раз. Григорий завизжал тонко, истерично:

– Нет! Нет! Я позвоню!

Она вновь сунула телефон ему под нос.

– Номер какой? – всхлипнул он. Не сводя мутных глаз с жертвы, она вновь вынула листок, протянула ему. Он торопливо бросил трубку на колени, развернул листок, в самом низу страницы нашел треклятый номер, бросил листок на колени, взял трубку. Пальцы дрожали, раскодировать экран удалось со второй попытки. Он метнул испуганный взгляд на свою мучительницу, та стояла недвижима. Но стала какой-то совсем уж жуткой на вид. Он набрал номер, в трубке послышались гудки. Григорий подвывал в ожидании ответа. Но была глубокая ночь. Вежливый голос автоинформатора сообщил Григорию, что “абонент не отвечает, позвоните позднее или оставьте сообщение после сигнала”, Григорий поднял полные ужаса глаза на окаянную старуху и зарыдал.

– Ночь, она спит, наверное, – захныкал он, но тут же передумал, – Я еще раз наберу.

***

Сережка с Ирой спали, что называется, без задних ног. Шайка из трех кошек заняла все оставшееся на диване место. Телефон весело запел. Никто его не услышал, только черная Матильда подняла голову, потянула тонкие лапки и снова уснула. Но телефон все пел и пел, весело заливаясь на полочке торшера у дивана. Ира, не открывая глаз протянула руку, взяла трубку, чиркнула пальцем по экрану.

– Да! – попыталась гаркнуть она в трубку, но получилось только пискнуть.

– Ира! Ира, это вы?! Алло!

– Я. А вы кто? – она не открывала глаз.

– Отец Григорий, я вашу матушку отпевал, помните?

– Нет.

– Неважно. Где вы сейчас? Нам нужно встретиться немедленно, безотлагательно, это вопрос жизни и смерти!

– Вы в своем уме, уважаемый? Я сплю! И раньше девяти ни с кем встречаться не собираюсь!

– А где вы?

– В своей постели, елки зеленые!

– А улица хоть какая?! – зарыдал голос в трубке.

– Да что вы ко мне привязались ночью?! Я даже не в городе!

– А ГДЕ ВЫ?!

– В ВОРОНИНО!!! – она отключила трубку, так и не открыв глаз.

– Где-где? – сонно переспросил Сережка.

– Тьфу ты! В Сорокино, – и она снова погрузилась в сон под трель сверчка под окном.

***

– Она в Воронино, вот видишь, я все сделал, я позвонил! Все, теперь ты уйдешь, да?

– Поехали.

– Нет, мне нужно к врачу! Ты просила позвонить, я позвонил! Все, уходи, пожалуйста!

Она, не слушая его нытье, подняла за плечи и поставила на ноги. Бережно подняла листок, убрала на прежнее место.

– Поехали.

Но Григорий не мог никуда ехать. Рука его налилась фиолетовым, стала похожа на огромную надутую резиновую перчатку с кривыми пальцам, из проколов на коже сочилась кровь и какая-то прозрачная жидкость, названия которой он не знал, боль сводила с ума, ноги отказывались держать его вертикально, голова раскалывалась, во рту вновь пересохло. Он упал. Старуха взбесилась и рывком подняла его с пола, поставила на ноги. Он снова упал. Она размахнулась и пнула лежащее перед ней бесполезное тело. Григорий вскрикнул, поджал ноги и вытянул вперед руку, защищаясь. Она подняла его и бросила в сторону, опрокинув стеклянный стол.

– Поехали! – вытащила Григория из кучи грязных тарелок и осколков посуды, швырнула, развернувшись, как метатель молота, в другую сторону. На этот раз Григорий упал в кресло, плечо с хрустом вывернулись кверху. Он хотел заорать пуще прежнего, но не смог, что-то сломалось внутри него, в глазах потемнело, он наконец перестал чувствовать боль. Старуха, потеряв надежду сегодня же попасть туда, куда стремилась так долго, пришла в дикую ярость. Подняв легко, как болонку, здоровенного мужчину за ногу, она ударила его об пол. Соседи в квартире ниже этажом проснулись и включили свет. А она, не выпуская из рук Григорьевой ноги, выпрямилась, изо всех сил размахнулась и бросила его через себя. А он угодил в окно. Тяжелым полным телом Григорий выбил стекла и часть рамы и полетел вниз. Этажом ниже женщина в легком цветастом халате вскрикнула, увидев, как Григорий пронесся мимо ее окна вниз головой среди осколков стекла. Вслед за телом Григория мимо окна пролетело огромное кресло, телевизор с развевающимся проводом сбоку, напольная ваза, большая икона, люстра с хвостиком проводов наверху.

– Костя! Звони в полицию!

Часть 2.

Мы непременно победим. В крайнем случае, умрем.

18.

– Зорина Ирина Владимировна?

– Да, – Ира прижала щекой трубку к плечу и продолжила нарезать картошку.

– Старший следователь Панин Игнат Геннадиевич вас беспокоит.

– Что случилось? – Ира положила нож и взяла телефон в руку.

– Вы знали Федорова Григория Антоновича?

– А кто это?

– Это батюшка из церкви.

– А! Поняла. Ну, так, немного знакома.

– Насколько немного?

– Моя мать недавно умерла, он ее отпевал, и в расписке свидетелем числился.

– В какой расписке?

– Моя маман так свою последнюю волю оформила.

– Интересно.

– И не говорите. А что случилось?

– Сегодня ночью Григорий Антонович был убит.

– Убит?

– Да.

– Вон как. И что, я могу чем-то помочь?

– Непосредственно перед смертью он звонил вам.

– Мне?! А, да, точно, сегодня ночью был какой-то странный звонок.

– О чем вы разговаривали?

– Ну, вы знаете, не особо мы разговаривали. Я устала очень, мы вчера весь день переездом занимались. Телефон зазвонил, кто-то мне сказал, что хочет срочно встретиться со мной, сказал даже“безотлагательно”.

– И что дальше?

– Я сказала, что до девяти утра у меня расписание забито. Он спросил, где я нахожусь, ну, я и сказала, что в Воронино. Что-то спросонья у меня перепуталось, – виновато добавила она.

– Воронино? – улыбнулся Панин, но вспомнил, что дело серьезное, кашлянул и нахмурил брови, – А зачем он хотел встретиться с вами, он не пояснил?

– Нет. Не успел. После Воронино я сразу трубку повесила.

– Плохо.

– Игнат Геннадьевич, а можно узнать, как он умер? Или это тайна следствия?

– Да какая тайна, к чер… – он спохватился, провел рукой по волосам, – Все уже в Интернете, можете сами посмотреть.

– Не могу, мы только вчера переехали.

– Его выбросили из окна. Предварительно избили, изувечили. Поэтому есть версия, что он не добровольно вас искал.

– Ну и дела! А вы знаете, мне показалось, что он немного пьян был. И что странно, я ему своего номера не давала.

– Да? Вот это интересно. А где же он мог взять ваш номер?

– Не знаю.

– Расписка была в двух экземплярах?

– Да.

– Один, я так понимаю, у вас. А второй?

– У тетки, Смирновой Лидии Ивановны. Она тоже недавно умерла, то ли давление, то ли сердце, я вам дам номер телефона ее дочери.

– Да, непременно. Но вы обязательно к нам должны подъехать, дело серьезное, даже, я бы сказал, резонансное. Меня торопят, – многозначительным добавил он.

– Ой, только не сегодня, пожалуйста! У нас новоселье. Давайте завтра?

– Ну, давайте завтра. Но дольше не откладывайте, я вас настоятельно прошу.

– Конечно, о чем речь.

– Больше ничего необычного не случилось с вами в последнее время?

Ира села на складной табурет и достала сигарету.

– Необычного? Хоть отбавляй. Сначала меня разыскала Лидия Ивановна, сообщила о гибели родственников в автокатастрофе, и что моя мать хочет со мной встретиться, а ведь я с ними со всеми семь лет не общалась. Потом мать умерла. Затем мы сдали квартиру моей погибшей сестры, а на жильцов кто-то напал. Там тоже не все просто. Захаровы – жильцы – утверждают, что на них напали двое бандитов в наколках, дверь открыли своим ключом, что-то поискали, не нашли, избили мужчину и ушли. Но их дочка маленькая говорит, что никаких бандитов не было, а была некая фантастическая старуха. Знаете, позвоните Тришкину Борису Альбертовичу, он в курсе.

– Так, а вот это может быть ценной информацией, за это спасибо.

– Пожалуйста. Вы звоните, если что.

– Непременно.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Ира отключила трубку и задумалась. Вошел Сережка, стащил огурец из салата и бодро спросил:

– Кто звонил?

– Вот не поверишь, из полиции звонили.

– Ну! Что-нибудь про Захаровых узнали? – и захрустел огурцом.

– Да нет, – она стряхнула пепел в пепельницу, – Батюшку убили.

– Какого? – Сережка с усилием проглотил огурец.

– Того самого, который мою мамашу отпевал.

– Ну! А ты причем?

– Притом, что это он ночью звонил, встречи требовал незамедлительно.

– И ты его в Воронино отправила, – улыбнулся Сережка.

– Ага. А сразу (!) после этого его убили, – она подняла указательный палец вверх.

Улыбка сползла с Сережкиного лица.

– А перед этим его по-видимому пытали, покалечили, а потом выбросили из окна.

Сережка помолчал, глядя Ире в лицо, потом удивленно спросил, сам себе не веря:

– И они думают, что ты что-нибудь понимаешь? Или ты понимаешь?

– Ничего я, Сережа, не понимаю, – и затушила сигарету.

– Откуда он узнал твой номер, они не сказали?

– Намекают на расписку. А там опять похороны. Что-то этим летом сплошные похороны, тебе не кажется?

– Погоди. Сначала искали что-то у Захаровых, потом искали тебя. Это явно связано с твоей родней. Ир, что там у тебя с ними было?

– Да было, и было! Знать бы, что они у Захаровых искали. Может, Костровы, гады, с кем темные делишки вели, а теперь кто-то какой-нибудь должок пытается удержать?

– Знаешь, взяла бы ты отпуск, а лучше уволилась, пока все не уляжется, а?

– Увольняться не буду, а отпуск возьму, – она с благодарностью посмотрела на него, – Все равно вещей три горы разобрать нужно, – и она с кислой улыбкой огляделась вокруг, пройдясь взглядом по коробкам и узлам.

Полтора часа спустя, когда подготовка к новоселью набрала уже неслыханные обороты, телефон вновь запел.

– Да, – Ира привычно прижала телефон щекой к плечу.

– Ирина Владимировна, Панин беспокоит. Где вы точно проживаете? Мы с Борисом Альбертовичем к вам сейчас подъедем.

– Сейчас?! Ну, подъезжайте. Матильда, выплюнь это! – кошка что-то умыкнула со стола, – Третий дом справа, самый маленький, с идиотским синим забором.

– Какой-то особенный забор?

– Дурацкий синий забор из сетки, вокруг бордового домика, – лично Ире было ясно, как божий день, что это неправильно. Зря что ли они с девчонками все подробно распланировали и записали в блокнот? Половина планов и пожеланий пошла прахом, а забор почему-то бесил больше всего. В каждом окне Ира видела его. Она повесила шторы, чтобы его не видеть, а в следующем году собиралась рассадить по всему периметру вьющиеся растения.

– Ничего криминального не вижу в синем заборе.

– Да уже бог с ним. А совсем нескромно будет, если я попрошу вас сметаны захватить по пути? Наши кошки стащили целый стакан, уронили на пол, и теперь уже долизывают целых полкило, а гости вот-вот приедут, и я с ума сойду, – печально закончила она путаную речь, глядя на несанкционированное кошачье пиршество.

– Разберемся.

Каких-нибудь двадцать минут потребовалось полицейским, чтобы добраться до дома Иры и Сережки. Полицейский уазик лихо подкатил к воротам, рыкнул, остановился, посигналил, но внутрь заезжать не стал – лужайка была занята столом и стульями. Панин и Тришкин вышли из машины, громко хлопнули дверцами и прошли во двор.

– Здравствуйте! – Ира выскочила навстречу с маленьким зеленым кошелечком, хищно глядя на стакан сметаны.

– Здравствуйте, Ирина Владимировна. Если вы не против, давайте в дом пройдем, – предложил Тришкин, качнув в руке потертый портфель. Панин был помоложе, одет был в легкий костюм без галстука, в руке у него была черная кожаная папка.

– Да, проходите, пожалуйста.

Они прошли в дом, полицейские сели на диван, хозяева остались стоять – стулья уже были расставлены вокруг стола на улице.

– Вы бы взяли по стулу, боюсь, разговор может затянуться.

Ира и Сережка переглянулись, молча вышли во двор, молча вернулись со стульями в руках, бухнули их на пол напротив дивана и сели.

– Борис Альбертович, давайте вы будете рассказывать, а я по ходу разговора подключусь, – Панин испытывал смешанные чувства, он хотел посмотреть, как отреагирует свидетель на информацию, прежде чем делать выводы, прежде чем верить в эту сомнительную историю.

– Да, конечно, – Тришкин вздохнул. Он чувствовал себя глупо, но, однажды заварив кашу, собирался расхлебывать ее до конца, как честный человек и мужчина.

– Ирина Владимировна, постарайтесь меня выслушать спокойно, без эмоций, и не перебивая, хорошо? – Ира кивнула, – Произошел ряд… Происшествий, – он не смог подобрать более подходящего слова, – И, судя по всему, начались они с похорон вашей матери, – Ира скрестила руки на груди, – В день похорон на кладбище пришел Сафронов Илья Ильич, инвалид, проще сказать, умственно отсталый. Помните такого? – Сережка кивнул, – Он на все свадьбы-похороны в деревне приходил, его жалели, подкармливали. Наверное, он и к вам пришел в надежде поесть и выпить, – Сережка снова кивнул, – Судя по всему, прямо у могилы он и выпивал, там и уснул. А ночью его кто-то сильно избил, в результате чего он на следующий день и скончался в больнице. В тот же день была убита пенсионерка, Черкесова Валентина Александровна, забита насмерть в своем доме. Бывшем доме вашей бабушки, – Ира поерзала на стуле, с трудом сдерживая поток междометий, столпившихся в горле, – На следующий день, точнее говоря, ночь, погибла Дудник Анастасия Алексеевна по дороге из соседней деревни в город. Официальная причина смерти – несчастный случай. Они остановились на обочине, муж ее повел сына в кустики, она, не дождавшись их, видимо, вышла из машины, поскользнулась, упала в канаву и сломала шею. Но муж ее требовал разыскать некую старуху, которую подозревает в убийстве жены. Эта старуха бежала по дороге, они ее объехали, им показалось, что старуха была не в себе. А потом, как вы помните, Захаровы тоже упомянули старуху. А вчера Григорий Антонович Федоров был убит, и жильцы из дома напротив утверждают, что в окне квартиры Федорова тоже видели подозрительную старуху.

– А почему они среди ночи в окно пялились? – не выдержал молчания Сережка.

– Тело Федорова упало на его автомобиль, машина просто-напросто лопнула, сигнализация сработала, в соседних машинах тоже, шум поднялся на весь район. К тому же, Федорова выкинули в закрытое окно, фактически, его телом и выбили стекла и раму. И вслед ему еще выбросили на улицу люстру, какую-то крупную керамику, словом, шума было много, убийца не боялся привлечь к себе внимание. Интересно, что никто из соседей не видел, чтобы кто-то выходил из квартиры Федорова после его убийства.

Ира закурила.

– И все эти люди так или иначе связаны со мной, – серьезно произнесла она, – Но вот чего я совсем не могу понять, так что там за старуха постоянно появляется?

– Вы правы, это, пожалуй, ключевой вопрос.

– Погодите-ка, а у этого Дудника что, видеорегистратора в машине нет? Распечатать фото, и всего делов! По фото ее в два счета найдут! – разгорячился Сережка, – Понятно же, что это Ирина родня резвится! Ир, в какой у нас коробке альбомы из квартиры твоей мамы? Можно сравнить, вдруг найдем эту бабку дурную?

– Ой, я там половины людей не знаю, если не больше! – испугалась Ира.

– Не проблема! Ты не знаешь, остальные-то родственники знают, наверняка кто-то да скажет, кто это!

Полицейские переглянулись загадочно, и Тришкин со вздохом полез в портфель.

– Видеорегистратор у Дудника есть, но простенький совсем, фото очень размытое получилось. Вот, взгляните, может, кого узнаете, – он протянул Ире обычный лист с распечатанным на цветном принтере кадром.

Панин буквально впился взглядом в Ирино лицо, следя за ее реакцией. Двое рассматривали порядочно разбитое на пиксели изображение, пытаясь сориентироваться среди резких теней и ярких пятен.

– Тьфу ты, действительно, то ли баба, то ли медведь, – разочарованно проговорил Сережка. Ира продолжала рассматривать листок. Панин не сводил глаз с Иры. Наконец она подняла лицо, взглянула на Тришкина, на Панина. На лице ее было написано недоверие.

– Эту старуху встретили Дудники?

– Эту самую.

– Тогда это какой-то дерьмовый розыгрыш, – сказала Ира, – Впрочем, это же Дудники!

– Эй, что происходит? Ты кого-то узнала в этой размазне? – слово очень подходило к изображению, – Здесь же ничего не разобрать!

– Попробуй вот так, – она встала и отошла на четыре шага, повернулась к Сережке, держа перед собой лист, – Обрати внимание на платье. Видишь?

Он еще раз внимательно посмотрел на картинку.

– Ты совсем уже того? – он постучал пальцем по виску, глядя ей в глаза, – Хотя… Ну, похоже.

– Похоже на что? – не выдержал Панин.

– На мою умершую мать.

В наступившей тишине стало слышно, как мурлычет Васька, который беззаботно развалился на подоконнике, отодвинув в сторонку цветочный горшок, чтобы развалиться, так уж развалиться с комфортом.

– Вы Захаровым это еще не показывали? – спросила Ира.

– Нет, вы первые. Но покажем обязательно, – Тришкин приободрился. Панин же напротив, выглядел озадаченным.

– А что вы сами об этом думаете, Ирина Владимировна? – спросил он.

– Бесовщина какая-то.

Вдруг все кошки разом бросились бегом через комнату и, немного пометавшись, забрались в шкаф. За окном гавкнула собака. Собака была громадной кавказской овчаркой.

Собственно говоря, у невысокого седого соседа все было маниакально большим: двухэтажный дом, третьим этажом стояла мансарда с балконом, перед домом просторная, как сцена в парке, терраса, лужайка, будто планировалась для игры в гольф, сад и огород на зависть всем соседям, внедорожник, размерами напоминающий танк, гараж, естетственно, пропорциональный габаритами скорее автобусу, чем автомобилю, уже упомянутая овчарка и ее будка. Будка заслуживала отдельного внимания. Она была такого размера, что могла бы вместить, наверное, и корову, если бы была такая нужда. Отделана была сайдингом, а крышу покрывала черепица. Никто бы не удивился, если бы собака носила большие золотые часы, живя в такой вот, с позволения сказать, будке. Но вот чего не было у соседа, так это нормального забора. Участок окружала некая живая изгородь, настолько невысокая, что собака при желании могла бы без особого труда просто перешагнуть через нее. Этот факт и заставил Иру с Сережкой потратиться на забор. Ибо собака в порыве страсти к проезжающим мимо автомобилям легко срывала удерживавшую ее цепь.

Все четверо посмотрели в окно, ожидая увидеть причину паники, но ничего подобного там не было. Водитель полицейской машины скучал и курил на улице, облокатившись на капот, вот вспорхнула бабочка капустница, толстая муха с жужжанием пролетела мимо окна. Но собака продолжала отрывисто лаять, глядя на полицейскую машину.

– Вот она, Сережа, наша с тобой тихая сельская жизнь.

– Да брось ты, потявкает и успокоится. Это тебе не соседи с перфоратором.

– Давайте все запишем, и закончим официальную часть. А то у вас гости скоро приедут, да и у меня еще дел по горло, – сказал Панин. И он скоренько записал Ирин рассказ о ночном разговоре с батюшкой, она, морщась от резкого собачьего лая, быстро подписала документ во всех необходимых местах, на том и закончился визит полицейских в дом Сережки и Иры. Панин и Тришкин вернулись к машине, Панин скривился и зажал нос:

– Что за вонь! Наверное, здесь крыса дохлая где-то валяется в траве, а собака на запах отреагировала, вот и лает.

Они хлопнули дверцами, машина взревела, и УАЗик помчался обратно в город. Им встретились две машины такси и Мишина Газель. Потому что дела – это дела, а новоселье – это новоселье.

19.

– Привет, новоселы! Чего натворили? – весело спросил Миша и спрыгнул на землю, – От вас полиция уехала только что, да? – он принюхался, поморщился и вошел в калитку.

– От нас, потом расскажу. Ты сок привез? – спросил Сережка.

– Естественно! А что, и мангал не готов еще?

– Да с полицией просидели, не успели. Сейчас вместе и займемся.

Из такси вышли Вика с Олегом, Аня с Виктором и Юля с Артемом, две первые пары были женаты, Юля с Артемом были на пути к этому решению. На Юлиной голове красовалась невероятная шляпа.

– Ребята, у вас здесь кто-то сдох. Возможно, крот. Или крыса, – Олег был заядлым охотником и в животных разбирался, и в живых, и в мертвых.

Итак, новоселье началось. Мужчины проинспектировали где, что и как построено, закреплено, что еще и как будет сделано. Женщины обсудили что и как будет задекорировано, что и где будет поставлено и повешено, затем вернулись во двор.

– Да, участок невелик, конечно, – сказала Аня, – Но маленькую тепличку все же можно втиснуть, вот здесь, например. Вы не думали об этом?

– О, думали, конечно! Хочешь услышать вывод? Сережа! – крикнула она, – Куда бы нам теплицу поставить?

– Как-то ты неправильно слово “ мангал” произносишь, дорогая! Кстати, где у нас шампуры лежат? – откликнулся Сережка откуда-то из недр дома.

– Вот так вот.

– Ну, ничего, обойдетесь пока без теплицы. Зато живете теперь на природе, дышите чистым воздухом, – утешила подругу Юля.

– Ага. И ездим из своего Вдуево-Кукуево в город на пригородном автобусе, – Ире было немного неудобно, что из всех их друзей они первыми вырвались жить за город.

– А ты знаешь, Ира, место здесь неплохое. Например, нас за полчаса ни одна муха не побеспокоила, ни один комар, это жирный плюс, скажу я тебе! – авторитетно заявила Вика.

– По-моему, мухи и комары просто нашли то место, где кто-то сдох, и поэтому им не до нас просто-напросто. Вон, смотрите, они за забором прямо в рой сбились, – Аня махнула рукой в сторону калитки.

– Ой, девчонки, зажгу я там, пожалуй, ароматическую палочку, а то вонь стоит несусветная, – сказала Ира и побежала в дом.

– А с соседями Ирке не повезло, как всегда. Интересно, эта псина всегда лает? Уж хоть бы устала и заткнулась, – негромко проворчала Юля.

Новоселье пошло своим чередом, заиграла музыка, нежный запах шашлыка распространился над двориком, неприятности были забыты. Некоторое время спустя не без труда был отыскан фотоаппарат, и началась веселая фотосессия. Юлина шляпа стала гвоздем программы. Мужчины позировали с остатками шашлыка и единственной гантелью – вторую найти не смогли.

– Сереж, поговори с соседом, а? Никаких сил нет уже слушать эту собаку психованную!

– Чего сразу я-то? – Сережке было страшновато связываться с огромной псиной, он и к собакам вдвое меньшего размера относился с подозрительностью.

– Ну, не я же! – Ира решительно скрестила руки на груди.

– А что сказать?

– Сам придумай. Потому что если мне это доверить, то я начну со слова “заткни”, а закончу словами “лопатой по башке”, ты меня знаешь.

Сережка собрал всю волю в кулак и двинулся к забору. Вся остальная компания наблюдала из-за угла.

– Здравствуйте, сосед! Слушайте, а чего у вас собачка весь вечер надрывается? – лицо соседа немедленно возникло за ближайшим окном, Сережка приветливо улыбнулся, – Вы не могли бы ее домой взять, а то у нас гости побаиваются. Да и голова уже болит.

За углом дома зашептались:

– Как же, побаиваемся! Темноты дождемся и пустим ее на шашлык, неделю гулять будем, – завозмущался Олег, Миша рассмеялся.

