Read the book: «Попаданка у штурвала. Снова ты»

Глава 1. Фамилия в списке

В списке экипажа мой бывший муж стоял третьим. Я прочитала его фамилию, перевернула лист, зачем-то посмотрела на чистый оборот и засмеялась.

Берта Ланг отодвинула сахарницу от края стола.

— Если это из-за жалованья, дальше есть надбавка за пассажирскую палубу.

— Я до жалованья еще не дошла.

— Тогда дойди. Мне пришлось дважды переделать этот лист, и я хочу, чтобы ты прочла его целиком.

За открытым окном конторы расправляли боковой парус. Полотнище на мгновение заслонило утреннее солнце, и по лицу Берты прошла длинная тень. У нее было лицо человека, который с рассвета успел выслушать пять убедительных причин ничего сегодня не делать и все-таки открыл порт вовремя.

Я снова посмотрела на лист.

Капитан — Ирина Ярова.

Эти слова стояли первыми, над фамилией Доры Кирк, над Маттисом, над всем остальным экипажем. Мне захотелось забрать бумагу, выйти на лестницу и прочитать еще раз, уже без свидетелей.

— Должность на пробный круг, — напомнила Берта. — Затем еще два перехода в нашем обычном расписании, если первый пройдет как следует. Решение о постоянном месте примем до конца мая. Твой нынешний капитан знает, что я делаю предложение. С грузового судна тебя отпустят после сдачи дел.

— Он давно знает?

— Со вчерашнего дня. До этого я решала, кого хочу взять. Теперь решать тебе.

Я провела пальцем по ровному срезу листа. Девять лет старшим помощником. Чужие капитанские каюты, в которые я входила с журналом, чужие имена на договорах, вполне честная ответственность во время замещений. Я умела приводить судно в порт и знала, как это делается без человека за спиной, который в последнюю минуту скажет свое окончательное слово. Но на постоянное место всякий раз находился кто-то другой. Иногда лучше меня. От этого ждать не становилось легче.

— Почему я? — спросила я.

Берта помолчала.

— Потому что ты довела «Полог» в осенний сезон без капитана, пока он сидел на берегу из-за семейных дел. Потому что Тиль согласился идти к тебе боцманом, хотя выбирал между двумя судами. И потому что пассажирскому капитану нужно уметь разговаривать с людьми прежде, чем они начнут орать. Ты умеешь. Не всегда хочешь, но умеешь.

— Очень лестно.

— Я предлагаю работу, Ирина.

Мне было сорок четыре. В такие годы уже трудно убедительно изображать равнодушие к тому, чего хотела много лет. Я перестала улыбаться и перечитала условия. Четыре дня на обычный круг; в пробный добавили пятый день ради заранее объявленной праздничной стоянки на Ардене. Базовый порт на острове Вейр, ночные стоянки у защищенных настилов. Три острова: Вейр, Линн и высокий Арден. Почта, небольшой груз, пассажиры. Судно «Ласточка», прежде ходившее с почтовыми мешками и запираемыми ящиками, получило светлый общий салон, две палубы и места для шестнадцати человек.

— Пассажиров уже набрали?

— Девять до Линна, шесть дальше. На обратный путь есть свои. Пробный круг оплачивают как обычный. Они знают, что линия новая. Скидку я дала, бесплатного представления не обещала.

Берта налила мне чай, который успел настояться до цвета темного янтаря.

Я прочитала сумму. Потом вторую, указанную для постоянного договора. Впервые за все утро мне стало смешно от радости.

— Вот теперь дошла, — сказала Берта.

Я подняла чашку, но не отпила. Маттис Ренц все еще стоял третьим в списке.

Семь лет мы не были мужем и женой. За эти годы я встречала его у башни, видела со спины на рынке, однажды сидела через два ряда от него на слушании о зимних течениях. Мы здоровались. Иногда спрашивали, как дела. Он отвечал «работаю», я говорила «вернулась». Для людей, проживших вместе семь лет, это было удивительно мало слов, и все они нас устраивали.

— Ты знала? — спросила я, постучав ногтем рядом с его именем.

— Что вы были женаты? Да.

— И все равно решила?

