Read the book: «Теневой каганат»

Name: Теневой каганат
Author: Лилия Талипова
ISBN: 9785002504954

Лилия Талипова

Font::

CАУНДТРЕК КНИГИ

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

⁂

Посвящается моим ненейке и зуратейке, которые всегда напоминали о том, что важно, и моей маме, которая показала, какой бывает настоящая любовь

Пролог

Испокон веков под покровом ночи, вверяя себя тьме – верной подруге всякого, кому не довелось действовать при свете великого солнца, – вершили люди и им подобные как самые страшные бесчинства, так и самые достойные дела. И не так просто с первого взгляда отличить одно от другого…

Первые сбо́ревые ночи в Персти всё еще теплы, хоть уже и настала пора собирать урожай. Вот и девочка, утомленная блужданиями по лесу и присевшая возле высокой ели, проспала до глубокого вечера, не разбуженная холодом и ветром. Она и думать забыла о том, что потерялась. Но вот она проснулась и огляделась; осознание подкрадывалось неспешно, словно хищник к своей добыче. Наконец ее обуял страх: не осталось в ней ни капли крови, что не застыла бы в ожидании приближающейся голодной смерти.

Позади ели послышалось шуршание. Нерешительно и опасливо девочка заглянула за дерево. Каково же было ее удивление, когда она увидела перед собой миловидного юношу! Он крепко спал, то и дело напряженно жмурясь: должно быть, снился кошмар. Оглядев его со всех сторон – от босых ступней до коротких русых, почти рыжих, слегка вьющихся волос, – она убедилась в том, что он совсем не похож на лесного духа, коими пугали сказки. Она медленно протянула трясущуюся ручку к его щеке. От прикосновения тот вмиг пробудился и, удивленно поморгав, уставился на нарушительницу его сна.

– Здравствуй, – первым сказал он. Малышка лишь молча сверлила его взглядом. – Как тебя зовут?

– Не скажу.

– Вот как? Почему?

– Лесные духи услышат и утащат в свой дом, – шепнула она с укором.

– И что же они там сделают?

– Не знаю…

– А вдруг я и есть лесной дух?

Глаза девочки округлились. Она отшатнулась, но быстро опомнилась и решительно ответила:

– Нет. Духи так не выглядят.

– А как они выглядят?

– Не знаю. Не так, как ты.

Юноша рассмеялся, отчего у нее потеплело внутри.

– Меня Мерь зовут. Ты заблудилась?

– Ага… – протянула она опечаленно, но уже без особого страха, словно не пропала неизвестно где, а потеряла чудную игрушку.

– Давай я помогу найти дорогу до дома.

Девочка кивнула, и они двинулись в сторону мест, где жили люди.

– Странное у тебя имя, – заявила она.

– Мм? Почему?

– Как у звезды. Зачем носить чужое имя?

– А твоего имени никто прежде не носил?

– Носил, наверное, – задумалась девочка. – Но оно людское. А твое не людское.

– А я и не человек, быть может?

– Лицо у тебя человеческое, и имя должно быть человеческое.

– Придется придумать, как зваться по-человечески. А ты вот уверена, что ты сама человек?

Девочка взглянула на Меря удивленно. Тем временем деревья будто расступились – и вот они уже вышли к древнему идолу, стоящему на краю Дивельгра́да. Яркая рыжая лисица словно приветственно махала хвостом, хотя было очевидно, что кусок дерева, изображающий божество, едва ли смог бы пошевелиться.

– Ты отсюда пришла?

– Да. Или нет. Не помню. Помню лишь Сосватанью Огни́му, а дальше… Не знаю, как я оказалась в лесу. Кажется, я слышала пение… А ты не… – Девочка обернулась да так и застыла с открытым ртом. Рядом никого не было. Малышка нахмурила бровки, но бурчание в животе напомнило ей о более важной беде. Она подобрала подол и со всех ног помчалась туда, где ласково сияли теплым светом окошки домов.

Едва ступая по земле, усыпанной опавшей и прогнившей листвой, две тени во мраке ночи бесшумно скользили к середине стойбища. Стоило им подобраться к ханской юрте настолько близко, что смогли бы дотянуться рукой, одна из теней внезапно остановилась.

– Что, если мы совершаем ошибку? – прошептала она.

– Что? – растерялась вторая.

– Гьокче́, вдруг все же под его покровительством малышке безопаснее?

– Я не знаю… Но им точно известно, где находится стойбище и в какой юрте искать девочку. Мы можем унести ее туда, где никто не найдет.

– Ты думаешь, он не солгал? Это не ловушка? – Втянув больше воздуха, сомневающаяся тень вскинула голову к небу. – О Ижа́т, как быть? Где верный путь?

Словно вняв молитвам страждущей, над их головами пронеслась птица, размерами и очертаниями напоминающая сову. Она резко снизилась, схватила маленькую тень, заверещавшую в когтистой лапе, и столь же резво взмыла ввысь.

– Как это понимать?

– Я не знаю. Но долго нам тут находиться нельзя. Кто-нибудь заметит, поднимет тревогу. Идем, Айгуль.

Гьокче мягко проскользнула в ханскую юрту, разрезав плотное войлочное покрывало в единственном уязвимом месте: совсем недавно любимый скакун Алау́ла раскрошил тут часть решеток копытом. Будь то воля случая или повеление самого Ижата, иной возможности забрать маленькую дочь хана могло и не представиться.

Оставаясь снаружи и озираясь, Айгуль пребывала в крайнем нервном возбуждении и постоянно теребила то волосы, то одежду. Когда послышался тихий шорох ткани, она уже находилась в высшей степени исступления. Из разреза показался сверток, и стоило женщине взглянуть на него, как ее сердце разогналось быстрее лихого коня. Робко подняв ребенка на руки, Айгуль всмотрелась в полускрытое одеяльцем личико и едва не разрыдалась, рискуя привлечь ненужное внимание.

– Гьокче? – в юрте послышался хриплый голос Алаула, который, очевидно, лишь мгновение назад пробудился ото сна. – Ты что тут делаешь?

Сердце Айгуль пропустило удар, а от лица отхлынула кровь. Ее бросило в холод, не имеющий ничего общего с зябким ветром и надвигающимся дождем. Она молилась всем: богине Ойлихе́, богу Ижату, их сыну, великому Йыл-Йанашу, и даже первым человеческим порождениям Аухатши, чтобы Великий хан не заметил пропажу.

– Прости, Великий хан! – Последовал тихий шорох, судя по которому девица в юрте припала к ногам властителя.

– Что ты тут делаешь? Отвечай, Гьокче! – Алаул явно терял терпение.

– Я заметила разрез на ткани и испугалась, что в юрту мог кто-то пробраться. К счастью, никого здесь нет, ничего не пропало и маленькая ха́нкызы мирно спит. Пусть все злодеи знают, что им следует пуститься в бегство, если они причинят вред нашей Йолды́з! – Последнее было сказано нарочито громко и предназначалось Айгуль. – Спи спокойно, Великий. Я уже ухожу.

Гьокче оставалось лишь уповать на то, что послание дойдет до получателя. Дальше продолжать путь вместе будет опасно, ведь она привлекла внимание хана и едва ли сумеет уйти в лес незамеченной.

К счастью, Айгуль все поняла и, крепче прижав девочку к себе, пустилась бежать не разбирая дороги. Ей стоило большого труда глядеть под ноги и не спотыкаться о торчащие из земли колья и корни, не шуршать листьями. Добравшись до леса, Айгуль слегка расслабилась: опершись о ствол ближайшего дерева, она перевела дыхание. Затем подняла глаза и ладонь к небу и, сжав кулак, приложила его ко лбу, а после прикоснулась рукой к груди и опустила голову.

– Великое небо… Не много ли ему чести? – до боли знакомый голос мечом пронзил тишину спящего леса. – Рад тебя видеть, любимая, – улыбнулся мужчина, выходя на тускнеющий лунный свет. – Наконец-то ты здесь.

Его золотистые волосы были единственным светлым пятном в непроглядной тьме, но Айгуль смотрела в его прекрасное лицо – и видела вовсе не его красоту…

– Нет… – вырвалось одно-единственное слово, дрожащее от переходящего все границы отчаяния.

– Я не причиню вам вреда, – любовно пропел мужчина, в чьем голосе обожание мешалось с нескрываемым безумием. – Только отдай мне девочку.

– Ты предал меня, – произнесла Айгуль одними губами и попятилась, надеясь вернуться в стойбище и возвратить ребенка Алаулу.

Ей было уже все равно, что ее поймают, плевать, каким пыткам подвергнут; она прекрасно знала, что даже Досточтимый хан Кайту́ окажется не в силах ей помочь… Почувствовав прилив сил, Айгуль бросилась наутек, не жалея собственных ног и жадно глотая холодный воздух, пропитанный вездесущей гнилью.

– Этот ребенок обременяет тебя! – крикнул мужчина ей вслед. – Я освобожу тебя, – добавил он чуть тише.

Стоило моргнуть, как тот вырос прямо перед ней. Весь его вид свидетельствовал о крайнем душевном разладе – безумный взгляд, босые ноги, растрепанная рубаха и разорванная штанина – и навевал ужас. Айгуль захотелось кричать, из глаз полились самые горячие и горькие слезы.

– Я освобожу тебя, любовь моя.

Он опасливо потянулся забрать ребенка из ослабевших рук, но Айгуль в последний миг крепче обняла сверток и, пошатнувшись от толчка в грудь, повалилась на землю.

– Ты будешь свободна…

– Сихо́т лишила тебя рассудка! – перебила она.

– Мы сможем быть вместе.

– Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Опомнись! – взмолилась она. – Прошу. Дай нам уйти.

Состроив жалобное выражение лица, он присел на корточки, чтобы взглянуть возлюбленной в лицо.

– Мы уйдем. Вместе.

– От аджаха́ нет спасения, верно? – всхлипнув, улыбнулась она.

– Идем, мой свет. Тебе позволят с ней попрощаться. – Сжимая одной рукой ребенка, он протянул другую Айгуль. – Мы лишь хотим спасения, – шептал он, пытаясь успокоить любимую. – Я спасаю тебя.

– Ты заставил меня выкрасть ее у отца!

– Я ни к чему тебя не принуждал.

– Ты обманул меня!

– Ты приняла решение. Верное решение. Осталось принять еще одно, самое простое.

– Будь ты проклят…

Он так и ждал, протянув руку. Ждал слишком долго, но Айгуль даже не двигалась, пустыми глазами она смотрела перед собой, словно ее дух покинул тело.

– Жаль, – прошептал аджаха и медленно направился в лесную чащу, туда, где ели стояли друг к другу близко и было их особенно много.

Он знал, что Айгуль не бросит девочку, и оказался прав. Стоило ему отойти на несколько аршин¹, как за спиной послышался шорох шагов. Аджаха оглянулся, на его лице промелькнула теплая, сочувственная улыбка.

Дождавшись плетущуюся следом возлюбленную, он отпечатал поцелуй на ее лбу. От сладкого, терпкого запаха, исходящего от аджаха, живот Айгуль болезненно скрутило.

Так пахла смерть.

Глава 1. Всегда вместе

Вечер уже перетек в ночь, а от огня в камине остались лишь тлеющие угольки. Тепло шло только от каменной трубы печи, разогретой на первом ярусе. Молодой месяц стыдливо заглядывал в окно сквозь белые кружевные занавеси. Морозец лез в дом сквозь щели в деревянных рамах, крался по полу. А двум девицам, лежавшим поверх одеяла на большой кровати под тяжелым навесом и так и не переодевшимся в ночные сорочки, вставать совершенно не хотелось. Они тихо обсуждали прошедший вечер.

– Что было дальше? – спросила Амелия тоном ребенка, которому до ужаса любопытно, что происходит между мужчиной и женщиной, и при этом стыдно от собственного любопытства.

– А потом он подошел так близко, что перехватило дыхание, – шепнула Анастасия, и они смущенно захихикали, но тут же обе поморщились от отвращения. – Он такой некрасивый, – так же негромко продолжила она, теребя прядь шоколадных волос. – А еще я видела, что у него в бороде застряли кусочки хлеба.

– Фу-у, – протянула подруга.

– Ага. А когда он сам их заметил, то вытащил и съел.

Они скривились и разразились тихим смехом, а потом внезапно умолкли.

– Ана, так вы поженитесь? – спросила Амелия. В ее голосе отчетливо читались грусть и тоска.

Анастасию же безумно страшило осознание того, что скоро в ее маленьком прекрасном мире что-то поменяется. Они дружили с раннего детства, всегда были вместе и, как полагается подругам, иногда ссорились, дрались из-за того, о чем уже не помнят, но каждый раз мирились. Что немудрено, ведь и жили они под одной крышей.

– Не знаю, – озадаченно ответила Анастасия, внимательно разглядывая рукав льняной рубахи, надетой под изумрудный сарафан, в поисках пятен жира от запеченного тетерева. Не обнаружив их, она тихо выдохнула и глубоко зевнула. – Надеюсь, нет, от него дурно пахло по́том и чем-то еще… таким неприятным.

– Гадость, – отозвалась Амелия и тоже глубоко зевнула. – А еще… Ты знаешь… Я… я видела… – начала она, но так и не договорила: скоро раздалось тихое сопение.

– Добрых снов, – пожелала Ана, хотя понимала, что ее уже не слышат.

Она никогда не умела засыпать так быстро, поэтому немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, накрыв себя и подругу толстым одеялом. Странное ощущение не покидало ее, но все же вскоре и она отправилась в Сонна́го – мир снов.

Поутру, вновь возвратившись неизвестно откуда, Амелия прокралась в покои Анастасии, взгромоздилась на высокую кровать, улегшись на княжьей перине поудобнее спиной к окну, и бросила на подругу задорный, с малой долей ехидства взгляд исподлобья.

– Я встретилась с тем самым юношей, – улыбаясь от уха до уха, заявила она.

– Правда?! – воскликнула Анастасия. Лицо ее не отличалась особой живостью, часто выглядело угрюмым или не по годам серьезным, и незнающему могло показаться, что это насмешка. Амелия же понимала, что сейчас подругу разрывает от восторга. – И каков он? Расскажи мне все!

– Ну… Он высокий, у него много веснушек и волосы такого дивного цвета… Как же правильнее сказать? – Она приподнялась на локтях. Падающие из окна лучи утреннего солнца обрамляли растрепанные темно-каштановые волосы золотистым сиянием, придавая ее виду что-то колдовское. Амелия положила руку на подбородок и нахмурила брови – как в ее представлении обычно делают мудрецы, решая сложную задачу, будто это должно помочь в поиске нужных слов. – Как хлебные колосья на лугу в разгар сборева. Вот!

Анастасия задумалась, пытаясь составить образ по туманному описанию. Колосья в пору сбора урожая, когда теплое время года сменяется холодным, золотистые, переливающиеся на ветру.

– Он красивый, – заметила она, с трудом припоминая внешность загадочного незнакомца. Он стоял в углу зала на приеме Дмитровых и с ласковой – не такой, как у иных, зачастую хмурых перстийцев, – улыбкой глядел на происходящее.

– О-о-очень, – протянула Амелия и откинулась на подушки.

Анастасия же разволновалась: то ли оттого, что в ее жизни грядут изменения, то ли от ревности к какому-то проходимцу, то ли от зависти, что первым его увидела не она. Однако постаралась накинуть маску холодного безразличия, которую так часто видела на лице матери; юной княжне казалось, что она излишне порывиста и что нужно вести себя сдержаннее.

– А как это произошло? Ну… знакомство, – спросила Ана и тут же отчего-то раскраснелась. Ее рука метнулась к горящим щекам, а на лице заиграла смущенная улыбка.

Амелия же мечтательно вздохнула:

– Просто волшебно. Как в том лицедействе: «Она бродила по лесу и внезапно провалилась в сугроб, но тут явился доблестный воин и спас ее из белого плена».

– Ты снова блуждала по лесу?! – изумилась Анастасия, притом испытывая легкое раздражение.

Амелию вечно носило по всему Дивельграду, и счастье еще, если она бродила по городу. И откуда в ней это неутомимое, граничащее с одержимостью влечение к природе? Все ее естество тянулось туда, где под сизой дымкой тумана самые обычные вещи превращались в нечто загадочное и непостижимое обитателям городских домов-ящиков. Однако сколько стоял Дивельград, столько существовали истории о древних духах, живущих на опушках. В праздник Светлости они любили выходить из леса и обманом заманивать непослушных детишек в свои дома, где творили с ними ужасные вещи. Какие именно – детские сказки, конечно, не уточняли.

Сейчас была та самая опасная пора. Празднование Светлости, длившееся ровно месяц, начиналось с предпоследней луны года и завершалось последней. В столице праздник заканчивался пиром в царском дворце, в остальные дни полагалось почтить присутствием дома́ ближайших родных.

По преданию, именно в это время великий Отец выковал горячее солнце взамен старого – холодного, тем самым избежав конца всего сущего и победив тьму. Мудрецы же говорят, что именно на вторую луну самого холодного времени года – проспери́рина – приходится самая длинная ночь в году, а затем солнце держится на небосклоне все дольше и дольше с каждым днем. Эти дни всегда были особенными, и самые верующие наедались до полусмерти, убежденные, что так они помогают Отцу каждый год возвращать миру солнце. Считалось, что если в Светлость съесть животное, которое целый год растили в ласке, заботе, тепле и сытости, то чистота зверя очистит и их души.

– Ну нет… Ну почти. Я была в Прудьей роще вообще-то, – замялась Амелия. – На самом деле я увидела его на улице и шла разинув рот, не заметила корни дуба, торчащие из-под снега, споткнулась о них… И упала прямо на него! Получилось совсем некрасиво, не как в лицедействе. Мы развалились, как две свиные тушки на прилавке, и барахтались, мешая друг другу подняться, – от волнения, переполнявшего Амелию, ее речь стала быстрой, а окончания то и дело проглатывались. Она покраснела и перевела взгляд на окно.

Анастасия тихо рассмеялась, прикрыв лицо рукой, сделала глубокий вдох и спросила:

– А дальше что было? – Она едва сдерживала улыбку, отчего лицо приняло забавное выражение.

– Он встал первым и почтительно помог подняться мне, – вздохнула Амелия.

– И это все?

– Да, – разочарованно ответила та.

– А ты пригласила его на наш вечер или просто отобедать? – не унималась Ана.

– Шутишь, что ли? – возмутилась Амелия, надув губы. – Я удрала от него, как от прокаженного, так неловко мне было. – Она снова нахмурилась, о чем-то задумавшись, но вдруг, резко переменившись в лице, спросила с сияющей улыбкой: – Пойдем на ярмарку?

– Я не хочу.

– Ну пойде-ем, – протянула Амелия. – Ну пожа-алуйста!

Ане вспомнился прошлый год, когда на той же ярмарке на нее все глядели как на тень, внезапно обретшую тело. Иноземные торговцы вечно принимали ее за простолюдинку, укравшую господские одежды, – до того худая она была; местные кидали жалостливые взгляды; дети обходили стороной, делая вид, что не замечают ее. Однако Анастасия взглянула в полное мольбы лицо Амелии и не смогла отказать:

– Ладно. Только ненадолго.

Издав ликующий возглас, та понеслась собираться. Неторопливо, со всей присущей ей утонченностью урожденной княжны Ана последовала примеру подруги. Натянув верхние одежды, представлявшие собой помесь мужского кафтана и женской душегрейки, укутавшись в толстые платки, прихватив шерстяные варежки и дождавшись сопровождающего, они двинулись в самое сердце Дивельграда.

Солнце, скрывшееся от посторонних глаз за щедро набитыми снегом тучами, посылало скудные лучики света и тепла успевшим истосковаться по нему горожанам. Крупные хлопья снега застилали округу, создавали непроглядную стену в самом воздухе и заметали крыши торговых лавок столичной ярмарки.

Круглогодичные торги особенно оживлялись в период празднования Светлости, ведь именно тогда отовсюду прибывало множество торговцев. Ближайшим соседям было сподручнее по холоду привозить быстро портящиеся кушанья. Едущие же издалека начинали путь еще в посе́вце, до разгула жары, но прибывали в Дивельград в разгар просперирина и были полностью убеждены в том, что Персть есть не что иное, как одно из северных царств, где властвует вечная – как они зовут это время года – зима.

Местные жители, пребывая под особым впечатлением от вездесущего духа торжества, спешили раскошелиться и выложить половину накоплений за привозные травы, диковинные фрукты, странные, но весьма удобные одежды, самые невообразимые ткани, обычные и расшитые золотом и серебром ковры и бесчисленное множество иных товаров.

Ярмарка становилась настоящим сердцем увеселений, ведь сюда прибывали и прорицатели, и скоморохи, и даже Блуждающие со своими поразительными представлениями.

– Ты погляди! – Амелия указала на прилавок, ломящийся от сладостей.