– Ну ты смотри, какой культурный! – Виктор не одобрил столь мягкого обращения.

– Может, когда хочет, – Ира гордилась Сережкой, кто бы там что ни думал. Она знала, что он боится собак. Не так, чтоб очень, но если был выбор, Сережка предпочитал обходить их стороной.

Однако сосед тоже Сережкиного вежливого отношения не оценил, он просто закрыл жалюзи. Собака стояла, натянув цепь до предела, рычала и лаяла на синий забор.

– Эй! – Сережка хлопнул ладонью по сетке забора, – Не, ну вы видели?!

В этот момент цепь оборвалась и собака бросилась в сторону Сережки. Вся компания за углом ахнула, Сережка быстро попятился. Собака в три прыжка оказалась перед их забором, свернула за угол, ворвалась в гудящий рой мух и закружилась, заметалась в нем, рыча и клацая белыми зубами. Друзья окаменели от неожиданности. Ира первой вышла из ступора. Она бросилась в дом, изрыгнув пару смачных ругательств, и через несколько секунд грохота и звона выскочила на улицу с баллончиком инсектицида в руке.

– Убирайтесь отсюда все к чертовой матери! – закричала она на мух и собаку, с остервенением стала поливать их спреем, она вложила в эту истерику все напряжение последних месяцев. Мухи падали в траву, некоторые, немногочисленные, спасались бегством. Собака заскулила и отбежала в сторону, зачихала, зафыркала. Наконец и Сережка очнулся. Он поймал Иру за локоть, уволок ее в дом, усадил на диван.

– Ты как?

– Гораздо лучше, – ответила она, тяжело дыша, – Знатно выпустила пар.

Дверь открылась, и в дом вошли Артем с Мишей со столом в руках. Сзади шла остальная компания, неся стулья.

– Предлагаю продолжить банкет дома! – бодро сказала Юля.

– Поддерживаю! – ответил Сережка.

– А я иду мыть руки, – сказала Ира и ушла.

Когда все снова расселись вокруг стола, Сережка вынул из-за дивана гитару и объявил:

– А теперь будем петь! А потом пойдем фейерверки пускать, чтобы соседу нашему тоже весело жилось, придурку…

20.

Вика с Олегом и Юля с Артемом уехали, остались Аня с Виктором и Миша. Хозяева спали на диване, Аня и Виктор расположились на большом надувном матраце, Миша занял кресло-кровать. И только кошки оставались в шкафу, даже ужинать отказались, что также было поставлено в вину глупой соседской собаке.

На улицу опустилась прохлада, серые мотыльки запорхали туда-сюда, сверчки завели свои мелодичные трели.

Темная фигура стояла у забора, держась за сетку и прижавшись к ней лбом. Дикая злость перекосила ее опухшее лицо, почерневшие губы изогнулись, открывая желтые зубы с одной золотой коронкой. Она нашла, нашла эту дрянь. Долго же мерзавка ускользала от нее! Но ничего, теперь не уйдет. Тупой священник все же помог ей, нужно было только дождаться полицию, они сами разыскали эту заразу в два счета, сами привезли ее сюда. Поездка в темном отделении позади уазика ей понравилась, там она немного отдохнула. Только вот что-то не так было с забором. Она легко проходила сквозь стены, когда хотела, а этот забор из тоненькой сетки остановил ее. Даже рамки калитки и ворот не впустили ее. Ну, не беда, ночью, когда силы к ней вернутся, она разберется с этим забором, нужно только подождать. Нужно еще потерпеть. Мухи. Мухи и собака, вот что осложняло ее томительное ожидание. Но что она могла с ними сделать днем? А эта мерзкая девка что-то сделала. Раз – и никаких мух. Что-то отдаленно напоминающее благодарность шевельнулось в ней тогда. Это все те палочки, от них она становилась спокойной и вялой. Она подергала сетку. Нет, видно, силы ее пока не восстановились.

Собака сидела поодаль, она охрипла, но по-прежнему отрывисто лаяла. Старуха скосила глаза. Ишь, не уходит. Хочет ее прогнать. Все хотят ее прогнать. Все. Она их всех ненавидит. Она отпустила сетку, повернулась к своему серому сторожу. Собака забеспокоилась и вскочила на все четыре лапы, залаяла чаще. Грязная фигура в разорванном на правом боку платье медленно пошла к ней. Собака начала отступать к дому, подпрыгивая и лая, рыча и оскаливаясь. Старуха наступала. Собака пятилась к будке. Ей было страшно. Хозяин, где ты?! Враг у порога! Страшный, ужасный враг, беги, хозяин, я задержу это чудовище! Почему ты не убегаешь? Почему не идешь мне на помощь? Мне страшно, очень страшно! Собака перепрыгнула невысокую живую изгородь. Старуха пошла напролом, с треском ломая ветки. У самой будки собака сдалась, поджав хвост и скуля она забралась внутрь и прижалась к дальней стенке. Старуха наклонилась и заглянула в ее дом. Собака сжалась в комок, оскалилась и зарычала. Старуха опустилась на четвереньки и, не сводя немигающих глаз с насмерть перепуганной собаки, медленно вползла в будку.

Сережка с Ирой и их друзья мирно спали, когда тишину ночи разорвал протяжный, полный муки и ужаса вой. Сережка вскочил с дивана и зажег свет. Друзья бросились к окнам, но ничего не увидели. Забор, трава, луна в чистом небе, похожая на кусок сыра, и больше ничего. В доме соседа тоже зажегся свет.

– Что это было? – спросил Виктор.

– Кто-то из соседей психанул и убил собаку, – предположил Миша.

– М-да. Вот вам и приличные соседи, загородная жизнь и все такое! У меня руки трясутся от страха, – пожаловалась Ира.

– И не говори! У меня сердце чуть не остановилось! – поддержала Аня подругу.

– Я и то чуть лужу не сделал, – нервно рассмеялся Сережка.

– Пошли обратно спать, – предложил Миша, – завтра узнаем, что случилось.

И все отправились снова спать, но уснуть никому не удавалось. Тревога гнала сон. Было слышно, как открылась дверь соседнего дома, и слишком высокий для мужчины голос позвал:

– Найда! – лишь тишина в ответ, – Найда!

Сосед, Денис Дмитриевич Осипов, не был героем, поэтому закрыл дверь, запер на оба замка, поднялся на второй этаж, взял бинокль и принялся рассматривать лужайку. Слева он увидел проломленные, растоптанные кусты в метре от дешевого синего сетчатого забора соседей и злорадно произнес:

– Ну, ребята, вы попали на деньги! – и повернулся с биноклем вправо. И вдруг из собачьей будки вылетел какой-то предмет.

– Это еще что такое? – он подкрутил колесико бинокля и уставился на странный предмет. Однако никаких знакомых образов его мозг не припомнил. Он смотрел и смотрел. И вдруг понял, на что он смотрит. Метрах в трех от будки лежала нижняя челюсть его Найды. Белые клыки, язык загнулся и свесился туда, где относительно этой челюсти должно было располагаться горло. У Дениса Дмитриевича в животе образовался холодный ком. Из будки вылетело еще что-то. Бинокль заплясал в трясущихся руках, и Денис Дмитриевич не сразу смог найти искомый объект. Теперь сомнений не было. Вслед за челюстью убийца выбросил переднюю лапу Найды. Денис Дмитриевич со стуком положил бинокль на подоконник, и отскочил от окна. Ему показалось, что между ним и чудовищем, швыряющимся частями тела Найды, его огромной и сильной Найды, грозы деревни, защитницы, растаяла стена, более беззащитным он не чувствовал себя никогда. Сердце его бешенно заколотилось, лоб и ладони взмокли. Опрометью побежал он в спальню и запер за собой дверь. Где телефон? Вот он, слава богу! Он набрал телефон полиции. Гудок, еще гудок, еще один.

– Да возьмите трубку!

Еще четыре гудка. У Дениса Дмитриевича выступили слезы от обиды и бессилия. Наконец, ему ответили:

– Старший…

– Алло! Алло! – перебил он говорившего полицейского, – Срочно! Приезжайте в Сорокино! Улица Центральная, дом семь!

– Что у вас случилось?

– Убили собаку! Они мою собаку!.. – голос его сорвался, – Убили! – и он разрыдался.

– Завтра зайдите к участковому и напишите заявление, если есть документы на собаку, возьмите с собой, – гибель собаки, конечно, трагедия, но у дежурного сегодня и так хватало вызовов, и поводы для вызовов, как на подбор: пьяная драка с поножовщиной, грабеж, угон. Как будто весь город разом с ума сошел! Как будто им всем тут убийства батюшки местного мало! Так нет же, еще нашелся дурачок, который из-за собаки их вызвать хочет! Скоро из-за дохлой рыбки в аквариуме начнут ОМОН требовать!

– Нет! Вы меня не поняли! Они мою кавказскую овчарку только что прямо в будке убили и выбрасывают куски ее тела на улицу! – он перешел на визг.

Дежурный не мог поверить своим ушам. Он понял только одно: парень спятил и до утра подождет.

– Хорошо, ждите, наряд подъедет, – и сбросил звонок.

21.

Утро выдалось пасмурным. Ира жарила гренки в яйцах, аромат кофе распространялся по дому, пробуждая аппетит у всей компании. Сережка с Виктором подключали фотоаппарат к ноутбуку, Аня накрывала стол, Миша громыхал креслом. Кошки, вздрагивая от каждого звука и поминутно озираясь, завтракали. К дому их соседа подъехал полицейский УАЗик.

– Кажется, скоро мы узнаем, что случилось ночью, вон, к соседу полиция пожаловала, – сказала Ира, входя в комнату с большущим блюдом гренков.

– Главное – успеть позавтракать до этого, а то вдруг потом кусок в горло не полезет? – предостерег всех Миша, и напророчил.

– Ешьте на здоровье, – сказала Ира, – Сереж, открой варенье, пожалуйста.

– Да пожалуйста, – он одним легким движением открутил крышку банки, – Витек, запускай!

Виктор щелкнул мышкой, и на мониторе, сменяя друг друга, поплыли кадры вчерашнего праздника.

– Вот хорошая фотка, – Аня указала гренком на монитор.

– А мне эта больше нравится, у меня здесь мускулатура, как у Шварценеггера, – с довольным видом сказал Виктор, – А эта еще лучше!

– А это кто? – Миша показал пальцем на картинку, куда-то чуть правее Виктора.

– Где? Витек, мотни назад, – попросил Сережка.

– Вот, – Миша снова вытянул палец к монитору. Все наклонились вперед, с интересом рассматривая неизвестный персонаж.

– А правда, кто это? Я вчера никого поблизости не заметила, – удивилась Аня.

На снимке за спиной Виктора стоял некто, прижавшись к забору и держась руками за сетку. Но солнце светило сбоку, и человека не удавалось рассмотреть. Ира и Сережка переглянулись, обоих охватило нехорошее предчувствие.

– Давайте дальше полистаем, здесь не разобрать, кто это, – предложил Виктор. Увидев следующий кадр, все пятеро напрочь потеряли аппетит. За забором стояло на редкость мерзкое существо. Судя по оборванной грязной одежде, это была женщина. Лицо ее можно было бы назвать бесформенным, но при этом оно было искажено невероятной яростью. Губа черного цвета отвисла, нижние веки отделились от глазных яблок и тоже провисли, словно лицо это было не лицом, а маской, которая намокла и потеряла форму. А глаза были почти бесцветными. И вокруг этой женщины так густо вились мухи, что мешали рассмотреть детали.

– Это что за чудище такое? – проговорил Виктор, еле справляясь с отвращением, вызвавшим спазм в горле.

– Как мы могли этого не увидеть вчера? – озвучила общий вопрос Аня.

– Ребята, нужно это распечатать, крупно. И побыстрей, – Ира встала из-за стола и отправилась за телефоном, – И, пожалуйста, посмотрите, нет ли этой кошмарной бабы на других снимках, и если есть где-нибудь поотчетливее, то вот это и нужно распечатать. И на телефон себе кто-нибудь скиньте, пожалуйста!

– Эй, хозяева, есть кто дома? – раздался голос с улицы. У калитки стояли двое молодых людей в форме полиции.

– Сережа, прими народ, я звоню Панину с Тришкиным! – крикнул Ира из кухни.

Через полчаса Панин и Тришкин сидели за тем же столом. Пока они добирались, Ира коротко ввела в курс дела друзей, а Сережка объяснился с полицейскими, приехавшими к их соседу по поводу погибшей собаки.

– Да, мы вчера просили убрать собаку, да, ночью слышали странный вой, но нет, мы ее не убивали, нет среди нас таких богатырей, и к тому же, у нас есть крепкое подозрение относительно того, кто мог это сделать, прямо сейчас мы договариваемся о встрече со старшим следователем Паниным и участковым Тришкиным по этому поводу. Нет, здесь не его участок, но он знает проблему и просил с ним связаться, если что-то произойдет, а убийство собаки – это точно то происшествие, ради которого он приедет. Если хотите, дождитесь их здесь.

Панин с Тришкиным приехали, Панин вывел молодых сотрудников на два слова на крыльцо, после чего они моментально уехали.

– Ну, где ваши фотографии? – сдерживая нетерпение, спросил Тришкин.

– Вот, смотрите, – Сережка начал щелкать мышкой, переключая кадры. Лица Тришкина и Панина приняли одно за другим выражения удивления, а затем брезгливости.

– Кажется она передвигалась вдоль забора. Вот на этом кадре она почти на границе ваших участков с пострадавшим соседом, а чуть раньше, где вы с гантелью, она стоит у калитки, – заметил Панин, – Она говорила с вами? Что она вообще делала?

Пятеро друзей переглянулись. Самым смелым оказался Миша, он ответил за всех:

– А мы ее не видели. Ни разу. Только мух.

– Как это? – не понял Панин.

– Так и было. Мы видели только мух. На них лаяла собака. Когда мы попросили соседа ее убрать, собака сорвалась с цепи и бросилась в этот рой мух. Она внутри него прыгала. Внутри, понимаете? – Ира вынула сигарету и нервно чиркнула зажигалкой, – Мы за Сережу испугались, да и вообще, голова раскалывалась уже от ее лая. Так что я взяла спрей от мух и всю эту стаю вместе с собакой облила как следует. И я вам клянусь, что струя свободно проходила сквозь то пространство, которое, судя по фото, занимала эта… Женщина.

– Так не бывает. А вы что вчера принимали во время новоселья?

– Вот давайте без этого, пожалуйста! Водку, вино, виски, сок, салат, картошку и шашлык в основном принимали, сало, хлеб, сыр, зелень тоже. Ничего противозаконного! – обиженно заоправдывался Сережка.

– Тогда я ничего не понимаю.

– Ирина Владимировна, на этих кадрах изображение четкое. Теперь вам оно ничего не напомнило? – осторожно спросил Тришкин. Ира зло раздавила сигарету в пепельнице.

– Борис Альбертович, мне напомнило, да, то же, что и в прошлый раз! Но я теперь перед вопросом стою, в Деда Мороза и Бабу Ягу тоже уже пора начинать верить, или еще подождать развития событий? – она расплакалась, – Я все же надеюсь, что это чей-то злобный розыгрыш, иначе я не знаю, что с этим делать и как относиться.

Аня обняла подругу за плечи и подала ей салфетку. Сережка забарабанил пальцами по столу. Ира решительно встала, вытерла слезы и предложила:

– А давайте спросим соседа, видел он ее или нет?

– Я бы попросил вас не покидать дом, давайте по телефону спросим?

– Да что ж такое, как в тюрьме, честное слово! – взорвалась Ира, схватила лист с изображением ужасной женщины за забором, распахнула окно и крикнула:

– Сосед! Как его зовут?

– Денис, вроде бы, – отозвался Сережка.

– Денис! Подойдите к нам пожалуйста!

Денис Дмитриевич выглянул из-за жалюзи, но никуда не пошел.

– Мы думаем, что на вашу собаку напала вот эта особа! Вы не могли бы к нам подойти побеседовать? Нам очень жаль, что у вас такое горе!

Денис Дмитриевич указал пальцем на листок в руке Иры. Она вопросительно подняла брови. Он как бы поманил ее к себе пальцем.

Она повернулась к Сережке.

– Что он хочет? Я не пойму.

– Покажи ему фотку. Может, у него глаз, как у орла.

Она развернулась к окну и подняла лист перед собой.

– Что это он делает? В бинокль что ли смотрит? – она удивилась, но постаралась, чтобы на лице это не отразилось.

Денис Дмитриевич опустил бинокль и показал жест, означающий телефонный звонок. Ира бросилась обратно к столу.

– Ребята, срочно нужен фломастер!

На обратной стороне листа она крупно написала свой номер, показала соседу. Он посмотрел в бинокль, отошел от окна и вернулся с телефоном. Ирин телефон запел неуместно веселую песню.

– Да! Здравствуйте, Денис!

– Денис Дмитриевич.

– Как скажете. Так вы видели эту женщину вчера вечером или ночью?

– Нет, – холодно ответил сосед, – Такую красотку я бы запомнил.

– Денис Дмитриевич, вы там пьете? Приходите к нам, ну ей-богу, вместе посидим и обсудим все, у нас тут такая каша заварилась.

– По-моему, вы меня за дурака держите, Ирина.

– Да нет же, правда, просто не орать же через двор, дело деликатное.

– Я установлю видеонаблюдение завтра же, и вы у меня тогда.. Я вам… За все ответите! – голос его дрогнул, и он сбросил звонок.

– Дубина стоеросовая! – психанула Ира, – Так, ладно. Что мы имеем? Имеем мою маман, которая преставилась недавно, но как-то выбралась обратно, она меня зачем-то ищет, днем ее видно на фото, вероятно, и на видео. Если углубиться в маразм, то, Алексей Петрович может оказаться прав, синий забор ее сдерживает, иначе этой ночью убита была бы не собака, а я. Я предлагаю поговорить с Захаровыми. Вот с этими снимками, лично.

– Я против, – заявил Тришкин, – Раз вас уже нашли, и забор вам помогает, лучше сидите дома.

– Да вот уж нет! Всю жизнь она меня доставала, теперь мне не хватает ее еще и после смерти бояться! Я звоню Захаровым.

Но ее телефон снова заиграл веселую мелодию.

– Слушаю!

– Зорина Ирина Владимировна?

– О, Господи! Что еще случилось?!

– Интересный вопрос. Вас, вообще-то, из полиции беспокоят.

– Одну секунду! – Ира включила громкую связь, – Говорите!

– Следователь, Волков Александр Николаевич, – представился мужской голос в трубке, – Квартиру на Розы Люксембург, сто двадцать вы сдаете?

– Я, – в отчаянии подтвердила Ира, Сережка взял ее за руку, – Еще кто-то погиб?

– Что значит “еще”?

– Я сейчас разговариваю со старшим следователем Паниным, он у меня по поводу гибели Григория Федорова. Хотите с ним поговорить?

– Вот это новость! Да, но позже. Вы знакомы с Девяткиным Алексеем Витальевичем?

– Не помню такого. Кто он и что с ним?

– Его тело найдено в вашей квартире, в кармане у него лежит акт выполненных работ по замене дверного замка по вашему адресу.

– Вот теперь поняла, – она закурила, – На жильцов во второй нашей квартире напали, жильцы сказали, что двери нападавшие открыли ключом. Поэтому мы поменяли замки, – она показала Сережке большой палец, – Один ключ отдали квартирантам, один оставили себе, остальные заклеили в конверт, квартиранты расписались на шве конверта.

– Тааак. Конверт у вас?

– Да. И железобетонное алиби на все дни.

– Не может быть.

– Точно. Мы все это время или на работе были, или строительством и переездом занимались, так что своим присутствием незабываемо выбесили всех окружающих. Скажите, Николай Александрович…

– Александр Николаевич.

– Простите. Александр Николаевич, там никто из соседей подозрительных старух не встречал?

– Каких еще старух?

– Прямо не знаю, как и сказать. На всех прочих местах происшествий люди видели старуху. Такую неприятную, что трудно забыть или не заметить.

– Я специально не спрашивал. А есть описание старухи?

– Есть фото.

– Вот даже как? Ну, может пригодиться, приготовьте на всякий случай.

– Боюсь, что пригодится. Александр… – она споткнулась на отчестве.

– Николаевич.

– …Николаевич, а что там вообще произошло?

– Алексей Девяткин, судя по всему, пришел с целью обокрасть квартиру. У него и вещи все упакованы, кой-какие ценности в кармане лежат. Но он, похоже, на кого-то там наткнулся, а может, с подельником что не поделили. Девяткина сильно избили, погиб прямо на месте. А вот с подельниками он никогда на дело не ходил, так что нам бы с вами, Ирина Владимировна, выяснить, кто мог Девяткина на месте преступления застать и убить.

– Здравствуйте, Александр Николаевич, это Панин. А кто обнаружил тело?

– Здравствуйте, Игнат Геннадьевич. Жильцы Ирины Владимировны утром вошли в квартиру, да дали такого деру, что и двери не заперли, ключи бросили. Соседи вышли полюбопытствавать, а там запах, сами понимаете, нас и вызвали. Примерно пять суток назад.

– Как раз, когда командировочные наши уехали, – шепотом подтвердила Ира.

– Александр Николаевич, давайте встретимся. Вы к нам, или мы к вам, – поставил Панин Волкова перед выбором.

– Давайте сначала в нашей конторе пошушукаемся.

– Разумно.

Тришкин волновался, крутил пальцами верхнюю губу и думал.

– Ирина Владимировна, вы, пожалуйста, без самодеятельности, сидите спокойно дома. А если что, то немедленно звоните, немедленно. Вы меня поняли? – Тришкин смотрел на нее по-отечески строго, и она не могла не пообещать.

На этом визит полиции закончился.

22.

Никто, конечно, не собирался тихо сидеть, не та здесь компания собралась. Друзья наскоро пообедали и вернулись к обсуждению.

– Я так понимаю, что до темноты она ничего сделать не может. Правильно? – Аня первой взяла слово.

– Я думаю, да. Все нападения произошли в темное время суток, – согласилась Ира.

– Значит, до темноты можно смело ходить, где хочешь. Это во-первых.

– В таком случае, едем к Захаровым, и все карты на стол. Они уже с ней имели дело, и пока единственные, кто остался в живых после этого. Они могут знать еще что-нибудь полезное, – решил Сережка и встал с дивана.

– Погодите, ребята, смотрите сюда, – взволнованно позвал Миша. Он не принимал участие в дискуссии, его грызло какое-то смутное сомнение, ощущение незаконченного разговора, и он сразу после обеда вернулся к ноутбуку.

– Вот. Помнишь, ты эту палочку зажигала и прищепкой цепляла к сетке?

– Было дело. Даже трижды, – кивнула Ира.

– А теперь смотри сюда.

Четверо друзей столпились вокруг Миши, Ира наклонилась поближе, ее зрение не позволяло разглядывать что либо издалека.

На снимке чудовищная старуха стояла у забора, ни на кого не глядя, было четко видно, как она вздыхает носом дымок ароматической палочки. Дым тонкой струйкой поднимался наискосок вверх и уходил вглубь черной старухиной ноздри.

– Фу, ну и гадость! – скривилась Ира.

– Ага. А вот следующий кадр. Вообще-то, здесь серия из пяти кадров, и вся интересная.

И правда, следующие четыре снимка поразили публику. На втором старухина губа подтянулась, веки тоже. На третьем лицо и тело заметно убавили в объеме, особенно живот. На четвертом черно-желтые оттенки кожи исчезли, она стала просто бледной до белизны. Миша пролистал пять картинок туда и обратно.

– Едрить меня три раза спозаранку, – медленно произнесла Ира. Сережка обычно дернул бы ее за руку легонько, но не сейчас.

– Она кайфует, гляньте, даже глаза закрыла, – заметил Виктор.

– Ира, это она или не она? – потерял терпение Сережка.

– Она. До этого Мишиного открытия можно было сомневаться. А теперь точно могу сказать, что это она.

– И что она млеет от ладановых палочек. Не проходит сквозь синие заграждения, невидима днем, и, к тому же днем никого убить не может, и тащится от ладана, – резюмировала Аня.

– Точно! Предлагаю опробовать на ней еще святую воду и синий мелок. Как у Гоголя, помните? Нарисуем на дорожке полукруг и посмотрим, сможет ли она внутрь наступить, – сказала Ира.

