Read the book: «Кодекс молчания»

Глава 1. Здравствуй родина

За окном началась сильнейшая гроза покрывшая город, сильный ливень укрыл землю за пределами аэропорта. За входом суетились люди, каждый торопился по своим делам, а легкая пелена от дождя покрывала и без того простывшую от холода и сырости землю. От Енисея туман тянулся почти на весь город, и это чудесно завораживающее зрелище, вызывающее непередаваемые эмоции, холодок по телу и радость от старых воспоминаний.

Герман, потягивая за собой чемодан толкнул входную дверь вперед что сразу открылась и запах сырости, а также родной земли сразу ударил в нос мужчины оказавшегося на родине. Каждый звук проезжающей машины отдавал воспоминаниями об этом месте, однако все слишком изменилось. Прошло целых тридцать лет как Герман не был в России. За это время многое изменилось, очень многое, отель к которому парень шел выглядел совсем иначе. Над его входом появилась громоздкая вывеска с названием города, поменялись люди и власть, сменилось положение города с криминального на средне мирный что не могло не радовать. Каждый человек спешил однако многие обращали внимание на новоприбывшего в город Германа. Пришлось лететь с пересадкой из-за закрытых границ и ограничений по перелетам.

Мужчина снял не дорогой отель в центре Красноярска, где расположился на последующие пару недель. Первое дело, которое он решил сделать в городе, это отправиться на могилу лучшего друга детства и навестить его, ведь из России уехал совсем давно в Америку и больше не навещал место захоронения товарища. Пока появилась возможность хотя бы увидеть вновь его фото на надгробии хотелось, а потому с утра, когда по всему городу стояла осенняя дымка от Енисея, моросил осенний дождь нервирующий людей каждый день, и слегка задувал ветер. Герман отправился на бадалыкское кладбище в советском районе Красноярска. Могила Игната не была далеко, в те года это кладбище уже было отстроено и туда хоронили большее количество народа Красноярска, потому идти сильно долго не пришлось, да и в оградке уже стояли двое людей которых он вспомнил не сразу. Этот мужчина, это Вадим, сынишка что совсем не запомнил своего отца в силу возраста, а уж тем более Германа который уехал, когда Вадиму было всего десять лет, и его бабушка - Людмила Сергеевна, мама самого Игната которой уже стукнуло за восемьдесят. Она выглядела уставшей и разбитой, но это и не удивительно. Пожилая женщина в одиночку растила внука, которому и так требуется много внимания и времени на жизнь в достатке и стабильности.

Герман неторопливо подошел и отодвинул скрипучую дверцу оградки, на что те двое мгновенно обернулись. Людмила Сергеевна сразу и не узнала мужчину. Кто он такой и откуда взялся, никто не беспокоил ее сына ранее.

Герман только встретившись с ней взглядом, сразу узнал пожилую женщину и мальчишку рядом потому хотел уже поздороваться, но женщина чуть прищурилась, а потом восхищенно воскликнула – Герман! Вернулся спустя столько лет! – казалось она обрадовалась увидеть его вновь спустя долгое время, но Вадим тихо спросил у нее – Бабуль, а кто это? – ответ последовал сразу, женщина довольно улыбнулась и посмотрела на внука – Это твой крестный, Герман. Они с папой твоим хорошо дружили в молодости, да и в детстве.

В лице парнишка сразу поменялся, разглядывая мужчину. Черное пальто, брюки со стрелками и туфли на ногах. Волосы что кудрявились, были слегка длинные и седые ну и как раньше блестели от влаги.

- Я совсем не помню вас... – тихо проговорил Вадим, но так чтобы мужчина слышал его, на что тот сразу ответил, не раздумывая – Я уехал из России, когда тебе было всего десять лет. – Немного улыбнулся Герман видя некое замешательство. – - А что заставило вас уехать из России? – этот вопрос звучал как нечто значительное и, кажется, Вадим совсем ничего не знал. Герман посмотрел на Людмилу Сергеевну слегка задумавшись о времени – мы можем поговорить об этом завтра, я видел здесь одно кафе, думаю там и встретимся ближе к обеду.

Вадим без раздумий согласился, а Герман положил две гвоздили на могилу друга проведя по надгробной плите после чего попрощавшись пошел на выход с кладбища даже не обернувшись. Каждый шаг отдавался легким цоканьем мужских каблуков от чего Герман был легко заметем в толпе. На его пальто осело несколько капель дождя, толку от зонта в руке особо не было, да и от мороси он не особо то помогает обычно.

Глава 2 Начало истории

День миновал быстро, и Герман даже не успел понять, как наступило утро. За окном пошел первый осенний снег, что вызвал некую облегченность от воспоминаний о слишком частых снегопадах в России, а именно в родном городе, что по сей день вызывал радость в глубине давно выросшей души. Все мы в детстве любим снег и любые первые радости спустя долгое время. Несмотря на то, что Герману с женой пришлось скрыться заграницей на продолжительно долгое время, он не забывал родину и уж тем более то, что потерял по причине своего уезда.

На часах оказалось одиннадцать с чем то, и парень вышел из отеля поправляя черное пальто, одетое по строгости и классике. По дороге до кафе Герман ни раз удивлялся количеству новых сооружений и тому, как город изменился. Легкие снежинки падали на его плечи, и кружили вокруг словно рой белого счастья. Где-то издалека из приоткрытого окна послышалась знакомая до боли мелодия наутилуса – «крылья» и эту песню невозможно не узнать. По телу мужчины прошло уйму мурашек от звучания музыки.

Перед глазами в мгновение промелькнули старые воспоминания… Друзья, прогулки и ночные посиделки, заказы и множество людей хорошего авторитетного статуса жизни. Никто из них не заботился о своих жизнях и уж тем более о том, что их ждет в будущем. Но звук проезжающей мимо машины заставил Германа в мгновение очнуться как вскоре холод сменился ароматом кофе, и мужчину обдало теплом из-за открывшейся двери. Кофейня оказалась уютной несмотря на то, что снаружи здание с годами оказалось обшарпанным и никому нет дела до его ремонта. Каждый думает лишь о том, как же положить в свой карман побольше деньжат. Благо внутри был сделан приятный ремонт, темненькая атмосфера, подсветки и столики кругом.

Мужчина не торопливо сделал заказ в виде латте с малиновым сиропом присаживаясь за стол с немного довольной улыбкой из-за наслаждения ароматом и тем о чем ему напоминает данный аромат. Каждое слово рябят за стойкой и любые действия их вызывали радость от возвращения в страну а от того мужчина закрыл глаза от удовольствия.

В кофейню зашел Вадим, через несколько минут после своего дяди и по совместительству крестного, сделав небольшой заказ вроде апельсинового чая, присел напротив поставив на стол ноутбук.

- Ну что, дядь Гер, я готов слушать все и с самого начала. Мне не терпится узнать всю правду о том, как все в конце концов произошло. Я являюсь журналистом и хотел бы написать об этом некого рода историю если вы, конечно, не будете против. – его перебил голос мужчины что все еще наслаждался здешним пространством, родным языком, своим статусом и тем, что встретил родное личико что не видел десять лет.

- ты уверен что хочешь знать абсолютно всю историю от начала и до самого конца? Она не должна повлиять на твою жизнь. – ответ не заставил себя долго ждать, и Вадим без раздумий ответил – Готов.

Так скрываясь от лишних глаз двое мужчин, выпили по чашке кофе, а также чай, поспешили снять себе отдельную студию для данного дела, ведь посторонние уши ни к чему. Квартира оказалась уютная и вместительная, к тому же аромат приятный.

И вот оба уселись за стол в кухне, Вадим поставил на стол свой недорогой ноутбук, достал пару листов бумаги по наработкам того времени и диктофон чтобы не упустить ни малейшую деталь.

Герман снял свое пальто повесив его на спинку стула, после чего сложил руки на столе сцепив пальцы в замок и начал свой рассказ…

Глава 3 Воспоминания о детстве

За окном снова пошел снег..

Это отвлекло мужчин от должного внимания к истории. Атмосфера что придавала эмоций и странную радость словно в детстве, раньше снегопад был таким же - пушистым и обильным, таким в сентябре снег не был... Конечно уже конец сентября и такое возможно но все же красиво.

Герман повернулся к Вадиму и слегка улыбнулся.- давай я начну с самого начала, тебе ведь это интересно? - склонив голову на бок заинтересованно реакцией усмехнулся мужчина перебирая свои слегка кудрявые волосы.

- конечно интересно, спрашиваете еще. - сразу затараторил Вадим хлопая глазами словно все еще являлся ребёнком. После этого Герман кивнул и начал рассказывать...