— Я еще никого не наняла. Маттис согласился рассмотреть временный выход, ты рассматриваешь капитанское место. Состав известен вам обоим до подписания. Если кто-то откажется, я найду другого человека. Мне нужна работающая палуба, а не ваша семейная история.

Берта сказала это ровно, без особой деликатности. Я была ей благодарна.

— Он знает, что капитаном будешь ты, — добавила она. — Узнал утром. Попросил дать вам поговорить до ответа.

Я посмотрела в окно. Парус убрали, и стало видно воздушное судно у соседней башни. Его подъемный киль светился под днищем тусклой теплой полосой. На Земле я не знала бы, на что смотрю. Здесь, после восемнадцати лет жизни, первым делом заметила, что груз на кормовой площадке поставлен слишком близко к ограждению.

— Ирина?

— Я думаю.

— Думай до завтрашнего полудня. «Ласточку» можешь посмотреть сейчас. Оскар на борту.

Она положила рядом второй лист, с описанием переоборудования. Я взяла оба. Возле фамилии Маттиса не было никакой пометки. Обычный навигатор, квалификация подтверждена, ограниченный срок. Я снова задержалась взглядом на знакомой фамилии.

На лестнице пахло теплым деревом и краской. Я остановилась на площадке между этажами и еще раз развернула первую страницу.

Капитан — Ирина Ярова.

Потом убрала ее в сумку так осторожно, словно свежие чернила могли смазаться.

До «Ласточки» я пошла в обход, через нижний настил. Мне нравился порт в тот час, когда утренняя посадка уже закончилась, а грузчики еще не вернулись за следующими телегами. Слышно было отдельные шаги, скрип поворотных креплений, стук посуды в открытом окне столовой. Ниже края острова лежали облака. Там не было воды, хотя приезжие с дальних каменных плато неизменно называли низину белым морем. Иногда в облачном разрыве проступала тень другого острова, огромная и неподвижная, и снова исчезала.

В двадцать шесть лет я оказалась здесь в промокших земных ботинках, с ключом от квартиры, к которой больше не существовало дороги. Ни мужа, ни детей у меня там не было, родителей я потеряла раньше. Все равно понадобилось много времени, чтобы перестать прислушиваться к невозможному шуму машин за стеной. Местную речь я учила у людей, которым было некогда ждать, пока чужая женщина найдет правильное слово. Потом училась носить снасти, считать массу, стоять у рулевых плоскостей. Прежняя земная работа диспетчера грузового двора помогала не теряться в чужих требованиях, но ни один земной навык не объяснял, как поймать высотное течение.

Теперь мои старые ботинки давно исчезли, ключ лежал в маленькой коробке, а мне предложили собственное судно.

Я поднялась по защищенному переходу на борт.

Оскар Тиль стоял на коленях возле крепления скамьи. Он дернул ее, дождался, пока я подойду, и дернул еще раз.

— Держится, — сказал он. — Жаль. Я рассчитывал убедить Берту выкинуть половину мебели.

— Пассажирам придется стоять?

— Тогда их будет проще высаживать.

Я протянула руку. Он встал, вытер ладонь о рабочие штаны и поздоровался.

— Ты уже согласилась?

— Еще нет.

— Правильно. Сначала посмотри уборную. Капитаны начинают с рубки, а потом удивляются.

Мы обошли судно. Я открыла тяжелую дверь, проверила выход на нижнюю палубу, посмотрела, как будут проходить люди с корзинами, если кто-то остановится посредине. Оскар не торопил. В рубке было тесно, но обзор оказался лучше, чем я ожидала: высокий нос не закрывал швартовный настил при подходе.

Я положила руку на штурвал. Дерево было гладким там, где его касались ладони прежнего капитана, и чуть шероховатым ближе к ступице.

— У тебя пуговица оторвалась, — сказал Оскар.

Я посмотрела на рукав. Действительно. Нижняя пуговица болталась на одной нитке. Все это утро, весь разговор о новой должности я провела с торчащей ниткой на капитанской стороне стола.

— Ничего, — сказала я. — До завтра пришью.

— Значит, думаешь согласиться.

— Значит, умею пришивать пуговицы.

Оскар хмыкнул и оставил меня в рубке одну.