Обведя глазами сласти, с которых торговец тщетно пытался смести снег, Анастасия взяла приглянувшиеся сахарные тростинки, а вот подруга набрала почти целую сумку; не стоило сомневаться, что уже к вечеру она опустеет.

– Мне надо отлучиться, – загадочно пробормотала Амелия, кидая выразительный взгляд на спутницу и посасывая сахарную тростинку.

– Куда? – с толикой опасения уточнила Анастасия.

– Ну… Мне надо… Я потом расскажу. – И подруга тут же исчезла в оживленной толпе.

Сопровожающий – извозчик Ладимир – устало поглядел ей вслед и покачал головой:

– Порой думается: славно было бы, срази ее хворь, а позже сам себя за такие мысли по плеши стучу…

В растерянности Анастасия осмотрелась вокруг и побрела куда глаза глядят, Ладимир отправился следом. Она проходила мимо бесконечных шатров и более скромных лавок, взгляд ее скользил по странного вида мясным заготовкам, колбасам, сменяемым золотыми украшениями да роскошными подушками и перинами – набитыми отборным гусиным пухом, как кричал торговец. Дольше всего она стояла подле грубо сколоченной сцены – сложно было оторваться от представления: ей понравились и бард, и пара девочек-хове́жа, поющих частушки, и седовласый сказитель с приятным голосом.

Наконец замерзшая Ана решила, что на сегодня хватит с нее развлечений, и, дав знак Ладимиру, поспешила к трапезной – привычному месту встречи подруг, если те вдруг потеряют друг друга в городе.

Глава 2. Судьбоносное знакомство

Пробираясь по некогда протоптанным тропинкам, от которых осталась лишь заметенная снегом гладь с намеком на человеческое присутствие, Амелия перебегала из лавки в лавку, оставляя там почти все выделенные деньги и набирая подарки домочадцам.

Она уже расплачивалась за изумительные ленты, расшитые бисером, когда раздавшийся позади голос вынудил ее вздрогнуть и едва не выронить из рук сумку. Амелия оглянулась – и глаза ее изумленно округлились.

– Добрый день! – улыбнулся светловолосый молодой человек. – Смею предположить, что мы уже встречались, однако я по-прежнему не знаю имени очаровательной девы, от которой прямо-таки невозможно устоять на ногах. – Говор у него был немного забавный: он четко расставлял ударения, но слегка смягчал согласные.

Лицо Амелии заиграло всеми оттенками розового, а взгляд виновато метался из стороны в сторону, не рискуя устремиться на юношу.

– Как я могу вас называть? – предпринял вторую попытку знакомый незнакомец.

– Амелия, – севшим голосом пробормотала она.

– Что ж, очень рад, Амелия. Александр, – вновь поприветствовал он Амелию, склонив голову и не сводя с нее завороженного взгляда. И после пары мгновений неловкого молчания добавил: – Тут очень оживленно. Не думал, что попаду на какой-то праздник.

– Вы не местный? – стараясь скрыть волнение, буднично полюбопытствовала Амелия, но тут же побранила себя за бестактность.

– Верно! – явно обрадовавшись продолжению беседы, спешно ответил Александр. – А вы?

– Что?

– Откуда вы?

Амелия замешкалась, обескураженная вопросом.

– Я родилась и выросла в Дивельграде…

– Простите, если оскорбил. Просто… У вас очень необычный вид. Я бы сказал, сказочный. – Он широко улыбнулся.

Под пристальным, завораживающим взглядом голубых глаз Амелия краснела все пуще.

– Не оскорбили, – пробормотала она себе под нос и потянулась за тряпичными сумками, набитыми всевозможными покупками. Кряхтя, поправила одну и едва не упала, потеряв равновесие.

– Позвольте помочь.

– Не стоит. Я сама могу. – Избегая глядеть Александру в глаза, Амелия вновь поправила сумку, бессовестно резавшую ее нежную руку.

– И все же, – тем же спокойным тоном и с обворожительной улыбкой наседал тот, – я настаиваю.

– Наверняка нам даже не по пути. Не стоит утруждаться!

– Амелия, я пытаюсь завести друзей. Прошу, не препятствуйте мне. Если я могу помочь вам хоть такой малостью, я бы действительно хотел это сделать.

Из всей речи она услышала лишь собственное имя, в устах Александра звучавшее особенно сладко. Он потянулся и забрал сумки. Амелия, словно лишившись сил и здравого смысла, совсем не сопротивлялась.

– Куда дальше? – спросил он.

– В трапезную.

– Чудно! С утра во рту ни крошки! Умираю с голода.

Но стоило выйти из теплой уютной лавки, где приветливый торговец радостно встречал каждого гостя, как они угодили во власть суровой вьюги, норовившей замести слоем плотного снега тех, кому не повезло оказаться снаружи. Ярмарочная улица опустела: все разбежались по домам или по трапезным и лавкам, где можно было переждать непогоду, попивая травяные отвары.

– А у вас всегда погода так переменчива? – перекрикивая ветер и ежась от него, спросил Александр, сильнее кутаясь в платок, укрывавший шею.

– Вообще-то нет. Я впервые вижу, чтобы спокойный день так резко сменила буря! – с трудом проговорила Амелия. Ветер был таким сильным, что она едва могла дышать.

Вдруг из пелены снегопада прямо на них с гулким ржанием вылетела изящная тройка.

– Осторожно! – закричал Александр и, грубо потянув Амелию и крепко прижав ее к себе, оттащил к лавке, откуда они только что вышли. Тройка пронеслась мимо, даже не заметив их.

Под защитой стены лавки молодые люди пытались отдышаться и прийти в себя. Александр все еще ежился, провожая повозку гневным взглядом, и не спешил отпускать Амелию, чей слух от пережитого ужаса обострился: даже несмотря на плотные одежды и завывания ветра, она слышала биение его сердца, которое, словно теплое солнце, согревало и манило ее.

Почувствовав ее дрожь, Александр шепнул Амелии почти в самое ухо:

– Вы замерзли. – Это звучало скорее как утверждение, чем вопрос.

В груди девы что-то глухо ударилось о ребра, а после на мгновение замерло, прежде чем кровь хлынула к лицу, обдавая жаром стыда.

– Далеко идти? – спросил Александр, наконец отстранившись.

– Нет, – заверила Амелия, мотнув головой, отчего платок слегка съехал.

Поправив его рукой в теплой варежке, девица собиралась пойти дальше, когда Александр удержал ее:

– Вот.

Он снял свой платок и заботливо обернул вокруг шеи Амелии, да так сильно, что та сдавленно кашлянула, но смущение не позволило сообщить о том, что новый друг что-то сделал не так.

– Простите. Клянусь, душить вас я не собирался. – Он слабо улыбнулся.

– Вы ведь замерзнете, – клацая зубами, выдавила Амелия.

– Не замерзну. Как вы говорите? Я засоленный.

– Закаленный?

– Именно! – просиял Александр. – Пойдемте, в такую погоду нечего блуждать по улице. – И взяв Амелию за руку, двинулся вперед.

Когда они, вдосталь навоевавшись с сугробами, появились в трапезной, то привлекли всеобщее внимание: выглядели они словно две снежные бабы и так же таяли на глазах под натиском жара растопленного камина.

В отблесках десятков свечей под вой ветра за окном трапезная казалась как никогда уютной. За круглым столом в углу восседала выделяющаяся из толпы девица. Ее белые, сияющие волосы отчасти были заплетены в затейливые косички, собранные на затылке, отчасти оставались распущенными. Алый бархатный сарафан, подпоясанный под грудью, с горем пополам скрывал неестественную худобу. Княжна Анастасия походила бы на сказочную царевну, не имей она болезненного вида простолюдинки.

В помещении пахло дымом сосновых и березовых поленьев, мясным жарки́м и травяными отварами. Под тихие разговоры заполнивших трапезную людей, желавших переждать непогоду в тепле, весело потрескивали дрова. В глубине зала расположился музыкант, он ласкал полукруглый струнный инструмент, расписанный завитушками, – ябуде́йку – и извлекал из него ритмичные мелодии.

Скинув с себя уличные одежды, Амелия в сопровождении нового друга прошествовала к столу и уселась напротив княжны.

– Доброго вечера! Александр, – поклонившись, представился он Ане.

– Анастасия, – откликнулась та.

– Рад знакомству!

– Взаимно.

Ана замолчала, ожидая, что гость удалится за свободный стол. Однако Александр не торопился, лишь выжидающе стоял подле них, не решаясь переступить через воспитание и присесть без приглашения.

Амелия не могла выдавить из себя ни звука, только залилась краской до самых ушей и сделала вид, что сосредоточена на изучении узора на скатерти. Впрочем, румянец остался незамеченным: щеки ее и без того были алыми от холода.

– Должно быть, я вторгся, – неловко проговорил Александр, особенно тщательно подбирая слова и останавливаясь на совсем уж неуместных и оттого забавных. – Прошу простить мне мою беспечность. Пожалуй, поищу, где присесть. – Александр натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть смущение.

Испуганная Амелия подняла на подругу умоляющие глаза.

– Нет, это вы простите, – вздохнула Ана, однозначно истолковав этот взгляд, и постаралась спрятать раздражение и стыд за улыбкой, борясь с дурацким желанием прикрыть рукой лицо. – Прошу, присядьте с нами.

Амелия едва слышно выдохнула. На ее счастье, в это время хозяйка подала жарко́е, а потому девица, спешно вытащив свою изящную ложку, принялась есть, упорно стараясь делать вид, что не замечает ничего необычного в происходящем.

– Не знала, что нас будет больше. Я просила лишь два блюда, – пододвигая к себе тарелку, бросила Ана.

– Чего подать? – У стола выросла тучная хозяйка.

– Не беспокойтесь. Я все равно не смог бы это съесть, – сообщил Александр. – Имеется ли у вас что-то овощное?

– Так это, все есть. Мясное жаркое, холодное, горячее, на огне, в тазу, травы…

– А без мяса найдется?

– Найдется. Овощную похлебку будете? Только, кроме репы и моркови, ничегой-то там нет. Обычно к мясу такое берут…

– Одну тарелку. Спасибо!

Одарив его озабоченным взглядом, хозяйка удалилась, а Александр, почувствовав необходимость объясниться, пробормотал:

– Видите ли, мне нельзя… Я от него… задыхаюсь.

– Ясно. – Ана задумчиво поводила ложкой по блюду.

В остальном ужин прошел тихо. Струнник завел какую-то печальную балладу, и княжна явно больше наслаждалась музыкой, чем жаждала светских бесед. Молчание нарушалось лишь редкими вопросами Александра о местных обычаях и ответами Анастасии как бывалого знатока. Хотя Амелия вовсе не подавала признаков жизни, Александр то и дело посматривал в ее сторону, иной раз не находя в себе сил отвести взгляд.

Ветер за окном утих, оставив за собой кромешную тьму и заметенные дороги. Стук деревянных лопат свидетельствовал о том, что метельщики уже принялись за расчистку сугробов: им предстояло отрыть дороги до постоялого двора и господских домов, а остальное местные уберут утром.

– Час уже поздний. Позволите проводить вас до дома? Я не могу бросить юных девиц на произвол ночи.

– Волноваться не о чем. – Вытерев рот льняной салфеткой, которую в трапезной подавали только знатным господам, Ана вновь одернула себя, чтобы не трогать лицо, и лишь незаметно потерла запястье – все это, как хорошо знала Амелия, подруга делала всегда, когда крепко о чем-то задумывалась. – Нас ожидает упряжка. Если позволите, извозчик не откажет довезти вас.

– Почту за честь.

Упряжка двигалась медленно. Крытые сани плавно скользили по заметенной земле, снег скрипел под полозьями. Троица села плотнее друг к другу, чтобы было теплее. После сытного горячего ужина мороз был не страшен, но было бы глупо забывать о его коварстве.

Вскоре к приглушенному скрипу снега под санями добавилось более явственное сопение, изредка переходящее в храп: сидевший по левую руку от Амелии Александр мирно задремал и, не сумев удержаться прямо, прислонился к ее макушке.

Переглянувшись с Аной, Амелия широко улыбнулась и прошептала:

– Он так вкусно пахнет. – На это подруга лишь закатила глаза.

Короткий стук сообщил о прибытии. Амелии пришлось разбудить нового друга, который, встрепенувшись, отстранился с виноватым выражением лица. Рассыпаясь в благодарностях и извинениях, Александр не без труда выбрался из саней и двинулся к постоялому двору. Упряжка дернулась, не дав Амелии проводить его взглядом.

Даже по прошествии ночи, хоть и почти бессонной, образ светловолосого юноши никак не шел из головы Амелии. Ей еще не доводилось встречать столь любезных и самоотверженных молодых людей, как Александр. Его дурманящий запах, будто хвои и какой-то сладости, до сих пор сохранился на бережно сложенных с вечера одеждах. Или же Амелии очень хотелось так думать, а нос сам улавливал те самые ноты. Воспоминания о дивном чужеземном говоре и чистом голосе, похожем на морозный зимний воздух, покрывали кожу мурашками и вызывали странное влечение.

А еще наутро пришла записка. Довольная няня Ярослава размахивала ею у носа Амелии, желая выведать все подробности о загадочном иноземце. Но та, заверив, что расскажет все позднее, выхватила берестянку и умчалась прочь от лишних глаз в свои покои, где негнущимися пальцами под бешеный стук сердца развернула послание.

Доброму другу Амелии

Рад приветствовать и желать доброго утра! Выражаю искреннюю признательность за ваше общество прошедшим вечером. Вы скрасили мое всеобъемлющее одиночество. Как представлю, что мог не повстречать вас, бросает в дрожь.

Надеюсь, я не доставил очень много беспокойства. Мне показалось, что благородная княжна была не слишком счастлива принимать за своим столом чужака. Прошу выразить ей мою искреннюю благодарность и принести глубочайшие извинения.

Если позволите, для меня было бы честью сопроводить лично вас, Амелия, на прогулку в любой из желаемых вами дней. Прошу дать любой ответ на это письмо. Признаюсь, жду его с нетерпением.

Искренне ваш,

Александр

Слабо пискнув, Амелия перечитала письмо. И еще раз, а затем еще после заключительного третьего прочтения. Когда дверь покоев отворилась, она лежала на кровати, мечтательно изучая полог. В воображении уже крутились сцены предстоящих встреч, в уме она проговаривала еще не случившиеся беседы и гадала, куда поведет ее Александр.

– Ты чего убежала? Ярослава вынудила меня съесть больше пирожков с капустой. Почему-то она подумала, что этим возместит твое отсутствие. Либо опять пыталась помочь мне поправиться…

– Ана… Он такой… – со вздохом пролепетала Амелия.

– Какой? Вы встречались три раза, а словами перемолвились, позволь Огнима, всего раз. Ты же не могла так скоро влюбиться?

– Конечно нет… Но, может быть… Было бы здорово…

– А может быть, и нет. Он ведь иноземец. О нем и не узнаешь ничего.

Но Амелия не слушала: она любила саму мысль о любви, а возможность обрести собственную семью и оберегать ее, найти дом, где все будет принадлежать лишь ей и ее славному мужу, кружила голову. Ей не верилось, что все это так близко, стоит только протянуть руку. Втайне девица мечтала, чтобы мать Аны Аделаида получила власть и над ее жизнью и определила будущего мужа, но перстийские законы предоставляли такое право лишь тем, кто связан кровью. Справедливости ради, рано овдовевшая княгиня не спешила выдавать замуж и собственную дочь.

– Надо ответить, – заявила Амелия, так резко сев на кровати, что перед глазами заплясали звезды.

– Как он вообще узнал, где мы живем? – не унималась Анастасия, присаживаясь на край кровати.

– Спросил в трапезной. Тебя сложно не узнать.

Ана покосилась недовольно, но отвечать не стала.

– Что ему написать? Дорогой Александр… Дорогой… Уважаемый? Нет, не то… Хм-м… Достопочтенный? Это уже слишком…

– Без прилагательных тоже неплохо, но, по мне, впору назвать его чудаковатым, – сухо заметила Ана.

Взбудораженная Амелия не смогла сохранить самообладание и взорвалась негодованием:

– Почему ты так прицепилась к этому? Неужели так странно, что кому-то я пришлась по нраву?

– Вовсе нет! – Анастасия так возмутилась, что тут же подскочила.

– Тогда почему ты так подозрительна к незнакомому человеку?

– Да потому и подозрительна, что он незнакомый. А почему ты так доверчива?

– Я не понимаю, чего ты так остерегаешься… Это все из-за него, да? Из-за Дамира?

Ана вспыхнула, словно получив унизительную пощечину, а в глазах ее блеснули злобные огоньки обиды.

– Ну знаешь, – прошипела она. – Я лишь хочу, чтобы ты сохраняла благоразумие! Я не стану больше вытаскивать тебя из передряг, в которые тебя загоняет твоя жажда приключений. – Она помолчала, изучая лицо Амелии, а потом выбежала вон, буркнув: – И щелкни себя по носу.

Амелия послушно щелкнула себя по носу и тут же чихнула.

– Сама себя щелкни, – пробубнила она. – Можно подумать, хитрое зло только на меня присесть может.

В остальном утро прошло тихо. Настроения для писем не было, как и желания покидать покои. Амелия просидела у себя до самого обеда, но не выйти к столу было равносильно подписанию смертного приговора самой себе, потому что Ярослава очень ревностно относилась к распорядку дня.

Однако и за столом они не перемолвились ни словом. Домочадцев это не особо удивило: девицы нередко ссорились, но к вечеру, как всегда, помирятся!

Сама Амелия относилась к таким склокам с благодарностью, ведь они вновь и вновь доказывали, что княжна Анастасия видит в ней человека равного – а именно это Амелия ценила больше всего на свете. Так что она уже этим вечером без особых терзаний, не стучась вошла в богатые покои подруги. Послышались взволнованные голоса, шаги, какой-то звон… А скоро из-за двери доносился только заливистый девичий смех.

Глава 3. Счастливая невинность

Самые пышные празднества начинались под конец Светлости. В доме Ивана и Рады Дмитровых уже устраивали гулянье, на очереди был вечер в доме Аделаиды. Слуги с самого утра вовсю сновали по залам: одни чистили и драили, другие готовили украшения и яства. Хозяевам полагалось приложить не меньше усилий, чтобы привести себя в порядок. Утром необходимо было омыться или сходить в баню и намазаться маслами, чтобы приобрести отдохнувший вид и приятно пахнуть.

Анастасия уже закончила утренние приготовления и сидела у девичьего столика с большим трехстворчатым зеркалом, терпеливо наблюдая в отражении за тем, как матушка укладывает ее белые и уже бережно вычесанные служанкой волосы. В то же время княжна играла с бусами, пересыпая из руки в руку то с переливчатым звуком, так похожим на журчание ручья, то с глухими щелчками, когда камешек бился о камешек. Местами она ускорялась, местами замедлялась, извлекая настоящую музыку. Анастасию эта музыка радовала и успокаивала, а от блеска драгоценностей сердце ее билось чаще.

– Можно я не буду сегодня с ним танцевать? С Иваном? – спросила Ана. – Он мне совершенно не нравится… И он ужасно старый.

– Не дергайся, милая, – спокойно ответила матушка с непроницаемым лицом.

Аделаида была высокой и стройной, с роскошными волосами – такими же длинными и блестящими, как и у ее дочери. Почти каждый описывал ее как самую красивую женщину из ныне живущих, даже невзирая на совсем уж болезненную худобу. Из всех перстиек лишь ей да теперь еще Анастасии прощали этот существенный недостаток. Будучи еще малышкой, Амелия смотрела на Аду разинув рот и видела в ней прекрасную царевну из сказки. Анастасия считала, что не унаследовала красоту матери: те самые волосы не подчеркивали мягкие черты лица, скорее делали его несуразным, а серые глаза наводили на мысли о неизвестной болезни.

– Я не хочу за него замуж, – не унималась Ана, чем вызвала изумленный взгляд матери.

– С чего ты решила, что выйдешь за него? – спросила Аделаида, не отрываясь от прически.

– Ярослава сказала.

С самых ранних лет за девочками ухаживала няня – теперь уже пожилая женщина, чье осунувшееся и уставшее лицо все же не было лишено некоего обаяния. И хоть характер у няни был не сильно ласковый, она действительно очень любила своих воспитанниц, а они отвечали ей тем же. Похоронив мужа, Ярослава перебралась в дом Аделаиды, чтобы всегда быть рядом с девочками, которые стали смыслом ее жизни после гибели обоих ее сыновей в войне с кочевниками кукфатиха́. Являясь женщиной старых взглядов, она готовила девочек к браку, а в мечтах нянчила «правнуков» – детей своих подопечных, отчего отчаянно хотела поскорее выдать их замуж. И совсем не жаловала новые веяния, которые позволяли девицам самим выбирать женихов. Откуда ж им ума столько взять, чтобы жизнь свою определить?