– Я в кино видел, что еще муку рассыпают вокруг дома. Можем еще и это попробовать, – внес предложение Сережка.

– Давайте все пробовать, ни одно, так другое сработает, – одобрила Ира и скомандовала, – Ну, тогда по коням!

И они поехали на Мишиной Газели (дамы в кабине, кавалеры в кузове на складных табуретах) воплощать планы в жизнь. Закупились благовониями, окончательно опустошив запас небольшого магазинчика, заодно сделали заказ на новую партию ладана, купили муки, заехали в церковь за святой водой, затем в канцтоварах приобрели три набора цветных мелков, и с этими припасами отправились к Захаровым, благо, адрес Татьяниной мамы сохранился в договоре.

Но Татьяна не пустила их.

– Тань, а хотя бы в глазок вы можете посмотреть на фото и сказать, не эта ли женщина на вас напала? – не сдавалась Ира.

– Ни про какую женщину мне ничего не известно! – и домофон отключился.

– Да, неслабо их перепугала эта баба. Ой, прости, Ира, – спохватился Виктор.

– Ничего, не извиняйся. Она и при жизни была редкостным чудовищем, а теперь и подавно, – мрачно ответила Ира.

– Что теперь? Будем Валеру дожидаться или плюнем и поедем обратно? В принципе, и так все ясно, – уточнила Аня. Но дожидаться не пришлось, обернувшись к Газели, они увидели Валеру, нерешительно переминавшегося с ноги на ногу на тропинке перед подъездом. По лицу было видно, что он понимает, о чем идет речь, но хочет избежать своего участия в беседе, только не знает, как это сделать. Он бы, кажется, даже сбежал, если б не остатки чувства собственного достоинства. Не тратя времени на разговоры, Ира протянула ему листок.

– Валера, это была она?

Валера взглянул на листок, желваки его резко подпрыгнули.

– Валера, вы не стесняйтесь, дело серьезное. Люди погибли. Вы вправе были испугаться, и, само собой, такие вещи полиции не рассказывают, если в сумасшедший дом попасть не хотят. Мы вас понимаем, – Ира помолчала, – Валер, она?

– Она. А кто она? И что ей было нужно?

– Моя мать. Она искала меня. Она пришла в квартиру своей дочери, которая в июне погибла в аварии с семьей.

– Вы с ней непохожи, – нервно хохотнул Валера.

– Да. Мы никогда не были похожи. Вы можете рассказать, что на самом деле произошло с вами?

Валера глубоко вздохнул, отер лоб.

– Ну, как бы это… Ну, спали мы уже. И вдруг Лизка как завизжит!..

***

Следующим пунктом был дом, где погиб Леха. Друзья вошли в подъезд и сразу на первом этаже позвонили в старенькую деревянную дверь.

– Тетя Капа, это Ира Зорина, здравствуйте! – Ира еще не успела закончить фразу, как дверь открылась, и на пороге оказалась маленькая старушка лет восьмидесяти, белоснежно-седые волосы забраны под гребенку, старенькое платье в горошек, теплые тапочки.

– Здравствуй, Ира! Давненько не виделись, давненько! А тут смотрю, кто это из машины выходит, не Ира ли наша, спрашиваю у деда, а он слепой, как крот, не видит ничего! На похоронах не успели и двух слов сказать, потом ты дважды приезжала, – он показала для верности два пальца, – И что? Тоже для старухи минутки не нашла! А ты знаешь, что там у вас в квартире случилось?!

– Да, полиция сегодня приезжала к нам…

– А это кто, муж что ли твой?

– Да, это мой, это подружкин, это Аня, Виктор, Сережа, – быстро проговорила Ира, дабы покончить с этикетом и поскорее перейти к делу, – Тетя Капа, они ж, полицейские эти, ничего толком не расскажут, вы их знаете.

– Да знаю я их, конечно! Еще и не найдут никого, вот попомни мои слова! А вот послушай, что я-то тебе скажу. Мужик этот замок вам, вроде, менял? – как бы невзначай уточнила Капитолина Максимовна, но глаза выдали ее, ей явно нужны были уточненные сведения из первых рук, ведь еще столько раз ей предстояло пресказать эту историю!

– Да, на всякий случай поменяли.

– Ага, я так и поняла. Так вот, мужик этот на другой день с самого утра вокруг ошивался, то пешком через двор пройдет, то на машинке прокатится. Вон там, у овощного эта машина так и стоит по сей день. А вечером, к ночи уж, он пришел, пьяненький вроде, пешком, – она подняла маленький сморщенный пальчик, – а обратно-то и не вышел. А Михална-то говорит, что кричал кто-то у вас там ночью. Теперь-то понятно, что это он и кричал. А еще Михална вон чего рассказывает, – Капитолина Максимовна перешла на громкий шепот, – К Дунаевой в ту ночь скорая приезжала, когда врачи уходили, сказали, мол попейте успокоительного, а то и не такое начнет мерещиться. Вона как! А было это через полчаса после того, как вор-то кричал. Поди, она видела, кто убил. Из квартиры же должен он был выйти? А Дунаева всегда в глазок пырится, только бы вынюхать, у кого что делается, вот какая она баба!

– Ну и дела! А вы никого не видели? Дунаева тетка вредная, назло возьмет и не расскажет!

– Не расскажет, ни за что не расскажет! А ты милиционеров к ней отправь, мало ли, может, их побоится и расскажет.

– Спасибо, тетя Капа! – Ира обняла старушку, – Вы позванивайте мне, если что, сейчас я вам номер запишу.

– Ага, ага, и ты старуху не забывай, сама звони!

– Обязательно! – пообещала Ира, уже поднимаясь по леснице.

Капитолина Максимовна, заперев дверь, проковыляла к тумбе со стареньким дисковым телефоном, надела очки, нашла в замусоленной записной книжке нужный номер, накрутила его на телефоне, и через три гудка заговорила таинственным тоном, сообщая сенсацию:

– Маша, суй свой аппарат в ухо, я тебе сейчас такие новости расскажу – ахнешь!

– Вот так вот! Полный отчет со всеми подробностями! – шепотом восхитилась Аня.

– Теперь куда? К Дунаевой? – отчего-то тоже шепотом спросил Сережка.

– Ага, добьем эту кикимору свежей фотографией, она уже, поди, успокоилась, а мы ей освежим впечатления, – пропыхтела Ира, отвыкнувшая за последнее время от пеших подъемов на верхние этажи. Через минуту она звонила в дверь квартиры Дунаевой. За дверью послышались шаги, прошуршала рука, открывающая заслонку глазка, и совсем еще не старый голос спросил:

– Кто там?

– Это Ира Зорина. Здравствуйте, Елена Васильевна!

– А что ты хотела, Ира? Я не одета.

– Хочу вам одну фотографию показать.

– Покажи, я в глазок посмотрю.

Ира скрежетнула зубами, но приветливого выражения лица не потеряла. Она достала из сумки листок, сложенный вдвое, развернула и поместила перед глазком. За дверью раздался какой-то булькающий звук, затем щелкнул замок, и на площадку вышла женщина лет пятидесяти, в пышной белой полупрозрачной блузке, сиреневой юбке и таком же сиреневом жилете, обесцвеченные волосы тщательно уложены в пышную прическу. Не хватало только бэйджа со словом “бухгалтер”. Она взяла лист из Ириных рук и уставилась на него с ужасом в глазах.

– Елена Васильевна, эта женщина вышла из квартиры, когда был убит квартирный вор? Эта?

– Да, – Елена Васильевна положила пальцы на висок.

– Это мы вчера сфотографировали.

– Ира, а кто это?

– Сами-то как думаете?

Дунаева выпрямилась, поджала губы и резко сунула листок Ире.

– Оставьте себе, – Ира развернулась и пошла вниз по ступенькам.

23.

День близился к концу, а работы предстояло сделать много. Пятеро друзей готовились к обороне. Вокруг забора на расстоянии сантиметров тридцати рассыпали муку неширокой полоской, только у калитки остановились и, коротко посовещавшись, закончили линию синим мелом. В пульверизатор залили святую воду, но в бутылке осталась еще примерно половина объема, и Сережка проделал в пробке дырку саморезом.

– Эх, надо было водяной пистолет еще купить! – мечтательно сказал Миша.

– Бластер с подсветкой, – съязвила Ира.

– А что? Бластер было бы круто, пиу-пиу-пиу! – изобразил он предстоящую битву.

– Водки надо было взять, вот что, – сказал Сережка, – А то страшно уж больно.

– Прорвемся, – Ира похлопала его легонько по спине, – Пойдемте в дом, мы с Аней ужином займемся, а вы готовьте фотоаппарат, ноутбук, ну, и что там еще придумаете. И фонарь над дверью зажгите заранее, ладно? А то потом, боюсь, впопыхах не вспомним. А за водкой еще успеваете в сельпо сбегать.

– Какое сельпо? – не понял Виктор.

– Ирка так продуктовый павильон обзывает, мы мимо него проезжали. В самом начале деревни. Вот так почта стоит, а так павильончик, называется “Мечта” – по пути в дом объяснил Миша.

– Так это в двух шагах отсюда!

– Ну, да.

– Так пошли быстренько метнемся?

– Ну, пошли.

Буквально через полчаса все сидели за столом, ужинали и планировали ночную встречу.

– Слушайте, а мы не хотим полицейских пригласить? – задала вопрос Аня. Собственно, это могло быть и разумным, но мужчины почувствовали охотничий зуд, а потому хотели обойтись своими силами.

– Не-не-не! Сама подумай, мы пригласим полицию привидение ловить, так что ли? – попытался урезонить жену Виктор.

– А что такого? Этот Тишкин…

– Тришкин, – поправила Ира.

– Тришкин, – Аня согласно махнула рукой, дескать, хоть Пупырышкин, – Сам нас на эту мысль навел. Прямо не сказал, ясное дело, но явно намекал-то именно на приведение. Или что там теперь такое с Ириной мамашей стало.

– Да ну, давайте, как договорились: Аня с Мишей остаются в доме и все снимают для истории, Ира разговаривает с матерью, мы с Виктором страхуем с флангов, – Сережка для наглядности нарисовал план действий пальцем на столе.

– А я бы позвала. Мало ли что? А если она еще кого-нибудь убьет или чью-нибудь недвижимость испортит? Могут на нас это повесить, – возразила Ира, – Оно нам надо?

– Вот именно! И между прочим, собака ничем не провинилась, и мне ее жалко! – поддержала Аня.

Спор решился внезапно. Раздался звук подъезжающей машины, громко хлопнули дверцы.

– А вот и Тришкин, – сказала Ира и пошла отпирать калитку. Для полицейского уаза места снова не нашлось, теперь во дворик втиснулась газель.

– Здравствуйте, Борис Альбертович! Ждем только вас, все в сборе, план готов. Не сотрите черточку, пожалуйста, осторожно. Здравствуйте, Игнат Геннадьевич! Проходите. Только попросите водителя подальше от дома припарковаться для безопасности, или пусть лучше совсем уезжает.

– Какой еще план?! Ирина Владимировна, я вам что велел? Свидетелей опрашивать или дома сидеть? Что за самодеятельность? Вам жить надоело? Куда ни приедем, они уже там отметились! – отчитал он всю компанию.

– Да все нормально. Присаживайтесь, сейчас мы вам все объясним – попыталась утихомирить его Ира. И друзья все объяснили. Говорили наперебой, показывали фотографии в ноутбуке, бурно жестикулировали, объясняя план защиты дома и будущих переговоров.

24.

Денис Дмитриевич сидел дома и подглядывал за соседями в щелочку жалюзи. Ему было тоскливо. Одновременно его разъедали злобные желания. То ему хотелось, чтобы молния ударила в маленький дешевый соседский домишко, то чтобы они ненароком врезалась на этой дурацкой Газели в какой-нибудь лесовоз, потом пришла новая идея – засудить их по какому-нибудь мелкому, а лучше крупному, поводу. Вот бы подкараулить их за употреблением чего-нибудь незаконного. И накатать анонимную кляузу в полицию. А впрочем, зачем анонимную? Пусть узнают всю мощь его мести! И он, вдохновленный этой идеей, взял бинокль и сел на стул у окна. Он не даст им безнаказанно заниматься всяким непотребством! Он подкрутил колесико бинокля, осмотрел лужайку. Было темновато. Но окна соседей светились ярко, да и компания собралась довольно большая, была надежда у Дениса Дмитриевича, что эти посиделки добром не кончатся. Он помчался на первый этаж, хлопая тапочками, чтобы включить уличное освещение на своем участке.

– Еще и полиция с ними! Вот и доверяй после этого органам! – ворчал он на ходу, – Сплошной сговор и коррупция! Ничего, я вас всех выведу на чистую воду!

Он щелкнул выключателем, выглянул в щелку между полосками горизонтальных жалюзи, убедился, что вся лужайка ярко освещена, и заторопился на второй этаж. Снова занял позицию перед окном, довольно хрюкнул, и приступил к слежению. Для начала осмотрел свою лужайку на предмет качества постриженного газона, на днях он купил новую самоходную газонокосилку. Остался доволен. Дошел до пустой будки, и снова обида захлестнула его, небритый подбородок задрожал. И вдруг все обиды, все планы мести, вообще все мысли, разом вылетели из его головы. Будка дрогнула, будто Найда, катаясь по полу, ударилась в ее боковину. Только Найды там не было. Была лишь невыносимая вонь, мухи и кровь. Все, что осталось от Найды, было закопано меж двух небольших елей сбоку от дома. Пара гастарбайтеров за умеренную плату сделала это еще в обед.

– Что это такое? – медленно прошептал он в страхе.

Будка еще раз содрогнулась. Денис Дмитриевич отнял бинокль от глаз, крепко поморгал и снова поднес бинокль к глазам, немного резковато, так что даже ударился, но ему было не до этого. Из будки на четвереньках выползало какое-то существо. Оно все было облеплено окровавленной соломой, той самой, на которой лежало разодранное и расплющенное тело Найды. Сердце замерло в груди Дениса Дмитриевича. Существо поднялось на ноги. Определенно, это был человек. Страшная фигура повернулась в сторону соседнего дома, того самого, на жильцов которого Денис Дмитриевич весь день насылал всяческие проклятия. И он узнал в существе ту самую отвратительную старуху, которую ему утром показывала на фото соседка. Она, та самая уродливая баба, убившая Найду. Убившая, разорвавшая на части, истоптавшая его собаку, его гордость. Его мозг заполнила ненависть напополам с ужасом. Старуха будто почувствовала его взгляд, она повернула к нему свое раздувшееся лицо. В розоватом свете фонарей цвет ее кожи был еще гаже, чем на фото. Такого же цвета был кусок мясной вырезки, забытый им на столе перед отъездом на дачу, когда он еще жил в квартире. По возвращении он увидел именно такого цвета вздувшуюся, кишащую опарышами массу. Его затошнило, он очнулся, вскрикнул и повалился назад. Стул опрокинулся, дорогая оптика улетела в угол. Денис Дмитриевич вскочил на ноги, путаясь в халате, потерял тапки и побежал босиком. Он не был охотником, но в спальне в сейфе хранились всегда начищенные и заряженные дорогущая новенькая винтовка и старое отцовское ружье. Он отпер сейф вспотевшими руками, схватил первое, до чего дотянулся, и побежал обратно к наблюдательному пункту, на ходу заметив, что в руке у него ружье. Вбежав в комнату, он снова замер от страха. Старуха стояла буквально в пятнадцати шагах от дома, напротив его окна. Задрав свиную голову, она смотрела прямо в его лицо. Он закричал от страха и злости, вскинул ружье и выстрелил прямо через стекло.

Ира подскочила на месте.

– Господи, это еще что?!

Все бросились к боковому окну.

– Она его сейчас убьет! – вскрикнула Аня.

Прежде, чем кто-либо успел сообразить, что происходит, Ира со всех ног бросилась из дому, прихватив пачку благовоний на ходу одной рукой, второй хлопая себя по карманам в поисках зажигалки.

– Ирка, стой!!! – не помня себя заорал Сережка, увидев Иру у забора на улице.

– Эй! А ну, иди сюда, Нина, мать твою, Николаевна!!! – завопила Ира, что есть мочи и с силой ударила ладонью по сетке забора, – Слышишь меня, свинища ты проклятая?! Я здесь! – и снова со всей силы ударила по забору. Сзади подбежали Сережка, Виктор, Панин и Тришкин.

– Спокойно, Ирина Владимировна, спокойно! Не провоцируйте ее чересчур! – зашептал Тришкин. Сережка крепко схватил Иру за руку и потянул прочь от сетки, боясь, как бы она в запале не подошла слишком близко к монстру, никто не был абсолютно уверен в том, что синий забор или мука удержат ее.

Нина Николаевна в это время уперлась руками в стену дома. Она хотела войти и оторвать руки слизняку, вздумавшему стрелять по ней. И вдруг голос этой пиявки отвлек ее. Она посомневалась несколько мгновений, а потом решила бросить глупого мужика. В конце концов, никуда он от нее не денется, у него нет синего забора. Заглянет к нему завтра. Она затопала к забору.

– Миша, Аня, киньте мне зажигалку, скорей, она идет!

– Возьмите мою, – Тришкин протянул ей металлическую бензиновую зажигалку.

– Э-эх, “пропагандируете курение, Ирина Владимировна”, – передразнила она его. Затем чиркнула колесиком зажигалки и подожгла ароматическую палочку.

– Дай! – Нина Николаевна протянула руку к забору, но тут же отвела ее назад. Протянула снова, снова подтянула к себе, осмотрела ее с удивлением.

– По ходу, мука работает. Но на троечку, – тихо сказал Виктор.

Ира просунула зажженную палочку сквозь сетку забора. Мертвая с усилием протянула бесформенную руку и захватила таки благовоние. С жадностью вдохнула дым, сунув палочку прямо в нос, затем с хрустом разжевала ее. С минуту все молча наблюдали за трансформацией. Бесформенное обретало форму. Наконец, она стала похожа на себя в день похорон. Нина Николаевна открыла глаза, выдохнула.

– Ну, что тебе нужно? – с нервной дрожью в голосе спросила Ира.

Та набрала воздуха в грудь и хрипло проговорила:

– Похорони меня рядом со Светой.

– Почему? Что не так в Сатеево? Ты же сама просила там тебя похоронить!

Ее лицо перекосилось, превратилось в маску ярости. Ира поспешно вынула из пачки все палочки и одну просунула сквозь решетку. Новое усилие, очередная палочка с треском съедена. Ира зажгла третью и держала ее в руке. Позади открылось окно.

– Ир, возьми прищепку! – Аня наклонилась вперед и вытянула тонкую изящную руку, – На, передай, – попросила она Виктора. Ароматическая палочка была успешно прикреплена к забору. Она слабо помогала от зловония, но давала возможность поговорить.

– Они выгнали меня! Вот, смотри! – Нина Николаевна повернулась боком, демонстрируя разорванное платье и синяки.

– Кто тебя выгнал?

– Твой папаша и его сраная семейка!!! – она потеряла над собой контроль, запрыгала тяжело и дико, наклонилась и ударила обоими кулаками в землю. На земле остались две приличные выбоины.

– Ну, ну! Возьми себя в руки. Вот тебе еще палочка.

Процедура передачи повторилась.

– У меня нет больше денег. Не поеду же я на кладбище с лопатой сама тебя выкапывать.

– Деньги есть. В доме твоей бабки. Спрятаны под маленькой печкой в твоей комнате. Деньги и золото. Под половицей.

– Ты что, продала дом, а сама там тайничок оставила?

– Я не хотела, чтобы тебе досталось!

– Это понятно. Но как ты сама-то планировала ими воспользоваться?

– Ладно. Пьяная была. Спрятала и потеряла. И у Светы в шкафу под днищем есть деньги. Найди.

– Тааак, – протянула Ира, – На все это потребуется время. Документы оформить нужно. А как в бабушкин дом мне попасть? Я не имею права. Да ведь ты там женщину убила!

– Я? Разве? Нет, это не я.

– Не начинай! – угрожающе сказала Ира.

– Она сама виновата!

– Ни в чем она не виновата! – строго отрезала Ира, – А дурачка на кладбище зачем избила?! Землей накормить бедолагу! Что он тебе сделал?!

– Я не буду об этом говорить. Это тебя не касается. Это мое дело!

– Да что ты? Может, и с перезахоронением сама разберешься!?

– Я не обязана перед тобой отчитываться!

– А чего тогда приперлась?! Вали к Светке на кладбище, да ложись рядом! Пятерых человек убила и двух собак! И она отчитываться не обязана! Собственную подружку кто до смерти напугал?! Скажешь, не ты?! Расписочку-то у кого взяла?!

– Какую расписочку?

– Такую! Которая у тетки Лиды была! А как еще поп мог узнать мой телефон?! А с чего вдруг тетка Лида умерла, а перед смертью хотела меня видеть?! За дуру меня держишь?!

Старуха запрыгала вокруг себя, словно капризный мальчишка, вдохнула воздуха и зарычала. Потом развернулась к забору и, дрожа от усилия, потянулись к сетке забора. Все отпрянули. Все, кроме Иры. Мертвая вытащила из сетки наполовину сгоревшую палочку и съела ее. Снова успокоилась.

– Сделай, что тебе говорят, да побыстрее, и больше никто не пострадает. И дай мне еще таких палочек, – приказала она и скосила глаза на дом их соседа.

– Ладно. Я сделаю. Но у меня тоже есть пара условий. Во-первых, мы найдем тебе место, где ты будешь оставаться, пока мы не решим вопрос с перезахоронением. Во-вторых, ты дашь мне слово, что больше не вернешься.

– Покомандуй мне еще! – злобно прошипела Нина Николаевна и снова нетерпеливо оглянулась на дом соседа.

– Ты выполнишь мои условия. Или можешь и дальше бродяжничать.

– Да я убью тебя! – она дернулась было к забору. Ее лицо исказилось и пошло волнами, как будто на него вылился целый бак воды. Очевидно, преодолевая преграду из простой муки, она вторгалась на территорию, которая была для нее закрыта. Она вцепилась в сетку.

– Ира! Назад! – Сережка дернул ее за локоть. Ира сбросила его руку и осталась на месте.

– И что дальше? К кому пойдешь за бумагами на перезахоронение? Все изменилось. Теперь кроме меня тебе некого просить. А у меня два условия.

Старуха зарычала в бешенстве. Она снова и снова набирала воздух в грудь, приседала и рычала, широко раскрыв рот, внешность ее менялась к худшему.

– Ирина Владимировна, прекращайте это! – в отчаянии простонал Панин.

– Нет. Мы должны выиграть спор. Я.

В бессильной злобе старуха начала вырывать траву с корнями и комьями земли и швырять в Иру. Та не двинулась с места и не произнесла ни слова.

– Ирка, сделай что-нибудь, дай ей чертову палку, что ли! – Сережка был на грани. Ира только помотала головой. На нее саму было страшно смотреть. За все время знакомства ни Сережка, ни Аня, никто не подозревал в Ире такого запаса твердости и ненависти. Она просто вросла в землю перед забором. Наконец демоница как будто поистратила свой пыл. Она замолчала, присев и уперевшись руками во вскопанную землю. Повертела головой и резко бросилась бежать к дому соседа.

– Денис Дмитриевич! БЕГИТЕ! БЕГИТЕ СЮДА, К НАМ! – не своим голосом закричал Ира, а Сережка и Виктор оглушительно засвистели.

– Я здесь! Я уже здесь, помогите мне перелезть – раздался тонкий дрожащий голос Дениса Дмитриевича откуда-то сбоку, из-за дома.

– Слава богу! – выдохнула Ира, а мужчины бросились на помощь невысокому соседу. В это время взбесившееся чудовище, когда-то бывшее женой и матерью, а ныне являющее собой образец ужаса, впрыгнуло в дом их соседа. Послышался звон бьющегося стекла, грохот падающей мебели, тяжелый топот, еще какие-то не менее тревожные звуки. Затем ее голова высунулась из разбитого окна. Она изогнулась, с сипением вдохнула и снова зарычала:

– Гррррааааааааа!

Одним прыжком, прямо сквозь стену, как огромный снаряд, она вылетела из дома, перепрыгнув почти половину лужайки, кувыркнулась и безумным галопом пронеслась к забору. Раздувшиеся черные руки царапали ненавистную синюю сетку, ноги, похожие на подушки, засунутые в туфли, били по ней. Очередной взмах здоровенной ноги, и муку сдуло в стороны, линия прервалась. Нога без сопротивления прошла до самого забора. Мертвая взглянула вниз, присела, внимательно изучила траву, и… Все поняла.