Я представила здесь Маттиса. Его правую руку на карте, привычный наклон головы, когда он сверяет береговой знак. Потом представила, как он произносит мое имя тем домашним голосом, которым когда-то просил не собирать сумку во время ужина.

Пальцы сами собой крепче легли на штурвал.

Я отпустила дерево. Вышла из рубки, спустилась с судна и направилась к картографической палате. До завтра оставалось время поговорить с Маттисом.

Глава 2. Семь лет спустя

В картографической палате переставили шкафы. Я помнила длинный проход к лестнице, а теперь уперлась в витрину с образцами указательных флажков. За стеклом висел желтый треугольник, похожий на кусок сыра. Я смотрела на него, пытаясь выбрать другой путь, когда за спиной раздалось:

— Налево. Потом направо, и ты окажешься ровно там, куда собиралась попасть прямо.

Я обернулась.

У Маттиса была борода. Короткая, аккуратная, темнее его русых волос, с двумя светлыми прядками у подбородка. За семь лет я успела привыкнуть к этой бороде на расстоянии, но вблизи она по-прежнему казалась чужой. Виски поседели сильнее. Серые глаза смотрели внимательно, и я сразу вспомнила, как трудно было говорить с ним, когда он вот так ждал, не подсказывая ни одного слова.

— Ты теперь и посетителей направляешь?

— Только тех, кто сердится на шкаф.

— Я не сердилась.

— Тогда шкафу повезло.

Он держал под мышкой свернутую карту и несколько листов. Рукава рубашки были закатаны на разную высоту: на одной руке до локтя, на другой выше. Я едва не сказала об этом. Вместо этого спросила, может ли он выйти.

— Десять минут, — ответил он. — Мне нужно отдать работу.

— Я подожду.

— Во дворе есть скамья. Ее еще не переставили.

Пока я ждала, из двери вынесли широкий стол. Двое работников долго прикидывали, как провести его между кадками. Я помогла отодвинуть одну, и на ладони остался влажный след глины. Маттис вышел в ту минуту, когда я отряхивала руки.

— Ты здесь четверть часа, а уже перестроила двор.

— Столу мешало.

Он протянул мне чистый платок. Я взяла, вытерла пальцы и только потом поняла, насколько легко это сделала. Маттис не смотрел на платок. Он выбирал, с какой стороны стола пройти к калитке.

Мы вышли на тихую боковую улицу. В полдень сюда не попадало солнце, и каменные ступени еще хранили утреннюю прохладу. Я предложила чайную у поворота. Он сказал, что там сегодня собирают новую печь, и указал на открытый прилавок дальше. Раньше я знала такие вещи о своем городе. Теперь он знал, а я возвращалась с очередного рейса и удивлялась закрытой двери.

У прилавка мы взяли по кружке горячего яблочного напитка. Сели под навесом. Между нами поместилась бы еще одна персона с очень широкой сумкой.

— Берта дала тебе состав? — спросила я.

— Да. Сегодня утром.

— И ты не знал раньше?

— Нет. Я видел требования к переходу и срок. Капитана в них не было.

Он поставил кружку на скамью и повернулся ко мне всем корпусом. Раньше мне нравилась эта его привычка: если уж Маттис разговаривал, то не продолжал одновременно читать, есть или искать в ящике тесемку. После развода я несколько раз ловила себя на том, что скучаю именно по таким пустякам, и злилась сильнее, чем стоило.

— Я пришла спросить, сможешь ли ты работать со мной, — сказала я.

— Смогу. Но хочу понимать, сможешь ли ты со мной.

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

Над навесом захлопали крылья. Две портовые птицы устроили спор из-за чего-то на водостоке. Я подняла глаза, хотя ничего не видела сквозь ткань. Маттис ждал.

— Ты будешь моим навигатором, — сказала я наконец. — Замечания по курсу, стоянкам, течениям нужны. Все обычное.

— Да.

— Но я не хочу всякий раз слышать за ними наш последний год.

— Я тоже не хочу проводить этот год еще раз.

От его спокойного ответа у меня неприятно свело плечи. Я надеялась на деловую ясность, но услышала, как легко он назвал время, которое я вспоминала отдельными вечерами: холодный ужин, открытую сумку, его спину у окна.

— Я не об этом.