Тогда солнце было ярче, дворы октябрьского района всегда были теплыми и мы гуляли до поздна не боясь, но и далеко от дома не отходили. Мне тогда было около двенадцати лет когда мы познакомились с Игнатом более близко, папкой твоим, он старше меня на два года и мы часто играли в что то вроде войнушки или что-то разбирали..

Жили мы в одном дворе да и семьи наши дружили, думаю знаешь мою маму. В общем то теть Лиля это она и есть. Самое любимое это велосипед который было трудно найти но так легко разобрать на детали.

Так солнечный свет падающий в окно разбудил мальчишку... Кудрявые волосы и яркие небесные глаза какие бывают очень редко. Комната достаточно простенькая но выдавала средний статус семьи, шторы из бязи, что в то время было достать трудно прикрывали лишь половину окна, а тюль оставшуюся верхнюю его часть. Деревянный лакированный шкаф и панцерная кровать с утолщенным матрасом для комфорта ребенка. Комод а на нем радио, музыка или новости перед школой уже были словно ритуал без которого не строится ни одно утро.

Худощавые босые ноги свисли с кровати на мягкий ковёр, такой же висел и на стене у кровати, как говорил отец "пылесборник" однако рисунок на нем достаточно красивый. Герман встал с постели откидывая одеяло в сторону, он распахнул шторы и поправил волосы что неприятно свисли на лицо мешая видеть все вокруг, со стула были взяты какая то рубашка с галстуком пионера и брюки которые уже выглядели так будто им уже более пяти лет хотя мальчишке купили их совсем недавно. Теплые лучи стали более яркими к десяти, а после к обеду и вовсе припекали, мама на кухне уже приготовила завтрак в виде блинов политых сгущенкой как она всегда делала. За окном был всего то 1969 год. Женщина на вид лет тридцать пять готовила блины стоя у плиты.. Длинные кудрявые волосы, зеленые глаза и пышная фигура, однако талия прекрасная. Самая обычная русская девушка, чей внешний вид всегда вызывает восторг.

Она дома часто носила какую то блузу и юбки, никогда не выглядела как какая то домработница, женщина работала на заводе, на тот момент являлась директором. За столом сидел отец, мужчина лет сорока с газетой в руках.. На нем как и всегда с утра одета милицейская форма, Герман всегда мечтал стать милиционером подстать отцу, у него ведь есть статус, он старший лейтенант. Мальчишка присел за стол и потянулся за блином как ему тут же хлопнули по ладони... Мужчина как раз оторвался от газеты, что держал в руках..

- иди умойся для начала, потом поешь сколько раз говорил что это - залог успеха? - хмыкнул недовольно мужчина, мать в свою очередь молча достала еще и малиновое варенье ставя его на стол. Голубые яркие глаза слегка забегали из стороны в сторону, кухня... Родная и теплая, прям на стол падают лучи солнца, вход в нее из коридора где справа гарнитур, а слева столешница, круглая... Из темного лакированного материала вроде прессованного дерева. После пришлось таки встать и последовать требованию родителя, а уже после принять вкусный завтрак, любимые блинчики и сладость... Школа тогда была куда проще, ребята хорошо общались между собой, а дорога на учебу занимала не так много времени. Он ходил вместе с одним мальчишкой.. Прямые волосы до ушей, зеленые глаза и постоянно он в строгих костюмах. Игнат - чье имя значит для Геры многое. Он старше на два года, но они всегда вместе во дворе, то расследуют куда пропали часы дяди то трость какого то старика, и с самого детства Игнат тараторил о том, как хочет стать милиционером и служить в редах доблестных защитников, а более того мечтал о том как они вместе с Германом будут в одном участке защищать честь своей страны.

Глава 4 Беззаботное детство.

Так время шло. Я считал дни до того как настанет наконец момент поступления в колледж, тогда мы вышли прогуляться к вечеру, было где то восемнадцать часов, уроки сделаны, ужин дома... Но это тот еще подвох, зайдешь больше не выпустят. Именно по этому мы кушали только поздно вечером, но а если серьёзно...- Герман! Ты где потерялся? - затараторил Игнат что прождал друга почти час на лавочке у дома. Он был в седьмом классе, уроков меньше чем у Германа который числился в пятом. - да папа помочь попросил вот и опоздал, а ты и сам знаешь что если не помогу, получу - выдохнул парниша и опустил голову, будто виновато что опоздал. На него смотрела пара зеленых глаз, прямые но пушистые волосы свисающие вниз до ушей а то и ниже. Он не очень хотел стричь их но мама всегда принуждала. - ну что Гер, я там слышал ребятишки у Семена Васильевича трость украли... На крышу закинули, надо бы достать ее, а то как он ходить то будет - Вздохнул Игнат чуть склонив голову на бок.- да ты прав, тогда пошли - робко ответил Герман и пошел вперед. Спортивные штаны, кофта с эмблемой какой то на груди и надпись сзади. Герман двинулся за Игнатом, зеленый свитер вязаный и какие то брючки.. Это привлекало внимание но оно и к лучшему.- Гер, ты легче ты и полезешьКивнул парниша смотря на друга оборачиваясь назад.- как и всегда в принципе - хмыкнул Гера и кивнул догоняя друга после чего с ним вдвоем пошли вперед. Вскоре стали виднеться гаражи дворов, когда закончились площадки и какие то территории где только планировали строительство.Сразу заприметив для себя как можно залезть на эти гаражи, Гера слегка обогнал Игната хватаясь за железки и подтягиваясь за них после уцепляясь за край крыши и залазя уже полностью. - Гер, да ты мастер по лазанью, всегда найдешь лазейку - усмехнулся Игнат, работа в команде ему нравилась всегда, а особенно с Германом. Эх, вот бы попасть в один отдел да еще и в одну выездную группу. - да ну, просто залез да и все Многие считали Германа более сильным не смотря на возраст, он сразу перескочил с крыши на крышу где достал трость, такую старенькую и перемотанную изолентой и какими то еще липкими штуками. - нашел! - звонко озвучил мальчишка и улыбнулся удачно замечая дерево. Мальчишка хватился за дерево и по веткам перехватывая каждую и держа ногами трость быстро спрыгнул вниз хватая вещицу в руку. - вауля. - довольно улыбнулся мальчишка протягивая Игнату трость. Тот забрал её и потрепал младшего по голове будто награждая за его действия. В мгновение позади послышался звонкий лай, ребята обернувшись заметили четырех огромных собак, которые бежали на них с лаем. Взявшись за руки, мальчишки побежали вперед к двору Семена Васильевича, нужно было помочь ему как никак трость то нашли и забрали.. Однако эта погоня все никак не отставала. Однако когда эта толпа должна была кинуться на ребят, Германа схватили за предплечье, грубо и прижали к себе, собаки со скуляжом разбежались.. Стоило Гере открыть глаза, как он заметил отца по форме.- ты где шляешься так поздно? Время видел? Нахмурился мужчина сжимая предплечье мальчишки. Игнат замечая это сразу как обычно начал болтать..- дядь Андрей, Гера достал трость Семена Васильевича, мальчишки снова утащили и спрятали! - Игнат знал как строго воспитывают его друга, как к нему относятся за какие то неприятные моменты, а уж тем более за действия которые могут навредить самому мальчишке. - трость? Эта мелкотня доиграется рано или поздно.. Ладно, Игнат иди домой, мама переживает, а нам на ужин нужно, гости придут сейчас. - теперь не удивительно почему мужчина пришел со службы раньше чем нужно, Герман молчал смотря на отца чуть хлопая глазами, пока его друг улыбнулся.- пока Гер - улыбнулся мальчишка и приобнял его на прощание, что в ответ сделал и Герман.- Пока - кивнул мальчишка после чего пошел за отцом. Вот так происходило часто... Пятиклассник уходил за руку с милиционером, и все говорили что он станет таким же как его отец - серьёзным, суровым и строгим.