– Ярослава… – тихо вздохнула Аделаида. – Мы должны оказать уважение каждому, кто пришел в наш дом, – начала она, но, увидев поникшее лицо дочери, скорее добавила: – Но не во зло себе, разумеется. Ты хозяйка, и тебе решать, с кем танцевать. И уж тем более только тебе решать, за кого выходить замуж. Не хочешь за Дмитрова, значит, не будет никакого Дмитрова, – мягко сказала она и посмотрела в глаза мутного отражения Анастасии. – Тем более в великий праздник не положено грустить.

Та тут же выпрямилась и улыбнулась, уже воображая, как случайно заметит юношу – непременно красивого, высокого и статного, – а он, увидев ее, тотчас влюбится.

– Кстати, Ана… – Аделаида вставила последнюю заколку. – Где Амелия? Она придет сегодня?

– Откуда мне знать? – огрызнулась дочь, но тут же пожалела об этом, поэтому поспешила исправиться и, слегка пожав плечами, добавила: – Думаю, придет.

Аделаида одобрительно улыбнулась. Закончив с прической, она с видом вдохновленного творца оглядела результат своих трудов и, убедившись, что сделала все идеально, кивнула дочери. Та встала и благодарно обняла матушку. Ада взяла лицо Анастасии в ладони и наклонилась, чтобы поцеловать в лоб. Отстранившись, погладила ее по плечам, смахивая невидимые пылинки, после чего выпрямилась и тихо произнесла:

– Пусть обязательно приходит. Я люблю тебя, милая.

– И я тебя, матушка, – голос Анастасии грел нежностью, но вдруг она замешкалась и спросила вслед уходящей матери: – Можно я кое-кого приглашу?

– Конечно, – не без изумления ответила та, ведь прежде Ана никого в дом не приводила.

Ада уже стояла у двери, когда ее едва не сбила с ног запыхавшаяся Амелия. Княгиня чуть не вскрикнула от изумления, но тут же взяла себя в руки.

– Увидимся вечером. – Аделаида кинула взгляд, укоризненный и ласковый одновременно, на виновато потупившуюся Амелию и вышла прочь.

Когда ее шаги стихли, Амелия бесцеремонно забралась на кровать, закидывая в рот маленькие печенья. Они лежали на подносе достаточно долго и подсохли, отчего стали приятно хрустящими.

– Пойдем приоденем тебя, – предложила Анастасия. – Только помойся сначала, – добавила она без капли укора, а лишь потому, что это предписывали правила.

Амелии пришлось вернуться в свои покои, где в одной из комнат ждала наполненная водой бадья. Разумеется, она уже остыла, и потому девица не стала залезать туда, а обтерлась полотенцем, расплескивая по всей омовальной воду и оставляя большие лужи. Спасаясь от холода, Амелия накинула теплый бархатный халат, полученный от Аделаиды на свой последний день рождения.

Она босиком выскочила из своих комнат и с шумом вбежала в покои напротив, влезла в чужую постель, как в собственную, и почти с головой накрылась одеялом, клацая зубами от холода, чем вызвала недоумевающий взгляд подруги.

Анастасия уже ждала ее, выбирая наряды: к этому она всегда подходила ответственно, а потому была очень важной и сосредоточенной и напоминала матушку. Ана уговорами вытащила Амелию из-под одеяла и приступила к работе, подобно художнику, наносящему мазок за мазком на чистое полотно: рубаха, сарафан, украшения, башмачки… Ей нравилось держать все в секрете настолько, насколько это возможно, поэтому Ана запрещала Амелии смотреться в любые поверхности, которые могли отразить ее облик, пока они не завершат все приготовления. Все было ради восхищенного вздоха подруги, который всегда следовал за первым взглядом в зеркало.

Сегодня Ана подготовила светлый, почти белый сарафан, достаточно просторный, но подпоясанный широкой лентой, серебрившийся и переливавшийся то голубыми, то желтыми бликами, подобно снегу на солнце. Легкое кружево, расшитое серебристым бисером, было накинуто на атласную основу юбки, напоминая морозные узоры на заледеневшем окне, и выглядело настолько тонким, что она не солгала бы, назвав его настоящей паутиной. Лишь затейливый узор выдавал в этом чуде творение человеческих рук.

Вьющиеся пряди и тоненькие косички подруги Ана уложила в мягкий пучок. Голову увенчала серебряная заколка, украшенная бесцветными сапфирами. Пышущая здоровьем, с очаровательными пухлыми щечками Амелия походила на вылепленную из снега и ожившую красавицу.

Сама Анастасия, по обыкновению, была одета достаточно просто, но выглядела не менее величаво. На ней был бархатный наряд розового цвета, свободный сверху и перетянутый под грудью лентой, украшенной бисером. Пышные рукава, как и у Амелии, прикрывали запястья.

Ее статус выдавала лишь маленькая розовая коруна, украшенная жемчугом и рубинами. От нее же шли три нити бус из тех же камней. Они поблескивали в волосах, собранных в тугой колосок.

Последней черточкой любого образа были духи. Амелии достались хуршидские масляные, источавшие запах ванили и черного перца. Анастасия же предпочла жасмин и лилии. Благоухание, окутавшее комнату, дурманило так, что головы девушек шли кругом.

Они позволили себе еще немного покрасоваться у зеркала, после чего направились в сторону зала.

Широкая лестница вела в просторное помещение, где были расставлены столы с горячими и холодными закусками и напитками на любой вкус. На второй день празднования полагалось не баловать себя излишне обильными яствами, а поберечь силы для ужина у государя. Он должен был состояться через несколько дней и затмить все предыдущие пиршества, тем самым показывая великому Отцу, что царь более остальных благодарен и жертвенен.

Девы легко скользили по ступеням, и с каждым шагом плотный всеобъемлющий дух праздника окутывал их все больше. Они прошли к деревянному столу, отмечая изумленные взгляды, прикованные к Амелии и ее наряду. Анастасия была совершенно по-матерински горда за подругу и за результат своих трудов.

Едва добравшись до угощений, голодная Амелия набивала рот едой, будто это был последний ужин в ее жизни. Чтобы не выглядеть нелепо, она старалась скорее прожевать и проглотить закуски, не поворачиваясь к гостям. И когда уже почти справилась, услышала за спиной смутно знакомый голос:

– Добрый вечер. – Александр улыбнулся.

Амелия едва не поперхнулась. Пытаясь запить свой позор ягодным морсом, она не спеша сделала несколько глотков, оттягивая начало беседы. Неизвестно откуда рядом возникла Аделаида – с беспечным видом веселой хозяйки, в своем излюбленном голубом сарафане, с внушительным венцом. Она выдала несколько заученных вежливых фраз, развеивая неловкость. Однако Ада была напряжена донельзя, и Ана, знавшая матушку достаточно хорошо, видела это невооруженным глазом. Должно быть, появление новых лиц выбивало из колеи всех.

– Госпожа, доброго вам вечера. Меня зовут Александр, я прибыл с поручением от владыки королевства, что на западе отсюда. – Молодой человек учтиво поклонился. – Прошу прощения за вторжение, сам удивился приглашению. Госпожа, – обратился он к Анастасии, – премного благодарен.

– Ну что вы, мы всегда рады гостям и новым друзьям, – отмахнулась Ада, но, видимо, все еще просчитывала возможные сложности из-за непрошеного визита чужестранца. – Откуда вы? Признаться, Ана нечасто приглашает гостей. А иноземцы нас посещают и того реже. – Аделаида старалась вести светскую беседу и очень много усилий прилагала для того, чтобы это не было похоже на допрос. – Какими судьбами прибыли к нам?

Дружелюбная улыбка не сходила с лица Александра, и он с видом человека, которому оказана большая честь, ответил:

– До некоторых пор мы были уверены, что одни на несколько десятков миль, а наши ближайшие соседи – эйфра́сы, но случайно выяснили, что это не так. – Он оглядел зал. – Мне стало ужасно интересно, кто столько лет жил рядом, а мы и не догадывались. Вот я и вызвался послом. Тем более, – он напустил на себя важный вид, – наш король ратует за налаживание дружеских отношений между странами. – Помолчав, он добавил, говоря скорее в кубок, нежели собеседникам: – Хотя многие боялись выезжать за границу. Видите ли, в лесах живут аджаха… – Александр задумчиво повернул голову в сторону гостей, запустив пятерню в волосы. Однако взгляд его был прикован к маленькой темноволосой деве, стоявшей позади Аделаиды.

Сердце Амелии подпрыгнуло, и она едва удержалась на ногах от этого, казалось бы, небольшого знака внимания.

– Аджаха? – вздрогнув, переспросила Аделаида.

– О, не берите в голову, это всего лишь наши сказки, которыми пугают деток на ночь. – Он вновь повеселел и, лукаво сощурившись, подмигнул. – Я бы хотел пригласить на танец прекрасную деву, если вы не возражаете.

– Что ж, весьма недурно. Как это говорят на западном языке? Дипломатия? Вы, стало быть, дипломат? – Иноземное слово давалось Аделаиде с трудом, но, приложив усилие, она произнесла его довольно четко.

– Вы правы, госпожа. Дипломатический визит, если позволите. – Александр слегка поклонился, но тут же вздрогнул.

Подкравшийся князь Иван Дмитров всем своим видом – запахом перегара и раскрасневшимися щеками – показывал, что уже успел отдать дань традициям и, как истинно верующий, набил желудок если не едой, то горячительным. Несмотря на глубокий проницательный взгляд темно-голубых глаз и скрытое под заросшей бородой скуластое лицо, Иван не производил впечатление человека особо приятного – напротив, словно имел намерение отвадить всякого, кому он мог прийтись по сердцу. Он закинул руку на плечи Александру и пробубнил:

– Так вот что за гарип, о котором весь город судачит… – голос болезненно хрипел, а язык предательски заплетался. Князь Дмитров оглядел гостя с головы до пят и заключил: – Смазливый какой-то.

Александр изумленно вытаращил глаза и слегка нахмурил брови, но постарался сохранить невозмутимость.

Амелия сделала глубокий вдох, жалея, что так набрасывалась на еду. От запаха, исходящего от непрошеного собеседника, тошнота подкатила к горлу, но ее удалось сдержать.

Овладев собой, Александр весело отозвался:

– Простите, вы, должно быть, ошиблись. Меня зовут Александр.

Он вывернулся из хватки Дмитрова и встал напротив него, протянув руку.

К ним подошла женщина в горчичном сарафане, голову которой венчала коруна в цвет ее наряда. На вид Раде Дмитровой было не больше тридцати, она казалась значительно младше своего брата, которому уже успело перевалить за сорок, и всегда отличалась своеобразным вкусом в одежде. Она почтительно поклонилась Аделаиде. Та ответила коротким кивком.

Иван же несколько мгновений не сводил хмельного взора с Александра, а затем очень неприятно рассмеялся.

– Эти ваши башмаки на голове такие чудны́е. Того и гляди начнут рассаду на головах выращивать, – съязвил князь, не обратив внимания на протянутую руку Александра, и удалился к столам на другом конце зала – в поисках то ли другой жертвы для издевок, то ли спиртного.

– Ох, прошу простить моего брата!.. – воскликнула Рада, еле слышно добавив пару недобрых слов. – Аделаида, благодарю за теплый прием: все, как всегда, великолепно. Пойду прослежу за этим чудищем в кафтане, – улыбнулась она, не оборачиваясь на брата, – чтобы он не натворил еще каких бед. – Рада снова поклонилась и спешно скрылась в толпе.

Удивленный Александр проводил ее взглядом и вопросительно посмотрел на хозяйку дома.

– Гарипом в наших краях называют иноземцев, это совершенно безобидное прозвище. – Она по-матерински взяла его руки в свои и слегка похлопала по ним. – Что касается вашего вопроса, то вы можете потанцевать, если только Анастасия будет не против. – Ада бросила на дочь многозначительный взгляд.

– Я должен просить разрешения у другой прекрасной девы, чтобы пригласить на танец ее сестру? До чего же поразительно!

Аделаида одарила его несколько обескураженной улыбкой. Этот иноземец предпочел Амелию ее дочери? Впрочем, ее это даже позабавило, так что, не подавая виду, Ада ответила:

– Ну что вы! Я лишь подумала, что вы просите у меня разрешения потанцевать с моей дочерью. Амелия – это ее лучшая подруга, почти сестра, и моя подопечная. Хоть она и предоставлена самой себе в этих щепетильных вопросах, я даю свое позволение пригласить ее, если вы найдете отклик друг в друге. – И она с выражением бесконечного счастья осмотрела молодых людей.

– Амелия… – Но не успел он договорить, как та схватила его за руку и увлекла в середину зала и гущу толпы, подальше от воцарившейся неловкости, так что закончил он чуть позже: – Что ж, как насчет того, чтобы продолжить наше знакомство?

Девица была так смущена, что избегала смотреть ему в глаза и, уставившись на его правое плечо, чтобы не опускать голову, буркнула что-то вроде «да, конечно».

– Расскажите мне побольше о себе, прошу, – произнес Александр, не отрывая взгляд от партнерши. Ему хотелось увидеть ее глаза, но та упорно продолжала смотреть ему в плечо, краснея от смущения и стараясь сосредоточиться на музыке, которую играли три струнника.

Родители Амелии были ховежа. До ее рождения они перебрались в город и через несколько лет погибли, оставив дочь круглой сиротой. Аделаида забрала ее из опустевшего дома, где не было ничего, кроме стопки потрепанных одеял. В память о помощи, которую добрые люди оказали княгине, когда та осталась совсем одна с новорожденной малышкой на руках, Ада не взяла Амелию в услужение, а окружила такой же заботой, как и собственную дочь. Даже прислуга обращалась к ней как к госпоже. Несмотря на это, Амелия никогда не чувствовала себя полноправным членом княжеской семьи и старалась жить скромно, как ей и полагалось по рождению: выделенные средства тратила редко, всю одежду занашивала до дыр и никому не признавалась, если в ее покоях что-то нуждалось в починке. Она тосковала по прежней жизни, скучала по родителям, жизни которых унесла война с кочевниками.

– Мне нечего о себе рассказывать: в моей жизни нет ничего любопытного, – Амелия неловко пожала плечами, бросив смущенный взгляд на Александра. – Но я буду рада выслушать вашу историю. – Багровея пуще прежнего, она хотела бы скорее скрыться, но путей к отступлению не наблюдалось.

Александр хмыкнул: очевидно, узнать Амелию лучше – задача не из легких, но ведь и он не робкого десятка, а сложности его никогда не пугали, наоборот, вдохновляли!

Беседу прервала Аделаида, стоявшая во главе стола, где обычно размещались хозяева дома. Она постучала по кубку ложечкой, чтобы привлечь внимание. Когда прекратилась и песнь ябудеек, она выждала еще немного, чтобы все остановились, перевели дыхание и, наконец, смолкли.

– Дорогие гости, я благодарна за то, что вы почтили мой дом своим присутствием. – Она оглядела зал: девы, женщины, юноши и мужчины почтительно поклонились как один человек. – На нашем пороге новое восшествие солнца. Я желаю, чтобы у каждого из вас этот год был наполнен благоденствием. Позвольте пригласить вас к столу и преподнести небольшие подарки.

Когда гости послушно расселись по местам, прислуга с подносами обошла всю залу, раздавая гостям маленькие деревянные ларчики. Когда очередь дошла до Александра, он одарил служанку самой лучезарной из своих улыбок и взял один. Выражение его лица стало почти смешным, застыв между восторгом и удивлением.

– Что это?

Хотя ответ и так был очевиден, ему все же хотелось получить какое-то объяснение.

– Свечки, – коротко отозвалась Амелия.

Она сидела опустив голову и разглядывала полы сарафана, теребя кружево. Это должно было успокаивать, но почти не помогало.

Недоумевающий, но не разочарованный, Александр, казалось, был искренне поражен необычным подарком: тонкая изящная свеча, украшенная резными замысловатыми символами, хрупкая на вид, но не ломкая.

– Почему вы дарите свечки?

На расписной коробочке были изображены ледяной змей и мужчина в белом одеянии на фоне рассвета. Солнечные лучи сияли сусальным золотом, а одежды человека и глаза змея украшали маленькие драгоценные камни.

– Такова традиция. Мы считаем, что огонь – это один из подарков великого создателя – Отца. А то, что он позволил нам его приручить, – это высшая благодать. Поэтому мы дарим свечки – вещь, которая поможет удержать искру и получить огонь, а он согреет и позволит приготовить священный ужин. Огонь наполняет дом теплом. Как-то так, – протараторила Амелия объяснение, выученное на уроках истории, и, пожав плечами, взглянула в лицо Александру. – Полагаю, смысла в этом немного, – продолжила она, хотя мечты унесли ее совершенно в другом направлении: она тонула в его глазах. – А еще на них можно гадать.

– Вы сказали больше двух слов! Неужто лед между нами тает? – иронично заметил он, игриво улыбнулся и подмигнул Амелии. Она одарила его изумленным взглядом: ей казалось, что они только что болтали без умолку, смеялись и танцевали. Но все это происходило только в ее голове, тогда как в жизни ничто не выдавало ее чувств, кроме пылающего на щеках румянца.

– Простите меня, я не каждый день знакомлюсь с новыми людьми, – ответила Амелия.

– А расскажите еще, прошу. Все это до помутнения разума интересно!

– Ну… Если вы посещали Канве́рден, могли наблюдать похожую традицию. Мы до сих пор спорим, кто у кого украл… Довольно глупо.

– Вероятно, так! Мне предстоит много узнать о вашей стране, но мне хотелось бы узнать больше и о вас, Амелия.

– Благодарю. Я тоже хотела бы, – последнее было произнесено так тихо, что едва ли Александр мог разобрать хоть что-то. – А сейчас я должна идти, простите.

– До встречи…

Едва договорив, девица подскочила, неуклюже поклонилась и поспешила удалиться. Она подошла к Ане и с шумом опустилась на свободное место подле княжны.

– Я безнадежна.

– Вовсе нет, – заявила Анастасия. Отставив стакан и наплевав на правила благопристойности, она крепко обняла подругу.

– И зачем только ты его позвала…

Глава 4. Тени прошлого

Кромешная ночь застилала глаза так, что без огня трудно было разглядеть что-то дальше собственного носа. Зимнее стойбище расположилось в горной долине восточнее Персти, где скалы защищали от непогоды, а вода в реках годилась для питья. Земля здесь непростая, но если задобрить хранителя лесов и гор, то он смилостивится, даст еду скоту и позволит брать все блага его царства. Эти места так и назывались в его честь – Урман Бабайның Тырнағы, что означает «Когти лесного деда». Коротко эту долину звали Тырнак – «Когти». Однако даже тут погода бывала особенно сурова: вот и сейчас ветер безжалостно теребил стены юрты, норовя снести ее вместе со всеми, кто в ней находился. К счастью, хлипкое с виду сооружение было надежно прибито к земле, а потому его обитатели не страшились проказ природы.

Стихия лишь передавала настроение правителя. Крупный и тучный седовласый каган мерил шагами юрту, сурово глядя перед собой. В каждом его движении, каждой морщине на лице читалась усталость, а черные глаза искрились нечеловеческой силой. Поджимая губы, он нервно раздувал ноздри и смотрел с такой яростью, что вселил бы страх в любого, осмелившегося к нему подойти.

Любого, кроме молодого мужчины, так похожего на него самого. В таких же раскосых, как у отца, но теплых карих глазах то и дело проглядывал холодный булатный блеск, а угольно-черные длинные волосы, собранные во множество уже успевших растрепаться кос, намекали на бессонную ночь и придавали его виду толику безумия.

– Я не стану сидеть поджав хвост! – сплюнул старик. – Раз жаждешь похода – ему быть, и я его возглавлю! Разговор окончен.

Досточтимый хан Кайту видел, как происходящее раздражало отца, однако не мог отступить. Великий хан стар и даже по меркам рода Изгеле́к слаб здоровьем. Младший хан был очень встревожен, но всеми силами старался держать себя в руках. От него в этом вопросе мало что зависело, однако в глубине своего руха – «души», как называли это пресловутые перстийцы, – он верил, что правильные слова могут проложить путь к свету даже из самого безнадежного положения.

– Прошу, послушай…

Сверкнув красноречивым угрожающим взглядом, Алаул направился к выходу. Кайту понимал, что если сейчас отец покинет юрту, то обратного пути не будет, поэтому решился на последний отчаянный шаг:

– Твоя смерть не вернет ее к жизни. Она мертва.

Внезапно стало тихо. Так тихо, что казалось, словно сам ветер замер в ожидании. Алаул медленно повернулся, в его глазах бушевала тьма чувств, но злости в них не было. Он посмотрел на сына так, будто впервые увидел его и они не стояли рядом все это время. Каган пересек помещение и оказался прямо напротив. Несколько мгновений вглядывался в лицо сына и коротко кивнул, позволив говорить. Кайту незаметно втянул побольше воздуха и продолжил:

– Это большая утрата, но мы воины, а не разбойники, отец. Это неверный путь. – Он внимательно следил за выражением лица отца, который крепко над чем-то задумался.