— А я об этом, Ирина. Я не собираюсь выходить на «Ласточке», чтобы выяснять, кто тогда кого не понял. Мне нужна рейсовая работа. Берте нужен навигатор на короткий срок. Условия подходят.

— У тебя ведь есть палата.

— До конца мая я заканчиваю здесь занятия и передаю часть карт. Зимой, возможно, снова возьму занятия. Я не поссорился с берегом, если ты об этом.

— Я вообще еще ничего не спросила.

— Уже спросила. Только другим голосом.

Я посмотрела на него. В уголке рта у него появилась та маленькая складка, которая прежде означала, что он готов рассмеяться, но сомневается, уместно ли. Мне захотелось одновременно толкнуть его плечом и пересесть подальше.

— Хорошо, — сказала я. — Давай без голосов. Отказаться можно обоим. У меня остается старшее место на «Пологе», по крайней мере до середины месяца. У тебя работа здесь. Никакой безвыходной истории нет.

— Нет.

— И если мы согласимся, экипаж не должен выяснять, кому когда было обиднее.

— Я не собирался обращаться к Оскару за судом.

Я все-таки улыбнулась.

Маттис подвинул кружку, освобождая место для моего локтя. Я заметила движение и не воспользовалась свободным местом, из упрямства, совершенно ненужного в таком разговоре.

— Когда ты была в палате осенью, — сказал он, — я хотел тебя поздравить. С тем переходом, в котором ты сама командовала судном.

— Почему не поздравил?

— Ты разговаривала с тремя людьми, потом ушла. Позже мне показалось странным разыскивать тебя из-за одной фразы.

— Мог бы.

— Мог бы.

Мы замолчали. В нашей прежней жизни подобных несостоявшихся разговоров было немало. Иногда мы действительно говорили. По многу часов. Я объясняла, почему хочу принять еще одно дальнее назначение. Он объяснял, почему хочет завтракать со мной чаще, чем с соседской кошкой, заходившей к нему через кухонное окно. Все было ясно. От ясности наши желания не становились одинаковыми.

Когда мне было тридцать, я вышла за него с уверенностью, что наш общий дом поместится между любыми двумя рейсами. Маттису было тридцать три, и он сам еще любил отправляться далеко. Позже береговая работа стала радовать его всерьез. Он готовил карты, учил молодых навигаторов, знал, где вечером зажгут свет. Я возвращалась, рассказывала, снова собиралась. К тридцати семи я научилась заранее не договаривать хорошую новость о новом назначении. Он к сорока перестал спрашивать, когда мы купим большой стол.

— Я не жду, что ты извинишься за свою работу, — сказал Маттис.

Я подняла глаза.

— Это у меня на лице написано?

— Нет. Просто хочу сказать до того, как мы подпишем бумаги.

— Я тоже не жду, что ты объявишь одиннадцать лет на берегу потраченными зря.

— Они были хорошими.

Я кивнула, хотя принять это оказалось труднее, чем сказать правильные слова. В тех одиннадцати годах было семь лет без меня, и Маттис назвал их хорошими, не думая меня задеть.

— Тогда работаем? — спросил он.

Я допила остывший напиток. Во рту остался приятный яблочный вкус. Мне хотелось сейчас же пойти к Берте и поставить подпись, пока собственная осторожность не превратилась в предлог.

— Работать я согласна. Но завтра еще посмотрю верхний настил с Дорой.

— Посмотри. Там плохо закрепили крючки под накидки.

— Ты уже был на борту?

— Вчера. До того, как узнал о тебе.

Он сказал это так просто, что я поверила. Мы поднялись. У прилавка Маттис достал деньги за обе кружки, но я уже положила свою мелочь. Он не стал спорить и оплатил только свою.

На перекрестке нам было в разные стороны. Я вернула ему платок.

— Его бы выстирать.

— Глина высохнет.

— Она все равно останется.

— Я знаю, Ирина.

Он посмотрел на платок и засмеялся первым. Я рассмеялась следом, уже понимая, как это прозвучало. От смеха стало легче. Семь лет не превратились в пустоту, зато на один короткий миг перестали стоять между нами целиком.

— До завтра, — сказала я.

— До завтра, капитан.

Он произнес это просто. Я прошла несколько шагов, прежде чем позволила себе улыбнуться.