– Ребята, она выломает забор. Готовьте святую воду, больше у нас ничего нет, – скомандовал Ира твердо и спокойно. Мужчины были растеряны. Ибо в армии не учат драться с демонами. Теперь же все всполошились.

Мертвая тварь посмотрела на них с превосходством, с предвкушением скорой кровавой расправы, вдохнула и довольно расхохоталась. Она бросилась животом на землю, стала вдыхать чистый воздух своим гнилым вонючим нутром и сдувать полоску муки, время от времени хохоча или просто издавая нечленораздельные булькающие звуки.

– Чего мы ждем? – прошептал Виктор.

– Да что б тебя! – с чувством воскликнул Сережка и облил чудовище святой водой. Через полсекунды Виктор выпустил из пульверизатора целое облако воды. На ожившую покойницу она подействовала, как кислота. Нина Николаевна дернулась, перевернулась на спину и начала извиваться. Мужчины дали по ней новый залп. Вся ее кожа и мясо стали съезжать с костей лохмотьями, платье с шипением таяло. Она попыталась вдохнуть, но нет, сквозь ребра уже падали чистые капли воды. Она хотела поднять руку – Виктор обрызгал ее облаком воды, рука упала на землю. Две минуты, и перед живыми в луже воды лежали только мертвые кости.

25.

– Что? Все? Ей конец? – спросил Сережка, запыхавшись от напряжения.

– Не думаю, – мрачно ответила Ира.

– Что?! Почему?! Нет, это невозможно! Вот же кости, больше ничего нет! – вскричал Денис Дмитриевич.

– Послушайте, пойдемте-ка все в дом, всем нужно успокоиться, все перенервничали, – заботливо предложил Тришкин.

Его добрый тон успокоил всю компанию, как утята за уткой, они послушно пошли за ним в дом. Аня и Миша встретили их на пороге. Аня бросилась в объятия мужа. Сережка усадил Иру на диван, взял за руку, но на их лицах не заметно было особого облегчения. Панин чувствовал себя хуже всех. Он имел совершенно потеряный вид, был бледен и молчал, и, казалось, никого не замечал вокруг. Тришкин усадил Дениса Дмитриевича в кресло, Панина на стул, сам упал на второй, достал из кармана платок и вытер побагровевшее от напряжения лицо и шею. Телефон Панина зазвонил.

– Уже в третий раз звонит, – заметил Миша. Панин не обратил внимания ни на его слова, ни на звонок. Миша подал ему трубку в руку, – Ответьте.

Панин удивленно взглянул на Мишу, на телефон, провел дрожащим пальцем по экрану, приложил телефон к уху.

– Панин… Два вызова?.. Да, да, все правильно, спецоперация в рамках расследования… Да, все живы.. Стрельба?.. Нет, им показалось… Точно. Ну, все, давай, – он выключил трубку, – Соседи дважды вызывали наряд, но я предупредил, что у нас здесь спецоперация, – он вздохнул и потер лицо ладонями, поставил локти на колени, сцепил руки в замок, положил подбородок на руки, – Как будем отчитываться, Борис Альбертович?

– Подумаем, Игнат Геннадьевич, подумаем. А пока вот что, – он открыл портфель и достал бутылку коньяка.

Ира устало поднялась, ушла в кухню и вернулась с неполной бутылкой водки. Аня тоже пошла в кухню, через пять минут стол был накрыт. Все молча выпили по рюмке.

– Ну, дела. Что теперь? – нарушил тяжкое молчание Миша.

– Мы с Игнатом Геннадьевичем устроим все, что касается оформления бумаг по перезахоронению, я думаю. Да, Игнат Геннадьевич?

– Да, – кивнул тот.

– А мы пока поищем запасы денег в квартире. И в доме Ириной бабушки, – принял эстафету Сережка.

– А как вы в доме бабушки поищете? – поинтересовалась Аня.

– Борис Альбертович, а могила не была вскрыта, когда этот мужчина был избит в Сатеево? Забыла, как его зовут, – спросила Ира неожиданно.

– Илья Ильич Сафронов. Нет, могила осталась в том виде, в каком вы ее оставили. А что?

– Я хочу еще раз взглянуть на те кости, которые мы оставили у забора, – она решительно встала и быстро вышла из дома.

– Кто-нибудь, объясните мне, что тут происходит? – подал слабый голос с кресла Денис Дмитриевич.

– Одну минуту, – ответил Сережка на ходу и заторопился вслед за Ирой. За ним отправилась и вся остальная компания, даже сосед, не из любопытства, конечно, просто ему было страшно оставаться одному.

Короткая летняя ночь уже заканчивалась, солнце еще не показало свою золотую матушку над горизонтом, но небо уже светилось оттенками красного, от малинового до оранжевого.

– Ну, что там? – спросил Иру подоспевший Сережка. Ира молча смотрела на скелет. Он был прозрачным. Будто постепенно испарялся. От них поднимался прозрачный желтый пар, и отчетливо видны били лишь те, что находились ближе к земле. Сережка присвистнул.

Остальные тоже подошли к ним, встали вдоль забора и уставилась на странные кости.

– Что это с костями? – заинтересовался Миша, – Они такие и были?

– Нет, прозрачными они не были, – ответил Виктор, и Аня услышала в его голосе растерянность.

– И что это означает? – тихо спросил Панин, – Ей конец?

– Боюсь, вечером мы с ней увидимся снова, – устало ответила Ира.

– Почему?

– Могила нетронута, должно быть, кости ее, настоящие, лежат там. Возможно, гроб поврежден, потому у нее и платье разорвано. А то, что здесь бродит, это концентрат ее злости, обид и паршивого характера.

– Привидение, короче. Если без пафоса, – подвел итог Сережка.

– Не уверена, привидение ли это, – она вздохнула, – Привидения на кости и плоть не распадаются вроде.

Все вернулись в дом, расселись вокруг стола.

– Ребята, у меня руки трясутся. В жизни так не боялся, – признался Виктор. Аня обняла мужа и расплакалась.

– А я за тебя как боялась, ты не представляешь!

– Ну! Все, все кончилось, все живы, и слава богу!

– Отличный тост, – заметил Сережка. Все молча подняли рюмки, чокнулись, выпили.

– А ты за меня боялась? – строго спросил он Иру.

– Я не позволила бы ей к тебе и близко подойти, – серьезно сказала она, глядя ему в глаза, – Я бы ее, наверное, голыми руками убила.

Они обнялись.

– А меня кто обнимет? Я вам ее на фотографиях нашел, сейчас все снял для архива, меня что, любить не надо? – возмутился Миша.

– Миха, да как бы мы без тебя-то?! Сам подумай, дружище! Кто наш тыл обеспечивал? Эх, ты, Миха-Миха! – Сережка похлопал Мишу по плечу, зацепил его рукой за шею, прижал к себе Мишину голову и потер кулаком коротко стриженую макушку.

– А вам, Борис Альбертович, отдельное спасибо, – Ира протянула руку Тришкину. Он пожал, улыбнулся, – Как вам хватило смелости с этой мистикой связаться, обратиться к нам, к Игнату Геннадьевичу? Не боялись, что мы вам скорую психиатрическую помощь вызовем? – прямо спросила она.

– Как не боялся? Боялся, – усмехнулся участковый.

– А вы, Игнат Геннадьевич? Как вы вообще? – Ира забеспокоилась. На Панина жалко было смотреть, казалось, он не может решить, упасть ли ему в обморок, или забиться в истерике.

– Я? Как, ну… Да черт знает. Я не знаю. Я до конца не верил, пока не увидел. Это нельзя объяснить, это… Это меня напрягает. Я теперь думаю, как не свихнуться. Ведь таких, как она может быть много. И я понимаю так, что это мы, мы сами, сюда ее привезли. Пока мы к вам не приехали, она не знала адреса, – Панин закрыл лицо руками, помолчал, затем предложил, – Давайте еще по рюмке. А то что-то не берет.

– Так это ваша маман, Ирина? – подал голос Денис Дмитриевич.

– Да, Денис Дмитриевич.

– Ага. Так она умерла?

– Да.

– И это она мою Найду?..

– Да.

– А вы мне не верили! – он повернулся к Панину.

– Я и не мог. Пока сам не увидел. Я надеялся, на какое-то другое объяснение. До того самого момента, когда увидел ее вблизи, когда она меняться стала, помните? У меня от удивления чуть это…Обморок не случился. Да вы и сам не поверили!

Денис Дмитриевич склонил голову, покрутил рюмку в пальцах.

– Я в бинокль смотрел. Как трава подстрижена, – торопливо добавил он, – А там Найдина будка вдруг вздрогнула, встряхнулась так, – он изобразил руками, – И потом она вылезла из будки. Вот тогда я и увидел ее. А она повернулась и посмотрела на меня. Прямо на меня, вот так, – он снова изобразил, – И пошла к дому, к тому самому окну, откуда я сле… Смотрел. Я так испугался, что чуть со стула не упал, – он нервно хихикнул, но сразу взял себя в руки, – Побежал за ружьем и как дал по ней из двух стволов!

– А вы попали? – уточнила Аня.

– Что? А, не знаю. Я глаза закрыл, – виновато пояснил он, – Я вообще-то не охотник. Так, для престижа, можно сказать, держу оружие. Разрешение есть, – поспешил он заверить полицейских, – А ружье от папы осталось.

– Что будем делать дальше? – спросил у всех присутствующих Тришкин.

– Лично я предлагаю сегодня просто стресс снять, а завтра подумаем. А ночевать сегодня лучше всем у нас, заборчик наш ей не по зубам.

– Нам с Борисом Альбертовичем нужно вернуться, у нас работа, – слегка заплетающимся языком проговорил Панин. Видимо, коньяк все же побеждал стресс.

– А я, пожалуй, воспользуюсь приглашением, – усмехнулся сосед, – Раз тут безопасней.

– Вот и правильно, – поддержал Сережка, – Выспимся для начала, а утром подумаем, как дальше действовать.

Немного позже Тришкина и Панина увезла служебная машина, Аня с Виктором заняли привычный уже надувной матрац, Миша уступил кресло Денису Дмитриевичу, сам примостился под боком у Сережки на их с Ирой диване. Все решения оставили до утра.

26.

Утром Ира открыла глаза первой. И сразу поняла, что проснулась бесповоротно. Осторожно выбралась из под одеяла, тихонечко перешагнула через Сережку, через Мишу и на цыпочках побежала в ванную. Из ванной в кухню. А там ее встретила стайка голодных кошек, в нетерпении танцующих у пустых мисок.

– Привет, малыши-карандаши! – шепотом поприветствовала их Ира, – Вы сегодня не в шкафу? Это хороший знак! – она распечатала пакетики с влажным кормом и вытряхнула их в маленькие кошачьи тарелочки, – Ешьте, мои хорошие, ешьте на здоровье! И не теряйте бдительности.

Она насыпала кофе в кофеварку, налила воды, нажала кнопку “Пуск”. Оторвала кусочек бумажного полотенца, вооружилась фломастером и села к столу. “ Купить синюю краску в баллончиках. И набрать побольше святой воды. Поболтать с новым батюшкой. Синяя ткань на гроб. Поискать в шкафу у Костровых. Как попасть в бабушкин дом?” – написала она в столбик. В кухню вошла сонная Аня.

– Доброе утро, Анюта! – шепотом поздоровалась Ира.

– Привет! – тихо ответила та.

– Сейчас поставлю чайник. В душ хочешь?

– Хочу. После чая, наверное, – она устало села к столу, – Мне сегодня на работу нужно. А Вите в ночь.

– В ночь?! Нет, только не в ночь! Пусть подменится или больничный возьмет, но в ночь не ходит. Я думаю, она не забудет, кто ее святой водичкой поливал. Нужно пару-тройку дней воздержаться от ночных вылазок за наш синий забор.

– Ужас какой. Даже не верится, что это на самом деле было все. Правда?

– Да.

Они помолчали, вспоминая ночные перипетии.

– Ладно. Давай блинов пожарим, пока парни спят.

– Давай. Я только умоюсь.

Ира зашуршала венчиком, стараясь особенно не брякать. Поставила на плиту сковороду, налила немного прозрачного золотистого растительного масла. Подлила в кастрюлю молока, взбила еще, всыпала щепотку соли, снова забулькала венчиком. Эти маленькие мирные хлопоты успокоили ее. Она твердо решила, что все будет хорошо. В дверях появился Миша.

– Доброе утро, Миша! Завтракать будешь?

– Почему шепотом? Еще что-нибудь стряслось? – до этого момента прищуренные со сна глаза его распахнулись в тревоге.

– Не хотим никого будить, – прошептала позади него Аня. Миша подпрыгнул от неожиданности. Аня улыбнулась.

– Тьфу!.. Напугали, коварные женщины. Я сейчас, – он удалился в ванную.

– Ира, я вот что думаю. Мука – это хорошо, но теперь она знает, что ее можно сдуть.

– Точно. Я думаю, вместо муки баллончик с краской попробовать. Вот, смотри, я тут планчик на день накидала.

– У тебя плита разогрелась, кажется.

– Спасибо, – Ира налила на сковороду тесто, оно зашкворчало, аппетитно запахло блинами.

– С чем будем есть блины? – шепотом спросил Миша. Волосы его были мокрыми, лицо и шея тоже, – Я там чью-то розовую щетку взял. И пасту в зеленом тюбике. Большое спасибо владельцу.

Ира уперлась руками в бока, прищурилась и поджала губы, кривляясь, ибо Миша точно знал, чьей щеткой он почистил свои зубы.

– На здоровье. В холодильнике варенье и мед.

– А сметаны нет?

– Не-а. Еще позавчера кончилась.

– Девчонки, я тут насчет муки подумал. Что, если вместо нее краской нарисовать линию вокруг, а?

– Согласны, – Аня подвинула к нему поближе листок. Он взглянул.

– Я еще про водяные пистолеты хочу внести пункт. И про сметану.

– Да что ты с пистолетом этим будешь делать? Дырки в ней пробьешь и все, только разозлишь! И потом, его заправлять неудобно. Да и объем маленький. Лучше пару пульверизаторов еще прикупить. А еще лучше пару баков святой воды поставить во дворе, и из кружки в нее плескать, – Ира положила блин на тарелку, налила новую порцию теста на сковороду, включила вторую конфорку и поставила на нее вторую сковороду.

– А чего вы тут шепчетесь? – в дверях стоял взлохмаченный Виктор.

– Чтобы никого не будить, – хором прошептали Аня, Ира и Миша.

– А, понятно. Я тоже блинов хочу.

– Давай за стол. Сейчас у меня вторая сковорода разогреется, дело пойдет побыстрей.

– Ребята, пока я не ушел в душ, хочу сказать на счет муки…

– Будем использовать баллончики с краской, – Миша показал листок Виктору.

– Вот! И не на тридцать сантиметров нужно отодвинуть периметр, эти тридцать сантиметров она как орешки щелкала вчера. Танк, а не баба.

– Ой, Витя, какая это баба. Это какой-то новый вид, так что можем сами придумывать названия, какие захотим, – грустно прошептала Ира.

– Мы – первооткрыватели. Охотники за привидениями, – взбодрился Миша в ожидании блинов.

– Как ты можешь веселиться? Я всю ночь вертелась, прислушивалась, вонь так и стоит в носу! Брррррр! – поежилась Аня.

– А чем можно зубы почистить? – заглянул в кухню Виктор.

– Розовой щеткой и зеленой пастой! – доверительно шепнул Миша.

– Понял.

– Ань, впиши туда после пистолетов и сметаны зубную щетку, что ли.

Аня рассмеялась. И это тоже было хорошим знаком.

В комнате скрипнул диван, босые ноги зашлепали по ламинату в сторону кухни.

– Ребята, у меня идея! Вместо муки нужно набрызгать краски из баллончика! – на пороге кухни возник Сережка, челка дыбом, к щеке прилипло пушистое белое перо.

– Гениально! – Ира поцеловала его в другую щеку, сняла перо и поправила челку.

– А почему шепотом? И почему меня никто завтракать не зовет?

– Не хотели будить. Но теперь уже пора, я так понимаю. Разбуди аккуратненько Дениса Дмитриевича.

– Я давно проснулся. Не хотел вмешиваться в разговор, – Денис Дмитриевич стоял за Сережкиной спиной, привалившись боком к стене и скрестив на груди руки, – Я здесь человек посторонний, не хочу никого стеснять.

– Ну, что вы, Денис Дмитриевич! Проходите! Если не брезгуете, можете почистить зубы розовой щеткой и зеленой пастой. Мы обещали ввести вас в курс дела, так что давайте, присаживайтесь.

– Ирка, куда ты гостей рассовала, хозяюшка ты моя! Здесь же негде сидеть! Миха, давай-ка, бери стол с той стороны, отнесем в комнату!

– Погоди, Серый, там матрац нужно убрать! – забеспокоился Виктор.

– Прислони его к стене, а белье с подушками засунь в шкаф, да не складывай особо, а то блины стынут, и пузо урчит!

27.

Геннадий Павлович Черкесов спал, и видел тяжелые, темные, тревожные сны. Вот он сидит на старом деревянном стуле, скрипучем и шатком. Смотрит на облезлый деревянный грязный пол. А ноги его босы. Он думает о том, что и ноги теперь будут грязными. Он оглядывается. Он в узкой комнате со старыми засаленными обоями. Ни одного окна. Старая темная полированная мебель стоит вдоль одной из длинных стен, дверца серванта повисла на одной петле, стекол нет. За широким дверным проемом копошатся какие-то люди, играет радио. Незнакомый мужчина в одних широких брюках сидит, развалясь в стареньком кресле с деревянными подлокотниками, и курит папиросу. В комнату к Геннадию Павловичу вваливается длинноносая женщина в пестром ситцевом платье, грязном белом переднике и таком же грязном платке, в руках у нее тоже старый, еще советский утюг.

– Ты окна мыть когда собираешься?!

– Какие окна? – недоумевает Геннадий Павлович.

– Вот эти окна, вот эти!

И женщина хватает его за шиворот, тащит, как малого ребенка, со стула, разворачивает к дальней стене. И действительно, за спиной его оказывается балкон с пыльными, почти непрозрачным стеклами. Она толкает его дальше, на балкон, а балкон всего десяти сантиметров в ширину, ограждение хлипкое, и Геннадий Павлович падает. Он закрывает глаза, но не чувствует полета, не чувствует удара. Открывает глаза. Теперь он лежит на квадрате мокрой фанеры. Фанера прикрывает вязкую лужу. Он поднимает глаза, перед ним стоит карапуз лет двух, в шортах, босые ноги по щиколотку в грязи, вероятно, он только что вышел из той самой лужи.

– Ты раздавил котят, – говорит он вдруг обвиняюще.

– Каких еще котят? – Геннадий Павлович совсем сбит с толку.

– Ты их раздавил.

Геннадий Павлович встает, поднимает доску, под ней лежат крошечные новорожденные мышата. Он садится на траву рядом с лужей и горько плачет. Рядом с ним кто-то садится тоже, обнимает его за плечи и говорит:

– Ну, Гена, ты их не слушай. Они тебя путают.

Он поднимает заплаканное лицо и видит рядом с собой Валентину. Она ласково улыбается ему.

– Дай-ка я тебе лицо оботру, горе ты мое, – и вытирает его слезы белым мягким платочком, и целует его в лоб.

– Валя, там котята, – он дрожащий пальцем указывает на фанерный лист.

– Фу! Какие там котята? – она смеется, – Смотри! – встает, носком белой туфли поддевает фанеру под уголок и откидывает в сторону. Никаких котят, ни мышат, никого там нет. Геннадий Павлович чувствует огромное облегчение, вместе они от души хохочут, как над какой-то шуткой. Вот они стоят на красивом лугу, сплошь покрытом яркими полевыми цветами, держатся за руки, как в юности, смотрят друг другу в глаза и улыбаются. Валентина просит его:

– Гена, ты отдай им, это их, не наше. Нам от этого прибыли не будет. А им нужно.

– Хорошо, – улыбается он, – Кому отдать?

– Им, – она удивленно поднимает брови и смеется, – Им, Геночка, они попросят. А ты отдай, родной, отдай, – и она гладит его по руке.

Он ловит ее руки и целует.

– Валюшка!

– Геннадий Павлович? – вдруг спрашивает она его приятным мужским голосом.

– Что-о? – удивленно тянет он, теперь его брови в свою очередь поднимаются на лоб.

– Геннадий Павлович, выпейте простоквашки, голова, поди, болит?

Геннадий Павлович всхрапнул и открыл глаза. Вертикально слева высилась клеенчатая стена. И руки почему-то были подняты вверх и прижаты к стене. “На расстрел, что ли, налаживают?”, – подумал Геннадий Павлович и рассмеялся. И понял, что проснулся, как, впрочем, и уснул, на покрытом клеенкой столе.

– М-да, Валя-Валюша. Как хорошо ты мне приснилась, – он прослезился. Отклеил от стола правую руку, с трудом согнул, – Во, как затекла, – вытер слезу. Отклеил вторую руку, оперся обеими о край стола, поднатужился и с кряхтением выпрямился. Почти выпрямился. Потянулся, зажмурился, повертел шеей, открыл глаза. Напротив сидел высокий худощавый приветливый пожилой мужчина. Геннадий Павлович захлопал глазами. Мужчина поднял старомодный стеклянный стакан с простоквашей и протянул ему.

– Простокваша, – пояснил он, – Для здоровья, – улыбнулся и поднял такой же стакан.

– Спа.. Спасибо, – выдавил Геннадий Павлович и, не сводя глаз с гостя, выпил прохладную простоквашу. Приятный кисло-сладкий вкус и прохлада освежили его немного. Он поставил стакан.

– Я извиняюсь, запамятовал ваше имя… И отчество…

– Андрей Иванович, – гость протянул руку. Геннадий Павлович пожал ее, кивнул, на всякий случай представился тоже:

– Геннадий Павлович.

Гость покивал.

– Как голова? – спросил он.

– Ну, так. Как-то вот… Не помню, как мы с вами познакомились.

– Это ничего, – Андрей Иванович отодвинул пустую бутылку в сторону, положил локти на стол и наклонился вперед, – Тут вот какое дело, Геннадий Павлович. Вы этот дом когда купили, лет десять назад?

– Точно так, вот недавно десять лет и было, как мы с женой дом купили.

– А до вас здесь кой-чего моего осталось. Точнее, девочки моей. Ты уж отдай ей, ей очень нужно.

Геннадий Павлович почувствовал, как пол покачнулась под ним, и откуда-то издалека послышался Валин голос: “ Гена, ты отдай им, это их, не наше. Нам от этого прибыли не будет. А им нужно…”.

– Отдать? А что отдать? И кому? – растерялся он, а потом махнул рукой, – Пусть забирают, что хотят! Мне теперь, Андрей Иванович, ничего в этом доме не нужно, тошно. Жена ведь моя, Валентина, здесь померла, – он махнул рукой за спину, – Поминал вот вчера, – он стиснул зубы.

Гость вздохнул и перестал улыбаться.

– Я знаю, Геннадий Павлович, знаю, – на последнем слове он раздраженно смахнул крошки со стола, сцепил руки в замок.

– Откуда? А, я вчера того… – Геннадий Павлович кивнул виновато на пустую бутылку.

– Да уж. Пригрели змею… Да кто ж мог подумать?! – Андрей Иванович правой рукой взял пустую бутылку и поставил под стол.

– О чем это вы говорите? Я не понимаю.

Гость махнул рукой.

– Ты не переживай, наша девочка с ней управится. Да и мы поможем, – и он погладил Геннадия Павловича по руке, – Может, она и дом купит. Ты ж хочешь его продать?

– Этот дом продать? Кому он нужен? А, вашей девочке.

Геннадий Павлович помолчал.

– Знаете, я ничего не понимаю. Я вчера выпивал, спал, сидя за столом, у меня все путается. И во рту тоже… – он запнулся, подбирая подходящее слово.

– Это мы сейчас поправим, – спокойно сказал гость, наклонился влево и с пола поднял бутылку водки. Холодную. Запотевшую. Удивительную.

– «Пшеничная»?

– Ага.

– Без акцизы? Катаная небось?