– Тогда что именно ты предлагаешь? – голос Великого хана был низким и хриплым, и говорил старик медленно, будто прожевывая каждое слово.

– Я понимаю, ты надеешься найти ее, но ее больше нет. Ты знаешь это. – Кайту помолчал. – Настоящая сила в союзах. Мы заключим надежные союзы, и нас станут поддерживать, а не убивать, – Кайту старался говорить холодно, отстраненно и в то же время уверенно, насколько это возможно. – Мы покажем им свою силу не в бою, но как друзьям.

– Сын мой, – голос Алаула дрогнул. – Знай ты все, то никогда бы не стал произносить этих слов.

– Я знаю, что следует заботиться о живых. Этого мне достаточно, – взгляд Кайту посуровел, а голос едва заметно надломился.

– Будь по-твоему, – вздохнул Алаул. Повернувшись к сыну, он вновь сократил расстояние между ними. – Договаривайся с невиновными. Ищи виновных. Но учти, – старик поднял палец, подчеркивая то, что собирался сказать, – последних приведи ко мне. Я хочу покарать их сам. Бери все что нужно и отправляйся, как будешь готов, но не позднее следующей новой луны.

С этими словами он покинул юрту. Оставшись в одиночестве, Досточтимый наконец сумел выдохнуть и расслабиться. Тело его обмякло, он откинул голову назад, потер шею, устало опустился на ближайший сундук и уставился на пламя.

Проведя рукой по лицу, хан сперва потер зудящий шрам поперек брови, а потом – глаза, отгоняя образ, навсегда отпечатавшийся в памяти. Тот день возвращался из раза в раз; ему казалось, будто он что-то упускает, но стоило приблизиться к разгадке, как правда утекала водой сквозь пальцы. Досточтимый хан был утомлен воспоминаниями и снами. С годами скорбь его сменилась пустотой, но первую любовь из души не выжечь, как и боль потери.

Сестра и жена. Их не стало так легко, словно никогда и не существовало.

Весть о предстоящем походе Досточтимого хана разлетелась быстрее ветра. Утро наступило для всех намного раньше обычного. Еще солнце не поднялось над горами, как люди приступили к подготовке большого праздника, к тому же совпадавшего с проводами. Предстояло зарезать много скота, который рисковал не пережить зиму.

В округе уже установили брусья для состязаний местных храбрецов-батыров. Чуть поодаль от стойбища развели большой костер, а рядом пылали и несколько костров поменьше. Подле них пожилые женщины и пара молодых девушек готовили ужин. Прочие сидели по юртам и тихо собирали припасы Кайту в дорогу.

Ясноликая надменная женщина, сверкая раскосыми карими глазами, быстрым шагом направлялась к одной из самых больших юрт в центре стойбища. Досточтимый никогда не звал к себе без надобности, да и в свою юрту пускал нечасто… Сделав глубокий вдох, чтобы унять волнение, она решительно ступила внутрь.

– Кайту?

– Да, Гьокче, заходи, – ответил хан, восседавший на подушках почти в самом центре юрты, подле огня, и изучавший старую, потрепанную карту. Бегло посмотрев на вошедшую, он добавил: – Присаживайся.

– Усталым выглядишь, Досточтимый. Как же ты отправишься в путь?

– Об этом я и хотел поговорить.

– Слушаю. – Гьокче напряглась и нахмурила брови, внимательно изучая лицо Кайту, отчего безупречная кожа на ее лбу тут же сморщилась.

– Гьокче, ты поедешь с нами? – Он поднял на нее сосредоточенный взгляд. – Я ставлю тебя в неудобное положение: ты не успеешь как следует подготовиться. Потому пойму, если ты откажешься…

– Я согласна, – неожиданно для самой Гьокче ее голос излучал уверенность, которую она не ощущала, но и отказать хану не могла.

– Спасибо, – Кайту благодарно кивнул. – Можешь идти, не буду тебя задерживать.

Но ей хотелось остаться, побыть здесь еще хотя бы пару мгновений. Вместо этого она лишь молча встала и двинулась к выходу. Если когда-нибудь хан Кайту станет ей понятен, то либо он перестанет быть собой, либо она потеряет себя. Каждая их встреча дарила Гьокче надежду, которую тут же отнимала. Непросто много лет любить недосягаемого, но она безропотно несла этот тяжкий груз.

– Изги́ль! Изгиль! Изгиль! – кричала толпа возле деревянного столба.

По нему лез крепкий мужчина в тонких штанах без рубахи. На руках болтались тяжелые грузы. Батыру следовало добраться до стрелы на вершине, и он был уже близок. Вдруг его рука соскользнула, и показалось, что Изгиль вот-вот сорвется, но он сумел удержаться. Один. Два. Три. Он карабкался вверх, невзирая на холод и усталость. И вот она – долгожданная вершина! Держа стрелу зубами, мужчина уселся на столб и постарался отдышаться.

– Дурак, – подметила Гьокче, садясь подле ханкызы Лейлы, от которой так спешно помчалась на зов хана.

– Гьокче! Чего хотел мой брат?

– Я еду с ним.

– Как он посмел тебя принудить?

– Я сама согласилась.

– Юнус, скажи ей!

– А что я? Она сильная женщина, любой мужчина позавидует, – отмахнулся ее муж, не представлявший, как кто-то всерьез может переживать за самую злоязыкую женщину в стойбище. – Изгиль не даст ее в обиду, любимая. Да и Кайту тоже. Едва ли ей вообще что-то грозит рядом с мужчиной, который способен прорастить траву из-под снега, создать еду из воздуха и укрыть от ветра на равнине!

Лейла только вздохнула: ее раздражали эти разговоры. О тайнах Изгелек знали все кукфатиха: знали, что есть сила, есть ее правила. Вот только, страшась гнева Ижата, едва ли хоть один отпрыск славного рода пользовался силой в полной мере. Оттого никто и не догадывался о своем истинном могуществе. Изгелек правили, не опираясь на ниспосланный им дар, но полагаясь лишь на благоразумие, честность и любовь к своему народу.

Тем временем увеселения продолжались. Слева на бревне, приподнятом на балках, сидели двое полуобнаженных мужчин и ударяли друг друга мешками с зерном, стараясь сбить противника на землю. Справа установили под острым углом целое спиленное дерево. На нем девы соревновались в умении держать равновесие и сохранять спокойствие. Дойти до самого конца и вернуться могла не каждая; многие прыгали в снег на середине, боясь упасть в более высоком и шатком месте.

Кайту же, закончив приготовления, направился к отцу. Тот мирно дремал в своей юрте. Судя по всему, у него не хватило сил собраться и выйти на праздник.

– Отец, – мягко позвал Кайту.

Вздрогнув, Великий хан пробудился и растерянно огляделся по сторонам.

– Отец, – вновь позвал Досточтимый, подходя к нему ближе.

Пламя в центре юрты горело по-прежнему ярко, освещая пространство. На лице Алаула плясали тени, отчего он казался скорее добродушным дедушкой, нежели воинственным каганом. Вероятно, огонь здесь был ни при чем. Все дело было в его уставших глазах.

– Кайту, – прохрипел Алаул, – присядь. – Он похлопал рядом с собой.

Досточтимый послушно опустился рядом.

– Завтра?

Кайту коротко кивнул.

– Я верю в тебя, сын мой. Верни ее домой.

– Отец…

– Я знаю, знаю… – тот улыбнулся самому себе. – Ты скажешь, что ее больше нет. Но я знаю, что ты не веришь в ее смерть. Она жива, все Изгелек это чувствуют.

– Те, кто сделал это, поплатятся. Но убивать невинных мы больше не станем. На моих руках достаточно крови. – Кайту взглянул на свои ладони, ожидая увидеть подтверждение словам, но, обнаружив их чистыми, просто переплел пальцы и снова уставился на отца.

Алаул хотел было что-то добавить, но не успел. Неожиданно появился непрошеный гость, ворвавшийся в юрту без разрешения.

– Почему Гьокче едет, а я нет? – с ходу возмутился Багир.

– Гьокче едет? – переспросил Алаул, неоднозначно покосившись на Кайту.

– Она согласилась. Гьокче сильнее многих мужчин. Нам нужна такая. К тому же она не единственная женщина в отряде, откуда столько шума?

– Она дочь улус-хана племени акбар, – вздохнул старый хан. – Они слишком много лет доставляли нам головную боль. Лучше бы женился на ней.

– Она самостоятельная и сильная женщина. Ей не нужен брак. Не сейчас.

– Я тоже хочу поехать! – не унимался мальчишка.

Оживившись, Алаул протянул руки к младшему сыну, приглашая присесть рядом.

– А кто же будет нас защищать, Багир? Я уже стар. Вся надежда только на тебя… – Он пристроил его на колени и снисходительно улыбнулся.

Вскоре Досточтимый покинул жилище отца и впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Издалека доносился гортанный священный напев шамана изге, отдававшего дань уважения Земле-матери и Небу-отцу под удары бубна. От этих звуков рух Кайту расцвел и задышал свободой. Этой ночью даже воздух был совершенно другой. Дело было не в запахах чудесных яств: казалось, сам мир переменился в одночасье и лег к ногам Досточтимого.

После праздника хан обнаружил Багира уже в своей юрте. Тот, сгорая от нетерпения, ждал любимого брата. Кайту совершенно не удивило присутствие еще одного маленького гостя.

– Бишак, моя любимая племянница, – улыбнулся он. – Тоже пришла послушать?

– Прости, хан, никак не могла ее остановить. Багир умеет заставлять девичье сердце пылать, – показалась Лейла из личной части юрты Досточтимого, куда входить дозволялось лишь ей одной.

– Я рад вам. Ну? Что вам рассказать?

– Про батыра Улуса!

– Нет! Про Ижата и Ойлиху!

– Мы же сто раз уже слышали! Лучше про батыра!

– Опять он будет только мечом драться. Это ты один послушаешь!

– А я и хотел один! Ты за мной пошла.

– Ну все. Хватит ругаться. Расскажу сказку и предание, а потом вы идете спать. Ясно? – тон Кайту был мягок, но отчетливо давал понять: хан возражений не потерпит.

Дети уверенно закивали, Лейла улыбнулась и присела на подушки возле огня. Когда ребятня устроилась по обе стороны от старшей ханкызы, а та крепко прижала их к себе, Кайту окинул их почти горестным взглядом. Ему не посчастливилось рассказать ни одной истории собственному потомку, ведь единственное дитя от любимой жены Айгуль так и не увидело свет, как и пять иных после. Таково было проклятие Ойлихи и ее наказание, думалось Кайту. Откинув печальные мысли, он устроился на другой подушке, внимательно оглядел слушателей, убеждаясь, что привлек их внимание, и начал рассказ:

– Некогда не было ничего: ни времени, ни дней, ни конца, ни края. Правили тогда Тьма и Холод. Было Небо свободным и вольным и бороздило оно пустоты, одну сменяло другой. И думалось ему, что одно оно во всем мире. И жизни иной знать не знало. Была Земля свободной и вольной, и скиталась она по просторам в поисках тепла и света, и таилось в ней безудержное желание создать чудо.

Повстречались однажды Небо и Земля, и полюбило Небо Землю без памяти.

– Кто ты? – спросило Небо.

– Ойлиха мое имя, – ответила Земля, смутившись. – А тебя как звать?

– Ижат, – гордо и громогласно отвечало Небо. – Прекраснейшая Ойлиха, будь моей. Нет в этом мире никого, кроме нас. Никто, кроме нас, не сотворит великого. Клянусь, буду я тебе лучшим мужем.

Согласилась Ойлиха, и захотело Небо обнять любимую, но не успело и коснуться ее, как Земля закричала от боли. А все потому, что холоден был Ижат и не было в нем тепла. Ушло тогда Небо, не желая причинять зло своей любимой. Умирало оно от любви своей тысячи раз и столько же снова оживало.

Страдала Земля от разлуки с любимым и от боли, что он причинил ей. Горько плакала Земля, и слезы ее превратились в звезды.

Решило Небо найти способ согреть свои морозные руки, чтобы тепло это и Земле передать. Долго думало Небо и, наконец, создало солнце. И осветило солнце тьму вокруг, и согревало оно своим теплом всякого, кто к нему приближался.

Отправилось тогда Небо на поиски своей возлюбленной и нашло. Подарил Ижат невесте своей Ойлихе солнце, и слились они воедино, теплом и светом согретые. Создали они жизнь. Так и стала Земля матерью сущего, а Небо – великим отцом. Стали тогда звезды озарять путь всем заблудшим, чтобы нашли они дорогу к тем, кого жаждут их сердца. А солнце до сих пор дарит тепло всем земным тварям.

Родилось у них много детей. Счастливы были супруги, да только радость скоро сменилась болью. Жили их дети долго, и у детей этих стали появляться свои дети, пока не сделалось их столько, что Земле совсем невмоготу стало их на себе носить. Старалось Небо помочь, но не получалось у него облегчить страдания любимой. Не могло оно забрать детей к себе, ведь тела их оказались слишком привязаны к матери.

Горевал Ижат, и горечь его сотворила Яйцо, что ныне Луной зовут, и родился тогда Йыл-Йанаш, что Временем прозвали. Живым Йыл-Йанашем отныне назовут время, пока тот на земле с Ойлихой, когда все цветет и живет, а Мертвым – то, что проводит он с отцом Ижатом, поэтому на земле холодно.

Сотворил затем Ижат крылатых Уле́уков и стал отмерять каждому живому свой срок. В назначенный час ангелы смерти Улеуки провожают рух от Ижата на Землю, а по прошествии отведенного времени возвращают отцу – своему создателю. Но первые дети отказались подчиниться, чем вызвали гнев Ижата. Тот хотел их умертвить так, что даже права на перерождение не останется. Тогда Ойлиха спрятала их в Теневом каганате. Остальные же подчинились воле Неба.

Успокоилась Ойлиха, и страданиям ее пришел конец. Ведь отныне бессмертный рух покидает ее, вместе с ним уходят и беды его, а возвращается он чистый и невинный. Жисе́м же, что зовут телом, навеки остается с матерью, и вдыхает она в него другую жизнь.

– Никогда бы не подумала, что мой брат – искусный сказитель, – тихо хихикнула Лейла, чтобы не потревожить Бишак, мирно сопевшую с того мига, как начался рассказ об Йыл-Йанаше.

– Никому не говори, – нарочито сурово ответил Кайту.

Так легко ему было только в присутствии сестры, брата и племянницы. Утративший покой после исчезновения любимой жены Айгуль, Досточтимый хан искал тепло в родных.

– Хан, расскажи про Улус-батыра!

– Расскажу, Багир, расскажу. Только давай отнесем Бишак в постель, пусть спит мирно.

Багир явно не обрадовался, но перечить не стал. Кайту бережно поднял племянницу и понес в юрту Юнуса и Лейлы. Уложив малышку на застеленный сундук, Кайту позволил себе еще немного полюбоваться ею. Та была невозможно похожа на свою мать: прекрасное смуглое личико, алые губы, румяные щеки, а под плотно сжатыми веками скрывались чудесные карие глаза. Когда он вернулся к себе, Багир уже сонно тер глаза и явно боролся с желанием лечь. Кайту коварно подтолкнул к нему подушку и начал говорить медленно и напевно:

– Давным-давно, когда еще не было семи племен и тем более не было каганата, жили старые бабушка и дедушка. Они были больны и бедны, но им не повезло жить среди злых людей. Их единственный сын пал, защищая свой народ, и остались они одни. Как-то холодной ночью дедушка сильно заболел…

Хан умолк, посмотрел на сопящего брата и поднялся уже перенести его, как тот открыл сонные глаза.

– Я закончил, теперь тебе пора, – лукаво сказал Кайту.

Скорчив недовольную мину и снова зевнув, Багир поплелся к себе. Сил возражать уже не было.

– Я провожу его. – Лейла встала, за ней и Кайту. – Доброй ночи.

Она нежно поправила прядку волос, упавшую на лицо брата:

– Будь осторожен.

– И ты.

Глава 5. Благие гостинцы

Что отличало царский род Сигу́рдичей от остальных перстийцев – это иноземное происхождение. Их древнейший предок был выходцем из северного народа. Несколько веков назад в Дивельграде на местном вече люди решили, что их миру не хватает жесткой северной руки, а потому они обратились с прошением к королю Канвердена дать им такого правителя, который кнутом и пряником воспитывал бы подданных и заботился об их благе, словно родной отец.

История этого древнего рода является одной из самых темных и загадочных. На протяжении всего правления Сигурдичей царям приписывали не самые благочестивые связи внутри рода. Якобы оттого их северная кровь не смешивалась с перстийской, а внешность поколениями оставалась примечательной для этих мест. Прибывший с женой и двумя дочерьми первый царь Си́гурд был одержим чистотой крови.

Помимо этого, каждый член рода получил и стойкость, и твердость, и решимость. Суровый северный нрав всегда помогал правителям легче принимать тяжелые решения, а любовь к свободе не позволяла им сдаться и опустить руки.

Аделаида никогда не была в особом восторге от своего положения, навязанного с рождения, как и от окружавших ее людей. Добрая половина из них были неотесанными грубиянами, остальные же – невыносимыми спесивцами. Причем никто не отличался ни особо изысканным вкусом, ни приятным воспитанием, ни острым умом. Ей претило то обстоятельство, что она была извозчиком в этой упряжке, и Ада часто впадала в отчаяние от осознания собственной беспомощности. Принадлежность к царской семье не придавала ее жизни блеск исключительности, а лишь ограничивала, накладывала нелепые обязательства и еще более бестолковые ожидания. Так было и сегодня, и вчера, и будет завтра, и послезавтра, и всю оставшуюся жизнь. Она навсегда останется пленницей своего имени. Но сегодня был особенный день – день, когда она была хоть немного рада своему положению.

Вот уже многие годы Аделаида верно чтила традицию, начатую ее матерью Сив и родной теткой царицей Евой: каждый год накануне завершения Светлости они брали большие сани и ехали в город, навещали многодетные семьи и те, что больше остальных нуждались в помощи, и оставляли запас еды на холодные и голодные времена, кушанья для праздничного стола, теплые одежды и постельные принадлежности, дрова и все остальное, что было необходимо для жизни. Зажиточные горожане, желая приобщиться к благодеяниям, следовали примеру княгини и с самым благородным видом делились пищей со своего стола, поношенной и новой одеждой и многим другим – на что хватало воображения.

Когда Амелии и Анастасии исполнилось по десять лет, Аделаида стала брать их с собой на «благие гостины». Поначалу общение с незнакомыми людьми очень пугало девочек, но со временем это стало даваться им легче и они даже переняли навык спокойно вести светские беседы. Больше всего в этом преуспела Анастасия. Иногда Амелии казалось, что в своих покоях за закрытыми дверьми подруга учится прятать настоящие чувства за улыбкой, стеснение за раздражением или радостью.

Вот и сегодня открытые сани были набиты мешками с подарками. Изумительная белоснежная тройка переминалась с ноги на ногу, фырчала и рыла снег копытами, одновременно совершая менее изысканные дела.

– Можно я буду править? – Амелия горела нетерпением и теребила подол темно-зеленого кафтана.

– Ладимир расстроится, что у него отняли работу, – с теплой улыбкой ответила Ада, которая небезосновательно страшилась пускать подопечную к управлению упряжкой, – но он не откажет, если ты захочешь сесть рядом.

Извозчик невесело покосился на княгиню, та ответила ему сочувственным взглядом.

Аделаида была одета в коричневый кафтан с бежевой каймой и с такого же цвета застежками, белоснежный шерстяной платок и рукавички. Она оглядела сани, устланные мехом, который должен был согреть в пути.

Вскоре показалась Анастасия в таком же коричневом кафтане и темно-бордовом платке, полученном в подарок на начало Светлости от Ярославы. Амелии няня связала такой же, только рыжий. Девицы были в восторге и очень долго выпытывали у старушки способ окрашивания пряжи, но та осталась непреклонна в желании сохранить тайну.

– Едем?

Коротко кивнув, Анастасия забралась в сани. Амелия уже сидела рядом с Ладимиром и без умолку расспрашивала его обо всех тонкостях управления лошадьми, не пренебрегая возможностью поделиться советом или похвастаться практическим знанием.

Успевший проклясть целый свет извозчик хлестнул поводьями и громогласным «Но!» направил лошадей к воротам.

День стоял ясный, солнце играло бликами на снежном одеяле, но никак не желало дарить тепло, а потому проказливый морозец покусывал носы и щеки, оставляя алеющие пятна. Ежась от холода – на приличной скорости им бил в лицо ветер, – Анастасия терла плечи и жалась к матушке.

– Замерзла? – спросила Аделаида, обнимая дочь.

– Немного.