Глава 5 Семейное застолье

Игнат вернулся домой после того как трость оказалась у своего законного владельца.- это все Гера, если бы не он...Каждый раз упоминал старший о нем, любая его история связана именно с Германом, и казалось их дружба более крепка.. Они были как братья. Зайдя домой, младший обнаружил на штанах дырку, скорее всего пока залазил на гараж, вот от мамы влетит...В зале был накрыт стол на ужин, штук восемь тарелок, алкоголь, приборы и салаты... А самое главное - мама Геры, Лилия Владимировна занесла горячее... - бегом переодеваться, рубашка брюки, чтобы я не видел вот этого прикида - недовольно фыркнул отец подтолкнув мальчишку в спину вперёд и чуть нахмурился. Герман покорно прошел в свою спальню включая свет, на стуле висела школьная рубашка и брюки потому он быстро переоделся.. Из коридора послышался стук и голоса, кажется их было несколько, звонкие мужские. Были и пару женских, но таких тихих.Андрей улыбался гостям и провожал их до стола, сослуживцы и их жены, детей не было так что Гера остался один. - Гера, за стол - обратился отец и чуть хмыкнул недовольно от ожидания сына. Мальчишка в рубашке, выбежал к гостям из комнаты, темные волосы с легкой волной... Немного длинноватые но это придает шарма строгости. Брючки и галстучек, школьная форма, вещи что подготовила мама заранее для выхода к гостям. Герман присел за стол а Андрей лишь улыбнулся- это мой сынок, Герман Андреевич) Усмехнулся мужчина потрепав сына за плечо, от чего тот сразу улыбнулся неловко. Вскоре все уже начинали кушать, в том числе и Герман... Но в голове кружились мысли... А что если те ребята снова вернутся и похитят трость старика у подъезда? Они обязаны ответить за свои дела, это не просто так. Еда была как обычно, картошка толчёная маминой рукой, котлеты и курица в духовке, салаты и какие то бутерброды вроде багета. Хотелось сбежать из за стола быстро, однако выпившие взрослые не позволили этого сделать, и мальчик слушал о том как начала процветать мафия в городе.. Убийства и скандалы, группировки и странные дела потому стоит быть осторожнее. Герман слушал и не понимал, как люди вообще могут на такое пойти, и что для этого вообще должно случиться в жизни чтобы так опуститься по его мнению.- как ты понимаешь, тогда я в первый раз услышал про какие то боёвки в нашем городе, и даже понять не мог что может случиться. Да возможно мой отец или мать не были ангелами или идеалами, но они старались дать мне абсолютно все чего так не хватало. - Герман вздохнул и покачал головой, после чего Вадим кивнул скрестив руки на груди. - я верю, это получается вы с отцом были близки только потому что вас связывала общая цель? - спросил Вадим и вскинул брови так будто слышал об этом действительно впервые.- да, это так и было. Мы оба...

Глава 6 Странные замечания

- да, это так. Мы оба собирались служить в полиции как мой отец, бороться за справедливость в этом жестоком мире и помогать людям. Но как раз в пик моего возраста началась переформировка, и многих на работе урезали, а какие то предприятия и вовсе закрыли без шанса на восстановление. Так спустя время, Герману уже исполнилось восемнадцать.. Первые серьёзные гулянки, машины и девочки, за ними пару раз бегали старшие чтобы пригрозить не заходить на их район. Первые отношения и любовь, которая долго не продержалась. Девушка ушла от Германа, она не смогла остаться с ним, и быть верна, к сожалению началась армия... И это главное в жизни каждого парня. Служба длится два года, Герман в мгновение оказывается в военной форме после окончания одиннадцатого класса, на руках аттестат с оценками, об окончании, который остался дома у родителей, а в руки тут же дали автомат, но тот уже умел стрелять, чистить и как либо обслуживать оружие. Волосы больше не длинные , а сбриты почти налысо, жестокие правила армии тому объяснение, однако стоило им начать хоть немного отрастать как они начинали виться. Мать плакала долго, пока отец ругал её за это, он парень, нечего плакать ему это нужно, а вдруг война или обязательства, ну какая мать не будет плакать? Заходя в вагон поезда с другими ребятами и прощаясь с родными, махая рукой семье, Герман уезжает на два года в армию где даже звонить сможет очень редко..Так он оказался в окружении совершенно разных парней, где каждый ведет себя по разному. Доходило и до драк, и всяко... Было дело даже перестрелка. Ребята не поделили чего то, дак такую бойню устроили что не каждый человек бы выдержал. Ранили пару парней но те быстро отошли. За два года отсутствия Геры в городе, Игнат связался с людьми что оказались не особо то и прилежными, встретил девушку о которой так давно мечтал, желал завести семью и иметь детей, а к моменту выхода из строя при погонах, Гера уже знал как работает различное оружие, куда нужно бить на случай если кто то нападает, и как вообще действовать в той или иной ситуации при самообороне или нет.Время шло слишком быстро, так что документы были отданы в школу милиции.. 4 года, такие долгие где ребята учились параллельно чтобы выйти из училища вместе, и одновременно вступить на службу в милиции. В училище Герман начал замечать странные вещи, Игнат стал со временем более молчалив, хотя никогда таким не был... Никогда общительный и активный друг теперь дёрганный, постоянно оглядывался - будто его преследуют, и тогда было не понятно что вообще произошло. Веселый и счастливый друг, превратился в замкнутого, да еще и так внезапно, чего не заметит лишь слепой.Герман покачал головой и выдохнул.-Все же Игнат превзошел меня во многом. За два года что я был в армии, он зря времени не терял, у него появилась девушка, а за время учебы в колледже она забеременела, ближе к четвертому курсу, как раз к выходу Игната на работу. Мне тогда исполнилось двадцать пять, и я был готов отдаться органам полностью, служить как никогда никто не пытался. Меня считали профессионалом, видя отличные оценки и то как я зарекомендовал себя, но Игнат со временем стал допускать некие ошибки то ли он недосыпал то ли что.. До сих пор было непонятно.

Глава 7 последние месяцы

Красноярск, близилась весня 1984-го года. Игнат всегда был громким.

С детства — смех на весь двор, крик на весь подъезд, вечное «Гера, погнали!». Он умел заполнять собой пространство, и рядом с ним Герман всегда чувствовал себя чуть тише, чуть спокойнее, будто Игнат был тем самым огнём, у которого можно греться.Теперь огонь погас.Это началось незаметно. Сначала Герман списывал всё на усталость. Работа, дежурства, подготовка к экзаменам — всё это выматывало. Сам он приходил домой и падал на диван, не раздеваясь. Может, и Игнат просто устал.

Но потом он стал замечать мелочи.Игнат перестал задерживаться после работы. Раньше они частенько засиживались в кабинете, обсуждая дела, споря о том, кто прав в очередной нераскрытой истории. Теперь Игнат уходил ровно в шесть, молча собирал бумаги и уходил, не прощаясь.

— Ты куда так спешишь? — спросил его как-то Герман.— Домой. Лена ждёт.— Она же в курсе, что ты работаешь...— Она ждёт, — повторил Игнат, и в голосе его было что-то такое, от чего Герман замолчал.

Однажды в столовой, за обедом, Игнат сидел напротив и не ел. Просто смотрел в тарелку, вертя в руках вилку.— Ты чего? — Герман отложил ложку.— Ничего.— Игнат.— Я сказал — ничего.Резко. Слишком резко для человека, который никогда не повышал голос на друга. Герман тогда отшатнулся, будто его ударили. Игнат заметил это, сжался, потёр лицо руками.— Прости, Гер. Просто... тяжело.— Что тяжело? Скажи мне.— Ничего. Всё нормально.Он встал и ушёл, оставив нетронутый обед. Герман смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то сжимается.

А потом начались эти взгляды. Игнат постоянно оглядывался. На улице, в коридорах управления, даже в кабинете — он бросал взгляд через плечо, будто ждал, что кто-то войдёт. Мог внезапно замолчать посреди разговора и уставиться на дверь. Мог дёрнуться от телефонного звонка.

— Ты сегодня сам не свой, — сказал ему как-то Герман, когда они вышли покурить на задний двор. Игнат затянулся, выпустил дым, посмотрел куда-то в сторону. В окне третьего этажа горел свет — там сидел Смолин, полковник, с которым они редко разговаривали лично.

— Слушай, Гер... — начал Игнат, но тут же замолчал.— Что?— Неважно.— Игнат, ты меня уже достал со своим «неважно». Говори. - Он повернулся. Глаза у него были уставшие, красные, будто он не спал несколько ночей. И в них было что-то такое, от чего у Германа похолодело внутри.

— Ты знаешь, что такое «Северный»? - Герман нахмурился.— Слышал. Говорят, это серьёзные люди.— Серьёзнее, чем ты думаешь. — Игнат снова затянулся. — Они везде. В органах, в прокуратуре, в судах. Везде, Гер.— Ты-то откуда знаешь? - Игнат молчал. Долго. Потом потушил сигарету о перила, бросил бычок в урну.

— Просто знаю. Тогда Герман не придал этому значения. Ну, мафия, ну серьёзные люди. В их городе всегда было полно слухов о тех, кто держит власть за кулисами. Он был молод, самоуверен, и ему казалось, что это его не касается. Но Игнат стал меняться на глазах.

Он начал опаздывать на работу. Раньше всегда приходил первым, а теперь мог опоздать на полчаса, а то и на час. Смолин делал ему замечания, лишал премии, выписывал выговоры — при всех, в кабинете, чтобы другие слышали. Игнат стоял, смотрел в пол и молчал.