– Чего-о? – обиделся Андрей Иванович.

– Ну, я прошу прощения! Такой с советских времен не видал.

– У меня старые запасы…

28.

– Ну, где нам взять девятнадцатилитровую бутылку? – спросила Ира.

– У меня в гараже. Только пробки нет, – решил вопрос Миша.

– У нас тоже в гараже такая есть, – вмешалась Аня, – Две лучше, чем одна.

– Резонно, – согласилась Ира.

– Давайте адрес гаража, заедем. И давайте уже все, занимайте места! Ехать пора. Где там Серега с табуретками? – Миша вытянул шею, пытаясь разглядеть Сережку в темноте дверного проема.

– Сережа! Где ты там? – позвала Ира.

– Иду! – Сережка вышел из дому, – Кошек кормил, – объяснил он.

– Зачем? Я же утром их кормила.

– По ходу, они забыли об этом.

Все расселись. Как обычно, дамы поехали в кабине, джентльмены в кузове на складных табуретах. Ира набрала номер Тришкина.

– Борис Альбертович, доброе утро! Как вы себя чувствуете?.. Никак пока не чувствуете?.. А, понятно… А мы поехали за краской и святой водой, – перешла она на шепот, – Заодно спросим у нового батюшки… Заместитель? Ну, у зам батюшки спросим, как нам эту поганку похоронить понадежней… А Денис Дмитриевич уехал. Сережа с Витей с ним вместе сходили к нему домой, он собрал чемодан и уехал на такси… Нет, не сказал, куда едет. Мы так договорились. Пока нет никаких признаков ее присутствия, но мы его о дальнейших планах не расспрашивали на всякий случай… Я тоже так думаю. Борис Альбертович, вы можете мне дать номер телефона этого человека, который теперь владеет домом моей бабушки?.. Нет, не очень спешу. Но предпочту все дела успеть до темноты… Хорошо, жду звонка.

– Ну, что? Он даст номер? – нетерпеливо спросила Аня. Она устала, была напугана, не выспалась. Скорей бы закончился этот кошмар!

– Да, скинет в “смс”. Устала?

– Очень.

– Я надеюсь, что в ближайшее время мы покончим с этой историей, – Ира пожала руку подруги, – А потом отоспимся по-человечески! А когда отоспимся, встретимся, пожарим шашлыки в нормальной обстановке, запустим воздушных змеев, еще что-нибудь придумаем, чтобы даже воспоминаний об этом ужасе не осталось. А пока ты работай, а мы подготовимся к ночной атаке.

Небо затянуло серыми тучами, начал накрапывать мелкий дождь.

Аня вышла, обернулась и грустно помахала рукой.

– Не горюй, Аня, отвлекись! – пожелала ей на прощание Ира, а Виктор послал жене воздушный поцелуй. Аня через силу улыбнулась, развернулась и пошла на работу.

– В церковь? – уточнил Миша, выруливая из кармана.

– Ага.

***

– Здравствуйте, батюшка, мы к вам по поводу смерти вашего коллеги, Федорова Григория, – Ира поправила на голове платок, – У вас здесь есть отдельный кабинет?

Кабинет был. И весьма современный, с хорошей мебелью и дорогой оргтехникой.

– А как к вам обращаться?

– Можете звать меня Романом Артуровичем, если вам удобно. Вы ведь не наша прихожанка, насколько я понимаю?

– Да, вы правильно понимаете, Роман Артурович.

– Присаживайтесь. Так что у вас за дело?

– Спасибо, я пока постою. Дело вот какое, – она достала из сумочки старую фотографию, – Это моя мать. Прижизненной снимок, недавно она умерла. Григорий Антонович ее отпевал. А это вот, – она снова открыла сумочку и достала оттуда несколько листков, – Снято позавчера.

Роман Артурович придал лицу сочувственно выражение и приступил к изучению снимков.

– Что это такое? – ледяным тоном спросил Роман Артурович, когда, наконец, поднял глаза на Иру. От выражения сочувствия на лице не осталось и следа.

– Это то, как моя мать выглядит сейчас, – Ира села в кресло напротив.

– Вы понимаете, где находитесь? И какой повод для шутки выбрали?

– Я вовсе не шучу. Вы можете позвонить в полицию, отыскать старшего следователя Панина, он занимается поиском убийцы Григория Антоновича, и поговорить с ним. Я оставлю вам номер своего телефона и его, и прогуляюсь. А вы не затягивайте, я вас очень прошу, у нас время дороже золота, и счет идет на часы. Как будете готовы, звоните мне. Я буду неподалеку.

– Я разговаривал с Паниным, никакой околесицы о вурдалаках он не нес, в отличие от вас.

– Меня зовут Ира Зорина. Панин и еще один его коллега в курсе происходящего. Поговорите с ним. Очень, очень вас прошу, – с нажимом проговорила Ира.

***

– Ну, что батюшка? – ехидно спросил Сережка.

– Чуть психиатричку мне не вызвал. Сан, видимо, не позволил мне в лицо швырнуть фотки. А то бы, пожалуй, и головой в купель бы меня окунул, – с деланым весельем ответила Ира.

– И кадилом по заднице надавал! – подхватил он шутку. Они отошли от церковных ворот, закурили и принялись ждать. Скучно моросил дождь, а зонта они не взяли. Платок намок, от этого голова у Иры зачесалась.

– Вот копается! Два раза уже можно всю историю пересказать! Может, Миху с Витьком пока за краской отправим? – раздраженно спросил Сережка.

– Да, давай. Хотя, знаешь, может батюшке с непривычки нужно пять раз повторить, чтобы убедиться, а мы бы пока водички святой из церкви натаскали? Как-то мне спокойней, когда все вместе.

– Ну, давай так.

Но телефон как раз запел.

– Да!

– Ирина Владимировна?

– Да, я.

– Зайдите ко мне в кабинет.

– Иду, – она отключила трубку, – Пошли?

– Ну, с богом!

***

– Игнат Геннадьевич сказал, у вас и видеозапись есть?

– Да. Это Сергей, это Роман Артурович. Сережа, включай.

Сережка открыл ноутбук, нажал на “Воспроиведение”.

“…сюда, Нина, мать твою, Николаевна!!! Слышишь меня, свинища ты проклятая?! Я здесь!”

“Спокойно, Ирина Владимировна, спокойно! Не провоцируйте ее чересчур!”, “Миша, Аня, киньте мне зажигалку, скорей, она идет!”, “Возьмите мою”, “Э-эх, “пропагандируете курение, Ирина Владимировна”…

Запись была плохого качества, но что они могли выжать из ноутбука? Однако, ближе к концу Роман Артурович уже вытирал пот со лба и щек. Он был шокирован. Глаза его, недоверчиво прищуренные сначала, теперь были широко открыты.

– Она выпрыгнула из окна? Там не четко видно.

– Она выпрыгнула сквозь стену. Ее удерживает наш синий забор почему-то. Сквозь остальные стены и заборы она свободно проходит.

Роман Артурович налил себе воды из графина, выпил.

– И какой у вас план?

– Она боится святой воды, успокаивается от запаха ладана и не может пройти через синий забор. Пока, – этот пункт Сережка подчеркнул, – Мы собираемся съездить в Сатеево, поискать ее тайничок под печкой, в квартире Ириной сестры поищем, деревенскому плотнику закажем гроб с синей обивкой, а тем временем Панин с Тришкиным нам бумаги на перезахоронение подготовят.

– Так. Чем я могу помочь?

– Нам нужна ванна святой воды и какое-нибудь надежное средство, чтобы она во второй раз не вернулась, – тихо и твердо сказала Ира.

– Над этим нужно подумать. Раз обряд отпевания ее не успокоил, то… Мне нужно подумать. Посоветоваться. А на счет святой воды – куда вам налить?

– У нас в машине две бутыли по девятнадцать литров.

– А воронка есть?

***

– Ну, теперь поедем в шкафу рыться? – Миша преисполнился оптимизма при виде двух огромных бутылей святой воды.

– Погоди-ка, “смс”… От Тришкина. Сейчас я этого Геннадия Павловича наберу.

– Почему стоим? – спросил из кузова Сережка.

– Ира звонит Черкесову.

– А, понятно.

Долгих девять гудков ждала Ира, пока Геннадий Павлович ответил.

– Алло.

– Геннадий Павлович?

– Я.

– Меня зовут Ира Зорина, мне нужно с вами поговорить.

– А, вы от Андрея Ивановича? Вам нужно из-под печки что-то забрать?

– Да. Но… ОТ АНДРЕЯ ИВАНОВИЧА?

– Да, он ко мне заходил, мы с ним выпивали вместе. У меня, знаете ли, с женой несчастье случилось… – он замялся.

– Геннадий Павлович, я знаю про ваше горе. Примите мои соболезнования. И простите, что мы так некстати вам на голову свалились. Вам сейчас не до гостей, конечно.

– Да ладно, о чем речь. Надо, значит надо. Мне тут боязно одному-то, честно говоря.

– А Андрей Иванович… Э… Как бы это лучше сказать?..

– Дедушка ваш, – подсказал Геннадий Павлович.

Сережка и Виктор выпрыгнули из кузова и встали у открытой дверцы Газели с любопытством, прислушиваясь к разговору.

– А, да, конечно, – ошарашенно ответила Ира. Хорошо, что Геннадий Павлович не видел в этот момент Ириного лица, – Я не ожидала, что он вас предупредит. А что еще он сказал?

– Что вы хотите купить у меня этот дом.

– Да? – еще немного, и Ирины глаза вылезут из орбит окончательно, – Так и сказал?

– Да. Хороший у вас дедушка, заботливый. А я вам буду благодарен, если вы его купите. Только можно мне будет иногда к вам в гости заезжать? А то жена моя здесь… И огород весь она засадила.

– Конечно, какой разговор, – Ира пыталась собраться с мыслями, – Я бы, в таком случае, подъехала к вам через пару часов. Вам удобно?

– Без проблем!

– Геннадий Павлович, а можно вам странный вопрос задать? – внезапно Иру охватило дурное предчувствие.

– У меня странности на каждом шагу, с того самого дня, как жена умерла. Давайте, спрашивайте.

– Вы где-нибудь поблизости не заметили густого роя мух или странного запаха?

– Вроде бы ничего такого. Жарко, солнечно, тихо, – Геннадий Павлович сделал глоток холодного “Жигулевского”, подумал, что оно в точности такое, как было в его молодости, проникся благодарностью к Андрею Ивановичу, оставившему для него пиво в ведре с водой.

– Тогда все отлично. До встречи, Геннадий Павлович!

– До встречи, Ира!

Ира отключила трубку и оглядела мужчин по-прежнему вытаращенными глазами.

– Опять не слава богу? – вопросил Виктор.

– Что опять-то? Не томи! – поторопил ее Сережка.

– Его навестил мой дедушка. Они прибухнули вместе. Дедушка предупредил его, что мы приедем забирать кое-что из под печки. И что я куплю его дом.

Вся компания разом потеряла дар речи. Первым пришел в себя Миша.

– Поехали пооперативней, прошмонаем сестренкину квартирку, а потом поедем в эту заколдованную, едрить ее, деревню разбираться, какие там еще Иркины родственники пооживали, чтоб им всем земля пухом!

– И то верно! – поддержал устало Виктор.

– Парни, посмотрите снимки со спутника в Интернете, а то у Черкесова подозрительно солнечно и жарко…

***

– О, лифт – это прекрасное достижение цивилизации!

– Миха, ты прав, братан. Но иногда простой синий забор круче.

– Ребята, помня образцово-показательную семейку моей сестры, могу предположить, что заначек там больше одной.

– Значит, рассредоточимся по всей квартире. Плинтусы отрываем? – поинтересовался Виктор.

– Там, где это логично. Мебель стоит там же, где была у них. За стенкой, к примеру, можно не искать. Я так думаю.

– Да без разницы! Крушим все к чертовой бабушке по полной программе! – хищно заявил он, и глаза сверкнули от предвкушения.

– Витек, только без фанатизма, а то ремонт на нас с Ирой ложится!

– А вдруг там денег напрятано столько, что вы за их же счет и ремонт сделаете?

– Да не худо бы!

Они ввалились и квартиру и, не разуваясь, сразу отправились к большому шкафу-купе.

– Парни, у меня предложение, – остановилась Ира в шаге от шкафа, – Пока мы тут копаемся, пока проездим в это проваленное Сатеево, с учетом нашего заезда в церковь, а еще и краску купить нужно…

– Ближе к делу, любимая.

– Давайте закажем пару пицц?

– Самая хорошая идея за день! – от души похвалил Виктор и пожал ей руку.

– Я закажу! – вызвался Миша, – Кто какую будет?

– Я любую буду, кроме вегетарианской, – отозвались Ира.

– Мне где побольше колбасы и сыра, – четко определился Сережка.

– А мне без оливок и морепродуктов. Ненавижу оливки, – признался Виктор.

– Все понял, – с этими словами Миша удалился в кухню. Через минуту он уже делал заказ, – Алло, пиццерия?..

– Я пойду вот тот шкаф расковыряю, – вызвался Виктор.

– А я в санузле пошарю, – и Ира со вздохом отправилась в туалет. Несколько минут слышалось лишь сопение и потрескивание фанеры.

– Есть! – радостно провозгласил Сережка.

– Да ладно! Все так просто? – Миша выскочил из кухни.

– Не все, – таинственно заявил Виктор и подошел к торжествующему Сережке, – Вот это я нашел в том шкафу, что поменьше, – и гордо протянул Сережке конверт.

– И в этом шкафу такой же. Ир, выходи, смотри на нашу добычу! Где ты там? – он открыл дверь туалета и застал Иру в какой-то редкой позе из курса йоги для продвинутых, – Ты чего?

– В коробе, где трубы проходят, что-то есть. Только вот пока я это вытаскивала, уронила, и теперь оно упало еще дальше.

– Давай я достану.

– Вряд ли, тут нужна тонкая рука. Или сломать долбаный короб! – сатанея, прорычала Ира, – Елки-палки, я кажется застряла, – испугалась она и сразу вслед за тем разразилась неудержимым хохотом.

– Я помогу, – наклонился он к ней и тоже расхохотался, от смеха силы его покинули, и он упал на одно колено, – Пацаны, тяните репку, – сквозь смех с трудом проговорил Сережка, – Я ее держу!

Парни рассмеялись, и смеялись все веселей и веселей. Наконец Миша зацепил Сережку за ремень джинсов и потянул на себя. Ира взвизгнула, Миша поскользнулся и упал, увлекая за собой Сережку, Ира пробкой вылетела за ними из туалета.

– Поранилась? – заботливо спросил Сережка с пола.

– Кажется, нет, – рассеянно ответила Ира и показала свой трофей: в самых кончиках пальцев, указательного и среднего, она держала третий конверт, но он отличался от первых двух.

– Ого! У тебя не такой, дай-ка взглянуть, – Сережка быстро поднялся на ноги, взял у Иры конверт и нетерпеливо раскрыл, – Вот уж действительно, образцово-показательная семья, жена от мужа прячет кэш, а он от нее кредитку! – он презрительно усмехнулся и отдал карту Ире. На карте было написано: “Kostrov Alexey Ivanovich”. Все по очереди посмотрели карту, повертели в руках.

– А пин есть?

– Ага. В конверте все и лежит, и карта и договор.

– Не напрасно ли вы повыбрасывали все вещи из квартиры Ириной мамаши, вдруг там такие же запасы были?

– Так вы думаете, что это все заначки? Может, пока пиццу ждем, поищем еще?

– А давайте, почему нет?

– Нормальный квест! Вперед!

Все болтали наперебой, усталость как рукой сняло.

– Пицца за счет Костровых!

– Миха, мы тебе сейчас еще и полный бак зальем!

– К системнику снизу приклеена еще одна заначка!

– Это не квартира, а Клондайк какой-то!

– Миха, ты лимонад или сок заказал?

– А то! Я подозревал, что нам выдадут на обед из найденных сокровищ!

– Вот и хорошо. Кажется, ничего не пропустили. Где там наша пицца?

– Теперь вроде бы все проверили. Больше я не знаю, где можно что-то спрятать типа денег.

– Уф! Перекур!

Вся компания вышла на балкон, Ира закурила.

– Интересная у тебя была семья, мать у тебя отжала бабушкин дом, сестра с мужем и дочерью друг от друга деньги прятали.

– Да уж, те еще затейники.

– Слушайте, я посмотрел спутниковые снимки, так над Сатеево все в тучах. Откуда ему там солнышко светило, кто понимает?

– Вон, смотрите, наша пицца приехала!

– Ну, наконец-то!

Через несколько минут все сидели на диване и с аппетитом уплетали пиццу. Ирин телефон зазвонил.

– Да!

– Ира? Здравствуйте еще раз, это Геннадий Павлович. А почему вы спрашивали про мух?

Ира подавилась, закашлялась.

– Вы видите поблизости рой мух?

Все перестали жевать.

– Ну, да. Прямо перед окном гудит целая орда с меня ростом.

– Геннадий Павлович, не выходите из дома, слышите? Мы едем, – она отключила трубку и побежала к дверям, – По коням, ребята! Она в Сатеево! Витя, ты с нами? Или беги к Ане, да, лучше поезжай к ней, мы позвоним!

– Вы что, втроем на нее пойдете?!

– Витек, правда, ты настоящий друг, но жену твою кондрашка хватит, если она к ночи останется одна, а ты с нами в пекло кинешься, – Сережка пожал руку Виктору, крепко обнял его. Миша сделал то же самое.

– И что, я как дурак сейчас поеду домой, а вы на войну?

– Нет, ты не дурак, ты прекрасный заботливый муж, – искренне заверила его Ира и тоже пожала ему руку, – И нам будет не хватать тебя и Ани, но вы нам дороги, Аня совсем обессилела, ей нужна твоя поддержка.

– Я все равно чувствую себя лишним. Давайте так: забираем Аню с работы и ломим в Сатеево всей толпой.

– Черт меня подери! Витек, ты настоящий мужик!

– Да, но…

– Ну, все, Ира, мужики все решили. А теперь быстро едем!

Они помчались вниз, прыгая через ступеньку, не дожидаясь лифта.

– Ань, собирайся бегом! Срочно едем в Сатеево! Она уже там! Мы заедем за тобой! – говорил Виктор в трубку на бегу.

Они рвались через улицы, будто и вправду пробивались к линии фронта. Еще два поворота, и они увидели Аню, ожидающую их на крыльце. Машина остановилась, скрежеща тормозами, дверца распахнулась.

– Анюта, запрыгивай! – Ира протянула подруге руку. Едва захлопнулась дверь за Аней, как Газель дернулась вперед, словно разгоряченный конь.

– Аня, ты голодная? Мы тебе кусочек пиццы оставили, поешь, он в кабине! – крикнул из кузова Виктор.

– Ага, только держись крепче! – посоветовала Ира, подавая коробку Ане.

– Спасибо. Так, что я пропустила? Давайте во всех подробностях.

– Миш, не забудь притормозить перед магазином с краской. Ну, так вот. Приехали мы в церковь, значит. Я напялила платок, и, конечно же, весь день дождь…

29.

Небо посветлело, вечер был теплым, но у пассажиров Газели, несшейся в направлении деревни Сатеево было пасмурно на душе. Машину раскачивало и кидало из стороны в сторону на ухабах, даже в кабине было не сладко, что уж говорить про крытый тентом кузов, из которого то и дело долетал то звук опрокинувшегося табурета, то бряканье баллончиков с краской.

– У меня от страха руки вспотели.

– И не говори, Аня. Вот чует мое сердце, сегодня мы от нее так легко не отделаемся.

– Не горюйте, девчонки! Дадим мы ей прикурить! Если только колеса по дороге не потеряем, – пошутил Миша.

Он старался подбодрить их, но чем ближе они подъезжали к деревеньке, тем больше он чувствовал тревогу. Будто там их ждала не одна мертвая тварь, а несколько. И как будто бы у этой бешеной стаи уже были приготовлены ловушки и придуман план. Днем вся эта кампания выглядела веселым приключением, но чем ниже опускалось солнце, тем меньше оптимизма оставалось у Миши. Да впрочем, то же самое мог сказать о себе каждый из них.

Наконец они въехали в Сатеево. Деревья захлопали ветками по стеклу, защекотали тентовые бока Газели, словно говоря: “Зачем вы сюда приехали? Уезжайте, пока не поздно! Стойте, остановитесь и разверните машину назад!”. Вот последний поворот направо, простая проселочная дорога идет мимо будки колодца, мимо низеньких старых домиков, огородиков с деревянными покосившимися от времени заборчиками, на заборчиках сохнут половики и стеклянные банки. Ни одной собаки, ни одной кошки. Запах скошенной травы, обычно такой нежный, пряный, сегодня вызвал прилив тоски. Они остановились напротив дома Геннадия Павловича.

– Где бы здесь машину-то оставить? – нахмурился Миша.

– Давай там подальше за домом? Там старый карьерчик есть, он теперь совсем почти зарос и въезд в него пологий, можно там оставить. Прятать машину здесь все равно негде.

– Блин. Вот это проблема. Об этом мы не подумали, – забеспокоился Миша.

– Меня больше волнует, что я ее нигде не вижу, – Аня напряженно всматривалась в дисплей видеорегистратора. Затем достала телефон, включила видеозапись и огляделась вокруг через объектив смартфона.

– Да уж, у нее есть какой-то план, раз прячется, – Ира с опаской посмотрела по сторонам, тоже достала телефон.

Машина остановилась в центре крошечного деревенского карьера, в котором раньше печник добывал песок, да остальные жители понемногу набирали себе песку на разные бытовые нужды. Теперь это была почти круглая яма с практически ровным дном, поросшим травой, метров семи в диаметре. Несколько секунд никто не трогался с места. Машина казалась последним островком безопасности.

– Ну, сиди-не сиди, а дело само не сделается, – проворчала Ира и привстала. Пришлось и Ане выбираться из машины, потому что она сидела ближе к двери. Миша тяжело вздохнул, вынул ключ из замка зажигания и выпрыгнул из машины. Так ныряют в холодную воду, чтобы не передумать и не вернуться на теплый берег. Все пятеро вооружились баллончиками с синей краской.

– Давайте сразу воды нальем, – предложил Виктор, – Серый, подержишь воронку?

– Конечно.

– А что, если нам самим обрызгаться водой? – предложила Ира.

– Я – за! – сразу отреагировала Аня.

– И я! – горячо поддержал Миша.

– По-любому нужно! – веско заметил Виктор.

– Ну, в таком случае, вот вам первый пульверизатор, начинайте! – Сережка протянул Ире первую бутылочку. Ира брызнула в Анину сторону, та зажмурилась и рассмеялась. Выхватила у Сережки из рук вторую бутылку с водой, быстро накрутила насадку и брызнула в Иру. Она взвизгнула, расхохоталась, и вместе они обрызгали Мишу. Началась водяная вакханалия. Все брызгались друг в друга, смеялись, напряжение исчезло.

– Ну, что? Может, хватит? – весело спросил Сережка.

– Да, погнали! – улыбаясь ответил за всех Виктор и подхватил бутыль. Миша взял вторую. Аня взяла в одну руку воду и краску, во вторую телефон, и пошла впереди всей процессии, глядя на дорогу с помощью видеокамеры.

Дорога, по которой они приехали, шла вдоль дома Ириной бабушки, а затем убегала дальше, мимо поля, начинавшегося сразу за домом, на пастбище, и в лес. Вечерело, пастух гнал коров в деревню. Хотя… Слово “гнал” не очень подходило процессу. Коровы шли привычным путем, не спеша, лениво отмахивались хвостами от мошкары, которой в августе было полным-полно. Так что пастуху оставалось только так же неспешно топать за стадом, пощелкивая семечки. Корова, что шла впереди, дойдя до угла дома как-то споткнулась, будто наткнулась на невидимый забор, встала, как вкопанная, ее подружки от неожиданности ткнулись в нее, друг в друга, в конце концов все стадо остановилось. Животные затоптались на месте, беспокойно замычали.

– Ну! Чего встали?! А ну! Пошли! Пошли! – зычным голосом заругался пастух, протиснулся вперед, подхватил первую корову за веревочный ошейник с колокольчиком и и двинулся вперед.

– Иди, Розка, шевели копытами! Чего ты? Иди к бабушке, она тебя подоит, вишь вон, все из-за тебя встали,– без злобы поругался пастух. Коровы с мычанием двинулась следом, и вскоре скрылись за поворотом, мычание резко прекратилось.