Выбор саней всегда предоставляли Анастасии и Амелии. Последняя томно вздыхала, глядя на прекрасную погоду, и усердно уговаривала подругу на открытые. И хоть Анастасия испытывала к ним трепетные чувства, мысль долго находиться на морозе ее ничуть не вдохновляла. В конечном счете вопрос пришлось решать по-взрослому: игрой в «ножки». Изрядно оттоптав ступни Анастасии, Амелия одержала верх, отчего возбудилась еще сильнее и стала почти несносной в своем воодушевлении.

– Мы почти приехали. Обойдем половину домов и погреемся в трапезной, – сказала княгиня.

Ладимир, по обыкновению, повез их в самые отдаленные и бедные части города. Первым стал дом Нарядновых. Одинокая женщина растила четверых детей, зарабатывая уборкой господских домов и искусным шитьем. Аделаида часто присылала ей старые вещи на штопку – скорее, чтобы был повод оставить немного денег, нежели потому, что одежда действительно нуждалась в починке. Гостьи одарили семью еще не остывшими булками, лекарственными травами, теплой одеждой, соленьями и вяленым мясом. Вдохновленные радостью Нарядновых, они двинулись дальше.

– А я убеждена, что она найдет хорошего мужа для старшей дочери и все у них наладится, – с полной уверенностью пророчила Амелия. – Если я ошибаюсь, быть мне свинкой до конца своих дней! – Она состроила смешную гримасу, вздернув пальцем нос, как пятачок.

– Ну посмотрим. Буду тогда звать тебя хавроньей, – ответила Ана и довольно усмехнулась.

– И пусть! Мне всяко к лицу.

– Хватит дурачиться! – упрекнула Ана. – Взрослой девице не пристало ребячиться.

– А пристало ли ей кидаться снежками? – слишком лукаво, не сумев скрыть самодовольство и выдав свои намерения с потрохами, спросила Амелия.

– Нет, – отрезала Ана и уже собиралась повернуться, дабы поглядеть, что задумала подруга, но не успела и ахнула.

В спину молодой княжны прилетел увесистый снежок, но та лишь развеселилась и поспешила ответить нападавшей. Слепив здоровенный ком, запустила его в Амелию, но, к своему разочарованию, промазала. Не теряя уверенности в успехе, повторила попытку, однако подруга уже была наготове. Любезно обменявшись снежками, они дружно расхохотались.

– Из-за тебя я вся мокрая! – возмущалась Анастасия сквозь смех.

– А я из-за тебя!

Наблюдая за перебранкой, Аделаида вспоминала лучшие годы, когда была дружна с Иваном и Радой. Слабая улыбка играла на ее лице, отдавая колючей болью в замерзших щеках.

Обойдя еще несколько домов и напевая веселые частушки, пиная снег, пытаясь скинуть друг друга в сугробы, Анастасия и Амелия следовали за Аделаидой, временами вспоминая, что они уже слишком взрослые для детских потех, – и тогда натягивали на лица самые серьезные выражения, но только для того, чтобы вновь разразиться хохотом.

Едва не засыпающий, Ладимир устало подгонял тройку за девицами и совсем не разделял их радостного буйства.

Семья Ручейкиных состояла из худощавой пожилой Радмилы, ее дочери, старшего внука и трех маленьких внучек. Жили они продажей козьего молока и сыра и заработком внука: тот был подмастерьем при искусном гончаре. Увидев Аделаиду, Радмила едва не расплакалась, уговорами и мольбами пригласила их в дом на чашку чая, не обделив и Ладимира.

– Дорогая наша княгиня, к чему же каждый год так утруждаться? – суетилась Радмила в кухне. – Мы тут и сами. Все сами. Вот наш мо́лодец вырос, уже в женихи годится. Только на девиц-то не заглядывается, все дело осваивает. Я ему советую: «Успеется, о семье подумай», а он ни в какую. Как бы какое хитрое зло не пристало… – Радмила относилась к той разновидности людей, которые от избытка чувств начинают говорить скоро, много и громко; тут она еще и принялась судорожно щелкать себя по носу.

– Радмила, присядьте с нами, – пригласила Аделаида, по-хозяйски расположившись во главе стола. – А где же ваши девицы?

После недолгих уговоров Радмила опустилась на краешек свободного стула, словно готовая в любой миг вскочить, чтобы исполнить господское поручение. Она любовно вглядывалась в лицо Ады, а после заключила:

– Как вы на маменьку свою похожи…

Сердце Аделаиды болезненно сжалось. Переменившись в лице, княгиня посмотрела совсем детскими глазами на хозяйку и не удержалась от вопроса:

– Вы помните, какой она была?

На лице Радмилы расцвела задумчивая улыбка.

– Светлая такая. Будто всегда светилась от счастья, о-ой. Они с покойной нашей царицей совсем не похожи были на других господ. Обе прелестные, только вот все откормить их хотелось. Будь проклята эта чума, что унесла их жизни…

По щеке Аделаиды скатилась скупая слеза, которую она спешно утерла. Чума. Вот так ей и полагается себя называть.

– Девочка-то, наша молодая княжна, так на вас похожа. Один в один, – добавила Радмила.

Ана подняла на нее смущенное лицо.

– Спасибо, Радмила. Нам пора дальше, – Аделаида первая нарушила молчание.

– Вот дура старая, – встрепенулась хозяйка. – Задерживаю вас только своей пустой болтовней. У вас-то делов полные сани, а я… Вы заглядывайте, коль желание будет… Мы ж тут всегда вам рады.

– Конечно. – Крепко обняв Радмилу, Аделаида надела платок и кафтан и покинула дом.

Амелия и Ана, здорово пригревшись, еле передвигали ноги, а мысли их заволакивала пелена сонного дурмана, словно Хранитель подгонял их к постелям, требуя прилечь, но бросать дело было нельзя.

Как Аделаида и обещала, обойдя половину домов, они поехали в трапезную, где попросили травяные чаи и сытные похлебки. Усевшись возле камина, Анастасия и Амелия растирали замерзшие руки, силясь отогреться. Ана нервно ерзала на стуле: ее мучили вопросы, крутившиеся на языке, но что-то удерживало ее от разговоров. Каждый раз при упоминании бабушки и дедушки по щекам Аделаиды катились немые слезы. Она всегда называла их замечательными людьми. Рассказывала и об остальном семействе, о чудесных летних вечерах, которые они проводили вместе, чему Анастасия верила с трудом. Однако о том, что же случилось позже и что разрушило их очаг, Аделаида умалчивала, как и все прочие.

– Добрый вечер! – подкравшийся Александр порядком напугал ее.

– Александр, – поприветствовала его ласковой улыбкой Аделаида, – присаживайтесь с нами. Откуда вы?

– Харчевня при постоялом дворе не отличается приятной кухней и, если честно, дружелюбным обществом, а потому я прихожу сюда. – Не отнекиваясь, юноша пристроился рядом.

– Опять вам все без мяса, да? – спросила хозяйка, подошедшая принять заказ.

– Верно, Зарина, спасибо! – совсем по-свойски ответил Александр.

Слегка выгнув бровь, Аделаида проводила хозяйку взглядом и обернулась к собеседнику:

– Чем вы занимаетесь? Все ли здесь нравится?

– Изучаю книги, в вашем городе чудесная библиотека. Правда, посетителей мало, да и книг не слишком много, но радует ее наличие. Во многих городах такого не встретишь.

– Так вы объездили много городов? – зачерпывая похлебку, полюбопытствовала Ада.

– Не то чтобы, – стушевался Александр.

Анастасия и Амелия вели немой разговор, обмениваясь многозначительными взглядами. Амелия просила найти способ оставить ее наедине с новым другом, но Анастасию такая затея совсем не прельщала: она еще не прониклась доверием к иноземцу, а потому предпочла бы держать их в поле зрения. Подумав, что едва ли что-то сможет предпринять, если вдруг дело примет неприятный оборот, княжна закатила глаза, что Амелия расценила как знак согласия.

На счастье Амелии, скоро прибыл гонец из дома с посланием от Ярославы, содержание которого не разглашалось, но Аделаида вздохнула:

– Прошу меня простить. Вынуждена вернуться. Продолжите без меня – домов осталось не так много, до вечера управитесь.

Княгиня быстро поднялась и, повязав платок на скорую руку, двинулась к выходу. Поймав взгляд Амелии, Анастасия подскочила вслед за матерью:

– Матушка! Мне тоже нужно домой…

– В чем дело?

– Я… Кажется… У меня ноги очень замерзли, – со всей серьезностью заявила Ана.

– Хорошо. Что ж… Не можем же мы бросить все на Амелию… Вернемся завтра. Позовешь ее?

– Она останется, – слишком резво ответствовала Ана.

– Вот оно что, – понимающе улыбнулась Аделаида, но тут же слегка нахмурилась. – Ладно. Поедем на наших санях, за Амелией пришлем другие.

– Хорошо. Сообщу ей и вернусь. – Ана подошла к столу, что-то прошептала подруге и скоро уже неслась вместе с матерью домой.

Глава 6. Саней лихие повороты

Стоило Ане шепнуть, что все складывается согласно их хитрой задумке, Амелия, не сумев скрыть чувств, расплылась в улыбке, но тут же, напомнив себе о присутствии человека, от которого ее внутренности скручиваются в тугой узел, натянула маску безразличия. Вышло бы достоверно, не покрасней она до самых ушей.

– Что-то случилось? – полюбопытствовал Александр, когда княгиня с дочерью их покинули.

Амелию и вовсе охватила лихорадка, ведь она не учла одного: как объяснить, почему она предпочла остаться с ним, вместо того чтобы отправиться домой, в тепло и уют?

– Нет.

– Рад, что вы остались, – улыбнулся Александр, видимо, предусмотрительно решив не задавать лишних вопросов.

Хоть Амелия и выдохнула, потребность объясниться медленно, но верно овладевала всем ее существом.

– Я ведь еще не доела… – бросила она и поняла, какую сморозила глупость.

Уставившись в тарелку, Амелия про себя напевала частушку, чтобы отвлечься от позора.

– Это правда важно, – согласился Александр, опустив взгляд к своему блюду, и лишь искоса посматривал на собеседницу, явно стараясь сдержать смех за плотно сжатыми губами.

Некоторое время трапеза шла молча, под стук приборов о деревянную посуду.

– Чудно́, что тут приносят ложки. В харчевне подают блюда – и только, – заметил Александр, чтобы разрядить возникшее вроде бы из ниоткуда напряжение.

Глаза Амелии недоуменно округлились. Ей никогда не доводилось бывать в подобных местах, а потому и их порядков она не знала. А тут она не обращала внимания на подачу, всегда пользуясь собственной ложкой.

– И что же, руками велят есть?

Александр добродушно рассмеялся, что Амелия поняла превратно – как намек на девичью глупость, но, стараясь не подавать виду, слабо улыбнулась.

– Говорят, чтобы со своими приходили, – пояснил он. – Я вообразил, как сидит полная харчевня, где каждый зачерпывает ладонью несусветное варево. Оттого и смешно стало.

Тем временем хозяин подкинул дров в камин, не переставая ворчать сначала на жену – что та, «дура старая, поставила этот дурацкий забугорный очаг», – затем на самого себя – мол, «дурак старый, это ж надо было на старости лет у бабы на поводу пойти». После он обессиленно повалился на стул, но, когда хозяйка спешно принесла ему горячую похлебку с доброй кружкой медовухи, велел ей присесть рядом и поесть первой, ведь у нее с утра во рту ни крошки.

Под ворчание, полное заботы друг о друге, они даже не заметили, что Амелия все это время наблюдала за престарелыми супругами с легкой улыбкой и мечтала о том же.

– Чудесная пара, – напомнил о себе Александр, отчего Амелия едва не подскочила.

– Да, – прокашлявшись, ответила она.

– Вот бы каждому найти свою старуху, чтобы жить в счастливых сварах. – Александр тихо рассмеялся.

Смущенно улыбнувшись, Амелия отметила, до чего же прекрасный у него смех, и впервые рискнула посмотреть ему в лицо. Ощущение чего-то нового и неизведанного тревожило девичье сердце, от близости столь красивого юноши и его внимания к ее жизни Амелию бросало то в холод, то в жар. В мечтах она часто представляла, как этот статный иноземец произносит те самые клятвы любви. Однако в каждом из воображаемых случаев сама Амелия не раскрывала своих чувств. Да и надо ли оно? К чему любить, когда можно просто быть любимой?

Словно желая развеять царящую между ними неловкость, Александр болтал без умолку, восхищаясь красотами Дивельграда.

– А ваш Бескрайний лес?! Никогда не видел, чтобы столица граничила с такими непроходимыми чащами, ведь это так опасно! Неужели никто не нападал на Дивельград из леса?

– Нападали… За последние триста лет лишь дважды. И оба раза кочевники.

– Да, они хорошо знают леса и их опасности. – Александр задумчиво покрутил в руках ложку.

– Ага. Больше никто не находит путь. Говорят, что лесом владеют духи, которые водят людей за нос, если те зайдут дальше позволенного… – Под влиянием чудодейственного дружелюбия собеседника Амелия и не заметила, как ее язык развязался.

– Вот как… Теперь понятно, почему хозяйка постоялого двора велела не сходить с тропы. Думал, она предостерегала, чтобы я не заблудился, а тут вот оно что.

– Угу, – кивнула Амелия. – Но я их не боюсь, – не упустила она возможности похвалиться. – Я много раз туда ходила, и никакие духи меня не напугали.

– Вы восхищаете меня все больше, Амелия. Я гулял по лесу, там действительно жутковато.

– Близ леса есть маленький овражек. Он совсем не страшный, но там так здорово кататься на санках!

– Когда-то и я катался на санках. До тех пор, пока не расшиб нос.

– Как это случилось? – В чужой боли забавного мало, но выражение лица Александра свидетельствовало о том, что история действительно смешная.

– Видите ли… Я поспорил с деревенскими ребятами, что скачусь с крутого склона на одних лишь лыжах. Это была совсем уж дурная затея, ведь они предназначены только для ровной поверхности… а потому, проехав не далее чем на метр, кувыркнулся, поломал лыжи и о них же расшиб нос.

– Метр?

– Хм, по-перстийски это будет… – Александр принялся сосредоточенно считать на пальцах, что искренне позабавило Амелию. Она наблюдала за его усилиями, едва сдерживая смех. – Аршин прибавить фут, то есть не фут, наверное, а локоть.

Приключения такого рода преследовали и саму Амелию. Не отличаясь особой рассудительностью, она вечно влипала в передряги, из которых зачастую вытаскивать ее приходилось Анастасии.

– А я однажды убедила Ану прыгать в сугробы с крыши. Только это был почти конец просперирина… Я пошла первая и так шмякнулась! Шишка у меня была здоровенная. До сих пор побаливает.

Не выдержав, они от души расхохотались, да так, что остальные посетители стали поглядывать на них кто с укором, а кто с любопытством. Однако Александру и Амелии было все равно. Они смахнули с глаз навернувшиеся слезы и с трудом перевели дыхание. Переменившись в лице, Александр взглянул на нее и добавил:

– Вы точно умеете забавляться. А я вот уже давно не занимался ничем интереснее чтения…

Воодушевленная похвалой, Амелия рискнула предложить безумную затею:

– Придумала!

Вымученно улыбнувшись, Александр взглянул в глаза девы:

– Не предлагаете же вы?..

Однако Амелия не обратила внимания на перемены в Александре, как это всегда бывало, когда ее целиком захватывала мысль о новом озорстве. Предвкушая катания, она едва не подпрыгивала на месте. Теперь даже присутствие Александра не казалось ей таким волнующим, ведь ей представился случай показать свое умение.

Амелия выглянула в окно, проверяя, на месте ли упряжка.

– Он уже здесь! Идемте! Скорее!

Быстро укутавшись в платок и натянув кафтан, Амелия заговорщически зашептала:

– Видите извозчика? Вот он сейчас войдет сюда, а вы тут же быстро выбегайте и садитесь в упряжку.

– Амелия, правда, я думаю, нам не…

Не успел Александр возразить, как Амелия скрылась в дверях и уже стояла подле Ладимира, невинно хлопая глазами и прося его помочь вынести из трапезной тяжелые сумки. Когда чертыхающийся извозчик показался на пороге, Александр, следуя указанию, тут же помчался на улицу и, подрагивая от пробиравшего холода, запрыгнул в сани. Успевшая взгромоздиться на место извозчика Амелия тут же дернула поводья и с заливистым «Но!» послала черного коня вперед.

– Амелия, за пару мгновений вы совершили безумств больше, чем я за всю свою жизнь! – заявил Александр, упорно стараясь устроиться на сиденье, но из-за быстрой езды и крутых поворотов то и дело путаясь в собственном кафтане и падая. – А нельзя ли немного сбавить скорость?

– Нет! – крикнула Амелия, с головы которой спал платок. Теперь волосы развевались за спиной, а ветер холодил уши. – Скоро стемнеет! Надо успеть бедного Ладимира из трапезной забрать, иначе получу от Ярославы! – Амелия зашлась заливистым хохотом, и Александру показалось, будто она впервые почувствовала себя собой со дня их знакомства.

– А далеко еще?

Смирившись со своей участью, он покорно лежал в санях, держась левой рукой за сиденье извозчика, а правой – за господское.

– Почти приехали! Главное, успеть затормозить!

Упряжка виляла и подпрыгивала. Амелия знала, как управлять лошадью, но умением явно не отличалась.

Александра совсем не порадовало последнее замечание. Не угробилась бы сумасбродная девица прямо сейчас! И пусть он желал узнать ее получше, но даже помыслить не мог, чем это обернется. Как догадаться, что под личиной скромной, вечно млеющей девы прячется настоящее безрассудство во плоти?

Амелия остановила скакуна до того резко, что сани едва не врезались в него, и провозгласила:

– Приехали! – Она обернулась на заметенного снегом спутника, ошалело смотревшего перед собой, и забеспокоилась. – Александр! Ох, я… Вы… – пыталась она подобрать слова.

– Все хорошо, – выдавил он. – Я все еще пребываю в восхищении. – Осторожно приподнявшись, словно ожидая, что упряжку снова занесет в сторону, Александр присел и перевел дыхание.

Он с неподдельным благоговением исподлобья взглянул на растрепанную Амелию, и та тут же вспыхнула, ощутив прилив жара к замерзшим вискам. Неровно выдохнув, она поспешила поправить платок, чтобы совсем не окоченеть: с приходом вечера на дворе становилось холоднее.

– Ну что? Что теперь? – несколько встревоженно спросил Александр, первым нарушая тишину.

– А. Да. Вот. – Амелия привстала и указала на горку. – Скатимся разок, – в нарочито бодром голосе все еще слышалось стеснение.

– Так не на чем, – опомнился Александр.

– Будет на чем! – заверила Амелия и спустилась с саней.

Александр последовал за ней. Тишину нарушал лишь скрип их шагов по промерзшему снегу.

– Амелия, я думаю…

– Готово!

Повозившись, Амелия отстегнула коня.

– Мы скатимся, а Огниво поднимет сани. Я уже так делала! – Недоверчиво покосившись, Александр понял, что выбор у него небольшой. – Надо толкнуть сани к оврагу.

Как только они это сделали, сразу запрыгнули внутрь и по знаку Амелии стали раскачивать сани, чтобы скорее покатиться вниз. Внезапно они стремглав понеслись вперед: пологим склон казался лишь со стороны. Под задорный смех Амелии приближался замерзший ручей, где прямо из воды торчала верба. Казалось, еще немного – и сани превратятся в щепки, а неудачливые наездники и вовсе убьются.

Однако случилось чудо: сани остановились у самого ручья, едва не врезавшись в плотный куст. Не в силах унять хохот, Амелия пристроилась рядом со спутником.

– Это было что-то невероятное, – едва подняв голову и тяжело дыша, возвестил Александр, оказавшись в пьянящей близости от лица Амелии. – Чувства, которые вы позволили мне испытать, не сравнимы ни с чем, – шепотом добавил он, имея в виду не то катания, не то что-то иное.

– Я рада, – глубоко и судорожно дыша, ответила Амелия.

Думая о том, что чем ближе находится ее друг, тем меньше эта близость пугает, она еще подалась вперед, почти вплотную, бесстыдно изучая его блестящие голубые глаза и алые губы. Александр нежно убрал прядь, прилипшую ко лбу девицы, и невесело улыбнулся:

– Нам пора.

Стоило Амелии ступить с саней, как она тут же провалилась в сугроб по колено. Растерянно глядя на увязшие ноги, она пыталась придумать, как быть. Амелия позвала Огниво, но тот, едва ступив на неутоптанный след от саней, не стал рисковать – отошел на безопасную твердую дорогу и осуждающе заржал, давая понять, что не намерен идти к ним на помощь.

Небо заволокли густые облака, отчего ночь была темнее обычного. Улицы еле освещались масляными фонарями, но Александру и Амелии было все равно. Они шли, держась за руки и делясь друг с другом самым сокровенным, напрочь позабыв и о несчастном извозчике, и о том, что чудные сани остались лежать в овраге. Огниво, стоило им добраться – к счастью, поводья остались на месте – до двора Аделаиды, вовсе скрылся в неизвестном направлении, растворившись во тьме. А снег, налипший на одежду, никак не осыпа́лся и только больше холодил.