Глава 3. Своя палуба

На следующий день я пришила пуговицу, подписала договор и сразу посадила на рукав пятно краски. Оскар предупредил о свежем поручне слишком поздно.

— Теперь видно, что судно принято, — сказал он.

— Теперь видно, что табличку надо ставить раньше.

Он молча поднял с палубы дощечку с надписью «Окрашено» и привязал к поручню. Потом мы оба отошли, чтобы пропустить Дору Кирк.

Дора несла под мышкой туго скрученную накидку, на плече сумку, а в свободной руке яблоко. Она откусила, осмотрелась и спросила, где можно оставить вещи. Вопрос мне понравился. Никаких поздравительных речей на проходе, пока под ногами лежали инструменты.

Я показала ей небольшую каюту рядом с моей. Дора заглянула внутрь, поставила сумку и вернулась с засученными рукавами.

— До обеда проверим выходы? — предложила она. — Потом придет Фрида со своей посудой, и проходов не будет.

— Со всей посудой?

— Она сказала: с той, которую считает необходимой. Я не стала уточнять.

Мы прошли вдоль нижней палубы. Дора двигалась быстро и каждый раз останавливалась чуть в стороне от двери, чтобы я могла открыть ее полностью. Я прежде работала с людьми, которые занимали все пространство, а потом обижались, когда их просили подвинуться. С ней было легко. Пока легко, поправила я себя. Нам предстояло узнать друг друга в работе.

— Ты хотела пассажирское судно? — спросила я, пока мы проверяли крепления скамей.

— Хотела короткий круг и понятную смену. На грузовом получалось больше, но я полгода собиралась закончить мастерскую дома. Здесь успею.

— Что за мастерская?

— Делаю деревянные коробки. Пока все кривые. Поэтому мне нужно время.

Она произнесла это с таким достоинством, что я не удержалась от улыбки.

— Могла бы пойти старшим помощником и к другому капитану.

— Могла. Берта назвала тебя, я поговорила с Тилем. Он сказал, что ты не трогаешь швартовы руками, если боцман уже дал людям работу. Меня устроило.

Я подумала, что за спиной у человека складывается очень странная служебная репутация. Девять лет ответственных переходов, а рекомендация состояла в том, что я умею вовремя убрать руки.

Из верхнего люка показалась голова Маттиса.

— Карты в рубку?

— В шкаф справа от входа, — ответила я. — Нижний ящик свободен.

— Там запасные крепления.

— Теперь они у Оскара.

— Хорошо.

Он исчез. Я благодарно взглянула на Дору: она оставила наш короткий разговор без внимания.

К полудню на «Ласточке» запахло хлебом. Фрида Кент внесла две корзины, поставила на стол и начала вынимать из них совсем не посуду: полосатые салфетки, мешочки для крошек, невысокие подставки, доску с бортиками. Последней появилась большая круглая булка.

— Обед будет здесь, — сказала Фрида. — Хочу проверить, как пройдет подача при занятых местах.

— Занятых кем?

— Нами. И попросила двоих из конторы прийти. Они едят в это время в любом случае.

Я хотела спросить, не слишком ли много хлопот для простой проверки, но Фрида уже открыла боковой шкаф. Дверца уперлась в спинку стула. Фрида молча посмотрела на меня.

— Поняла, — сказала я. — Начинаем с этого.

Стул передвинули. Подставки закрепили. Маттис спустился с картой, увидел хлеб и вернулся за кружкой. Я не заметила, что именно у него в руках, пока он не поставил ее перед собой. По бокам шли желтые и синие полосы пестрой глазури, а ручка заметно отклонялась в сторону.

— Что это? — спросила я.

— Кружка.

— Я вижу.

— Тогда ты знаешь больше, чем продавец. Он уверял, что это еще и украшение стола.

Маттис повернул кружку кривоватой ручкой к Оскару. Тот наклонил голову, рассматривая ее со всех сторон.

— Если треснет, оставь в рубке. Будем показывать встречным судам вместо флага.

Маттис сел, взявшись за ручку: пальцы удобно легли в ее широкий изгиб. Раньше у нас дома стояла простая тяжелая посуда, которую он сам выбирал за устойчивость. Я едва не напомнила ему об этом, но Фрида поставила передо мной тарелку, и мне пришлось заняться обедом.