— Ты почему молчишь? — спросил его Герман после одного такого разгона. — Скажи что-нибудь, оправдайся.— А смысл?— Смысл в том, что ты не виноват! Ты же не просто так опаздываешь, у тебя же есть причина!— Есть, — тихо сказал Игнат. — Но не та, которую они хотят слышать. Он тогда ушёл, оставив Германа стоять посреди коридора с открытым ртом. Лена пришла к нему в конце июля. Она стояла на пороге его квартиры, бледная, с красными от слёз глазами. Живот у неё уже был заметен — пятый месяц. Герман молча отступил в сторону, пропуская её внутрь.— Гер, — сказала она, и голос её дрожал. — Он мне ничего не говорит. Совсем ничего. Приходит домой — молчит. Сидит на кухне, смотрит в стену. Я спрашиваю — не отвечает. Я... я не знаю, что делать. - Герман налил ей чаю, сел напротив.— Он давно такой?— Месяца два. Может, три. Сначала я думала, что это работа. Устал, всякое бывает. Но теперь... — Она замолчала, прижала ладонь ко рту. — Он по ночам не спит. Встаёт, ходит по квартире. Я один раз видела — он стоял у окна и смотрел на улицу. Долго. Часами. Я спросила, что он там видит. Он сказал — «ничего». Но я не поверила. - Герман сжал кулаки.— Лена, он тебе ничего не рассказывал? Про работу? Про людей, с которыми общается?— Нет. Только... — она замялась. — Однажды он сказал странное. Я спросила, всё ли в порядке, а он ответил: «Если со мной что-то случится, не ищи меня. Просто уезжай». Я испугалась, начала расспрашивать, а он... он замолчал и больше не сказал ни слова.

Герман почувствовал, как у него холодеет внутри.— Он так и сказал? «Если что-то случится»? Лена кивнула. Герман пришёл к Игнату домой на следующий день. Тот сидел на кухне, перед ним стояла нетронутая чашка чая. Выглядел он ужасно — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которую явно не брил несколько дней.

— Ты чего не на работе? — спросил Герман, садясь напротив.— Взял отгул.— Первый раз за год. - Игнат ничего не ответил.— Лена приходила ко мне, — сказал Герман. — Она волнуется. Ты её пугаешь.— Я знаю.— Тогда объясни ей что-нибудь. Объясни мне. Что происходит? - Игнат поднял на него глаза. И впервые за все эти месяцы Герман увидел в них не страх, а что-то другое. Что-то похожее на отчаяние.— Гер, — сказал он тихо. — Ты помнишь, как мы пацанами мечтали? Как строили планы? Как думали, что будем ловить преступников и всё будет по-честному?— Помню.— Это была ерунда. — Игнат усмехнулся горько. — Всё это ерунда. В этом городе нет честности. Ни в органах, ни в судах, ни где-либо ещё. Всё продано. Всё куплено. И те, кто думает иначе... — он замолчал.— Что? Кто думает иначе?— Тот, кто думает иначе, оказывается на дне Енисея. Герман замер.— Игнат, ты чего говоришь? Кто на дне? О чём ты? Но Игнат уже встал, подошёл к окну, заложил руки за спину. Постоял так минуту, потом повернулся.

— Ничего. Забудь. Я устал, Гер. Просто устал.— Ты не устал. Ты что-то знаешь. Что-то такое, о чём не хочешь говорить.— Может, и знаю.— Тогда скажи мне! Я могу помочь!— Не можешь. — Игнат посмотрел на него в упор. — Никто не может. И ты, если хочешь жить, забудь всё, что я тебе сказал. И не лезь туда.— Куда?— Туда. - Больше они не разговаривали. Герман ушёл, хлопнув дверью, злой на друга, на себя, на весь мир. Он тогда не знал, что это был их последний нормальный разговор. Не знал, что через две недели Игната не станет. В начале августа Игнат исчез. Лена позвонила ему вечером, голос дрожал:— Гер, его нет. Он не пришёл с работы. Телефон не отвечает. Я не знаю, где он. Герман тогда ещё надеялся. Может, задержался, может, у друга, может, что-то случилось на работе. Он обзвонил всех, кого знал, но никто ничего не видел. Никто ничего не знал. Через месяц тело нашли на дне Енисея. Когда Германа вызвали на опознание, он долго стоял перед столом, не решаясь откинуть простыню. Руки дрожали, в горле стоял ком. Он знал, что увидит, но всё равно не был готов. Он откинул простыню. Игнат лежал тихо, спокойно, будто спал. Лицо было серым, губы посинели, но черты остались прежними — те же скулы, тот же нос с горбинкой, те же брови. Только глаза были закрыты. Навсегда. Герман смотрел на него и не мог заплакать. Просто стоял и смотрел, как будто ждал, что Игнат откроет глаза, улыбнётся своей дурацкой улыбкой и скажет: «Да ладно, Гер, я же пошутил». Но он не открыл глаза. На запястьях были следы. Слабые, почти незаметные, но Герман их увидел. Следы от верёвок. Он знал, как выглядят такие следы — видел в учебниках, на фотографиях, на вскрытиях. Верёвки разложились от времени, но успели оставить свой отпечаток.

— Это не самоубийство, — сказал он вслух. Следователь, стоявший рядом, поднял на него глаза.— Экспертиза показала утопление. Несчастный случай.— У него следы на руках!— Следы могли остаться от чего угодно. Он мог за что-то зацепиться в воде. Мог...— Он был связан! — Герман повысил голос. — Вы что, не видите?— Герман Андреевич, — следователь говорил спокойно, почти мягко.— Я понимаю, это ваш друг. Но вы же сами следователь. Вы знаете, как это бывает. Бумаги подписаны. Дело закрыто. Герман посмотрел на него. Молодой парень, лет тридцати, с честными глазами. Может, он действительно верил в то, что говорил. Может, ему просто приказали.— Кто подписал? — спросил Герман.— Не ваше дело.— Кто? Следователь отвёл глаза.— Идите домой, Герман Андреевич. Вам нужно отдохнуть.

Герман вышел на улицу. Был октябрь, холодный, промозглый, с дождём, который не прекращался уже третий день. Он стоял на крыльце морга, смотрел на серое небо и чувствовал, как внутри что-то умирает. Игнат был мёртв. Его друг, его брат, человек, с которым он вырос, который был рядом всю жизнь. Мёртв. И никто не собирался ничего делать.— Я найду их, — прошептал Герман, глядя в небо. — Кем бы они ни были. Я найду их.

Глава 8 Странный мужчина

Дождь бил по жестяному карнизу так, словно кто-то отбивал барабанную дробь по его нервам. Мужчина стоял у окна своей квартиры на Горького, смотрел на серую пелену над Енисеем и снова и снова прокручивал в голове последний разговор с Игнатом.

— Гер, ты только не лезь туда, — сказал он тогда, за неделю до исчезновения. Голос его дрожал, а глаза бегали по сторонам, будто он ждал, что из-за угла вот-вот кто-то выскочит. — Я серьёзно. Забудь.Гера тогда посмеялся. Сказал, что он заработался, что ему нужно выспаться. Что за дела такие, о которых нельзя рассказать лучшему другу, с которым они с детства за одной партой сидели, который знает, где у него шрам на коленке от падения с общажной лестницы?- Теперь я проклинал себя за этот смех.Тело нашли на дне Енисея. Экспертиза показала — следы от верёвок на запястьях. Слабые, почти стёртые, но Герман-то видел, он был следователем, пусть и молодым. Верёвки разложились от времени, но успели оставить свой отпечаток на коже. Игнат не мог покончить с собой. Он знал это так же точно, как знал его самого.— Соболезную, Герман Андреевич, — сказал тогда начальник, полковник Смолин, отводя глаза. — Но дело закрыто. Утопление. Несчастный случай.— Несчастный случай? — тот едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. — У него следы на руках! Он был связан!— Экспертиза говорит обратное. Ты же знаешь, как это бывает. Бумаги подписаны, дело закрыто.Я тогда впервые задумался — а что, если и правда всё подписано? Что, если не только бумаги?Вспомнил отца. Он всегда говорил: «Гера, в этом городе всё продаётся. Вопрос только в цене». Я тогда не понимал. Мне было двенадцать, я мечтал о погонах, о справедливости, о том, как мы с Игнатом будем ловить преступников. Отец улыбался, трепал меня по голове и молчал.Теперь я понимал.Мне было двадцать шесть. Игнат — на два года старше, двадцать восемь. Мы оба пришли на службу в двадцать пять, ему двадцать семь, сразу после училища, отдали этому по году. Год работы, год надежд, год планов на будущее — и вот, стою над гробом друга, а рядом его беременная невеста, которая не может даже плакать, потому что у неё просто не осталось сил. Герман уволился через месяц. Смолин смотрел на него, как на предателя, но подписал рапорт без единого слова. Может, ему было проще отпустить меня, чем объяснять, почему его лучший следователь уходит из органов. Может, он знал больше, чем говорил.На прощание он сказал только одно:— Не суйся, Герман. Не твоё это дело. Я не послушал. Мой первый шаг был простым — район. Октябрьский, Горького, те самые общаги, где мы с Игнатом выросли. Там всё знают. Там всегда найдётся кто-то, кто видел, кто слышал, кто молчал, потому что боялся. Я нашёл Витьку Косого — мелкого барыгу, который ещё в школе торговал сигаретами из-под полы, а теперь крутился возле взрослых дел. Он сидел на лавочке возле гаражей, грыз семечки и смотрел на меня волком.