– Тревожный симптом, – мрачно прокомментировал Сережка.

Геннадий Павлович с удивлением разглядывал странную компанию, поднимающуюся из карьера к его крыльцу. Он поспешил к дверям, отметил, что в комнате появился неприятный запах, но не остановился и не стал обдумывать это открытие.

– Здравствуйте, Геннадий Павлович! – Виктор поставил бутыль на пол и пожал руку хозяину, – Виктор.

– Сергей, – представился Сережка и у тоже пожал руку Геннадию Павловичу. Миша повторил ритуал. Ира просто приветственно помахала рукой, – Ира. А это Аня.

– Очень приятно. Проходите. Что это у вас?

– Святая вода, – серьезно ответила Аня. Геннадий Павлович остановился и растерянно посмотрел ей в глаза, потом оглянулся на две большие бутылки, но промолчал. Аня продолжала осматривать дом через объектив камеры, как через лупу. Геннадий Павлович засомневался. Сумасшедшие они что ли? Но решил пока потерпеть. Воинственная компания пошла обследовать все уголки дома. На чердаке пахло пирогами, молоком и табаком.

– Я смотрю, чердак у вас самое обжитое помещение? – спросила Ира сверху.

– У кого? У меня? – удивился Геннадий Павлович, – Я туда и не поднимаюсь. Валентина не позволяла. Да и лесница на чердак уж больно хлипкая.

Друзья недоуменно переглянулись. На чердаке царил идеальный порядок, ни пылинки, ни соринки. Старый круглый стол, покрытый скатертью с бахромой, деревянное кресло, набитое конским волосом и обтянутое черной кожей, книжный шкаф, платяной, односпальная кровать – все выглядело так, будто именно здесь и живет хозяин дома в последнее время. Лесница на чердак и вовсе имела вид недавно построеной и покрашеной. Геннадий Павлович в свою очередь был заподозрен в легком сумасшедствии, но ему было простительно, ведь у него такое горе. Никто не придал значения этому. Задача была у них поважней, во что бы то ни стало нужно было отыскать Нину Зорину, и успеть с этим до заката.

– Уютно здесь. Ощущение такое, как будто в гости к бабушке приехали, правда? – Аня провела пальцем по корешкам книг, – Даже не хочется думать о плохом.

– Да. Как ни странно это звучит,– поддержал жену Виктор.

– Ребята, – тихонько позвал Сережка, – А солнце и должно быть так высоко?

Все уставилась в чердачное окно. Солнце светило ярко, и стояло высоко в безоблачном небе, как будто вот-вот перед полуднем. Ира зажмурилась, и ей показалось, что кто-то поцеловала ее в лоб. Она медленно открыла глаза. И в эту секунду в голове каждого из них послышался голос. Словное очень издалека некто кричал изо всех сил: “ Темнеет! Худо! Темнеет!”

– Кто здесь?! – испуганно спросила Аня и оглянулась.

И тут все вокруг преобразилось. За окном потемнело, и солнце оказалось на линии горизонта, его краешек уже спрятался за верхушками елок дальнего леса.

– Что это такое? Что сейчас было? – испуганно спросил Миша.

– Кажется, дом со мной поздоровался, – неуверенно ответила Ира.

Она огляделась. Все кругом было покрыто толстым слоем пыли, под ней невозможно было разобрать, где стол, а где лыжи или книги. Лесница жалобно скрипела под ногами, когда они опускались вниз, с трудом в потемках нащупывая ногами ветхие ступеньки. Больше никто не чувствовал себя уютно, наоборот. Дом теперь производил впечатление болезни, будто неизвестный недуг изуродовал его, и сейчас дом стонет беспомощно, и просит пощады. Они прошли в комнаты. Аня тщательно рассматривала каждый угол при помощи телефона.

– Видишь ее? – нетерпеливо спросил Виктор.

– Не вижу.

– Да где ж ты прячешься?! – раздраженно воскликнула Ира.

– Может, в нужнике засела? – предположил Сережка.

– Стоп, ребята! Чувствуете запах? – остановил друзей Миша.

– Подпол! – осенило Иру, – В подполе нужно проверить!

– А кого вы ищете? – с беспокойством спросил Геннадий Павлович.

– Убийцу вашей жены, – просто ответил Миша. Он присел, откинул половичок и взялся за кольцо дощатого лючка в погреб.

– Что? Что ты сказал, сынок? – дрогнувшим голосом спросил Геннадий Павлович, – Кого-кого вы, говоришь, ищите? – он взял Мишу за плечи, поднял и взглянул ему в глаза.

– Мы знаем, кто убил вашу жену. Мы хотим, чтобы она больше никому не смогла причинить зла, – мягко проговорила Ира, – Она где-то здесь прячется. Мы собираемся найти ее и похоронить.

Геннадий Павлович стиснул зубы, помолчал секунду, отпустил Мишины плечи и вышел в сени.

– Куда он? – испугалась Ира, но он уже вернулся, и в руке его блеснул топор.

– Помогу я вам, пожалуй, – решительно заявил вдовец.

– Наш человек, – одобрил Виктор.

– Позвольте топорик на секунду, – попросил Сережка, взял из рук удивленного мужчины топор, облил острие краской, вернул.

– Это еще зачем?

– Она не любит синий цвет. И святую воду. Ну, Миха, давай!

Миша рывком открыл дверцу. В темноте погреба без всякой видеозаписи они увидели то, что и ожидали. Чуть присев на распухших ногах, в погребе стояла Нина Николаевна. Она злобно смотрела своими мутными глазами прямо в лицо Геннадию Павловичу. Аня вскрикнула и отступила. Нина Зорина резко обернулась на звук. Слишком уж резко.

– Ребята, что-то изменилось, – встревоженно проговорила Ира.

– Она? – тихо спросил Геннадий Павлович, не сводя глаз со злобного мертвого лица.

– Она. Осторожно, Геннадий Павлович, она сильная, как медведь.

– Ничего, Ира, ничего. Она свою порцию сегодня получит, ты не сомневайся, – твердо ответил тот, перехватывая топор поудобней и вставая в позу, напоминающую бейсболиста с битой.

Мертвая быстро осмотрела всю компанию, торопливо переступая ногами, повернулась вокруг себя. Теперь она напоминала гигантскую сову. И лицо ее стало отражать больше эмоций. Она резко отступила в темноту погреба.

– Что она делает?!

– Да леший ее знает, Витек, прикрой жену! Миха, смотри в оба!

– Аня, Витя, бегите скорей, проведите черту вокруг дома!

– Точно! – Витя взял жену за руку и они со всех ног бросились на улицу.

– Ирка, да ты что, очумела?! Хочешь ее здесь с нами запереть?!

– Нам, Сережа, в этом доме она ничего фатального не сделает.

– Не двигайся! – заорал Миша диким голосом и нацелил на Иру пульверизатор.

Она вздрогнула, на секунду удивилась, затем все трое резко обернулись. За спиной у Иры стояла Нина. Стояла и улыбалась во весь рот. Ни следа от воздействия святой воды. Сгорбленная фигура, взгляд исподлобья, гнилые десны, раздувшееся лицо и губы, обвислые нижние и верхние веки. Но вот глаза, они ничуть не прищурились от этой сатанинской улыбки. Мороз пробещал по коже у всех четверых.

– О, привет, мамуля, – отнюдь не приветливо поздоровалась Ира. Мамуля продолжала молча смотреть на дочь, и жуткая улыбка, не предвещающая ничего хорошего, не сошла с ее лица.

– Палки! – наконец потребовала она и протянула руку ладошкой кверху.

– Палки? Какие еще?.. А, благовония! Слушай, я забыла про них. Завтра привезу.

– Палки! – повторила она злобно, и ее неестественная улыбка задрожала, превращая лицо в злобный оскал. Ира подняла руку с баллончиком, инстинктивно готовясь к удару.

– В машине посмотрю! – быстро сказал Миша и побежал на улицу.

– Все для вас, – сквозь зубы проворчала Ира, – Показывай, где спрятала золотишко.

Нина Николаевна снова растянула рот в дикой улыбке.

– Тут, Ира, какой-то подвох имеется, это точно, – тихо проговорил Геннадий Павлович.

– Не сомневаюсь.

– Там, – не сводя немигающих глаз с дочери, ответила Нина Николаевна и указала рукой направо, в сторону крохотной комнатки, где когда-то давно спала маленькая Ира.

Четверка попятилась в сторону спальни, покойница осталась на месте, только слегка повернула голову, как бы не желая терять дочь из виду. Едва компания скрылась за косяком, Геннадий Павлович зажег свет, задвигал какие-то коробки.

– Мы этой комнатой не особенно пользуемся, здесь Валентине моей не нравится. Не нравилось. Ну, вот так как-то.

– Я думаю, вот здесь нужно искать, здесь как раз половица из двух частей состоит, – предложила Ира.

– Давай я, – сказал Сережка, присел на корточки, простукал половицы, потолкал их. Та самая, разделенная на две части, оказалась крышкой тайника. В этом месте внизу печки была небольшая арка, где можно было сушить обувь. В ней и располагался конец дощечки, на который следовало нажать, чтобы открылся тайник.

– Нашел? Отлично! Что там, Сереж?

– А там пусто.

– Пусто? – хором переспросили Ира с Геннадием Павловичем и посмотрели вниз, в пустую нишу.

За их спинами раздался громкий лающий хриплый смех. Вся троица подскочила на месте и повернулась назад. Нина Николаевна стояла на старенькой пружинной кровати с хромированными металлическими спинками, украшенными блестящими шарами.

– Что это за шутки? – ледяным тоном осведомилась Ира.

Ее мать вдохнула, зашлась в хохоте и повалилась на кровать. Кровать жалобно заскрипела, содрогнулась, ножки проскребли полосы в краске на полу. В воздухе непонятно откуда раздалось невнятное сердитое ворчание. Все в страхе замерли. Затем мертвая вскочила на четвереньки и поискала глазами источник звука на стенах и на потолке. Лицо ее утратило веселость.

– Что, черт тебя дери, здесь происходит? – Ира теряла терпение.

– Вот палки! – влетел в комнату Миша, держа в вытянутой руке пачку. Нина Николаевна сделала резкий выпад и выхватила картонку из Мишиной руки, тот отпрыгнул от неожиданности. Злобная тварь откусила верхушку пачки, зубами вытянула из крепкого пакетика макушки палочек с ароматом ладана, с жадностью, торопясь прожевала их, замерла. В полторы секунды уродство разлагразлагающегося трупа отступило. Геннадий Павлович ахнул и перекрестился, его не оставляло ощущение дурного сна, нереальности происходящего.

– Сама попробуй поискать, мне они все равно не отдадут. Да и никому другому, – Нина Николаевна презрительно смерила взглядом Сережку, и уселась на кровати, свесив ноги.

– Ты бесишь меня, – сообщила Ира, присела и сунула руку в тайничок. Сережка усмехнулся.

– Что тут у вас? – с тревогой спросил Миша.

– Золотишко пропало, – издевательски ответил Сережка, глядя на притихшую усопшую, – Ну, что там, Ир? Материализовалось что-нибудь?

Ира поднялась на ноги, повернулась к друзьям и смущенно протянула вперед полную горсть золотых цепочек.

– Вот.

– Господи Иисусе! – вновь перекрестился Геннадий Павлович.

– Это не все, – с презрением добавила Нина Николаевна.

– Ира, давай! – скомандовал Сережка, забрал у нее золото и повернул обратно лицом к печке. Та послушно присела и запустила руку в тайник.

– Вот, еще это, – подала Сережке тонкую пачку долларов, перетянутых резинкой. Миша присвистнул. Сережка рассовал добычу по карманам.

– Вот теперь все. Закрывайте. Закрывайте! – отчего-то забеспокоилась покойница.

– Ира, загляни-ка туда еще разок, – спокойно распорядился Сережка и поднял забытый уже пульверизатор в сторону Нины Николаевны.

– Вот же ты, Нина Николаевна, сволочь жадная! – прокряхтела Ира, наклоняясь к самому полу и засовывая руку поглубже, в самый дальний угол тайника, – А всю жизнь на бедность жаловалась! Ни себе, ни людям, – она, наконец, встала на ноги.

– Что это? – удивленно спросил Миша, и все склонили головы над раскрытой Ириной ладошкой, позабыв про чудовище на кровати.

– Какой-то амулетик, похоже. Совсем почернел. Это уж точно не золото.

– А ну, отдай это! – дико вскрикнула мертвая и выбросила вперед руку, пытаясь выхватить неизвестный предмет из Ириных рук.

Ира инстинктивно сжала кулак и вскинула руки, защищаясь. Неожиданно для себя, она брызнула в мертвую мать синей краской вместо святой воды – и баллончик, и пульверизатор она держала в одной руке. Та отдернула руку и прикрыла ею голову. Краска покрыла руку от пальцев до плеча и правую сторону головы нападавшей. На мгновение все замерли. Медленно Нина Зорина опустила руку и повернулась лицом к дочери. Ладан перестал действовать, черты ее исказились, глаза стали мутными. Молниеносным движением она схватила Иру за горло, прижала к печи и подняла наверх.

– ИРА!!! – закричал Сережка и вцепился в мертвую руку, забыв в панике про пульверизатор.

В тот же момент топор Геннадия Павловича врезался в толстое запястье, сдавившее Ирину шею, и отсек его. Ира упала, сдернула с шеи руку, продолжающую сжимать пальцы. Миша брызнул в безрукую Нину святой водой, но она подпрыгнула с невероятной скоростью и силой – облачко брызг не успело даже коснуться ее – прошла сквозь потолок и… Застряла. Все, что покрылось краской, осталось внутри комнаты. Четыре пары глаз смотрели на эту нелепость в полном недоумении. Она спрыгнула на пол. Сунула руку в стену – рука свободно прошла. Попробовала просунуть вторую – никак. Она взбесилась и ударила окрашенной рукой без кисти в стену изо всех сил. Стена проломилась, но только мертвая Зорина вынула руку из пробитой стены, как доски и старенькие, еще советские, обои выправились, словно ничего и не было. Она обезумела. С остервенением стала бить все, что попадалось под руку, крушила и ломала мебель, стены, потолок – все бес толку. Предметы крошились и собирались снова, будто фильм перематывался в обратную сторону. Она набрала воздуха в грудь и оглушительно заорала.

– Бежим! Скорей! – очнулся Сережка, подхватил Иру, подтолкнул Мишу, Геннадия Павловича подгонять не пришлось – все бросились вон из дома.

Едва последняя нога переступила порог, дверь с силой захлопнулась. Ира свалилась на траву, лицом к дому, одна рука прижата к шее, вторая крепко держит трофеи. Мужчины отбежали на пару шагов дальше. Аня и Виктор стояли справа от них, держась за руки, у ног валялись пустые баллончики из под краски. Дом весь был обведен по низу синей полосой, каждое окно и дверь, даже маленькое окошко в погреб – ребята постарались на совесть.

– Что там происходит? – ошеломленно спросил Виктор.

В эту секунду в окно вылетел стул, но, не успев упасть на землю, тем же маршрутом вернулся на свое место, осколки стекла слились в единое полотно, разбитая рама собралась вновь в геометрически правильную конструкцию. Послышался тяжелый топот, затем крыша дома разлетелась на три части, осколки шифера брызнули во все стороны, над крышей взлетела отчетливо различимая на фоне луны грузная фигура беснующейся демоницы, но, будто привязанная в глубине дома, перевернулась вниз головой, дернулась и свалилась обратно. Крыша со скрежетом и шумом закрылась за ней, каждый осколок шифера улегся на свое место. Снова чей-то голос внутри дома невнятно произнес несколько слов, уверенным тоном, отдавая распоряжение, твердый, низкий мужской голос. Казалось, он принадлежал тому, кто дирежировал этим безумным концертом.

Тремя дворами с пустующими ныне домиками левее, в маленькой бревенчатой избушке спала старенькая, почти совсем глухая старушка, баба Надя, так она представлялась новым людям. На соседней кровати лежала младшая правнучка бабы Нади, Алина, девушка лет восемнадцати – бровь проколота, два кольца нависли над ресницами, одно полукольцо свесило рожки из носа, следующее кольцо примостилось на губе. Пальчиком с ободранным черным лаком на ногте Алина листала плэй-лист в телефоне, другим пальцем, с тату в виде скрипичного ключа, поправляла в ушах наушники. Вдруг обе они вскочили, потому что дом их явственно содрогнулся. Алина выдернула наушники из ушей, подошла к окну, отодвинула занавеску, уставилась в темноту. Земля содрогнулась во второй раз. С окраины деревни, оттуда, где старый карьер и поле, доносились дикие крики и грохот.

– Опять Зоринский дом, – проговорила баба Надя, многократно крестясь, не без труда встала с постели, прошла в красный угол и зажгла свечу перед иконой, – Думали, последняя Зорина померла, ан вона чего делается, все по новой!.. Господи, Боже мой! На тебя уповаю, спаси мя от всех гонителей моих, избави! Да пресечется злоба нечестивых, а праведника подкрепи!..

– Что за дом? Зоринский? Бабуль, что происходит-то?

– Не к ночи же этакое рассказывать! На-ка вот, святой водичкой тебя побрызгаю!

– Что? Какой еще водичкой? Ай!.. Бабуля!

В доме наконец наступила тишина.

– Ира, ты как? – Сережка присел на корточки рядом.

– А что ты за шею держишься? – забеспокоилась Аня, – Ой, мамочки! Что это у тебя?!

– Сувенир на память, – Ира поддела ногой отрубленную кисть, та откатилась немного, перевернулась и стала небыстро сжимать и разжимать пальцы, – Орехи колоть будет.

– Ты абсолютно и бесповоротно съехала с катушек, – поставила Аня диагноз, – А с шеей-то что?

– Она ее за шею взяла и подняла, – объяснил Миша.

– Больно? – сочувственно спросил Сережка.

– Ужасно больно. Что-то там хрустнуло. И еще у меня спина ободрана.

– Так. Давайте все в машину и поедем в город. Там заедем в травматологию, – скомандовал Миша.

– И давайте по пути позвоним Тришкину, – предложила Аня.

– Обязательно позвоним, он и с травматологией утрясет вопрос, – горячо поддержал Виктор, – Смотрите, у Ирки вся пятерня на шее отпечаталась, вопросы будут задавать.

– А это что у тебя? – остановилась Аня.

– Это было вместе с золотом.

– Так и золото нашли?! А чего молчите?

– Сережа, покажи. А давайте все оттуда по цепочке возьмем? Будет что-то вроде компенсации морального вреда.

– Я – за. Но позже, – сказал Миша и забрался в кабину.

– А куда Геннадия Павловича посадим?

– Давайте вон тот чурбак возьмем, сойдет за табурет.

– Тогда уж на чурбаке поеду я, а Геннадий Павлович пусть на табурете устраивается, – возмутился Виктор.

– Я это примерно и имел в виду…

30.

Следующее утро оказалось солнечным. Небольшие белоснежные полупрозрачные по краям облака не сулили дождя. Аня и Виктор наслаждались домашним уютом, казалось, уже целую вечность они не спали в собственной постели. Своя сковородка прекрасно жарила сырники. В душе на своем месте висели мочалки, бутылочки с шампунями, бальзамами и прочими косметическими средствами верно ждали хозяев. Своя зубная щетка, свой собственный бритвенный станок, своя зубная паста, вкус которой нравится им одним, свои тапочки. Адениумы, драцена, фикус Бенджамина и остальные зеленые питомцы соскучились по опрыскиванию и поливу. Дома было хорошо. Казалось бы, обычные простые дела – полить цветы, покормить дворовых котов у подъезда, пропылесосить пол, помыть посуду – но сколько уюта и покоя они с собой несли! Ужасы и переживания последних дней отступили за линию горизонта. Аня и Виктор смотрели новости, лениво развалясь на диване.

– Знаешь, если я состарюсь и умру раньше тебя, пожалуйста, никакого ладана чтоб на сто метров вокруг меня. Ладно?

– Чего это ты умирать-то собрался?

– Нет уж. Умирать я еще лет сто не собираюсь.

– Смотри мне! – ласково упрекнула Аня мужа.

***

Ира проснулась. Хотела было повернуться на бок (смешно сказать, но она отлежала себе пятки), но не тут-то было. Фиксатор шеи мешал. Следующей помехой был толстый Васька, которого совершенно устраивала поза хозяйки, и никаких перемен он не ждал. Он положил голову на ее правую ногу, лапка под щечкой, на левую ногу положил правую заднюю лапу и так спал. Васины пять кг спросонья довольно трудно было стряхнуть. Ира вздохнула и смирилась. Полежала немного с закрытыми глазами, наслаждаясь тишиной и покоем. Открыла глаза. В комнате был приятный полумрак, солнце мягко освещало комнату, плотные гардины словно просили его: “Нет нет, еще четверть часа мы просим не беспокоить наших подопечных!”, а солнце, как деликатный и воспитанный хозяин дома, будто отвечало: “Конечно, конечно! Я загляну позже! Через полчаса примерно”. Ира снова глубоко вздохнула и улыбнулась. Хорошо дома. Спокойно. Безопасно. Еще чуть-чуть, и все. Можно будет поставить точку. И вернуться к своим мечтам. Ремонт и обустройство комнаты и ванной на втором этаже, машина в кредит, свадьба… Она нащупала рукой Сережкину горячую ладонь и нежно погладила.

– Что?! Что случилось? – он резко открыл глаза. Матильда стерегла сон любимого хозяина, взгромоздившись на его же бок в позе пантеры на ветке баобаба, лапы и хвост свисали вниз. Стоило хозяину шевельнуться, как она, не медля ни секунды, вскочила, выгнула спину и приготовилась к смертельной схватке с врагом любого размера. Не обнаружив армии противника, разочарованно улеглась на прежнее место. Мурка была воспитана в строгих правилах, поэтому в присутствии хозяев на кровать забираться себе редко позволяла. Она прилежно ждала пробуждения своих новых безалаберных опекунов возле подноса с кошачьим тарелками. А раз уж они зашевелились, сочла, что пришло время завтрака, и подала голос из кухни.

– Все хорошо, милый, все хорошо, – Ира поспешила успокоить любимого мужчину – Просто соскучилась.

– А я уж испугался…

Они взялись за руки.

– Как твоя шея?

– Неплохо. Если не двигаться.

– Миха спит еще?

– Кажется, да.

– Пойду кофейку заряжу в кофеварку.

– Боже! У меня будет лучший на свете муж! – прошептала ему в догонку Ира.

– Не буду спорить!

Ира дотянулась до стола и взяла бабушкин амулет. На недлинном кожаном шнурке, прикрепленные друг к другу маленьким кольцом, висели два кругляша полутора сантиметров в диаметре. На одном был цветок с восемью лепестками в круге. Что-то смутно припомнилось Ире про этот амулет. Но, как ни странно, Ира не помнила, чтобы бабушка запросто щеголяла в этом украшении (украшении ли?) поверх платья, к примеру. На втором какой-то древне-славянский знак, значение которого Ире и вовсе было не известно.

– Как думаешь, что это?

– Кажется, это называется Алатырь. Но я не уверена. Нужно в Интернете посмотреть.

– А зачем он нужен?

– Черт его знает. Смотри, а он посветлел.

– Любопытно. Дай телефон, посмотрю, что за амулет тебе подарили.

– На.

– Та-а-ак, – протянул Сережка, подключаясь к всемирной сети, – Посмотрим… Ну, точно, это Алатырь. Написано, что он обладает властью над временем и течением жизни.

– А это что за свастика?

– Сама ты свастика. Это вот, смотри, одолень-трава. Защищает от нападок демонических чар. То, что доктор прописал. Он еще посветлел, или мне кажется?

– А я бы его все равно с мылом помыла для начала.

– А тебе и петрушку не лень с мылом мыть, – подколол ее Сережка.

– А мне ни соседские кошки, ни грузчики в магазине санитарную книжку не показывают. Мало ли что. Где их лапы до петрушки побывали?

– Ладно, не заводитесь, больной. Сейчас кофейку пивнем, сразу настроение поднимется.

– Кто там кофейку предлагает? – раздался сонный Мишин голос с кресла.

– Хочу отдельную спальню, – буркнул Сережка, – Сейчас, господа и дамы, будет вам кофе!

– Сереж, еще зверинец наш покорми заодно, пожалуйста!