– Я все равно считаю, что произошло чудо!

– И ничего не чудо! – надулась Амелия. – Я же говорила, что знаю, что делаю!

Отсмеявшись, Александр запрокинул голову, изучая звездное небо.

– Почему ты живешь в доме Аделаиды? – спросил он тихо, вновь посмотрев на спутницу.

– Так ведь не всегда было, – буднично заметила Амелия. – Мы жили недалеко. – Указав на едва различимый маленький дом в стороне, она добавила: – Вон там. Моя семья, в смысле. У меня были мама и папа.

Александр молча слушал, не отпуская ее руку.

– А потом пришел кочевой народ. – Она умолкла, собираясь с силами. – Мама помогла мне вылезти из окна. Она плакала и велела бежать куда угодно, но сама не успела спастись. Я пряталась в сарае. Когда крики прекратились, я вернулась домой. Их уже не было.

– Ты говоришь о кукфатиха? Они дважды нападали?

– Да. Это произошло, когда они явились во второй раз. Первый не помню, была совсем маленькая. Ты знаешь их?

– Старые счеты… А что случилось с твоими родителями? Их… убили? – тихо спросил Александр, крепче сжав руку спутницы.

– Не знаю. Никто не знает, что с ними стало. – Амелия поджала губы. – А потом Аделаида заметила, что Ана таскает еду из дома. Все поняла и забрала меня к себе. – Она вымученно улыбнулась.

– А как ты думаешь, что с ними сейчас?

– Я думаю, они мертвы. – Теперь в горле Амелии встал ком, из-за которого было тяжело говорить, а на глаза навернулись слезы.

– Впервые за триста лет… И оба нападения на твоем веку. Как много тебе пришлось пережить…

– Что было, то прошло, – улыбнулась Амелия.

Их лица оказались в опасной близости. Так близко, что они чувствовали дыхание друг друга на своей коже. Александр, глубоко вздохнув, отстранился первый.

– Нам не стоит, – отрезал он. – Ты слишком юна.

– Да ну? – отозвалась та со смешком. – В моем возрасте уже многие выходят замуж и рожают детей.

Александр растерялся в поисках подходящего возражения, и молчание затянулось.

– А какой историей поделишься ты?

– Смотря что тебе интересно.

– Ты был влюблен?

– Однажды. Да. – Его взгляд стал отсутствующим, словно он пытался вспомнить что-то из прошлого, но что-то внутри отчаянно этому противилось.

– И что случилось?

Амелии всегда нравились любовные истории, в особенности те, которые хорошо заканчивались. И пусть она понимала, что в этом случае все будет несколько иначе, любопытство взяло верх.

– Я сделал кое-что. – Он помолчал, подбирая слова. – Я думал, что помогаю, но разрушил ее жизнь.

– Что же такого ты сделал? – с опаской спросила Амелия.

– Преподнес подарок, который разрушил ее семью. – Он не отрывал глаз от какой-то точки вдали, сжимая руку спутницы едва ли не до хруста.

– Александр, мне больно! – воскликнула она.

Ее голос мгновенно вернул его в настоящее из мира сожалений и скорби. Александр посмотрел на Амелию так, словно не ожидал ее увидеть. Спустя мгновение он вновь обрел способность моргать, чуть позднее вернулось дыхание, а уже после он сам вспомнил, где находится.

– Слушай, это очень темная история, которую я бы не хотел вспоминать. С тех пор прошло много времени. Я не тот, кем был раньше. – Юноша внимательно посмотрел ей в глаза. – Прости меня.

– Не хочешь – как хочешь, – Амелия пожала плечами. – Ты вовсе не обязан рассказывать мне все, – улыбнулась она.

В ответ Александр прижал деву к себе и крепко обнял. Они стояли так еще некоторое время, вдыхая запахи друг друга и грея своим теплом. Он вновь отстранился первым. Взглянул в глаза Амелии и, немного помедлив, поцеловал ее в щеку.

Внутри нее все перевернулось, в животе запорхали бабочки. Сердце просилось наружу, а лицо озарила блаженная улыбка.

В таком состоянии она добралась до дома и, едва войдя в коридор, бросилась к себе, пока ее никто не заметил.

Добежав до комнат, она с удивлением обнаружила в своей постели мирно посапывающую Анастасию. Не желая будить подругу, Амелия тихо скинула уличную одежду и, оставшись в одной рубахе, легла рядом. Мысленно она снова и снова разглядывала дивные глаза Александра, слышала его голос, а потому сон к ней не шел.

С тем и наступило утро, а желудок стал требовать завтрака. В надежде поживиться остатками вчерашнего ужина Амелия тихо поднялась с кровати, накинула домашнее платье, едва слышно открыла защелку на двери и выскользнула в коридор.

Ярослава, по своему обыкновению, ни свет ни заря хлопотала у печи, из которой доносился чарующий запах свежих булок. А раскрасневшаяся ножка самовара свидетельствовала о том, что чай уже закипает.

– Здрасьте, – обернувшись, няня поприветствовала раннюю пташку.

– Доброе утро, Ярослава.

– Время – утро, а она не в постели. Это как понимать? Неужто к труду решила приучиться? – Ответом ей стал многозначительный стыдливый взгляд. – Хотя о чем это я… Опять есть хочешь?

Амелия коротко кивнула, и скоро Ярослава поставила перед ней завтрак, от запаха которого заурчал живот.

– А можно мы с Аной у меня поедим?

– У вас что, обеденного стола нет? – няня смерила ее недовольным взглядом, но тут же отвернулась обратно к печи. – Иди уже.

– Спасибо, Ярослава!

Отличие солнца от луны в том, что оно не станет спрашивать дозволения и всегда найдет, как пробраться даже сквозь самые плотные занавески. Комната уже озарилась рассеянным светом, в котором плясали пылинки. Едва войдя в покои, Амелия обнаружила Ану бодрствующей, чему несказанно обрадовалась.

– Уже проснулась? Ну ты и засоня, никогда бы не подумала, – хихикнула Амелия.

Она прошла к окну, где стояли скамеечка и столик с трехстворчатым зеркалом, служивший ей и письменным столом, и иногда обеденным, куда и пристроила поднос. Амелия плюхнулась на привезенные из Эйфраса подушки, подобрала под себя ноги и налила чай в белую чашку с узорчатой золотой каемкой.

– Где ты была? – тон Анастасии оказался суровее, чем ей хотелось бы, но спросонья никто не отличается особой учтивостью.

– Гуляла, – коротко ответила Амелия, не обратив внимания на грубость подруги.

Она пребывала в прекрасном расположении духа. Схватив кусок пирога, из которого выглядывали глазки́ изюма, намазала на него сливочное масло, лежавшее на маленькой расписной тарелочке. От выпечки исходил дух нежного крема, покрывавшего ее. Взяв чашку, Амелия немного погрела руки, а затем сделала глоток чая, до того горячего, что он обжег язык и небо. Такая неприятность была не редкостью и уж тем более не могла испортить девице настроение. Откусив пирог, она взглянула на Анастасию, которая все это время лежала молча, ожидая рассказа о прошедшем вечере или, вернее, ночи.

– Как оказалось, в обществе красивых юношей я напрочь теряю дар речи, – говорила Амелия с набитым ртом, не отрываясь от завтрака. – Так что наше с ним общение не сразу задалось. Конечно, я была очень расстроена: он-то мне по-настоящему понравился.

Амелия отвлеклась на очередной глоток, на этот раз куда осторожнее поднося чашку к губам. Она подула на чай и шумно отхлебнула.

– Когда вы ушли, мы еще немного посидели, а после пошли кататься на санях.

– Холодно же, – бесцветно заметила Анастасия.

Ей совершенно не хотелось вдаваться в подробности и уж тем более думать о том, как хорошо Амелии рядом с этим чужаком.

– И правда… Не знаю почему, но я совсем не замерзла, – задумалась подруга и вперила взгляд в напиток, над которым еще клубился пар, вспоминая, как выбиралась из снежного плена, кряхтя и с трудом переставляя ноги, и тут же слабо улыбнулась. – Хочешь чаю?

– Я еще не умывалась, – отмахнулась Анастасия.

Она села на кровати и нащупала ногами тапочки. Истосковавшись по хозяйке, они совсем остыли и теперь немного холодили ступни. Ана потерла лицо руками, чтобы окончательно проснуться, и не спеша поднялась. Ее вид был мрачнее тучи, отчего у Амелии неприятно защемило в груди.

– Все хорошо?

– Да, – коротко ответила Анастасия и скрылась за дверью.

Утро прошло уныло. Амелия умылась, переоделась и забралась в кровать, которую всю ночь грела Ана. Она грезила о своем сердечном друге, вспоминая каждый миг их свидания: вот он берет ее за руку, целует в щеку, плотнее завязывает платок, глядя прямо в глаза. Постепенно она провалилась в Соннаго.

Глава 7. Рэдтхи и фкьёдчи

Студеная снежная гладь, тонким листом покрывавшая спящую землю, опаляла жгучими поцелуями босые ноги, обдавая их морозом сизого зимнего дня. По́лы необычайно легкой переливчато-перламутровой белой сорочки были опорочены черной грязью. Светлая беловолосая фигура почти сливалась с заснеженным лесом, лишь алые губы свидетельствовали о живой крови в ее теле. Выбившиеся из небрежной косы волоски едва колыхались на редком ветру, а в прозрачных камнях затейливой коруны, похожих на льдинки, отражались жуткие ветви безжизненных деревьев. Мелкие хлопья снега, падавшие тошнотворно медленно, навевали самое тоскливое и тревожное настроение.

Оглушающая тишина заполняла все пространство, вынуждая слушать лишь биение собственного сердца. Анастасия огляделась: местность была ей незнакома. Тщетно пытаясь унять дрожь, уже возникшую в теле, Ана положила руку на живот, чтобы справиться с подступившей дурнотой.

Внезапный пронзительный визг разрезал ватную тишину. Со стороны густого леса показалась птица небывалых размеров. Шесть крыльев, по три с каждой стороны, так и хлестали морозный воздух унизительными пощечинами. На Анастасию в упор уставились багровые глаза, в белоснежном оперении походившие на два драгоценных граната. Сова, клацая крючковатым клювом, приближалась настолько быстро, что не было возможности спастись бегством. Длинный хвост трепетал при каждом взмахе могучих крыльев.

Однако вместо того чтобы пытаться спастись, Анастасия широко улыбнулась, подняла руку, подставляя предплечье, и птица села на него. Княжна почесала существо под клювом, а оно ласково укусило ее за палец. Птица резко повернула голову к зарослям: оттуда к ним по-хозяйски приближалось еще одно белоснежное животное, похожее на песца, но имевшее большое тело и два внушительных лосиных рога. Пушистый хвост его извивался и скручивался. Вместо когтистых лап у животного были длинные стройные ноги и копыта, скрытые под густой шерстью. Ветви раздвигались в стороны: казалось, сам лес расступается перед кем-то столь величавым.

– Рэдтхи, – прошептала Ана, узнав духа-покровителя рода Сигурдичей.

Его глаза сверкнули, будто из-за туч показались два маленьких солнца. Он ласково оглядел Анастасию с ног до головы, как родной дед смотрит на любимую внучку после долгой разлуки. Рэдтхи так же неспешно развернулся и направился в сторону леса гордой походкой. Поняв, что княжна осталась на месте, он обернулся и кивнул, приглашая следовать за ним.

Недолго думая, Анастасия переглянулась с птицей: та казалась не слишком довольной. Сочувственно улыбнувшись, княжна все же направилась за духом. Чем дальше они забирались в лес, тем гуще становились деревья и тем сильнее ветки цеплялись за волосы. Не выдержав неудобства, птица взмыла ввысь и теперь следовала за княжной по воздуху. Миновав чащу, рэдтхи вывел Анастасию на опушку.

Здесь царила ночь, озаряемая сотнями мерцающих огоньков. Десятки духов водили хороводы под доносившийся отовсюду тоненький звон колокольчиков. Ближе всего оказался круг из пары двухвостых рогатых белок и змей с птичьими лапами и крыльями. Залюбовавшись ими, Ана почти позабыла, где находится, и лишь теплое дыхание стоявшего позади рэдтхи заставило ее обернуться. Он вновь кивнул, указывая на противоположную сторону опушки, призывая идти туда.

Неизвестность темной дымкой скрывала продолжение леса; у юной княжны не было ни единой мысли о том, что ее ждет дальше. Она гордо прошествовала по тропе, проходящей через средоточие празднества духов, стараясь не потревожить танцующих. Светлячки проносились мимо нее, не обращая никакого внимания, но один, охваченный любопытством, остановился прямо перед Анастасией, и она смогла разглядеть его. Это было не насекомое, как ей думалось ранее, а маленький пузатый человечек с поросячьим пятачком. Светлячок поцеловал княжну в нос и улетел прочь.

Пробираясь дальше сквозь деревья, Анастасия ступила в ясный день. Солнце слепило глаза так, что пришлось зажмуриться и прикрыть лицо руками. Доверяясь чутью, она осторожно двигалась вперед, пока страх не обул в колючие колодки. Тогда княжна остановилась и попыталась разглядеть, что же перед ней находится. Она стояла на краю обрыва. Еще шаг – и точно сорвется. Ана отшатнулась и, судорожно осматриваясь, стала искать подсказки, пока взор не наткнулся на статную фигуру по другую сторону, на плече которой гордо восседала та самая белая птица. Она вперила холодный взгляд в Ану и словно ждала, когда та обратит на нее внимание.

Анастасия поняла, что на другом конце обрыва стоит она сама, только на месте длинной косы неровно обрезанные космы, одежды изорваны, а некогда прекрасная коруна, венчавшая голову, поломана так, что по краям отсутствуют целые куски. Другая Анастасия медленно указала на дно обрыва. Посмотрев туда, настоящая Ана зажала трясущейся рукой рот, едва сдержав крик, полный животного ужаса. Из глаз хлынули слезы, но та, другая, по-прежнему стояла как статуя, сурово глядя перед собой.

Поглотившая все тьма развеялась так же скоро, как появилась. Ана долго пыталась прийти в себя и понять, где находится, пока не почувствовала под собой скомканное одеяло, от лежания на котором разболелась спина, и мокрую от пота сорочку, неприятно прилипшую к телу. Вокруг царил покой. Комнаты княжны выглядели так же, как и всегда.

Анастасия провела рукой по лицу и по волосам и потерла глаза, стараясь отогнать остатки жуткого сна. Слабо приподнявшись на кровати, она ощутила за спиной родную косу и, чтобы точно удостовериться в ее наличии, перекинула волосы вперед и погладила. Ана встала, налила себе воды и выглянула в окно: там было еще темно. В уголках стекол вихрились морозные узоры, и Ана провела по ним ногтем, вычерчивая поверх что-то свое, замысловатое, ведомое лишь ей, но не менее прекрасное. Полосы скоро вновь затягивались наледью, но не рушили кропотливый труд княжны. На том она успокоилась, привела себя в чувство: всякое прекрасное, рукотворное и не только, действовало на нее особенно благоприятно.

Спать больше не хотелось. Хранитель счел, что уже выполнил свой долг, единожды проводив Анастасию в Соннаго; но знал ли он, что она вылетит оттуда как ошпаренная? Чтобы скоротать время, княжна принялась за книгу «Врата в иные миры. Все об Эйфрасе – стране, покорившей океан», порученную читать учителем истории и культуры Запада. Когда Ана впервые взяла ее в руки, то подумала, что она слишком мала для той, что обещает поведать все об истории и культуре целой страны, пока не выяснила, что произведение состоит по меньшей мере из шести таких томов. Сейчас княжна была на середине третьего: здесь рассказывалось о скучных орудиях труда древних людей. Бросив глупую затею, Ана вернулась в постель и накрылась одеялом, вспоминая самые прекрасные части сна и стараясь не думать о жутком конце.

Спустя всего несколько часов в дверь постучались, и только тогда Анастасия поняла, что снова задремала. Теперь за окном виднелась полоса рассвета. Глубоко зевнув, Ана недовольно поморщилась: голова гудела, засыпать повторно, еще и быть разбуженной в такую рань ей совсем не понравилось. На пороге ожидала Ярослава.

– Анастасиюшка, вы уж простите, что так рано, да вот учитель ваш уже прибыл. Говорит, занятие пораньше желает провести, к полудню отбыть изволит. Опосля маменька ваша к столу ждать изволит.

– Ладно, – хрипло выдохнула Ана и потерла глаза.

Княжна долго приводила себя в порядок, крутилась у зеркала, искала наилучшие наряды, тщательно пытаясь скрыть видимые и воображаемые недостатки. Ее страшила сама мысль о том, чтобы показаться перед посторонними в неопрятном виде, а потому на сборы у нее уходило куда больше времени, чем у Амелии или Аделаиды.

– Глядите, какую красоту мне сын привез. Это карта всего света, – вещал старый брюзгливый учитель Димитрий Репьев. – А вот тут находимся мы, – указал он трясущейся рукой.

Карта представляла собой изящную расписную картину. Нарисованный на ней материк походил на неосторожно оставленную кляксу, занимавшую половину полотна, а рядом с ним располагалась заморская земля.

– Всякие яства вкусные везут вот отсюда, – он указал на Малую землю. – Там фрукты разные, сладости любопытные.

Казалось просто немыслимым, что за океаном может быть что-то живое. И пусть размерами этот край значительно уступал Большой земле, но поставлял диковинные товары, многие из которых пришлись перстийцам по душе. Страшно представить, какой путь проделывает обычный чай, прежде чем попадает Ярославе на кухню!

– А сколько туда ехать?

– Ха! Ехать! Туда сначала лошадьми скакать, а после кораблями плыть. Всего несколько месяцев путь занимает.

– Как же тогда фрукты не погибают?

– А мне почем знать? Раствор, говорят, у них там есть какой-то. Сам думал, да в толк не возьму. Один из заморских мудрецов приметил, что ни одно живое существо не порождает гниль. Она приходит сама и всегда связана со смертью. Положи сочное яблоко рядом с его погибающим собратом – и оно тоже непременно подхватит эту чуму.

– Ладно, – недоверчиво протянула Ана. – У Персти же там нет владений?

– Она полностью принадлежит Эйфрасу, будь они неладны. «Божья земля», тоже мне, – по-старчески прохрипел он. – Корабль раньше построили, уйму своих в морях утопили, зато землю нашли. Во-о-от.

– А что хуже: если бы землю не нашли или что люди утонули?

Господин Репьев тяжело выдохнул, едва не рыкнув. Вид его сделался потерянным, а рука вновь метнулась поправлять волосы.

– Это уже вопрос, что называется, на порассужда-а-ать, – протянул он. – Вы лучше подите поглядите. Вон красота какая.

Анастасия подошла к карте вплотную. Вот их Персть – одно из самых больших государств: находится почти в сердце Большой земли, а на юге выходит к океану.

Взглянув на север, она увидела большой полуостров, который по размерам был сопоставим с Малой землей. На нем раскинулся Канверден – государство северных народов, родина Сигурдичей. Анастасию особенно привлекло изображение шестикрылой совы, почти такой же, какую она видела во сне. Сердце юной княжны пропустило удар, а виски пронзили иглы страха.

– Кто это? – севшим голосом спросила она.

– Так эти… Как их там? Об эти забугорные названия язык сломаешь. Фкьёдчи. Вот.

– Что за фкьёдчи?

– Я вам про карты рассказываю, а про тварей, будь они неладны, уже не знаю.

Учитель отличался исключительными познаниями в географии, но вот в иных областях… Ана коснулась губ кончиками пальцев, стараясь спрятать легкую улыбку, и вновь уткнулась в карту.

Вот восточнее Персти Бескрайний лес, а за ним – Великая степь. Там изображены семь маленьких палаток, обозначающие семь кочевых народов. Карта оказалась достаточно старой: она показывала их разрозненными, хотя ныне четыре племени из семи жили под правлением одного кагана. Оставшиеся три взбунтовались и отказались подчиняться Великому хану.

На карте, помимо фкьёдчи, были изображены и другие необычные существа: на границе Персти и Канвердена водилась стая рэдтхи (Анастасия узнала их по мордам песцов, увенчанных массивными рогами), а у южных берегов проплывал гигантский змей, чья чешуя была выписана особыми красками и красиво отливала, если посмотреть под нужным углом. К лесу были пририсованы маленькие, но очень пугающие черные кляксы, изображавшие жуткие оскалы злых духов, но картину скрашивали двухвостые белки рядом.

– А вот тут? Почему тут никого нет? – Ана ткнула в северный край восточной стороны Большой земли, где были изображены лишь покрытые снегом леса.

– Не доехал еще никто, видать.