— Чего надо, мент? — он сплюнул шелуху под ноги.— Уже не мент, — Гера сел рядом, не спрашивая разрешения. — Игната помнишь?Витька напрягся. Это было видно по тому, как его руки замерли на полпути к следующей горсти семечек.— Не знаю такого.— Врёшь.— Слышь, Герман, — он впервые посмотрел мне в глаза. — Я тебя помню. Вы с ним вместе бегали тут, пацанами ещё. Я не враг тебе. Но ты сейчас не туда лезешь.— Куда?— Туда, где тебя тоже найдут на дне. — Он снова сплюнул. — Игнат был хорошим парнем. Но он связался не с теми. И ты не лезь.— С кем?Витька молчал. Я видел, как он борется с собой — то ли страх, то ли что-то еще. — Скажи мне, — я наклонился ближе. — Он был моим другом. Единственным. Ты знаешь, что это такое? Он знал. В этом районе все знали, что такое потерять кого-то.

— Слышал я краем уха, — наконец выдавил Витька. — Игнат твой влез в дела с людьми из «Северного». Не знаю, чем он им насолил, но они с ним разобрались. А те, кто разбирался... — он замолчал, оглянулся по сторонам. — У них связи везде. И в органах тоже. Так что если ты хочешь жить, забудь. «Северный». Я слышал это название раньше. Краем уха, в курилке, когда никто не думал, что молодой следователь слушает.

Мафия. Та самая, о которой говорил отец.— Как туда попасть? - Витька посмотрел на меня как на сумасшедшего.— Ты дурак, Герман. Реально дурак.— Как? - Он долго молчал. А потом сказал:— Есть один человек. Через него можно выйти на них. Но я тебе ничего не говорил. Герман возвращался домой через тот самый двор, где с Игнатом гоняли мяч, где строили шалаши из старых простыней, где мечтали о будущем. Дождь усилился. Он поднял воротник куртки и остановился посреди двора.

«Не суйся», — сказал Смолин.

«Забудь», — сказал Игнат.

«Ты дурак», — сказал Витька.

Я смотрел на окно нашей старой квартиры на третьем этаже, где до сих пор горел свет. Мать, наверное, готовит ужин, отец читает газету. Они не знают, что я уволился. Не знают, что я собираюсь делать. Я вытащил из кармана фотографию. Мы с Игнатом, двадцать четыре года, выпуск из школы милиции. Он улыбается, я стою рядом, гордый, как петух. Тогда мы думали, что весь мир у наших ног.— Я найду их, Игнат, — прошептал я. — Кем бы они ни были. За спиной послышался звук шагов. Я обернулся. Из темноты арки вышел мужчина в чёрном плаще. Лица не видно — только силуэт.

— Герман Андреевич? — голос спокойный, почти вежливый. — Вам не стоит ходить по тёмным дворам. Особенно одному. Я сжал кулаки. Внутри всё похолодело.— Кто вы?— Тот, кто знает, что вы ищете. И тот, кто может помочь. — Он сделал шаг ближе. — Если захотите. Но предупреждаю сразу — это не игра. Это война. И на этой войне вы пока один.

Он развернулся и исчез в темноте так же внезапно, как появился. Я остался стоять под дождём, с фотографией в руке, с холодом в груди и с чётким пониманием: Они знают, кто я. Они следят. И я уже в игре, из которой нельзя выйти.

Глава 9 Незнакомец в черном плаще

Герман стоял под дождём, сжимая в руке фотографию, и смотрел в темноту арки, где только что исчез незнакомец. Вода стекала по лицу, заливала воротник, но он не двигался. Стоял и слушал, как стучит собственное сердце — гулко, тяжело, будто кто-то бил изнутри в грудную клетку. Он знал этот двор. Знал каждую трещину в асфальте, каждую лавочку, каждый куст, который они с Игнатом облазили в детстве. И раньше ему казалось, что здесь не может быть ничего страшного.

Теперь же темнота арки казалась бездонной, как прорубь.Герман сделал шаг вперёд.— Эй! — крикнул он, и голос его эхом разлетелся по двору. — Стой! Кто ты? Ответа не было. Только дождь шуршал по жести, да где-то вдалеке гавкнула собака. Он бросился в арку, но там было пусто. Только мокрый асфальт, стены с облупившейся краской и запах сырости. Незнакомец исчез так, будто его и не было. Будто это был не человек, а призрак, видение, игра света в дожде. Герман постоял секунду, тяжело дыша, потом медленно повернулся и пошёл к подъезду. Руки дрожали — не от холода, а от чего-то другого. От понимания, что он больше не один. Что за ним наблюдают. Что кто-то знает его имя, знает, что он ищет, и знает, где он живёт.

Дома он первым делом задёрнул шторы. Квартира была маленькая — однушка на третьем этаже, доставшаяся ему от бабушки. Он не успел её обустроить: мебель старая, обои в цветочек, на кухне вечно протекающий кран. Но сейчас ему было не до уюта. Он сел за стол, положил перед собой фотографию и уставился на неё, будто искал ответы в лицах двух парней, которые ещё ничего не знали о жизни.

В голове крутились слова незнакомца: «Тот, кто знает, что вы ищете. И тот, кто может помочь». Помочь. Значит, он не один такой. Значит, кто-то ещё знает правду об Игнате. Кто-то, кто не боится говорить об этом. Или кто-то, кто хочет, чтобы Герман думал, что он не один. Он встал, прошёлся по комнате. Потом снова сел. Потом снова встал. Мысли путались, как клубок ниток, который кошка разодрала в клочья. Если этот человек хотел помочь — почему не подошёл днём? Почему не позвонил? Почему явился в темноте, в плаще, скрывая лицо? Может, он просто проверял. Может, смотрел, как Герман отреагирует. Может, докладывал кому-то. Герман остановился посреди комнаты. А что, если это ловушка? Что, если «Северный» уже знает, что он начал копать, и теперь хочет заманить его в место, где никто не придёт на помощь? Он вспомнил Витьку Косого. Тот тоже боялся. Тот тоже говорил шёпотом, оглядывался, отказывался называть имена. И теперь этот незнакомец... Он сказал «я тот, кто может помочь», но не сказал, откуда знает Германа. Не сказал, зачем ему это нужно. Не сказал ничего, кроме общих слов.

Герман подошёл к окну, выглянул сквозь щель в шторах. Двор был пуст. Только фонарь мигал, отбрасывая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Он не спал в ту ночь.

Утром он поехал к Витьке. Тот сидел в той же точке — возле гаражей, с той же горстью семечек. Увидев Германа, он скривился, будто у него внезапно заболел зуб.— Ты чего опять припёрся? — пробурчал он. — Я же сказал — забудь.— Кто такой «Северный»? — Герман сел рядом. — Мне нужно знать больше.— А мне нужно, чтобы ты от меня отстал. — Витька сплюнул. — Ты что, не понимаешь? Я тебе ничего не говорил. Я тебя не знаю. Иди своей дорогой, Герман.— Вчера ко мне подошёл человек. В чёрном плаще. Сказал, что знает, что я ищу, и может помочь. Витька замер. Семечки посыпались из его руки на асфальт. — Что? — он медленно повернулся. — Ты серьёзно?— Серьёзнее некуда.— Как он выглядел?— Лица не видел. Темно было. Голос спокойный, вежливый. Витька сглотнул. Руки у него затряслись — по-настоящему, не наигранно.— Герман, — сказал он тихо. — Ты знаешь, кто ходит в чёрном плаще?— Нет.— Никто не знает. Но все знают, что если такой человек подошёл — значит, тебя уже ведут. Понимаешь? Тебя уже посчитали. Ты уже в списке. Герман нахмурился.— В каком списке?— В том самом. — Витька оглянулся по сторонам, потом наклонился ближе.