– Да я, блин, Золушка уже.

***

– Ну, что? Какой план на сегодня? – спросил Миша, отодвигая чашку.

– Батюшку побеспокоим. Пусть что-нибудь сделает, там, например, дом почистит от нечисти. Чего хихикаешь? Как ты ее собралась в гроб загонять? Она еще и передумать может!

– Все верно ты говоришь. Боюсь только, что на весь дом это не повлияет, но на нее саму должно. Я очень на это надеюсь. Но есть и план “Б”.

– Да? Ну, выкладывай, что напридумала?

– Вот что. Берем вон ту бутылку ацетона и стираем синюю обводку вокруг двери. В машину ставим новый гроб с костями, внутрь кладем ладан и руку. Она забирается в гроб, мы его закрываем и заколачиваем синими гвоздями. Как вам такой вариант? На случай, если она передумала.

– А с чего ей передумать? – удивился Миша.

– Да кто ж ее поймет?

– И все? Вот так просто? – улыбнулся Сережка.

– Ну, да, примерно. А ты хочешь эпическую сцену битвы в стиле кунг-фу?

– Ага.

– А я рада, что все просто. Сколько людей погибло из-за этой дряни! Как по мне, так хватит уже.

Так им казалось в то солнечное утро уходящего лета.

31.

Довольно большая делегация ехала в Сатеево. Тришкин и Панин на служебном автомобиле возглавляли процессию. На заднем сиденье расположился также Роман Артурович в каком-то торжественном одеянии. За ними в микроавтобусе следовала бригада рабочих, которые должны были вскрыть гроб, переложить останки в новый, продезинфицировать могилу. В арьергарде подпрыгивала на ухабах Мишина Газель.

– Тришкин с Паниным молодцы, – рассказывала Ира Ане, – Выцарапали разрешение на перезахоронение.

– А что, нельзя просто так перезахоронить человека?

– Представляешь…

– …пока год с похорон не прошел, нельзя! – перекрикивая шум мотора, объяснял тот же вопрос Сережка Виктору, которым, как обычно, не нашлось места в кабине, – Только в связи с уголовным расследованием…

– …или в случае вандализма, – продолжала Ира, – Так они состряпали бумагу, что имел место вандализм, да еще в рамках расследования уголовного дела…

– …этого Григория, попа убитого. Повезло нам с ними, – гордо заявил Сережка. Виктор покивал и показал большой палец.

– А новый поп что говорит по поводу похорон?

– Привез ткань с надписями, говорит, что она какая-то супер священная, я сам-то не разбираюсь, да еще…

– …проведет специальную церемонию, или обряд, как там у них это называется правильно, типа, чтобы она успокоилась и в гроб улеглась, – Ира подняла брови и поджала губы, за неимением возможности покачать головой, всем видом выражая недоверие, – А после этого…

– …мы ее аккуратно упаковываем, гроб обматываем той тканью, и все! – Сережка хлопнул в ладоши, будто дело уже было окончено.

– …только закопать на Городском кладбище, – закончила Ира мысль и улыбнулась с оптимизмом.

– Хорошо. А если что пойдет не по плану?

– Вот! И я про то. Во-первых, там парни, – Ира показала большим пальцем за спину, – Везут ацетон и наждачку. Нужно убрать черту вокруг двери, иначе все бес толку, по-моему, ей просто не выйти из дома будет…

– …не доверяет Ирка этому обряду. Во-вторых, – Сережка загнул второй палец, – Ладан и этот обрубок складываем в гроб, кругом зажигаем эти палки…

– …уже тошнит от ладана, но это черт с ним, потерпеть осталось немного, – Ира поправила фиксатор на шее, – Закрываем ее, крышку забиваем синими гвоздями и летим на всех парах в город!

– Миха сюда видеорегистратор перевесит, а мы с тобой здесь, здесь и там светильники наклеим, – Сережка пальцем показал, что и куда, – Батарейки уже купили. Как тебе план?

– Дельно, – похвалил Виктор.

– А деньги еще остались? – спросила Аня.

– Не говори, Витек, вся заначка Костровых на это и уйдет. Попу заплати, копарям заплати, да Ирка еще переживает, что они откажутся ее мамашу откапывать, придется больше денег дать, в добавок на Городском тоже копари свои, бесплатно работать не станут. Гроб, два слоя обивки плюс подкладка, бензин – прорва денег улетает. Костровы жмоты, мало денег заныкали. Остается валюта, поменять не успели. Цепочки еще в резерве, две штуки. Ирка отказалась себе взять…

– …засунуть себе эту цепочку! Мне ее вещей не надо. Я вот лучше бабушкин амулет поношу, – сказала Ира и нежно погладила свисающую из под фиксатора пару.

– А что, кстати, они означают? – заинтересовалась Аня.

***

Ира вышла из крепкого деревянного дома, сердито топая каблуками. Щеки ее раскраснелись, губы были плотно сжаты. Она забралась в кабину, сердито хлопнула дверью.

– Собаки жадные! По тройному тарифу копать будут!

– Скажи спасибо, что в принципе согласились, – осек ее Миша.

– Спасибо!

– Ладно, поехали.

– Подожди, этот хорёк с нами поедет.

– А гроб куда втиснем?

– На коленки себе пусть поставит, захребетник!

Из дома вышел небритый неопрятный мужчина в грязных джинсах, грязной темно-синей толстовке, непонятного цвета засаленной бейсболке и высоких резиновых сапогах какого-то неимоверно огромного размера. Без труда запрыгнул под тент Газели, молча сел в углу. Сережка и Виктор внимательно рассмотрели молчуна, переглянулись.

– Поехали, – устало сказал Сережка и хлопнул по тенту. Машина тронулась.

Следующей остановкой был дом плотника. Пожилой плотник был аккуратен, подтянул, сед и предельно вежлив. Но глаза пронизывали заказчиков насквозь. Сережка и Виктор чувствовали себя ворами, когда выносили гроб из сарая. Плотник тронул Иру за плечо.

– Да?

– Вы Ира Зорина?

– Да, это я. А что?

– Этот гроб для вашей матери?

– Да, – Ира напряглась, – В чем дело?

– Да ничего. Не бойтесь. Мой папа делал гробы для вашей семьи. Под красной обивкой синяя, как договаривались. А вам батюшку пригласить бы не помешало.

– Пригласили, – она вздохнула, – Что-нибудь еще?

– Ничего. Желаю удачи!

Ира пожала плечами.

– Спасибо. Возьмите деньги. До свидания.

– Чего он хотел? – спросила Аня.

– А черт его разберет. Сплетню, наверное. Давайте проверим как-нибудь, точно ли там есть слой синей ткани.

– Вот здесь виден краешек, в шве. Смотри, – Сережка с силой отогнул бахрому.

– Ну, вроде не обманул. Поехали.

И они поехали в сторону деревенского кладбища.

Никакого забора вокруг кладбища не было. Просто тесно жались друг к другу оградки, разделенные узкими тропками. Всегда тихо, только вороны, чьи раскидистые черные гнезда раскачивались почти на самых верхушках деревьев, время от времени каркали, переговариваясь о своих вороньих делах. Вряд ли хоть одна ворона на свете догадывается о том, сколько страха и тоски внушает ее голос людям там, внизу. Хотя… Кто знает?

Однако, там, где заканчивалась дорога и начинались тропинки, поджидал второй копарь. Видимо, грязная одежда была их рабочей, потому что от первого копаря второй отличался только меньшим ростом и чуть более плотной комплекцией. Можно даже было подумать, что копать кладбищенскую землю им приходилось постоянно, с утра до ночи. По графику пять через два. Примерно в центре кладбища стояла стела со звездой над братской могилой. Стела была метров двух в высоту, и служила вехой. Ира с Аней шли впереди, за ними Роман Артурович, бережно приподняв подол одной рукой, в другой держа довольно объемный саквояж, далее копари с лопатами на плечах, потом бригада дезинфекторов в преждевременно (по мнению Иры и встречных кустов) натянувших на себя белые полиэтиленовые комбинезоны, синие силиконовые перчатки и противогазы, затем полицейские, Сережка с Виктором, держа за край гроб, и Миша с крышкой гроба. У братской могилы Ира свернула налево, прошла мимо еще четырех оград, повернула направо.

– Пришли.

Копари протиснулись вперед и, воткнув лопаты в землю, также молча принялись снимать секцию ограды. Холмик земли густо порос травой. Было душно. И тихо. Только жужжание мошек, редкое карканье ворон и чирканье лопат, вонзающихся в землю снова и снова. На раскапывание могилы ушел целый час. И, надо заметить, копари не прервалась ни на один перекур, так им хотелось скорей закончить здесь все и бежать. Дезинфекторы нещадно потели, все скучали и перетаптывались, тихо переговаривались. Этот час нашим героям можно было смело провести и в машинах, но копари наотрез отказались приближаться к могиле одни, без родственников и полиции. Никто не стал возражать, только дезинфекторы удивились было, но и они согласились без сопротивления, очень уж подозрительно выглядела история с перезахоронением, и они пожелали видеть весь процесс от начала и до конца. Наконец лопаты ударились о доску гроба. Далее пошла ювелирная работа. Пришлось аккуратно раскопать землю вокруг, чтобы можно было подцепить гроб и поднять его наверх.

– Ребятки, вылезайте оттуда, покурите немного, нужно все сфоторгафировать, – бодро предложил Тришкин. Копари с нескрываемым облегчением выбрались из могилы. Пот стекал по ним ручьями. Щелкнул фотоаппарат, сверкнула вспышка.

– Смотрите, гроб сильно поврежден слева, видите? – обратился Тришкин к дезинфекторам, те заглянули вниз, закивали, – Игнат Геннадьевич, взгляните.

Панин фиксировал все в протоколе, он тоже заглянул в могилу, но с куда большим любопытством, а потом таинственно посмотрел на Тришкина, на женщин и мужчин, видимо, родственников умершей, чем лишь усилил подозрительность работников санэпидемстанции. Теперь настал их черед. Двое с толстой веревкой в руках спустились в могилу, еще двое принялись распаковывать металлические чемоданы со специальными средствами. Батюшка тоже обратился к своему саквояжу, но Ира положила руку на защелку и тихо попросила подождать до дома. Мужчины в белых комбинезонах выбрались из могилы, призвали на помощь своих коллег и на веревках осторожно подняли гроб на поверхность земли. Тришкин все фотографировал. Панин бешено строчил в протоколе. Градус всеобщего напряжения рос. Гроб каждую секунду грозил развалиться. Левый бок его был совершенно разбит, в щепки. Крышка, до этого момента прижатая землей, теперь приоткрылась и раскачивалась. Все столпились вокруг этого жуткого предмета, даже копари вытянули шеи, стараясь не упустить ни одной мелочи. Ведь они прямо сейчас и на долгие годы превращались в популярных звезд, очевидцев доселе невиданных в деревне событий.

– Расступитесь! Все на пять шагов назад! – скомандовал приглушенный противогазом голос. Зрители сделали шаг назад.

– Еще дальше!

Второй шаг был сделан, но оказался чуточку короче первого.

– Дайте работать! Мне чемодан негде поставить, в конце концов!

Зрители сделали еще по крошечному шажку назад, гроб и четверо Комбинезонов оказались в плотном кольце. Старший Комбинезон что-то пробурчал в противогаз, затем взглянул на одного из младших по должности, вместе они сняли крышку гроба. Все замерли. В тишине один из копарей присвистнул.

– Борис Альбертович, вы снимаете? – прозвучал взволнованный голос Панина.

– Да-да, – Тришкин защелкал фотоаппаратом.

Комбинезоны положили крышку на землю, вынудив зрителей занять места с другой стороны.

– Ирина Владимировна, взгляните. Вы подтверждаете, что в гробу находится тело вашей матери? – официальным тоном спросил Тришкин.

Ира растерялась. В гробу лежали кости. То, что когда-то было красивым платьем кофейного цвета с крупными ярко-оранжевыми лилиями, теперь представляло собой грязную, цвета земли, тряпку.левая половина гроба была заполнена землей. Скелет лежал на боку, поджав ноги и выставив руки влево, словно в попытке защититься от ударов.

– Судя по платью и туфлям – да, это моя мать. Именно в такой одежде ее и хоронили.

– А вы вообще уверены, что похоронили ее мертвой? – глухо спросил старший Комбинезон.

– Да вы что?! Вскрытие, отпевание – все честь по чести! Вот все бумаги из морга! – она в возмущении протянула Комбинезону папку с документами.

– Подтверждаю, мы связывались с Городским моргом, – вступился Панин.

– Как вы, в таком случае, объясняете такое положение останков?

– Могу предположить, что это связано с нарушением целостности гроба. А также с ускоренным разложением тела, – насупив брови, авторитетно заявил Панин.

– А ноги? Низ гроба не пострадал.

– Я не эксперт, могу только предполагать, – Панин принял оскорбленный вид.

– Не менее интересно, как можно было так разбить гроб, не вскрывая захоронения, – продолжал давить Комбинезон.

– Мы будем работать над этим, а вы пока делайте свою работу. И не забывайте, здесь присутствует дочь умершей, пощадите ее нервы, – сурово перевел стрелки на Иру Панин. Ира немедленно придала лицу печальный вид. Аня обняла ее за плечи, Сережка подал бумажный платочек. Ира прижала его к сухим глазам, вытерла сухой нос.

– Работаем! – скомандовал Комбинезон, и двое отправились обрабатывать могилу, а он с помощником начал перекладывать кости в новый гроб. Тришкин снова защелкал фотоаппаратом. Внезапно батюшка запел какую-то молитву, начал помахивать дымящимся кадилом над гробом. Все вздрогнули от неожиданности.

– Что он делает? – шепотом спросила Ира у Ани.

– Заскучал батюшка, пусть исполнит свою партию.

– Хоть копари успокоятся, смотри, у них глаза на лоб лезут, – шепнул Виктор.

– Господи, поми-илу-уй! – батюшка старательно тянул ноту, – О оставлении согрешений, во блаженней памяти преставльшихся, Господу помо-олимся-а!..

И вот гроб водружен в кузов Газели, светильники приклеены, видеорегистратор снимает происходящее под тентом, сверток с освященной тканью лежит в углу, копари быстро топают прочь от кладбища, и вместе с ними в деревню идет сенсация, деньги, полученные за работу греют душу.

– Ну, наполовину дело сделано? – радостно потер руки Сережка.

– Скорее, на треть. Еще эту заразу в гроб засунуть, – Ира загнула палец, – И на Городском похоронить, – загнула второй.

– Поехали уже, время идет, а с твоей мамашей только до заката можно дела делать! – заторопил друзей Миша.

Все поспешили рассесться по машинам и, поднимая пыль, выдвинулись к дому Геннадия Павловича. Проехали мимо колодца, мимо дома бабы Нади и остановились у нужного крыльца. Миша развернул машину так, чтобы кузов встал как раз напротив двери.

– Ну, с богом! Мы здесь подождем, – сказал Тришкин и пожал Сережке руку.

В дом отправились Аня с Виктором, Сережка с Ирой, держащей обеими руками синий целлофановый пакет, и батюшка с кадилом и саквояжем. Миша вооружился ацетоном, тряпкой и наждачкой и остался оттирать синюю краску вокруг двери.

Аня шла, держа перед собой телефон, всматриваясь в изображение на экране. Сени, коридор, кладовка, маленькая комната с с тайником, кухня, большая комната с дубовым обеденным столом, человек на десять, еще комната – мертвой Нины Зориной нигде не было.

– В погребе, наверное, как в прошлый раз, – предположил Сережка. Он открыл дверцу в полу.

– Я туда не пойду, – твердо сказала Аня и опустила телефон.

– Я пойду, – вызвался Сережка.

– Нет, ребята, пожалуй, это буду я, – Ира решительно поставила ногу на ступеньку лесенки в погреб. Погрузившись по плечи в темный холод погреба, она почувствовала себя беззащитной.

– Посветите мне, я не помню, где здесь свет включается.

Три фонарика разогнали тьму под Ириными ногами, одновременно слепя глаза. Ира встала на землю, пригнулась, осмотрелась вокруг. Казалось, что тьма уплотнилась вокруг освещенного пятачка земли, и если выключить фонарики, то она потечет на освободившееся место, и в ней можно будет захлебнуться, как в мутной воде. Ира вынула из кармана свой телефон и тоже включила в нем видеозапись и фонарик. Нашла свисающие сверху провод с выключателем на конце, нажала на кнопку.

– Блин, как в кино, – проворчала она.

– Что там? – забеспокоился Сережка.

– Свет не горит. А, да здесь лампочка разбита.

И тут сверху раздался голос батюшки:

– Отче наш, Иже еси на небесе-е-ех!

Все разом вздрогнули.

– Да святится имя Твое, да приидет Ца-арствие Твое-е-е!

– Вот для кого он там поет, когда все попами кверху сидят и в погреб смотрят? – искренне удивилась Аня.

– Вы распеваетесь, батюшка? – вежливо поинтересовался Виктор.

– Я подготавливаю-у-усь, – втиснул батюшка фразу и потянул ее в “до” большой октавы, – Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша… – и он вставил новую ремарку на уровне “фа”, – Вы делайте свое дело-о-о, – и вернулся к “ре”, – а я займусь свои-и-им. Якоже и мы оставляем должником наши-и-им!..

– Все нормально, он подготавливается.

А батюшке просто было страшно. В отличие от погибшего Федорова он еще не до конца растерял веру и совесть. Хотелось не ударить в грязь лицом, было страшно, потому что вот Григорий, к примеру, не справился с этим существом. Вдруг и его оно не будет слушать? Что тогда?! Немного успокаивало то, что эти люди, вроде бы, настроились сами справиться со всеми ужасами.

Ира снова пригнулась под низеньким потолком погреба. Справа стояли пластмассовые ящики, пара коробок, ведро.

– Вот за этими ящиками посмотрю, больше тут негде прятаться.

– Ибо твое есть Царство, и сила-а-а!.. – несся сверху голос батюшки.

Из-за ящиков послышался шорох. Ира вздрогнула. С земляного пола поднялась ее мертвая мать. Выглядело так, будто она спала, а сейчас проснулась и села на постели. Она посмотрела наверх, поискала своими непрозрачными глазами источник шума, пробудивший ее. Вдохнула, рыкнула.

– Ира, что там у тебя? – забеспокоился Сережка.

– Я ее вижу.

Нина Зорина оперлась рукой о ящики, неловко поднялась, верхний ящик съехал вбок и упал.

– Ребята, она уронила ящик.

– Что?! Нет, быть не может!

– Еще день белый в разгаре, она должна быть прозрачной и это, как там…

– Ира, вылезай!

– Подождите, ребята, сейчас разберемся. Скажите батюшке, пусть начинает, что ли.

– Роман Артурович, начинайте!

Батюшка выдохнул, как будто собрался прыгнуть с парашютом, и направился к троице, сидевшей кто на корточках, кто на коленках вокруг открытого погреба.

– Поднимитесь, пожалуйста.

Все встали, но взгляды их были прикованы к отверстию в полу.

– Отче наш, слава тебе, сла-а-ава-а! – он помазал их лбы маслом,проведя кисточкой сверху вниз, отставил баночку с кистью на стол позади себя, взмахнул кадилом, вокруг распространился знакомый запах ладана.

В это время в погребе Ира стояла в своем шейном фиксаторе, держа в руках шевелящийся пакет, и и смотрела, как к ней приближается умершая мать. Синей краской по-прежнему были перепачканы голова и рука, синее пятно на платье никуда не делось. Ира почувствовала, что душа ушла в пятки. Все, как в детстве. Она стоит и ждет расправы. Сейчас ее снова будут бить, поднимать на ноги и подробно рассказывать, какое она ничтожество, как она сделала невыносимой жизнь своей матери, потом снова бить, и снова рассказывать о ее прегрешениях. Ну уж нет! Она решительно вынула из пакета обрубок руки, прищемив кончиками пальцев выпачканную краской кожу, потому что пальцы непрерывно сжимались с нечеловеческой силой, и любой другой способ держать эту руку мог привести к печальному результату.

– Все готово. Иди за мной. На улице в машине стоит гроб. Поехали, – сухо проговорила Ира и сделала шаг назад, в сторону лесенки.

– А ну, отдай. И отвяжитесь все от меня! – она в ярости пнула ящики.

– Иди за мной, – Ира почувствовала, что настрой матери изменился, но отступать было некуда. Она должна была закончить эту историю. Немедленно.

В ней черной волной поднялась злость, скопившаяся за годы унижений. Вспомнилось все, что было отнято у нее этой женщиной просто из прихоти, просто потому что “не заслужила, сопля!”. Захотелось броситься и убить ее голыми руками. Увы, силы их никогда не были равны. Мать всегда была крупной и толстой, а Ира всегда была маленькой, всегда вторая с конца в строю на уроке физкультуры. Но теперь она – взрослая женщина с окрепшим чувством собственного достоинства. Она живет среди друзей, никто здесь не относится к ней плохо. Она перестала ощущать себя пятым колесом в телеге. Вдруг оказалось, что в ней полно положительных черт, что ее мнение не обязательно глупое, напротив, чаще всего оно здравое. И теперь перед друзьями она не позволит ей портить свою жизнь! Нет! Ира не знала, как именно, но она была уверена, что заставит эту тварь вернуться в гроб! В конце концов, она здесь не одна, а с друзьями, они ей помогут! Она поднялась по ступенькам, встала на краю погреба, получила свою порцию масла на лоб, вздрогнула. Вслед за ней вздрогнул батюшка, увидев шевелящуюся руку. Он даже в кино не видывал такой гадости.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! – с чувством запел он, – Окропление воды сие священное, – он начал щедро обрызгивать углы дома святой водой, – В бегство да обратит все лукавое и бесовское действо! – приклеил первую голгофку, пошел в следующую комнату, – Во имя Отца…

Сквозь пол поднялась мертвая, ломая доски своим правым боком покрытым краской, и повисла в нескольких сантиметрах от пола. Доски вернулись на место. Четверка почувствовала себя в западне. Проклятая баба висела между ними и дверью.

– Ребята, прыгайте в окно!

– Ирка, хватит пионера-героя изображать! – психанул Сережка.

– Что делать-то будем?! – Аня в панике отступила к окну.

– ОТДАЙ! – гаркнула Нина и протянула Ире целую руку.

– Ань, поторопи там Мишу, пожалуйста! – отступая затараторила Ира, – Парни, а где у вас святая вода?

Аня распахнулась окно и спрыгнула на улицу. Сережка и Виктор выставили перед собой по пульверизатору.

– Ира, обходи ее справа! Серый, как только дернется к Ире, мочи ей вторую руку!

– С удовольствием! Батюшка, посторонитесь! – обратился Сережка к остолбеневшему в дверях Роману Артуровичу.

Демоница все поняла про руку, и из этого ненавистного дома выбраться хотела ужасно. Вот только контролировать булькающие вдохи, рычание и выражение лица никто не требовал. Так что вот на этом она и выпускала пар, пока медленно тащилась за пятящейся к выходу Ирой.

– Сука, – прохрипела она,– Конец тебе, падина, обрывок собачий! – знакомые слова всплывали в памяти одно за другим.

– Посмотрим еще, мамуля, – спокойно ответила Ира.

– Миша, давай быстрей!

– А что? Еще половина осталась. Что там случилось?

– Давай мне наждачку тоже! Она непрозрачная, как ночью! Наши гонят ее к выходу!

– Вот тебе на! А что батюшка?

– В шоке, но что-то там поет.

В коридоре послышалось рычание и ругательства.

– Елки зеленые, не успеваем! – Миша принялся тереть с утроенным рвением.

Вдруг дверь открылась сама по себе, мягко толкнула Мишу и Аню. Те растерянно взглянули друг на друга, но поднялись на ноги, уступая двери место для маневра. Обе створки двери раскрылись нараспашку, краска беззвучно синей пылью осыпалась со стены. По коридору спиной к улице шла Ира, справа, придерживая ее одной рукой, боком шел Сережка, слева Виктор, тоже боком. Над ними возвышалась темной тучей Нина Николаевна. Она хрипло, с присвистыванием и хлюпаньем изрыгала столь грязные и отвратительные ругательства, что только из-за них семеро зрителей, включая батюшку, но не считая Иру, потеряли дар речи. Батюшка шел позади всех, он уронил бесполезные голгофки, и они рассыпались с жалобным шелестом. Ира неловко спустилась по ступеням, Сережка поддержал ее, старуха мгновенно собралась для прыжка. Но Виктор был настороже, тут же сунул ей под нос пульверизатор, та закрылась своим синим обрубком, зарычала.