Анастасии до того понравилась карта, что ей не хотелось от нее отходить. Она поймала себя на том, что готова изучать каждую точку. И хоть раньше ей уже доводилось учиться читать карты, эта была совсем другой – завораживающей, прекрасной, настоящим произведением искусства. К большому сожалению, учитель сообщил, что ему пора отбывать в село к своей дражайшей тетушке, а коли он опоздает, то по шапке получит, и им пришлось разойтись.

– Она была такая красивая! – огорченно жаловалась Анастасия Амелии, заглянув к ней после урока.

– А что там было?

– Ну… Всякие картинки, изображения духов, все города так красиво разрисованы. Я вот раньше не замечала даже, что на севере Большой земли никто не живет. А ты подумай только, сколько там места! В Дивельграде скоро яблоку будет негде упасть, знать земли делит, а там целые тысячи аршинов простаивают!

– Так, может, там и жить нельзя?

– Может… Ты права, наверное, там ведь холодно очень.

– Берестянок не было? – Амелия нарушила недолгое молчание, и Ана задумчиво покачала головой.

Когда дверь с грохотом открылась, на девушек обрушилось нечто похуже снега на голову. То была разгневанная до покрасневших ушей Ярослава.

– Как ты, окаянная, могла сани в овраге бросить? Еще и несчастному Ладимиру пришлось своим ходом домой возвращаться! Я как услышала, так и обомлела! – Казалось, ее одолела такая досада, что Ярослава была готова расплакаться на месте. – Чегой разлеглась? А чего такая красная? Заболела небось? Иди сюда! – грубо положив руку на лоб подопечной, Ярослава проверила жар. – Повезло тебе, что добром дело кончилось. Сани спасли, Ладимира откачали, дурная твоя голова! – Няня сверлила Амелию взглядом, подбирая слова, чтобы излить все негодование, открывала и закрывала рот, пока, махнув рукой, не обратилась к Ане: – А вы чегой тут? Маменьке вашей долго ждать прикажете? Пока княжна, ее доченька, не соблаговолит выйти… – И громко вздохнув, ушла прочь.

Анастасия и Амелия обменялись перепуганными взглядами. Свирепая Ярослава внушала ужас не только им, но и прислуге, и, как были уверены девицы, любому в этом городе, даже царю.

Ночью Ана лежала в своей опочивальне, глядя в незанавешенное окно, и наблюдала за тем, как заснеженные ветви яблони сияют в свете луны и звезд. На душе юной княжны было неспокойно. Анастасию приводило в замешательство вторжение какого-то иноземца в ее маленький мир, страшило, что Амелия может проникнуться к нему чувствами. Ана всегда знала, что подруга рано или поздно покинет их дом, но была уверена, что та останется в Дивельграде и они смогут видеться хоть каждый день.

И все же не только это беспокоило и вынуждало ее сердце болезненно сжиматься. Анастасия не доверяла самому Александру, чувствовала нечто такое, чего не могла объяснить. Словно уже сейчас знала: жди от него беды. Ана старалась облечь свои предчувствия в слова, но те никак не хотели собираться воедино. Каждый раз, когда размышления заходили в тупик, она отбрасывала их, занавешивая покрывалом простой заботы о подруге.

Так и в этот раз. Повернувшись на спину, Анастасия раскинула руки и задумчиво теребила распущенные и рассыпанные по льняным подушкам волосы. Вглядываясь в тьму навеса, она заметила какое-то шевеление. В животе все мгновенно скрутилось в тугой узел, Ана резко подскочила и долго щурилась, таращась на нечто похожее на змею, спускавшееся прямо к ней. Княжну сковал ужас, не оставляя ни единой возможности пошевелиться, предпринять какие-то действия. Сердце ее неистово колотилось, требуя выпустить из груди. По затылку Аны словно пробежала сотня мелких пауков, отчего волосы встали дыбом.

Нечто продолжало спускаться, извиваясь и ветвясь.

«Змеи не ветвятся», – только и подумалось ей, когда изящная лоза завершила свой путь прямо у лица Анастасии. На ней скоро распустились белоснежные цветы, наполнившие благоуханием всю комнату. Волнение Анастасии не успокаивалось. Зрелище было и притягательным, и отталкивающим в равной мере. Мягко коснувшись нежных лепестков, Анастасия почувствовала, как по ее руке пробежал рой мурашек.

Встрепенувшись, она отогнала сонный дурман и подскочила, босиком понеслась в покои матери, надеясь пристроиться рядом с ней, чтобы почувствовать человеческое тепло.

– Мам? – слегка приоткрыв дверь, Ана заглянула внутрь.

– Да, милая? Заходи, – послышался ласковый голос.

Анастасия ступила в натопленные покои матери. Аделаида отличалась любовью к жарким помещениям, хоть сама за собой такого не наблюдала, но для предпочитавшей легкую прохладу Анастасии это было очевидно.

Юная княжна прошла вглубь комнат, где близ камина на резной скамье с мягкими подушками восседала княгиня Аделаида, накрыв ноги тонким покрывалом. До вторжения гостьи она читала громоздившуюся на изящной резной подставке книгу на неизвестном Анастасии языке: вероятнее всего, то было наречие северян.

Как рассказывала матушка, бабушка Сив с самого рождения приучала единственную дочь к двум языкам, а став старше, Аделаида решила продолжить изучение самостоятельно. Без практики говорила она из ряда вон плохо, а потому сочла кощунством обучать Анастасию столь прекрасному языку в столь извращенном виде. Хотя изредка не пренебрегала чтением вслух.

Анастасия очень хотела освоить язык своих предков, но, по насмешке судьбы, Аделаида не нашла ни одного толкового учителя.

– Присядь, милая. – Ада опустила ноги, освободив место подле себя, и откинула покрывало. – Что случилось?

Ана присела рядом, прижавшись к матери и долго молча вглядывалась в пустоту, обдумывая, что же на самом деле произошло. Ступни, несмотря на теплые носки, стали неприятно влажными и холодными, как это всегда бывало при сильном страхе. Ана подобрала ноги под себя, а Аделаида заботливо накрыла их покрывалом и крепче прижала дочь к себе. Она не давила и не требовала ответа, лишь молча ждала, временами целуя Ану в макушку.

– Что такое фкьёдчи? – тихо спросила Ана, выходя из забвения.

Аделаида выгнула спину и слегка поерзала, стараясь устроиться поудобнее.

– Это волшебные существа из сказок северян. Прекрасные девы, что обитают в горах и сулят погибель каждому, кто их встретит.

– А шестикрылые совы?

– Это их воплощение. – Аделаида немного помолчала. – Я уже плохо помню эти сказки, – виновато призналась она.

В ответ Ана только прижалась теснее. В комнате слышалась лишь предсмертная трескучая песнь поленьев, поглощаемых огнем.

– Я хочу почитать про этих фкьёдчи, – заявила юная княжна.

– Хм. Это очень редкая сказка. И не самая приятная, насколько я помню. Уверена, у нас такой нет в доме. Откуда такое любопытство?

– Я видела ее во сне, – призналась Ана едва слышно. – Можно я сегодня у тебя останусь?

– Конечно. Расскажешь, что ты видела?

– Не могу. Дурные сны нельзя рассказывать.

– Он тебя напугал?

– Немного. Сначала все было хорошо… А потом страшно.

– А вдруг в том сне было предзнаменование? Однажды мне приснилась сказочная ягода, а к утру доставили такую же из Малой земли.

Недоверчиво покосившись на матушку, Анастасия внимательно изучила ее лицо в поисках подвоха или лжи, но ничего не нашла.

– Там был праздник духов. Они танцевали на поляне. А потом я ушла оттуда, напоролась на овраг… а там… много крови, повсюду человеческие руки, ноги, истерзанные, израненные люди… – не сумев выдать всей правды, Анастасия отчаянно, но беззвучно бранила себя за ложь, ощущая нервное покалывание в висках.

– Должно быть, ты просто замерзла, – легко истолковала сон Аделаида, – ночь была морозная, а в холода всегда снится несуразица.

– Наверное, так и было, – вымученно улыбнулась Ана, – но мне страшно не только от этого.

– Отчего же еще? – спросила Ада.

– Мне кажется, Амелия бросит нас и уедет.

– С чего ты так решила?

– Я так чувствую… Она сама говорит, что хотела бы полюбить этого Александра.

– Даже если так… Если ты ее любишь, тебе придется принять ее выбор, – мягко и убаюкивающе утешала Аделаида. – Нужно уметь отпускать. Не все в мире будет принадлежать тебе.

– Но ведь все так быстро! И мы его совсем не знаем!

– Милая, я понимаю твое негодование. Но, видишь ли, я не имею никакого права препятствовать. Амелия стала взрослой, а когда лишилась родителей, приняла ответственность за свою судьбу на себя. Таков закон. Да и стоит ли сейчас об этом переживать? Он ведь еще не сделал ей предложение.

– Мама! Он ей такие непристойности говорит! Что она в нем чувства пробуждает и все такое. Какая пошлость! – Анастасия сморщилась. Александр мог бы выбирать слова и поизящнее!

– Ну разве это непристойности? – улыбнулась Ада. – Как по мне, все очень невинно.

Анастасия хмыкнула. Ей не хотелось признавать правоту матери. Но разговор принес ей небольшое облегчение вместе с уколом боли, пронзившей грудь тонкой иглой. Так или иначе, поделившись грузом, лежавшим на плечах, Ана почувствовала, как на душе стало светлее. Однако чувство, что это был не просто сон, не покидало ее. Княжна забралась на материнскую постель, накрылась одеялами с головой и помолилась милостивому Хранителю, чтобы он скорее забрал ее в Соннаго и позволил забыться. Аделаида задержалась, чтобы дочитать главу, а после легла рядом.

Анастасия ощущала цепенящий холод, пока не погрузилась в беспокойный сон.

Глава 8. Зловещие предзнаменования

Проснувшись под вечер полной сил и бодрости и прихватив с собой ветхий томик «Гаданий на всевозможных вещицах в ночи светлые», Амелия уверенно прошла к покоям Анастасии, но постучалась нерешительно. Из приоткрытой щели выглянули серые глаза.

– Пойдем в баню? – выпалила Амелия вместо приветствия, словно опасалась, что подруга быстро захлопнет перед ней дверь.

– Ни к чему мне знать будущее, – бегло взглянув на книгу в руках Амелии, сухо заметила Ана, в свою очередь скорее опасаясь грядущего и не желая приближать его.

– Просто… Побудь со мной, пожалуйста… А то мне одной страшно. Ты обещала…

Повисло недолгое молчание, после которого Анастасия глубоко вздохнула и кивнула. Едва сдержав довольный писк, Амелия осы́пала подругу словами благодарности и побежала собираться. В сумку летело все, что нужно для обряда, пока та не стала набитой, подобно мешку с репой.

И хоть Анастасия не разделяла ее воодушевления, считая, что гадания никогда не приводят ни к чему хорошему, Амелия была несказанно рада: это был первый год, когда им стало разрешено обращаться к духам. Она ждала Светлость так, как не ждала никогда, перечитала всевозможные книжки об обрядах и, не изменяя своей натуре, выбрала самый жуткий и опасный. Ей пришлось долго уговаривать подругу, прежде чем та согласилась сделать это когда-нибудь, и Амелия каждый день мучила ее вопросами, когда же это «когда-нибудь» наступит.

Спустя немного времени девица стояла с сумкой наперевес, прижимала к себе крынку с молоком, стараясь унять волнение, и ожидала княжну у ее покоев, поглядывая в щелку, которая скоро расширилась, и из-за отворившейся двери показалась Анастасия.

Девы осторожно, стараясь остаться незамеченными, тихо выскользнули из дома туда, где господствовал трескучий мороз. Даже звезды казались примерзшими к черному покрывалу неба. Прибавив шаг, они обогнули дом и прокрались к маленькому трехкомнатному строению, которое, сетуя на нерастопленную печь, неприветливо встретило подруг непроглядной темнотой и щиплющим нос холодом. А вместо теплых бликов свечей на стенах плясали жуткие тени.

– Зря мы это, – шепнула Ана, словно боясь разбудить кого-то. – Это плохо кончится. Ярослава ведь говорила, что в бане гадать опасно.

Анастасия зябко переминалась с ноги на ногу, пытаясь отогреть руки горячим дыханием.

– Я лишь разок взгляну, и мы вернемся домой.

Амелия взгромоздила на скамью в предбаннике вещи, зажгла почти отжившую свой век свечу, которую долго хранила именно для этой ночи.

– Ладно. Только правда быстро… – попросила Ана, клацая зубами. – Выбрала самую холодную ночь…

Амелия достала из сумки чернила, царапало и берестянку, расстелила на скамейке шелковый платок, на него отражающей стороной вниз легло квадратное зеркальце в деревянной раме. Казалось, Амелия перетащила сюда всю свою жизнь, потому что скоро выудила маленький кокошник и миску.

– Где ты это все взяла?

– Платок и кокошник на ярмарке купила, молоко с ужина осталось… А что? – Амелия налила молоко в миску и поставила ее на пороге, приговаривая:

Дух банный, дух банный,
Угостись да смилостивись.
Угостись да двери отвори.
Двери отвори да гостей впусти.
Гостей впусти да отдохнуть приляг.

Баня всегда считалась местом, куда тянутся все духи. Дом для них слишком теплый и людный, но здесь остаются частицы плоти, человеческая грязь, и почти все время никого из хозяев нет. Спасает только банный дух, которого заманивают молоком и хлебом и при каждом омовении подкармливают, а тот, в свою очередь, защищает свои владения от непрошеных гостей. Бытует поверье, что банный дух не отличается приятным нравом, а потому даже хозяевам следует с ним считаться, иначе можно беду накликать.

При мысли о том, что банный защитник ушел со своего поста, по коже Анастасии пробежали мурашки. Она огляделась, будто ожидая нашествия орды злых духов, но никто не явился, либо она их не увидела.

Тем временем Амелия продолжала обряд. Она уже успела присесть на колени перед скамейкой, окунуть царапало в чернила и теперь выводила слова:

Око зоркое ты отвори,
Судьбы палаты огляди,
Да мне тут же расскажи,
С кем я буду век вести.
Ты мне тут же покажи,
С кем суждено обет блюсти.

Анастасия с любопытством наблюдала за действиями подруги, ее бросало то в ужас, то в трепет. Амелия испытывала те же чувства, но старалась держать их в узде, ведь иначе могло ничего не получиться.

– Еще немного, – отчиталась она и подула на чернила, стараясь их быстрее просушить. Немного подождав, Амелия капнула воском и тут же приклеила берестянку к задней стороне зеркала. – Подержи, – вручила она Ане свечу.

– Поспеши… Холодно, – едва не приплясывая, подгоняла княжна.

Судорожно сглотнув, Амелия внесла зеркало в баню, не открывая его стекла, и устроила на низкой скамье напротив двери, затем вернулась к Анастасии за свечой и изящным, украшенным тремя рубинами кокошником.

– Только никуда не уходи, – попросила она.

– Я за дверью, – шепнула Анастасия, и предбанник погрузился во мрак.

Амелия вновь присела на колени, но уже перед другой скамьей – той, что находилась в глубине бани, и пристроила свечу напротив накрытого зеркала, еще раз зачитала по памяти нацарапанные строки, стараясь унять дрожь. Ее разрывало волнение и сковывал страх, девушку потряхивало и колотило, не то от переживаний, не то от озноба. Амелия стянула платок, внимательно глядя на свое отражение, повязала его на голову, старательно пряча волосы, водрузила поверх кокошник, приняв образ замужней женщины, и зашептала:

Суженый, мой суженый,
Кольцом венца друженый,
Приди ко мне услужливо.
Ликом тьму озари,
Словами любви одари.

Амелия глядела в зеркало, но видела лишь себя, покачивающуюся из стороны в сторону в такт биению сердца. В глазах отражался огонек, который становился все тусклее с каждым мгновением. Свеча держалась из последних сил, рискуя угаснуть в любой миг. Амелия страшилась этого больше всего, ведь это бы значило, что судьбой ей никто не уготован и суждено либо жить одинокой девой, либо коротать век с нелюбимым.

Пытаясь одолеть свои сомнения, Амелия прислушивалась к звукам за дверью. Там было тихо, а потому она решила, что подруга ее бросила и ушла, но негромкий шорох тканей разуверил в этом.

Свече оставалось совсем недолго. В последний миг позади отчаявшейся Амелии промелькнула тень. Поборов первое побуждение обернуться, Амелия присмотрелась к очертаниям за своим отражением. Из тьмы проступила светлая копна коротких блестящих волос, а за ней показалось точеное, скуластое и до безобразия прекрасное лицо.

– Александр…

Человек в зазеркалье улыбнулся и двинулся вперед. Чем ближе он подступал, тем отчетливее становилась его жуткая, похожая на оскал, сумасбродная улыбка и тем ярче сияло безумие в широко распахнутых глазах. Тень подошла вплотную к отражению Амелии, тут же резко схватила ее окровавленной рукой за шею, а другой ласково провела по лицу, оставляя на нем багряные следы.

Страх возобладал над Амелией настолько, что она не рисковала даже дышать, лишь оцепенело глядела перед собой. Своевольная рука, обретшая жизнь независимую от хозяйки, взметнулась к щекам и потерла то место, где было самое большое кровавое пятно, но оно существовало лишь в ином мире.

Когда Александр наклонился, чтобы отпечатать на щеке отражения Амелии леденящий душу поцелуй, свеча погасла, погрузив комнату во тьму, а Амелию – в отчаяние. Увиденное так сильно ее впечатлило, что она не смогла найти в себе силы мыслить, не то что двигаться. Если бы не поторапливающий голос Анастасии и стук в дверь, Амелия рисковала замерзнуть насмерть. Потому банные гадания так опасны, потому всякая здравомыслящая девица обходит их стороной…

– Ну? Увидела? – взволнованно любопытствовала Ана, когда Амелия на негнущихся ногах вышла в предбанник.

– Да.

– Что там?!

– Александр.

– Правда?! И… Что он делал? – расчувствовалась Анастасия, разрываемая любопытством вперемешку с неверием.

– Улыбался.

То была длинная и темная ночь, несмотря на ясное небо. Амелию даже под слоями одеял бил озноб. Она уснула лишь под утро.

Последующий день прошел спокойно. Девы сидели тихо-тихо, чтобы не прогневать няню еще сильнее. Она варила медово-ягодные отвары и поила ими заболевшую Амелию. Как только та немного пришла в себя, то наконец сумела рассказать Анастасии об увиденном. Подругу это несомненно повергло в смятение, но они обе предпочли списать все на жар и разыгравшееся воображение. Очевидно, что Амелия хотела видеть Александра, потому он и явился.

Оставив Амелию отдыхать, Ана села на изящный, расшитый драгоценными нитями хуршидский палас возле камина, наблюдая танец языков пламени, напоминавший праздник духов. Даже спустя пару ночей с того самого сна ее преследовали тревожные мысли, ведь увиденное ею под конец – груды окровавленных тел, над которыми возвышалась другая Анастасия, – ужасало, вынуждало поддаваться страху и чувству вины, но вновь пришедший рэдтхи развеял смущавшие ее чувства. Фкьёдча и вовсе стала верным спутником всякой ночи, ведь стоило княжне отправиться вслед за Хранителем, птица, словно прекрасный стражник, следовала за ней.

В Светлость всегда творились чудеса, и Ана знала, что не все они добрые и безобидные: много и способных свести с ума, натворить бед и побудить на неблагочестивые поступки.

Попивая травяной сбор, Анастасия размышляла о природе своих видений и чувств, боясь признаться самой себе в том, насколько те необычны. Желая разобраться, не прибегая к чьей-либо помощи, Ана отправилась в город – на ярмарку и в библиотеку. Украдкой выскользнув из дома, стараясь не потревожить сторожевых псов, юная княжна скрылась за пределами имения, не уведомив ни одну живую душу.

Перстийские сказки славились красотой слова. Записанные для первых дивельградских школ и детей ховежа, они утратили былую правдивость, а потому библиотека не дала ничего хотя бы сносного. Большая часть иноземных сказаний так и не была переведена, а потому они стояли на полках нетронутые, в первозданном виде. Отчаявшись, юная княжна понеслась к канверденским торговцам в надежде разузнать из первых уст о рэдтхи и фкьёдчах, но и тех не оказалось на месте, ведь в день Хольм ни одному достойному северянину не полагалось работать. Потому все они остались на постоялом дворе либо в своих домах.

Анастасию взяла глубочайшая досада. Ей хотелось не то топать до боли, не то плакать, не то кричать. И совсем неясно, почему каждый перстиец знал о существовании духов, но не знал их истории! Единственным исключением был рэдтхи, ведь покровителя царского рода обязан знать каждый, но Ана была уверена, что его истинная сущность так и остается за пеленой тайны.

Пиная снег, Анастасия вовсе позабыла о необходимости вести себя соответственно своему положению и теперь брела непонятно куда, задумчиво склонив голову.

– Моя княжна, – прошелестел бархатистый голос за спиной.