Она показала, как локоть человека у окна мешает подать блюдо соседу. Мы пересели. Потом выяснилось, что при открытой боковой двери длинная салфетка летит прямо в лицо Оскару. Дора сложила ее вдвое и подложила под доску. Двое работников конторы прилежно ели и обсуждали, можно ли на верхней стоянке выйти на берег до выгрузки корзин.

— Людям хочется встать, — сказала Фрида. — Даже если они никуда не спешат. Они три часа смотрели на облака. Потом увидели башню и решили, что уже прибыли. А мы просим еще четверть часа посидеть.

— Пока не закрепимся, никто не идет к переходу, — ответила я.

— Конечно. Я о том, чтобы сказать раньше. До башни. Когда они еще слушают.

Я кивнула. Девять лет я перевозила то, что не вставало со своего места из любопытства. Мешки не начинали искать потерянный шарф в момент подхода, ящики не требовали показать верхнюю террасу до окончания швартовки. Все это мне еще предстояло научиться замечать заранее.

После обеда мы с Дорой спустились к грузовым отсекам. Подъемный киль принимал рассчитанную массу, и каждая корзина, каждый человек, весь запас воды имели значение. Но в отличие от грузового судна здесь вес менялся на каждой стоянке мелкими порциями. Дора проверила, где будут складывать новые записи, чтобы навигатору не приходилось искать их по всему борту.

— Я сведу перед выходом, — сказала она. — Ты посмотришь итог.

Я уже собиралась сама взять листы, потом опустила руку.

— Хорошо.

— А это нужно убрать.

Она указала на ящик у лестницы. Ящик стоял удобно для того, кто его поставил, и совершенно неудобно для всех остальных. Я позвала Оскара. Через несколько минут лестница освободилась.

Под вечер остались только мелочи. Я вышла на верхнюю палубу и увидела Маттиса у ограждения. Он держал в руках свою нелепую кружку и смотрел на противоположный склон Вейра, где между домами поднимались садовые террасы.

— Тебе не станет тесно на таком круге? — спросил он.

Я остановилась.

— Уже обсуждаем, как мне лучше работать?

Он повернулся, и я увидела удивление, которое не успело скрыться.

— Я спросил, что тебе в нем нравится.

— Ты спросил другое.

— Да. Плохо спросил.

Ветер выбил из низкого пучка прядь волос. Я убрала ее за ухо, почувствовала пальцами жесткую серебряную нить среди каштановых. Мне захотелось уйти в каюту, но тогда его вопрос остался бы висеть здесь, над гладким поручнем.

— Вон тот двор, — сказала я, показывая на склон. — Я три года снимала там комнату. Не знала имени женщины, которая каждое утро поливала цветы под окном. Возвращалась, спала, собирала вещи. Сейчас хочу знать.

Маттис посмотрел туда, куда я показывала.

— И ради этого короткий круг?

— Еще ради своего штурвала. Ради работы, которую мне нравится делать. Ради возможности в четверг договориться с Эльзой на воскресенье и действительно прийти. У меня достаточно причин.

— Я не сомневаюсь.

— Сомневаешься. Ты все еще представляешь меня с сумкой, которую невозможно закрыть.

Он улыбнулся, но сразу убрал улыбку.

— Сумка была ужасная.

— Сумка была прекрасная. Я до сих пор с ней езжу.

— Тогда беру слова назад.

Мы постояли рядом. Я заметила, что он держит кружку двумя руками, грея пальцы, хотя майский вечер был теплым.

— Мне нравится, что у тебя здесь будет свое место, — сказал он. — Я правда хотел только понять, как ты его выбрала.

Помедлив, я рассказала ему, как вчера остановилась на лестнице перечитать первую строку договора. Он слушал без улыбки, пока я сама не засмеялась. Тогда засмеялся тоже.

Внизу Фрида закрывала шкафы. Щелкали новые защелки, Оскар ругался на слишком короткую тесемку. Я отняла руку от ограждения и обнаружила на ладони еще одно пятно краски.

Маттис заметил его.

— Платок остался дома, — сказал он.

— Завтра принеси два.