– Как она в машину запрыгнет? – шепотом спросила Аня.

– Вот же блин! Ирка, давай сюда, я подсажу! – Миша присел на одно колено и сцепил руки замком.

Ира подошла к нему, неуверенно подняла ногу, оглянулась. Миша поднатужился и встал, Аня поймала подругу за локоть, чтобы та не упала. Панин с Тришкиным очнулись и тоже бросились ловить Иру. Ира, далекая от акробатики, естественно, опрокинулась. Покойница хищно улыбнулась, дернулась было к дверям, но вспомнила, что дом ее удерживает. Улыбка исчезла. Она протянула руку, проверяя, сможет ли выбраться на улицу. Рука беспрепятственно прошла наружу. Она злорадно расхохоталась, и кинулась вон из дома. Пушечным ядром влетела она под тент Газели. Машина прыгнула вперед, закачалась.

– Миха, давай за руль, гони в город! – закричал Сережка, забираясь в кузов, за ним в один прыжок последовал и Виктор. Аня со всех ног бросилась в кабину. Панин с Тришкиным запрыгнули в служебную девятку, Панин повернул ключ зажигания, машины хором взревели. Девятка первой вырулила на дорогу, раскачивающаяся и дергающаяся Газель с трудом повернулась за ней.

– Подождите! А я?! – несчастный батюшка взмахнул руками на пороге. Обе машины почти одновременно встали, из Газели выбежал Миша.

– Батюшка, поторопитесь! – крикнул Тришкин.

Батюшка едва переступил порог, как двери за ним резко захлопнулись, явно в насмешку придавив подол его торжественного одеяния. Следом раздался стук закрывшегося окна. Батюшка дернул на себя ризу, ткань разорвалась. Дверь услужливо приоткрылась, но затворилась сразу же, лишь только пола одеяния батюшки выбралась из плена. Батюшка перекрестился, попятился, оступаясь, повернулся и в мгновение ока очутиться в машине.

– Там остались мои вещи. Вещи из храма, – робко напомнил батюшка.

– Позже, Роман Артурович, сначала эту тварь нужно вернуть куда следует. Потом все заберем. Вот вам крест! – и Тришкин размашисто перекрестился.

Обе машины помчались прочь, подпрыгивая на колдобинах проселочной дороги.

Тем временем в Газели события разворачивались нешуточные. Ира грохнулась на пол и первой мыслью было – зафиксировать шею было мало, нехудо было бы по пояс зафиксироваться, это как минимум. Над ней пронеслось тело мертвой матери, натянув тент, ударилось в кабину. Видеозапись регистратора на этом месте содрогнулась и пошла полосами. Умершая быстро съехала по тенту вниз, перевернулась набок, выбросила вперед целую руку. Ира откатилась в сторону, стараясь не выронить, но и не прикоснуться к обрубку со стороны ладони. Нина схватила пустое место, потянулась, чтобы схватить увернувшуюся Иру. Подоспел Сережка, вытянул вперед руку с пульверизвтором, и получил мощный удар снизу по запястью. Он повалился назад, вскидывая руки кверху. Сзади в кузов прыгнул Виктор и поймал Сережку, но пульверизатор вылетел на улицу. Машина тронулась, трое живых вцепились во что попало, лишь бы не выпасть из кузова.

Аня в машине всполошилась:

– Борт не закрыли!

Миша затормозил. Трое живых, одна мертвая и гроб отлетели к кабине.

– Миха, не тормози!

– Борт закрою! – вместо извинений крикнул он, выпрыгнула из кабины и галопом понесся вдоль кузова. Захлопнул борт, лязгнул правым креплением, левым и уже развернулся было бежать, но наступил на какой-то округлый предмет.

– Это что за непорядок? – он поднял пульверизатор, закинул в кузов и пулей вернулся обратно к рулю. Машина снова дернулась вперед и уже без проволочек поехала долой из этой деревни.

Ира уперлась макушкой в стенку кузова, сверху на нее упала крышка гроба. Мать откинула ее в сторону, схватила дочь за горло, фиксатор хрустнул и разломился на части. К счастью сила ее была не той, что проявлялась по ночам, иначе вместе с фиксатором точно так же сломалась бы и Ирина шея. Сережка поднялся на ноги и нырнул между ними, стараясь весом тела сбить руку покойницы с шеи Иры. На мгновение это сработало. Но Нина тут же обхватила руками Сережку и сдавила изо всех сил. Виктор в панике искал свой пульверизатор.

– Держись, Серега, я сейчас!

Под тент влетел пульверизатор, брошенный Мишиной рукой, ударил мертвую в голову. От удара несколько капель святой воды брызнули ей на спину. Нина Николаевна взревела. Машина рванулась вперед, Нина, сжимающая Сережку в смертельных объятиях, опрокинулась в противоположную сторону и разжала руки, ища опору. Сережка со стоном упал. Ира, оказавшаяся сначала под телами матери и Сережки, наконец смогла вздохнуть. Теперь же придавленным оказался Виктор, который как раз выудил из под гроба оброненный пульверизатор. Он нажал на рычажок. Святая вода проела в спине Нины Николаевны вторую язву. Она со страшным воплем вскочила на ноги и повернулась к своему обидчику лицом. И получила новую порцию святой воды. На ее животе образовалась дыра и стала медленно увеличиваться. Нина Николаевна в последний раз набрала воздуха в грудь и дико заорала. Виктор поднял руку с пульверизатором для финального залпа, в голове мелькнула киношная фраза “отправляйся в ад!”. Нина перехватила его руку, резко дернула кверху, обрубком толкнула в живот. Толчок, однако, вышел слабый – сзади подошла Ира и приложила к ее голове отрубленную кисть, которая за отсутствием четких команд продолжала сжимать и разжимать пальцы. Пальцы сжались, сдирая с головы волосы и кожу. Мертвая резко развернулась, отпустила руку Виктора и ощупала затылок. Сделала бесполезный вдох, распахнула черный рот в беззвучном вопле. Виктор поднялся на ноги обезоруженным – пытаясь уцепиться за что-нибудь и не выпасть из машины, пульверизатор он, конечно же, выпустил из рук, и тот вывалился на дорогу и разлетелся вдребезги, окропляя святой водой все подряд на полтора метра вокруг себя. Нина Зорина обхватила обеими руками дочь и прыгнула вперед. Ира упала спиной в гроб, сильно ударилась о край ногой и закричала. Мать скатилась вбок, дотянулась до крышки, накрыла ею гроб и навалилась на него сверху. Сережка пытался подняться, но ужасная боль в боку лишила его сил. Виктор метался по кузову, разыскивая уцелевший пульверизатор. Машина прыгала на выбоинах, что сильно осложняло поиски. Тент позади кузова, впопыхах оставленный незакрепленным, метался, как стяг на ветру, временами открывая происходящее в машине случайному зрителю.

– Серега, где еще вода?!

Сережка огляделся, увидел заветную бутылочку, потянулся за ней, застонал и снова схватился за бок. Подтолкнул бутылочку к Виктору ногой. Виктор поймал ее, но, едва выпрямился, как оказался лицом к лицу с мертвой Зориной. Она прижала его к себе и подпрыгнула, а точнее сказать, взлетела вверх, придавила собой к куполу тента так, что Виктор не мог шевельнуться, не мог даже дышать. Пульверизатор выпал из его руки. Задние колеса Газели оторвались от дороги. Машина замедлила ход.

– Господи, господи, господи!.. – нервно забормотал Миша.

– Что там происходит?! Хоть бы она им ничего не сделала! – жалобно проговорила бледная Аня.

За Газелью пристроился микроавтобус санэпидемстанции. Водитель не сводил глаз с подозрительной машины.

– Эй, мужики! А это не та Газель, которая за покойницей приезжала? – громко спросил он. С пассажирского кресла поднялся старший Комбинезон, прошел к водителю, взглянул на идущую впереди машину и онемел. Тент сдуло в сторону, и внутри кузова они отчетливо увидели, как открылась крышка красного гроба и из него поднялась женщина. Затем тент опустился на свое место.

Ира оттолкнула крышку, села и посмотрела наверх, потом взглянула на ногу, выматерилась, с трудом выбралась из гроба, подобрала пульверизатор выпустила облачко брызг вверх. Затем еще, и еще. Мать начала разваливаться на куски, а Ира все поливала и поливала ее водой. Мертвая тварь ослабила хватку, почти уже потерявший сознание Виктор с облегчением вздохнул, машина встала на все четыре колеса и лихо побежала вперед.

Тришкин внимательно следил за Газелью через зеркало заднего вида.

– Плохо дело, Игнат Геннадьевич. Боюсь, живыми не доехать.

Панин молча включил сирену и мигалку и нажал посильный на газ.

Ира продолжала поливать Нину Николаевну. И она сдалась. Спустилась вниз. Виктор спрыгнул, он еще не мог отдышаться. Ира продолжала молча нажимать и нажимать на рычажок. Пока, как и в прошлый раз, на полу не осталась лишь груда костей. Ира отбросила пульверизатор. Сережка поапплодировал из своего угла. Он был очень бледен. Впрочем, ни Ира, ни Виктор тоже не выглядели наливными яблочками. Ира, обливаясь слезами и сильно хромая, собрала ребра в охапку и с ненавистью швырнула их в гроб. Туда же отправился череп. Затем она стала собирать остальные кости горстями, как мусор, и бросать в гроб. Потом огляделась, не осталось ли еще чего-нибудь. Ну, конечно! Обрубок руки встретился с полупустой бутылочкой святой воды и, само собой разумеется, как следует сжал ее. Бутылочку лопнула, вода залила руку. Рука покрылась пеной и растаяла.

– Так тебе и надо! – злорадно сказала Ира, собрала оставшиеся кости и запустила ими в кучу в гробу.

Лишь только последняя кость упала к остальным, как со звуком рассыпавшихся карандашей кости заняли каждая свое место и как бы впитались в те, настоящие, которые оставались все это время в могиле.

– Ох, не нравится мне это! – хрипло сказал Виктор.

***

К Городскому кладбищу, поднимая пыль и визжа сиреной, мчался полицейский автомобиль, его догоняла, угрожающе раскачиваясь, вишневая Газель. Заскрипели тормоза, обе машины остановились. У забора кладбища на старых деревянных табуреточках сидели две благообразные бабушки, перед ними на клеенке были расставлены стеклянные банки с букетами, женщины спокойно обсуждали секреты правильной засолки грибов. Из полицейской девятки выскочил высокий мужчина в форме и побежал в будку из светлого кирпича, украшенную надписью “Администрация”. Старушки замолчали и проводили полицейского глазами. Грибы моментально потеряли актуальность. Человек в гражданском костюме, оставшийся за рулем, включил громкоговоритель и, над кладбищем загремел его встревоженный голос:

– Внимание, граждане! В связи с террористической угрозой срочно покиньте территорию кладбища! Повторяю, в связи с террористической угрозой проводится срочная эвакуация! Немедленно покиньте территорию кладбища! Сотрудникам МУП “Городское кладбище” немедленно собраться у здания администрации! На эвакуацию дается время, – он поднял левую руку, взглянул на часы, – Пять минут! – покосился на торговок, – Торговлю прекратить! – строго посмотрел на оторопевших женщин, – Повторяю, торговлю прекратить! – и крикнул в открытое окно уже просто так, без помощи аппаратуры, – Бегом отсюда! Все бросайте и уносите ноги, если жить хотите!

Началась нарастающая паника. Немногочисленные посетители собирали вещи и уходили. Из здания администрации торопливо вышли Тришкин и директор кладбища. Из ворот неспешно вышли копари в камуфляжных брюках и майках-тельняшках в голубую полоску.

– Василич, это что сейчас было? – спросил тот из них, что был постарше и пошире в плечах.

– Оглохли?! Сказано вам: эвакуация! Пошли вон, ближе ста метров от забора чтоб никого не видел!

– Я бы настаивал на пятиста, – сурово проговорил Тришкин.

– На пятьсот! И бегом! Выкопали могилу, дармоеды?!

– Давно уж, – ответил копарь помоложе.

– Только что как раз и закончили! – старший лягнул коллегу резиновым сапогом.

– Ну, и чего стоим тогда?! – директор развернулся и пошел подгонять нерасторопных посетителей его Муниципального Унитарного Предприятия.

В пять минут, конечно не уложились, но людей вывели все же довольно быстро. И только после этого Панин подошел к кузову Газели.

– Ну, что тут у вас? Как успехи?

Аня и Миша, которым строжайше было велено сидеть тихо в кабине, пока всех возможных свидетелей не устранят с их дороги, выскочили из кабины и тоже подбежали к кузову сзади.

Миша торопливо отпер борт кузова.

– Витя! – воскликнул Аня, – Ну, что там у вас? Все целы?

– Почти. Игнат Геннадьевич, принимайте! – он подтолкнул гроб к краю.

– Что значит “почти”?

– Я держу! Борис Альбертович, беритесь с той стороны!

– Взял! Давайте вот здесь его пока положим, в сторонке.

– Похоже, у Сереги ребро сломано, а у Ирки что-то с ногой, – Виктор спрыгнул на землю и повернулся к машине, – Серый, давай аккуратненько, я тебя поймаю, если что!

Сережка сел на дно кузова, осторожно спрыгнул вниз, стиснул зубы. Ира проделала то же самое. Правая нога ее распухла, туфли она держала в руке. Миша подхватил ее, смягчив приземление. Она поморщилась от боли.

– Ира! Какой кошмар! Что у тебя я с ногой? Ой, и с шеей опять что-то! Как ты? – Аня испуганно рассматривала подругу, – Вас нужно срочно врачу показать!

– Спасибо, Анюта. Сейчас вот эту тварину зароем поглубже, и к врачу…

Панин и Тришкин едва не бегом понесли легкий гроб, обмотанный освященным полотном и часто пробитый синими гвоздями. Виктор поддерживал Сережку, Аня Иру, Миша замыкал шествие, батюшка остался в машине.

– Что там у вас было-то?

– Брыкалась, зараза! Это ты пульверизатор бросил нам?

– Я. А что?

– Прямо в голову ей попал, снайпер! Сережа тебе потом руку пожмет за это. Рассказывать смысла не вижу, видеорегистратор дома подключим к ноутбуку, все сам увидишь. Ладно? Ей-богу, боль адская, совсем не до разговоров.

– Обязательно посмотрим, как без этого!

Они нашли могилу.

– Борис Альбертович, как гроб опускать будем? Веревки мы не взяли, а просить больше не у кого.

– Боюсь, Игнат Геннадьевич, не до церемоний уже, опустим над ямой пониже и осторожно уроним вниз.

– Лишь бы не раскололся.

– Даст бог, не расколется.

Они опустили гроб к самому краю ямы.

– Ну, раз, два, три, – отсчитал Тришкин, и оба разжали пальцы.

– Не очень ровно получилось, – Панин почесал затылок.

– Может, лопатой подтолкнуть? – предложила Ира. Боль в ноге сводила с ума, Ира едва соображала и жаждала побыстрей закончить жуткую церемонию, и с чистой совестью поехать к врачу.

Миша взял одну из двух лопат, оставленных копарями – хоть что-то оставили! Потолкал гроб со стороны ног. Ничего не вышло.

– Давай, ты с той стороны приподнимешь, а я с этой подтолкну, – предложил Виктор и взял вторую лопату.

– Ну, вот! Другое дело! – Миша вытер лоб, – Ир, хочешь ей что-нибудь сказать на прощание?

– Конечно. Умри уже как следует, ты!.. – и она плюнула на гроб. Из гроба раздалось злобное ворчание, последовал удар, будто обитательница этого тесного пристанища пнула дверь изнутри. На секунду все семеро перестали дышать.

– Так. Быстро закапываем, – скомандовал Миша, и они с Виктором налегли на лопаты.

Слева, метрах в четырех от могилы Алексея Кострова, за гранитным памятником скрючилась фигура человека, наблюдавшего затаив дыхание за самыми странными похоронами на этом тихом кладбище маленького города.

32.

Наступила осень. Листья облетели, дни стали значительно короче, зарядили дожди. Все раны зажили. Дом Иры и Сережки был достроен. Денис Дмитриевич переехал, не сказав никому, где он теперь обосновался. Жизнь вошла в свою обычную мирную колею. Холодным октябрьским субботним утром Ира, Сережка и Миша пили кофе с печеньем и обсуждали последние новости.

– Представляете, Вика тоже беременна!

– Да ты что? Они с Аней практически одновременно родят, получается!

– Ага. В следующем июле нашего полку прибудет! – с довольным видом подытожила Ира.

– Вот вам бы свадьбу летом сыграть, а не зимой.

– Да какая свадьба летом? Две беременные женщины будут за столом сидеть, под стулом у каждой тревожный чемоданчик, и две бригады врачей рядом за тем же столом на всякий случай.

– Ой, зануда ты, Ирка!

– Она не зануда, Миха, она практичная.

– Да оба вы зануды. А вот мне другое интересно. Что это за псих такой подвернулся Панину, что убийство Федорова на себя взял?

– И Девяткина тоже, – Сережка поднял печенье вместо пальца, подчеркивая важность факта, – И остальных! – и обмакнул печенье кофе.

– Да уж, ребята, очень подозрительная история. Рассказывает, как по нотам. Как будто сам там присутствовал. Панин говорит, что он давно уже на учете в психоневрологическом состоит. А у таких людей фантазия сильно развита. Хотя…

– Вот именно. Даже мы таких подробностей не знаем, – мрачно проговорил Сережка, – А уж мы-то с головой окунулись в события!

– И, как Миша точно заметил, именно подвернулся этот, как там его…

– Кирилл Никитин, – подсказал Миша.

– Да, точно. И как раз вовремя, когда Панина после наших художеств уже чуть на кол не посадили, тут и нарисовался этот голубчик. Здравствуйте, хочу сознаться.

– Лично я за Панина рад, – сказал Миша, прихлебнул из чашки и со скучающим видом спросил вдруг:

– А вы не хотите съездить в этот дом в Сатеево?

– Да вроде нет. А зачем? – встревожился Сережка.

– Вы же хотели песка откуда-нибудь привезти? Так там карьерчик отличный. Пока снег не выпал, самое время.

– Миха, ты что-то темнишь, друг мой.

– Да ладно вам! Вам разве не интересно взглянуть на места былых сражений? Узнать, зачем Ирин дедушка вас заставил с Черкасовым домами поменяться. Между прочим, Черкесову достался отличный дом, а вам рухлядь.

– Я пока еще не соскучилась по приключениям! У меня пока еще после гипса только старые растоптанные кроссовки нормально налезают.

– Да бросьте!

– Миша, нет, мы не поедем.

В два часа дня вишневая газель въехала в Сатеево.

– Сначала в карьерчик? – Миша был полон оптимизма.

– Давай сначала в карьерчик. В доме, наверное, холодно. Интересно, у Геннадия Павловича там дрова остались?

– Ира, а ты умеешь печку топить?

– Увы – нет.

Газель медленно проехала мимо старенького, просевшего набок дома. Снизу вдоль стены красовалась неровная синяя линия, обрывавшаяся у дверей. Тихий, одинокий старый дом. Ветер копошился в голых ветках рябин, растущих вдоль забора, ерошил остатки жухлой травы.

– М-да. Невеселенький вид, – пробурчала Ира. Она пока и сама не знала, зачем на самом деле пустилась в эту авантюру с обменом домами. Начерта вот ей эта развалюха? Для одной только лирики? Приступ ностальгии унять? Да она просто дура.

Пока парни копали песок и расставляли ведра в кузове машины, Ира курила и продолжала молча смотреть на дом, где прошло ее детство. Оказалось, что она очень много помнит о том времени. Так много и так ярко, что сердце защемило от тоски. Никогда уже не вернуть того, что было. Это всякий знает. Ира вздохнула.

– А вот здесь мы брызгались, помните? – веселый Мишина голос отвлек Иру от грустных мыслей.

– Жаль только, что не помогло. Ну, да хорошо, что все благополучно кончилось. Я до последней секунды сомневался, – признался Сережка, – Особенно, после того, как теща меня так крепко обняла, что два ребра сломала.

– Жаль, что меня там с вами не было! Я б ей врезал из водяного пистолета!

– Снова он со своим пистолетом, – без всякого раздражения сказала Ира.

– В следующий раз ты сядешь за руль, а мы с Серегой пойдем на вурдалаков, да, Серег?

– Какой еще следующий раз?! – хором возмутилась Сережка и Ира.

– Тебе одного не хватило? – поинтересовался Сережка.

– Ой, молчу, – тоном гламурного парикмахера ответил Миша, – Поехали!

– А давай так: ты подъедешь и поставишь машину поудобней, а мы пока пешком пройдемся и откроем там все. Давай? – неожиданно предложила Ира, вертя в пальцах бабушкин амулет, – Мы дольше забираться-выбираться будем, да еще и парковаться здесь неудобно, – Ире вдруг страшно захотелось пройтись по тем местам, куда ступала еще ее детская нога, и почувствовать, изменилось ли что-нибудь за эти годы.

– Ну, давайте, – Миша нехотя подчинился. Хлопнула дверца, зарычал мотор, машина тронулась.

– Здесь раньше росла земляника, вот здесь, – Ира махнула рукой вправо.

– Да? И много?

– Много.

После того дня, когда они выманили из дому Нину Николаевну, сами сюда еще не приезжали. Все Геннадий Павлович сделал, отдал батюшке его реквизит, навел порядок. Ни Иру, ни Сережку сюда не тянуло. И вот они здесь. Ира отперла навесной замок и отважно вошла внутрь. Сережка вошел следом. Миша все еще пытался воткнуть Газель так, чтобы другой автомобиль, случись ему проехать мимо, мог бы это сделать без помех. В сенях оказалось на удивление тепло. Пахло вареной картошкой, свежепросоленым орурчиком, хлебом.

– Ир, по-моему кто-то тут картошку варил.

– Геннадий Павлович наверняка, кто еще. Ты что, испугался вареной картошки?

– Скажешь тоже! – но, честно говоря, Сережке было не по себе. Перед дверью из холодного коридора в комнаты Сережка вдруг развернул Иру к себе.

– Ты что?

– А этот твой бабушкин амулет всегда светится в темноте? – слишком резко от испуга спросил он.

– Светится? – Ира оттянула шнурок подальше от шеи и скосила глаза вниз изо всех сил, стараясь разглядеть амулет. Действительно, он слегка светился. Однако это свечение было чрезвычайно слабым, просто два узорчатых кружка на Ириной шее слишком выделялись своим желто-белым цветом в темноте коридора.

– Да ерунда, Сережа, разве это свечение? Это просто нервы. В этом доме всякое может показаться после наших недавних приключений, – она открыла дверь и прошла в комнату, ведя за собой Сережку, – Геннадий Павлович, вы здесь?.. – и осеклась.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти с небольшим и нарезал хлеб крупными ломтями. Слева от него другой, помоложе, лет тридцати. Внешность их выдавала фамильное сходство. Из кухни вышла женщина, того же примерно возраста, что и мужчина постарше, черты лица безоговорочно указывали и на ее родство с мужчиной помоложе. Она несла, держа полотенцем, большую кастрюлю, из которой поднимался пар и распространялся аромат отваренной свежей осенней картошки.

– Ира, а это кто? – удивленно прошептал Сережка, но Ира его не услышала.

– Ну, проходите гости дорогие. Долго на пороге-то будете топтаться? – спокойно и по-доброму спросил Андрей Иванович, и лишь после этого отложил хлеб и нож. Затем взглянул на них прямо, без подвохов, широко улыбнулся и встал.

– Как раз вовремя! – весело сказала его жена и поставила кастрюлю на дощечку на столе.

– Привет, сынок! Ты ж собираешься жениться на дочери моей, если я правильно понял? Садись к столу, знакомиться будем! А ты иди сюда и поцелуй папу в щеку!

– ПАПА?.. Дедушка, бабуля, как же?..

За окном гудел шмель, выбирая георгин, с которого лучше начать обед, солнце стояло высоко, рябина шелестела листвой на легком ветерке, не спеша перемешивающем по-летнему теплый воздух…

***

– Серый! Ирка! Куда вы подевались-то? – зябко ежась, Миша бродил по пустому дому.