Обернувшись, Анастасия с удивлением увидела Фера́са – второлице царя, величавого и гордого, смотревшегося совершенно неуместно в ярмарочной суматохе. Это был высокий, совсем нестарый еще мужчина с приятным лицом и спокойными лучистыми глазами. На непокрытой голове – копна русых волос с намеком на завитки на концах, тонкие губы растянуты в веселой улыбке.

– Здравствуйте, второлице, – ответила Ана, стараясь не мямлить, и коротко кивнула в ответ на поклон.

– Почему вы одна? Где ваше сопровождение?

Анастасия вспыхнула – на ее счастье, раскрасневшиеся от холода щеки не выдали стыда; ей совсем не хотелось признаваться в том, что она в очередной раз нарушила правила и покинула дом, никого не предупредив.

– Позвольте вас угостить. Должно быть, вы замерзли, – предложил Ферас, будто прочитав мысли Аны.

– Благодарю, но я уже должна вернуться. Ярослава…

– Я настаиваю. А после самолично сопровожу вас к дому. Уверяю, никто не узнает о вашем маленьком проступке.

Прикинув в голове все исходы, княжна пришла к заключению, что путешествие в сопровождении второлице значительно безопаснее в глазах домочадцев, чем прогулка в одиночестве, и решительно кивнула.

– Должно быть, вы искали нечто секретное и важное, если отважились покинуть дом в одиночку. Могу я помочь? – Ферас двинулся по направлению к трапезной, Анастасия посеменила за ним.

– Я всего лишь хотела подобрать для Амелии какой-нибудь подарок, – выпалила Ана заранее придуманную историю на тот случай, если она будет поймана с поличным.

В том не было лжи, ведь княжна совершенно искренне желала облегчить сердечные терзания подруги. Пара сахарных тростинок и каких-то еще диковинных сладостей должны были воодушевить ее.

– Успешно? – полюбопытствовал Ферас.

– Да.

– Если позволите, я возьму на себя смелость и предложу кое-что на свой вкус. К тому же мы на месте. – Они остановились у очередного прилавка сладостей, который большинство обходило стороной из-за его неприглядности и расположения на самом краю ряда. – Считая, что найдут товары ничуть не хуже по более приятным ценам, люди упускают нечто совершенно невероятное. Этот торговец прибыл из небольшого государства неподалеку от Сарзме́н Хурши́да. Оно настолько маленькое, что не отмечено на большинстве карт, но таких умельцев сыскать сложно. Вот, попробуйте. – Ферас протянул что-то похожее на маленькое облачко. – Мое любимое, – улыбнулся он, и Ана, поддавшись чарующей доброте в выражении лица государева поверенного, нерешительно надкусила.

Хрустящая корочка тут же растаяла на языке, оставляя воздушную теплую сливочную начинку. Не совладав с собой, Ана зажмурилась и едва слышно замычала от удовольствия:

– Как же вкусно…

– Я рад, что это пришлось вам по душе, моя княжна. Положите нам побольше, пожалуйста, – обратился второлице к торговцу и протянул монеты.

– Что вы… Я сама! – едва не крикнула Анастасия.

– Я угощаю и отказов не приемлю. А теперь пройдемте в трапезную, надо погреться.

Катая на языке умопомрачительный вкус сладости, Ана плелась за Ферасом, надеясь, что скоро ему надоест с ней нянчиться и она вернется домой. Но пока они вошли в трапезную и заняли место у окна.

– Чегой изволите? – возникла хозяйка, стоило высоким гостям опуститься за стол.

– Анастасия? – Ферас предоставил право первого слова княжне.

– Чаю, – важно велела она.

– И все? Может, что-нибудь поедите? – недоумевал второлице. – Что предложите к чаю? – обратился он к хозяйке.

– Чего захотите, того и предложим, – хмыкнула та.

– В таком случае черного чаю с мелиссой и листьями смородины, к нему сахарных булок с изюмом.

Сердце Анастасии подпрыгнуло. Второй раз поверенный царя безупречно угадывал ее вкусы и желания. Успокоив себя тем, что второлице по долгу службы обязан знать предпочтения всякого Сигурдича, Ана пыталась унять волну тепла, которое ощущала, находясь рядом с Ферасом.

– Будет сделано, – откланялась хозяйка.

– Как ваше самочувствие? – непринужденно спросил Ферас.

– Все чудесно, – коротко ответила Анастасия, не желая вдаваться в подробности.

– Что ж, я искренне рад. – Будто не зная, за что зацепиться, второлице перевел взгляд в окно и теперь изучал просторы Дивельграда, где ярко сиявшее солнце играло морозными бликами на снежной глади, а дым из печей терялся в безоблачном небе. – Смотрите, дым из труб столбом. Грядут сильные морозы.

– Да, Ярослава рассказывала о такой примете.

– Вот как! Быть может, вы знаете и другие?

– Я читала, что если рябина спеет рано, а ягод много и все алые, то просперирин будет очень суров.

– Что ж, это правда. Сто холодных восходов пережить сможет не каждый, потому люди и пытались предсказывать погоду, чтобы успеть подготовиться к трудностям. Стало быть, любите читать?

– Кто же не любит? Девицам и заняться больше нечем, кроме чтения и уроков.

– Кто-то лишен даже этого, – подметил Ферас, когда хозяйка вынесла пышные булки, а хозяин поставил на стол внушительный самовар.

Затем они поспешили скрыться из виду, предоставив высоким господам больше пространства. Второлице разлил по изящным чашкам чай и разрезал булки.

– Что последнее вы читали? – Ферас отложил приборы, закончив с приготовлениями к трапезе.

– К сожалению, только учебник по истории Эйфраса.

– Вот как… Почему же «к сожалению»? История Эйфраса поразительна.

– Да, но я хотела бы… – Ана запнулась, едва не упомянув духов.

– Хотели бы?..

– Боюсь, таких книг попросту не существует, – выкрутилась она.

– О чем речь? В дворцовой библиотеке огромное количество самых разнообразных книг.

– Я бы хотела узнать о рэдтхи и фкьёдчах, – призналась Анастасия, попутно ругая себя за излишнюю откровенность, но притом чувствуя странное доверие к второлице.

Выдохнув, Ферас бесшумно отхлебнул чаю, и Ана последовала его примеру.

– О рэдтхи есть много писаний. А вот фкьёдчи… Любопытно. Если пожелаете, я подыщу для вас что-нибудь. Приходите завтра во дворец к полудню.

– Ну что вы, не стоит… – Анастасия подняла на Фераса глаза, полные благодарности.

Оставшаяся часть трапезы прошла в бурных обсуждениях лучших прочитанных книг и излюбленных сладостей. К общему удивлению, оказалось, что оба не приемлют невероятные истории о военных походах, считая большинство из них совершенно неправдоподобными и скучными. Также сошлись во мнениях, что лучшая на свете сладость – это булки с изюмом: лишь по той простой причине, что никогда не надоедают.

– Вы прибыли пешком, моя княжна? – осведомился второлице, наблюдая, как заходящее солнце, словно отблески пожара, озарило заснеженные кроны деревьев.

– Да, – не без гордости ответила Анастасия.

– Это удивительно. Должно быть, путь до ярмарки занял много времени. Когда вы планировали вернуться?

– Не так уж я и долго шла. Дорога лишь кажется дальней, пока на нее смотришь из дома. В пути она уже не ощущается столь долгой.

– Любопытное изречение. Полагаю, в этом есть смысл, – одобрительно улыбнулся Ферас.

Обратная дорога показалась княжне еще короче.

Глава 9. Мерзость в книжной пыли

На следующее утро Ана вскочила ни свет ни заря и не находила себе места от нетерпения, предвкушения и волнения. О царской библиотеке ходили немыслимые россказни, но юной княжне еще ни разу не довелось там побывать. Стоило домочадцам пробудиться, как она тут же помчалась к Аделаиде сообщить о своих планах. Та была не слишком довольна, но Ана этого ожидала, ведь матушка не отличалась особой любовью ни ко дворцу, ни к его обитателям, хоть никогда о том вслух не говорила. Тем не менее возражать Ада не стала. Сославшись на тяжелую ночь, лишенную сна, она быстро вернулась к себе, отчего Анастасия тут же ощутила укол вины. Старательно подавляя ее, княжна наряжалась дольше обычного, особенно тщательно подбирая наряды и прическу. Пожелав Амелии доброго дня, Анастасия покинула дом раньше, чем извозчик оповестил о готовности саней.

На негнущихся ногах девица подошла к дворцовым воротам. Дружинники тут же признали ее, а потому, поприветствовав низким поклоном, пропустили внутрь.

– Доброго дня, моя княжна. – Как и обещал, Ферас ожидал Анастасию у дверей.

– Добрый день, второлице.

– Легко добрались? Не замерзли? Я велел подать чаю прямо в библиотеку.

– Спасибо.

– Ферас! Как погляжу, ты взял под опеку еще одну Сигурдич. Похвально. А главное, как предусмотрительно… – Выросший из коридорной пустоты пузатый боярин улыбнулся во все тридцать два зуба и, неприятно сузив глаза, изучающе оглядел Анастасию. – Княжна, премного рад видеть во дворце. Признаюсь, неожиданно.

– Господин Витич, – поклонился Ферас.

– Давай без этого. Мы оба знаем, что ты кланяешься, только чтобы усыпить внимание и поудобней ухватить кинжал. Этим ховежа доверия нет, моя княжна, – добавил Разумир Витич, обращаясь к Анастасии, выражением лица давая понять, что его слова – невинная шутка, впрочем, не лишенная правды, и тут же расхохотался.

– Благодарю за высокую оценку моих стратегических навыков, господин Витич, но мы с юной княжной направляемся в библиотеку. Всех благ.

В упор глядя на Разумира полными праведного гнева глазами, Ана не без удовольствия отметила, как взбухла вена на его лбу и как судорожно ноздри втянули воздух. Что-то внутри подмывало добавить едкое словцо, но в голову так ничего и не пришло. Анастасия впервые стала свидетелем настолько дурно прикрытой неприязни. В ее мире если человек и испытывал ненависть, то показать это мог лишь кривой улыбкой, да так, чтобы сторонние, даже догадываясь об истинном положении дел, не чувствовали себя причастными.

– Твои дни во дворце сочтены. Благоразумнее было бы перестать ерничать и склонить голову перед будущим царем и его приближенными. Быть может, тогда я замолвлю за тебя словечко и возьму в личные конюхи, – прошипел Разумир.

– Вы очень щедры, – оглянувшись через плечо, обезоруживающе улыбнулся Ферас и пригласил Анастасию пройти вперед.

Второлице и княжна шли в молчании, пока неприятный боярин не остался далеко позади. Прислушиваясь к звукам собственных шагов, разносившихся по коридору, Анастасия даже не пыталась утихомирить разбушевавшиеся чувства, румянцем проступавшие на ее щеках.

– Почему он так с вами? – сквозь клокотавший гнев спросила Ана, которой была отвратительна сама мысль о том, что кто-то может обращаться с ее друзьями подобным образом.

– Считает, что ховежа недостойны быть настолько близко к царю, – простодушно ответил Ферас, будто его совсем не волновали гадкие слова Разумира Витича.

Анастасии было непонятно, почему второлице так спокоен, ведь один из непоследних мужей Персти оскорбил его и весь его род!

– Но почему?

– Видите ли, ховежа не исконные перстийцы. Наши предки были выходцами из племени лала́ кочевников кукфатиха и добровольно вошли в состав Персти, но когда новый царь покусился на их земли, то они взбунтовались. Многие ушли, иные разбрелись по Персти, другие остались в Дивельграде, но им позволили обосноваться лишь во Дворе ховежа.

– Я знаю. Но всё же ховежа живут в Дивельграде так долго… Я понятия не имела, что кто-то к вам может относиться… так.

– После недавних набегов гонения на ховежа усилились. Моя княжна, – Ферас резко обернулся и вперил в Анастасию строгий взор, – вы должны понимать, что не всех ховежа притесняют и не все перстийцы это делают. Здесь нет правых и виноватых, есть лишь дурные предубеждения, которые могут возникать у обеих сторон.

– К Амелии все всегда добры… В любом случае подобные мерзкие выходки надо пресекать. Почему за такие речи не наказывают?

– Как видно, Амелии несказанно повезло иметь замечательных друзей. Видите ли, нельзя заставить людей мыслить иначе через наказания. Я велю не думать о сахарных тростинках, о чем вы подумали первым делом?

– О сахарных тростинках…

– Все то же самое. Корень этого у одних кроется в непонимании, у иных же – в зависти, а потому и побороть это можно лишь просвещением.

Вновь густо покраснев, Анастасия отвела глаза, изучая стену позади второлице, ведь столь пристальный взгляд, проникавший в самую душу, казалось, читает ее как открытую книгу.

– Предков ховежа лишили земли, Персть продолжает распоряжаться их жизнями, но Великий каганат, что принял остатки исконного племени, не оставляет попыток их вернуть.

– Это кажется справедливым, но люди Великого каганата – озлобленные дикари, которые не гнушаются лить кровь невинных, – отметила Ана куда тише.

– Это правда. Насилие никогда не пресечет насилие. – Ферас не спеша двинулся дальше. – Даже если оно преследует благую цель.

– Какая благая цель может быть в богатстве?

– Разве речь о богатстве?

– К чему же им тогда земли? – вспылила Анастасия, совершенно не обращая внимания на то, что ведет политические беседы, до которых женщины допускались редко, а юные девицы – и того реже. И совсем не казалось необычным, что второлице говорит с ней на мужские темы как с равной.

– Земли не всегда свидетельствуют о богатстве. Вы знали, что Земля для них и есть мать всего сущего? Они поклоняются ей и Небу-отцу. А те места священные, там захоронены их предки. Они только хотят вернуть свои курганы.

Ошеломленная Анастасия лишилась всяких доводов. Было сложно понять, кто же теперь в этой истории злодей; на миг стало дурно оттого, что она сама может находиться на стороне негодяев. Ей подумалось, что, вероятно, Ферас прав: зачастую нет правых и виноватых. И пусть второлице того не говорил, юная княжна поняла: есть на свете лишь один мерзавец – незнание.

– Жаль, что не вы мой учитель.

– Я всегда готов обучить юную княжну всему, чему она пожелает, – с улыбкой поклонился Ферас.

– Едва ли это возможно. Я бы хотела узнать языки, историю такой, какой она была, а не как рассказана или написана…

– Историю я не смогу показать, но сумею рассказать больше, чем кто-либо. С языками еще проще.

В голове Анастасии уже пустил корни еще один вопрос, стоило лишь зайти разговору о ховежа, однако задавать его она побаивалась: пристало ли благородной девице лезть в чужие дела, да к тому же расспрашивать о столь личном? И все же она решилась – не из праздного любопытства, а из понимания важности знания: коль одному ховежа удалось, ей непременно нужно выяснить, как именно.

– Ферас, а как же вы сумели приблизиться к царю? Не подумайте дурного! Я лишь в том смысле, что, раз ваш народ так теснят, едва ли подпустили бы к государю… Хочу сказать, раз вы смогли… – Анастасия раскраснелась от неловкости. Показалось даже, что было бы не так стыдно влезть в чужую опочивальню и распотрошить сундук с ночными сорочками.

– Понимаю, о чем вы, моя княжна. Это было давно, царь Василий тяжко хворал, а отчаяние, как вам известно, сильнее всяких убеждений. Тогда перепуганная знать, прежде перебрав всех известных лекарей, с поклоном пришла ко Двору ховежа просить помощи. Так уж получилось, что моя бабушка обладала тайными знаниями твердого здравия, прожив дольше, чем всякий другой человек, и передала те знания мне.

– Вы излечили царя?

– Облегчил его боль. Есть хвори, от которых нет спасения. – Он помолчал, а после добавил: – Какой язык вы хотели бы освоить первым?

Вопросом второлице поставил точку в этом разговоре; Анастасия поняла это самим нутром и противиться не стала. Она покосилась на Фераса, будто на его лице должен быть написан верный ответ, но его там не оказалось. Так что, вспомнив о недавних попытках узнать хоть что-то о фкьёдчи, она твердо заявила:

– Язык северян.

– Старый или новый?

– А есть разница?

– Разумеется! В каждой эпохе он немного, но все же отличался.

Неторопливым шагом Анастасия и Ферас добрались до библиотеки. Повернув налево, они оказались возле крутой лестницы. Второлице помог княжне подняться, поддерживая ее. Ана попала сюда впервые, и восторгу ее не было предела. Она обвела взглядом широкую залу, вдохнула запахи истории и неторопливо двинулась вдоль полок, ведя по корешкам книг.

– Моя княжна, я подобрал для вас то, что вы просили, – Ферас рукой указал на целую кипу книг, громоздившуюся на столе и подставке. Они устроились на скамьях с резными спинками, друг напротив друга.

Разлив чай, второлице неспешно открыл самый внушительный том.

– Начнем с рэдтхи. Северный дух, имеющий тело и морду песца, рога и копыта лося, пушистый хвост, белоснежный окрас и янтарные глаза. Согласно большинству преданий, рэдтхи родился из света первого холодного солнца. Разумеется, прежде чем его одолело горячее… Когда лучи упали на темную землю там, где высокие горы Канвердена устремляются ввысь, родился рэдтхи, принеся с собой зиму, холод, снег и лед. То место до сих пор не в силах отогреться, и царствует там вечная зима.

– Чем зима отлична от просперирина?

– Это разные названия одного и того же.

– Так я и думала. Но мне кажется, что с этим преданием еще не все, – отметила Ана, завороженная голосом Фераса. Второлице оказался прекрасным рассказчиком: слушать его было до того приятно, что в тот миг не хотелось ничего другого.

– Как вы считаете, что еще? – подняв глаза, в коих читалось удовлетворение замечанием, Ферас вопросительно глядел на Ану исподлобья.

– Не знаю, но уверена, что этим дело не закончилось.

– Это правда. Легенда рождения рэдтхи умалчивает о том, что он принес не просто зиму, а саму смерть. Холодную и голодную. На несколько лет холодное солнце отвернулось от мира, наступили самые страшные времена. Без света и тепла не росли растения, потому животные умирали, а вместе с ними и люди.

– Какой ужас… Но почему? Почему такое случилось?

– Северяне считают, что таково возмездие богов. Это как раз касалось фкьёдчи. А вернее, богини Фкьёды. Богини целомудрия, любви, урожая и военной стратегии.

– Люди прогневали ее?

– Сложно сказать, что именно тогда произошло. Есть несколько поверий, и некоторые противоречат друг другу. Одни говорят, что люди погрязли в разврате, позабыв о семьях. Вместо защиты своих земель воины расправлялись друг с другом. Царило беззаконие, а что самое страшное – люди забыли о своих богах, перестали приносить им жертвы.

– Поэтому те решили напомнить о себе? Показать, что если их не будут восхвалять, то они могут уничтожить весь людской род?

– Да. Однако есть и другое предположение. Говорят, что богиня Фкьёда мечтала о людском счастье – быть матерью, но ее божественную силу никто не мог обуздать, даже другие боги. Тогда она… оплодотворила себя сама. Подробностей нет, но якобы то было омерзительное действо, породившее в мире похоть. В общем-то она стала матерью семи дочерей, которых стали звать фкьёдчами. Когда боги узнали о ее поступке, они накинули на ее крылья цепи и посадили в темницу. Сжалившись над ее невинными дочерьми, они отправили их к людям на воспитание. Когда девы достигли зрелости, то стали настолько прекрасны, что их красота начала сводить с ума. Люди бросались с обрыва, воспевая муки сердца, любящего саму красоту. Иные устраивали жестокие расправы над соперниками, преподнося их головы в подарок фкьёдчам. Третьи… Пожалуй, не будем вдаваться в оставшиеся подробности. Несмотря на ужасы, фкьёдчи принесли в мир поэзию и мастерство слова. Прекрасное часто берет исток в омерзительном…

Ферас бросил беглый взгляд на Анастасию, внимавшую каждому слову и смотревшую вдаль невидящим взором, и с удивлением отметил, что рассказ ее ничуть не смутил. А потому продолжил:

– Люди научились слушать и слышать, чувствовать мир вокруг себя и внутри себя, а после, завязав глаза, отправились на расправу с фкьёдчами. Они жестоко умертвили четверых, но три сумели сбежать и скрыться в горах. Говорят, они и поныне живут там и изобретательно и жутко мстят всякому, кто рискнет заглянуть в их владения. И будто бы создания эти могут сломить волю своим присутствием… Одних вынуждают глядеть на горячее солнце до потери зрения, иных – раздеваться догола и до изнеможения бегать по горам, третьих… Третьих морят голодом, доводя до состояния обезумевших зверей. Однако фкьёдчи падки на доброту и ласку. Если им внушить, что человек пришел с добрыми намерениями, то они помогут выжить, найти путь и еду. Больше всего фкьёдчи любят музыку и пение.

1.Аршин – 71,12 см. Прим. ред.

The free sample has ended.