— Слушай, я тебе этого не говорил. Есть люди, которые работают на «Северный». Но есть и другие. Те, кто работает против них. И те, и другие ходят в чёрном. И те, и другие говорят вежливо. И те, и другие предлагают помощь. А как отличить — не знает никто.— То есть он может быть как врагом, так и другом?— Он может быть кем угодно. — Витька выпрямился. — И пока ты не поймёшь, кто он, лучше вообще ни с кем не разговаривать. Особенно с теми, кто сам к тебе приходит. Герман молчал. Витька был прав. Он это понимал. Но и другого выхода не видел.— Как мне выйти на «Северный»? — спросил он.— Ты меня не слышишь, да? — Витька покачал головой. — Я тебе сказал — забудь.— Я не могу забыть. Он был моим другом. Витька долго смотрел на него. Потом вздохнул — тяжело, обречённо.— Ладно. — Он встал, отряхнул штаны. — Но я тебе ничего не говорил. И если тебя найдут на дне, я приду на похороны. Но венок не принесу. Потому что ты идиот. Он развернулся и пошёл в сторону гаражей, оставив Германа одного.

Герман вернулся домой к вечеру. Он открыл дверь, вошёл в квартиру и сразу почувствовал, что что-то не так. Не то чтобы что-то пропало — нет. Скорее, наоборот. Появилось что-то, чего раньше не было. Он прошёл в комнату и остановился. На столе лежал конверт. Белый, без надписи. Германа не было дома с утра — он уходил к Витьке. Значит, конверт положили, пока его не было. Он подошёл, взял конверт в руки. Внутри был лист бумаги, сложенный пополам. Герман развернул его. Печатными буквами, аккуратно, без единой ошибки: «Если хочешь узнать правду об Игнате — приходи в субботу, в 22:00, к старому элеватору за железнодорожной станцией. Приходи один. Не звони никому. Не приводи никого. Если приведёшь — не приходи вовсе». Герман сжал лист в руке. Это могло быть ловушкой. Могло быть проверкой. Могло быть чем угодно. Но это был шанс. Он посмотрел на фотографию на столе — он сам и Игнат, выпуск из школы милиции. Игнат улыбался, и в этой улыбке было столько надежды, столько веры в будущее.

Герман взял фотографию, посмотрел на неё долго, а потом прошептал:— Я приду, Игнат. Кем бы они ни были. Я приду. В субботу, в двадцать два ноль-ноль, он стоял у старого элеватора. Темнота была кромешная. Элеватор — огромное серое здание, заброшенное уже лет десять, — возвышался над путями, как могильная плита. Вокруг ни души. Только ветер гулял по рельсам, да где-то далеко сигналил поезд. Герман пришёл один. Как и было сказано. Он ждал. Минута. Две. Пять. Никого. Он уже начал думать, что это была глупая шутка, что его просто выманили сюда, чтобы... чтобы что? Убить? Запугать? Проверить? И тут из темноты послышались шаги. Медленные, спокойные. Будто человек шёл не спеша, зная, что Герман его ждёт.

Из тени вышел тот самый мужчина в чёрном плаще. Теперь его лицо было видно — худое, с резкими чертами, с глубоко посаженными глазами. Лет сорока, может, чуть больше. Седеющие волосы, зачёсанные назад. И взгляд — тяжёлый, изучающий, будто он видел Германа насквозь.— Пришёл, — сказал он. — Хорошо.— Кто вы? — Герман сжал кулаки. — И что вам нужно? Мужчина остановился в трёх шагах от него.

— Меня зовут Пётр Ильич. — Он чуть склонил голову. — И я тот, кто знает, кто убил твоего друга. Но прежде чем я тебе это расскажу, ты должен ответить на один вопрос.— Какой?Пётр Ильич посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты готов умереть за правду? Или ты просто хочешь отомстить? Герман молчал. Ветер свистел в проводах, где-то далеко лаяла собака. И в этой тишине он вдруг понял, что ответ на этот вопрос определит всё. Всю его дальнейшую жизнь.— Я готов узнать правду, — сказал он наконец. — А что будет потом — я решу сам.

Пётр Ильич усмехнулся — едва заметно, уголком губ.— Хороший ответ. — Он сделал шаг вперёд. — Тогда слушай. И не перебивай.

Глава 10 Разговор под элеватором

Пётр Ильич стоял неподвижно, и ветер трепал полы его плаща. Германа била мелкая дрожь — не от холода, а от напряжения. Он ждал. Сейчас он узнает. Сейчас он услышит хоть что-то, что даст ему направление.— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Пётр Ильич. — Игнат. Твой друг.Герман шагнул вперёд.— Вы знаете, кто это сделал?— Я знаю многое. — Пётр Ильич помолчал. — Но не всё, что знаю, я могу тебе рассказать. И не сегодня.— Что это значит? — Герман сжал кулаки. — Вы меня позвали сюда, чтобы играть в загадки?— Я позвал тебя, чтобы предложить путь. — Пётр Ильич говорил спокойно, будто не замечал его раздражения. — Если я выложу тебе всё сейчас, ты сделаешь глупость. Пойдёшь и попытаешься кого-то прижать. Тебя остановят. Или убьют. И тогда всё потеряет смысл.— Тогда зачем?— Чтобы ты понял: правда не лежит на поверхности. Она спрятана. И чтобы до неё добраться, тебе нужно войти туда, где она хранится. В «Северный».Герман нахмурился.— В мафию?— В организацию. — Пётр Ильич чуть усмехнулся. — Называй как хочешь. Они сами себя называют «Северным». У них есть точки в городе, люди в органах, люди в прокуратуре. Они везде. И если ты хочешь узнать, что случилось с Игнатом, тебе придётся стать своим среди них.— Вы предлагаете мне стать преступником?— Я предлагаю тебе стать наблюдателем. — Пётр Ильич посмотрел на него в упор. — Войти, осмотреться, понять, как они работают. Кто ими управляет. Где слабые места. А потом решить, что делать с этой информацией.Герман молчал. Внутри всё кипело — он хотел ответов, хотел имён, хотел действий. А ему предлагали ждать. Играть в какую-то сложную игру, смысл которой он пока не понимал.— Почему вы мне помогаете? — спросил он. — Какая вам выгода?Пётр Ильич помолчал. Потом ответил:— У меня был брат. Он тоже работал в органах. Тоже хотел справедливости. Его нашли в Енисее в семьдесят девятом. Дело закрыли за неделю. — Он посмотрел на Германа. — Я тогда ничего не смог сделать. Был слишком молод, слишком глуп, слишком один. Теперь я старше. И у меня есть возможность помочь кому-то другому не повторить моих ошибок.— Вы работаете на «Северный»?— Я работаю на себя. — Пётр Ильич усмехнулся. — Но у меня есть связи с обеих сторон. И там, и там есть люди, которые устали. Которые хотят перемен. Но они не могут действовать открыто. А ты можешь.— Почему я?— Потому что ты никто. — Пётр Ильич сказал это без обиды, просто как факт. — Ты уволился из органов. У тебя нет жены, нет детей. Ты не представляешь для них ценности. Тебя легко недооценить. И это твоё преимущество.Герман молчал. Внутри всё кипело, но он понимал — в словах Петра Ильича есть смысл. Если он пойдёт напролом, его остановят. Может, убьют. Может, посадят. Может, просто сломают. А так у него был шанс.— А если я откажусь? — спросил он.— Тогда иди домой. Забудь. Живи обычной жизнью. — Пётр Ильич пожал плечами. — Но ты не откажешься.— Почему вы так уверены?— Потому что ты уже здесь. — Пётр Ильич посмотрел на него долгим взглядом. — Ты пришёл в двадцать два ноль-ноль, один, в темноту, к заброшенному элеватору. Ты уже сделал выбор, Герман. Осталось только его принять.Они шли вдоль путей. Поезд давно прошёл, и теперь вокруг была только тишина — та особая тишина, которая бывает поздней осенью, когда земля готовится к зиме и всё живое прячется по норам.— Как я войду в «Северный»? — спросил Герман.— Через людей. — Пётр Ильич шёл чуть впереди, и его голос звучал приглушённо. — У них есть несколько точек в городе. Одна из них — бар «Спутник» на Мира. Там собираются те, кто крутится вокруг «Северного». Не сами главари — мелкие сошки. Но через них можно подняться выше.— И что мне делать? Прийти и сказать «здравствуйте, я хочу к вам»?— Нет. — Пётр Ильич остановился. — Ты придёшь туда как обычный человек. Будешь сидеть, пить, смотреть. Запомни: они не любят тех, кто лезет. Они любят тех, кто рядом. Тех, кто не задаёт вопросов. Тех, кто вовремя молчит и вовремя делает.— И сколько это займёт времени?— Месяц. Может, два. Может, больше. — Пётр Ильич посмотрел на него. — Ты думал, это будет быстро? Нет. Это война, Герман. А на войне главное — не победа в первой стычке. Главное — выжить и дождаться нужного момента.Герман сжал зубы. Он ненавидел это — ждать, играть, притворяться. Но другого пути не было.— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.— Не соглашайся так быстро. — Пётр Ильич покачал головой. — Сначала выслушай условия. Я буду давать тебе подсказки. Где быть, с кем говорить, на что обращать внимание. Но я не буду делать работу за тебя. Ты сам будешь принимать решения. И сам будешь отвечать за последствия.— Понял.— И ещё одно. — Пётр Ильич подошёл ближе, и его голос стал совсем тихим. — Никому. Ни слова. Ни матери, ни отцу, ни друзьям. Если ты хоть кому-то расскажешь — всё рухнет. И ты умрёшь. И я умру. Понял?— Понял.Пётр Ильич отступил, посмотрел на него ещё раз — изучающе, будто проверяя, действительно ли этот парень понимает, во что ввязывается.— Тогда иди домой. Отдохни. В понедельник пойдёшь в «Спутник». Просто посидишь, посмотришь. Запомни лица. Ни с кем не заговаривай первым. Если кто-то подойдёт — отвечай коротко, не вдавайся в подробности. Скажешь, что ищешь работу. Что готов на всё. Что умеешь молчать.— И это сработает?— Посмотрим. — Пётр Ильич развернулся и пошёл в темноту. — Удачи, Герман. Она тебе понадобится.Он исчез так же внезапно, как и появился. Герману оставалось только стоять на путях, смотреть ему вслед и чувствовать, как внутри что-то меняется. Что-то твёрдое, холодное, решительное.Он больше не был следователем. Не был другом погибшего. Он был человеком, который собирался войти в логово зверя.Понедельник. Бар «Спутник».Герман вошёл туда в восемь вечера, как и было сказано. Внутри было накурено, темно и шумно. Играла какая-то музыка, за столиками сидели люди — кто-то пил пиво, кто-то играл в домино, кто-то просто смотрел в стену. Никто не обратил на него внимания. Обычный вечер в обычном баре.Он сел за столик в углу, заказал водки и стал смотреть.Через час он начал различать лица. За дальним столиком сидели трое мужчин в кожаных куртках — они говорили тихо, но иногда кто-то из них смеялся, и тогда остальные оборачивались. У стойки стоял человек в сером костюме, пил коньяк и смотрел на всех свысока. А за столиком у окна сидел парень лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и шрамом на щеке. Он пил пиво, но не пьянел. Просто сидел и смотрел в окно.Герман запомнил его.Потому что этот парень вдруг повернулся и посмотрел прямо на него. Долго. Без улыбки. Будто оценивал.Герман не отвёл взгляд. Он просто поднял свою рюмку — молча, спокойно — и выпил.Парень со шрамом едва заметно кивнул. И снова отвернулся к окну.Герман понял, что первый шаг сделан.Прошло две недели.Герман ходил в «Спутник» каждый вечер. Сидел в углу, пил водку, смотрел. Иногда с ним здоровались — коротко, без имён. Иногда кто-то садился рядом, спрашивал, кто такой, откуда. Герман отвечал одно и то же: уволился из органов, ищу работу, готов на всё, умею молчать.Ему не верили. Но и не гнали. Пока.Парень со шрамом — его звали Костя — однажды подсел к нему сам.— Ты кто? — спросил он, глядя в упор.— Герман.— Чем занимался?— Следователем был. Ушёл.— Почему?— Надоело бумажки писать.Костя усмехнулся.— И что теперь?— Работу ищу. — Герман пожал плечами. — Любую. Лишь бы платили.Костя долго смотрел на него. Потом кивнул.— Поговорим позже.Он встал и ушёл. А Герман остался сидеть, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не страх, а что-то другое. Предвкушение.Ещё через неделю Костя подошёл к нему снова.— Есть дело, — сказал он. — Небольшое. Нужно встретить одного человека на вокзале, проводить до места. Сможешь?— Смогу.— Не спрашиваешь, кого?— Не моё дело.Костя ухмыльнулся.— Правильно. Держи. — Он протянул Герману конверт. — Тут адрес и время. Сделаешь — получишь деньги. Не сделаешь — больше меня не увидишь.Герман взял конверт.— Сделаю.Он выполнил задание. Встретил человека — мужчину в возрасте, молчаливого, с тяжёлым взглядом. Проводил до нужного адреса. Не задал ни одного вопроса. Вернулся.Через день Костя снова подошёл к нему в баре.— Хорошо сработал. — Он сел напротив. — Есть ещё одно дело. Посерьёзнее. Но прежде чем я тебе его дам — ответь на один вопрос.— Какой?— Ты когда-нибудь убивал?Герман посмотрел ему прямо в глаза.— Нет.Костя молчал. Потом кивнул.— Ладно. Пока не надо. Но имей в виду — рано или поздно придётся. Если хочешь быть с нами.Он встал.— Завтра в десять. Тот же вокзал. Тебе скажут, что делать.Герман возвращался домой и чувствовал, как внутри всё тяжелеет. Он врал. Врал каждый день, каждую минуту. Играл роль, которую сам себе выбрал. И с каждым днём эта роль становилась всё ближе к правде.Он уже не знал, где заканчивается Герман-следователь и начинается Герман-человек, который готов на всё.Через месяц Костя позвал его на «серьёзный разговор».Они сидели в подсобке бара, за закрытой дверью. Костя был мрачнее обычного.— Есть люди, которые хотят с тобой познакомиться. — Он смотрел в стол. — Не я. Выше. Они хотят знать, кто ты такой и зачем тебе это.— И что мне делать?— Пойдёшь. Поговоришь. Ответишь на вопросы. Если понравишься — тебя примут. Если нет — пеняй на себя.Герман сглотнул.— Когда?— В пятницу. В девять. Тебя отвезут.В пятницу, в девять вечера, Герман стоял у чёрного хода бара. Подъехала машина — «Волга», тёмная, без номеров. Из неё вышел человек в кожаном пальто, молча открыл заднюю дверь.Герман сел.Машина ехала по ночному городу — мимо знакомых улиц, мимо дома, где жила мать, мимо школы, где они учились с Игнатом. Герман смотрел в окно и думал о том, что если он не вернётся, никто не узнает, где его искать.Машина остановилась у какого-то склада на окраине. Человек в пальто открыл дверь.— Иди. Тебя ждут.Герман вышел. Склад был тёмный, только в дальнем конце горел свет. Он пошёл на него.Внутри, за столом, сидели трое. Один — тот самый человек в сером костюме из бара. Второй — незнакомый, полный, с усами. Третий — худой, с длинными пальцами, которые он постоянно перебирал.— Герман, — сказал человек в сером. — Садись.Герман сел.— Костя говорит, ты хорошо работаешь. — Человек в сером смотрел на него. — Но Костя многого не знает. Например, того, что ты был следователем. И того, что твой друг Игнат работал с нами.Герман замер. Внутри всё похолодело.— Я знаю, — сказал он.— Знаешь. — Человек в сером усмехнулся. — Тогда почему ты здесь?Герман молчал секунду. Потом ответил — то, что готовил все эти недели:— Потому что хочу работать. С вами. И хочу понять, что случилось с Игнатом. Не для того, чтобы мстить. Для того, чтобы знать.Человек в сером посмотрел на него долгим взглядом. Потом переглянулся с остальными.— Хорошо, — сказал он наконец. — Мы дадим тебе шанс. Но запомни: если ты соврёшь хоть в чём-то — мы узнаем. И тогда ты пожалеешь, что вообще родился.Он встал.— Добро пожаловать в «Северный», проверим на что ты способен, а там и поговорим на принятии тебя в "семью".

Глава 11 Первая кровь

Склад, где его приняли, стал для Германа точкой отсчёта новой жизни. Он не знал, что будет дальше, но понимал одно: назад дороги нет. Человек в сером костюме — его звали Аркадий — дал ему неделю, чтобы «привыкнуть», а потом начались дела.Первое, что Герман понял: в «Северном» не было никакой романтики. Никаких красивых сцен в ресторанах, никаких разговоров о «кодексе чести». Была работа. Грязная, тяжёлая, без выходных. И была дисциплина — жёсткая, как армейский устав, только с той разницей, что за нарушение здесь не отправляли на гауптвахту. Здесь просто исчезали.Первые две недели он выполнял мелкие поручения. Отвезти конверт. Забрать посылку. Проследить за человеком и доложить, куда он пошёл. Ничего серьёзного — так, проверка. Аркадий наблюдал за ним, как за лабораторной мышью: как он реагирует, как держится, как молчит.Герман молчал. Учился.Он запоминал лица, имена, привычки. Запоминал, кто с кем разговаривает, кто кому подчиняется, кто кого боится. В «Спутнике» он теперь сидел не в углу, а за столиком Кости — уже как свой. К нему привыкли. Его перестали спрашивать, кто он такой. Иногда даже угощали.А он смотрел. Слушал. Запоминал.Однажды вечером Костя подсел к нему и сказал:— Завтра поедешь с нами. Будет дело. Небольшое, но важное.— Что за дело?— Узнаешь на месте. — Костя хмыкнул. — И ещё. Аркадий сказал, чтобы ты был готов ко всему. Понимаешь?Герман кивнул. Он понимал. Рано или поздно это должно было случиться.На следующий день они ехали вчетвером: Герман, Костя, молчаливый парень по кличке Штырь и водитель — пожилой мужик с лицом, изрезанным морщинами, который за всю дорогу не сказал ни слова.Машина остановилась у гаражей на окраине города. Там их уже ждали двое — незнакомые, в тёмных куртках.— Внутри, — сказал один из них, кивнув на гараж. — Ждёт.Герман вошёл последним.В гараже, на стуле, с мешком на голове, сидел человек. Руки у него были связаны за спиной, ноги примотаны к ножкам стула. Он дышал тяжело, с хрипом.Костя подошёл, снял мешок.Мужчина лет сорока, с разбитым лицом, смотрел на них с ужасом.— Я же сказал, что не буду с вами работать, — прохрипел он. — Отпустите меня.— Ты взял деньги, — сказал Костя спокойно. — Взял деньги, а работу не сделал. Так не бывает.— Я верну! Верну всё!— Поздно.Костя повернулся к Герману.— Ты. — Он кивнул на мужчину. — Поговори с ним. Узнай, кто его надоумил. Кто сказал, что можно нас кинуть.Герман замер.— Я?— Ты. — Костя смотрел на него в упор. — Аркадий сказал, что ты умеешь разговаривать с людьми. Вот и поговори.Герман посмотрел на мужчину. Тот смотрел на него с мольбой.— Я не знаю, о чём вы, — проговорил он. — Я просто взял деньги, потому что мне нужны были деньги. У меня семья, дети...— Тогда зачем брал, если не мог сделать? — спросил Герман, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал.— Я думал, смогу. Думал, что справлюсь...— Кто тебе сказал, что можно не делать?— Никто! — Мужчина дёрнулся. — Никто не говорил! Я сам! Я сам виноват!Герман смотрел на него. Он понимал, что тот врёт. Понимал, что за этим стоит кто-то другой. Но также понимал, что если он сейчас начнёт давить — этот человек может сломаться. А может — и нет.Он вспомнил Игната. Вспомнил его лицо там, на столе в морге. Вспомнил следы от верёвок на запястьях.— Кто тебя надоумил? — спросил он тихо. — Скажи — и, может, останешься жив.Мужчина посмотрел на него. В глазах — страх, но и что-то ещё. Что-то похожее на надежду.— Я не знаю его имени. Он приходил, говорил, что если я возьму деньги и не сделаю работу, то «Северный» развалится. Что вы все — бандиты. Что я должен помочь...— Кто он?— Не знаю! — Мужчина заплакал. — Я не знаю! Он не назвался! Просто человек в чёрном...Герман замер.Человек в чёрном.Он обернулся к Косте.— Он не врёт. За ним кто-то стоит.Костя кивнул.— Значит, так. — Он подошёл к мужчине. — Ты нам больше не нужен.Он достал нож.— Стой. — Герман шагнул вперёд. — Он рассказал всё, что знает.— И что? — Костя повернулся к нему. — Думаешь, мы его отпустим? Он знает наши лица.— Он ничего не знает. Он просто пешка.— Пешка, которая может заговорить.Герман посмотрел на мужчину. Тот плакал, трясся, умолял.— Отпустите его, — сказал Герман. — Я отвечаю за него.Костя удивлённо поднял бровь.— Ты?— Я. Если он заговорит — я его найду. И тогда сам с ним разберусь. Но не здесь. Не так.Костя долго смотрел на него. Потом усмехнулся.— Ладно. — Он убрал нож. — Твоя ответственность. Но если что — ты знаешь, что будет.Мужчину развязали и вытолкали из гаража. Он бежал, не оглядываясь, и вскоре растворился в темноте.Штырь подошёл к Герману.— Ты чего? — спросил он. — Зачем его отпустил?— Он не враг, — ответил Герман. — Он просто испугался. Такие не опасны.— А если он кому-то расскажет?— Не расскажет. — Герман посмотрел ему в глаза. — Он слишком боится.Штырь хмыкнул, но ничего не сказал.В машине, по дороге обратно, Костя молчал. Герман тоже. Он смотрел в окно на проплывающие огни города и думал о том, что чуть не сделал. Что чуть не переступил черту.Он не знал, правильно ли поступил. Но знал одно: он не убийца. По крайней мере, пока.Через несколько дней Аркадий вызвал его к себе.Он сидел в том же складе, за тем же столом, и смотрел на Германа с непонятным выражением.— Костя рассказал мне, что ты сделал. — Аркадий помолчал. — Ты отпустил человека, которого должен был... убедить.— Он рассказал всё, что знал.— Он рассказал то, что ты хотел услышать. — Аркадий наклонился вперёд. — Ты понимаешь, что такие, как он, могут вернуться? Могут пойти в милицию? Могут рассказать кому-то ещё?— Он не пойдёт.— Почему ты так уверен?— Потому что он боится. — Герман смотрел прямо. — И будет бояться дальше. Пока мы его не трогаем.Аркадий долго молчал. Потом откинулся на спинку стула.— Знаешь, что мне в тебе нравится? — сказал он. — Ты не просто выполняешь приказы. Ты думаешь. Это редкость.Он встал, подошёл к окну.— Хорошо. На этот раз — ты прав. Но запомни: в следующий раз я не буду таким добрым. Если человек опасен — его убирают. Независимо от того, что он рассказал.— Понял.— Свободен.Герман вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, и он впервые за эти недели почувствовал, как напряжение немного отпускает.Он не убил. Он не стал тем, кем боялся стать.Но он понимал: это только начало. И рано или поздно ему придётся сделать выбор, от которого будет зависеть всё — и его жизнь, и его совесть.

Глава 12 Черта

Декабрь выдался снежным и злым. Город завалило так, что машины вязли в сугробах, а люди ходили, укутавшись в шарфы до самых глаз. Герман за эти недели почти перестал бывать дома. Спал урывками, ел где придётся, а всё остальное время был в «Спутнике», на складе или в разъездах. Он уже не считал дни — считал только дела.И дел становилось всё больше.Первое серьёзное задание пришло в середине декабря. Аркадий вызвал его к себе и без предисловий сказал:— Есть склад на Промышленной. Там хранят товар. Наш товар. Но человек, который его охраняет, решил, что может продать часть на сторону. Мы ему заплатили. Он взял. А теперь говорит, что товар пропал.— Что нужно сделать?— Забрать остальное. И объяснить ему, что так делать нельзя. — Аркадий посмотрел на него. — Поедешь с Костей и Штырём. Ты будешь говорить. Они — прикрывать.Герман кивнул.Склад был старый, с облупившимися стенами и ржавыми воротами. Внутри горела одна лампа, под которой сидел охранник — молодой парень лет двадцати пяти, с испуганными глазами. Увидев их, он вскочил.— Я же сказал, что не брал! — закричал он. — Товар пропал! Я не знаю, куда!Костя молча подошёл и ударил его в живот. Парень согнулся, задохнулся.— Герман, — сказал Костя, отступив. — Поговори с ним.Герман подошёл. Парень поднял на него глаза — полные слёз, страха, отчаяния.— Я не брал, — прошептал он. — Клянусь, не брал.— Тогда куда делся товар?— Я не знаю! Я просто охранял! Пришёл утром — а ящиков нет!Герман смотрел на него и понимал: врёт. Или не врёт — но боится сказать правду.— Кто-то приходил? — спросил он.Парень молчал.— Кто-то приходил? — повторил Герман, наклонившись ближе.— Я не могу сказать, — выдавил парень. — Они убьют меня.— А мы?Парень заплакал.— Я скажу... — Он всхлипнул. — Приходил человек. Сказал, что если я не отдам товар, они убьют мою сестру. Я не мог... Я не мог...Герман выпрямился. Посмотрел на Костю.— Он не виноват. Его использовали.— Виноват или нет — товара нет. — Костя был мрачен. — Аркадий не будет разбираться. Он спросит с нас.Герман повернулся к парню.— Как выглядел человек?— Обычный. В чёрном пальто. Лица не разглядел — темно было.Снова чёрное пальто.Они забрали то, что осталось, — несколько ящиков с радиодеталями, которые стоили прилично. Парня отпустили — Герман настоял. Костя был недоволен, но спорить не стал.По дороге обратно Штырь сказал:— Ты слишком мягкий, Герман. Так нельзя.— Я не мягкий. Я думаю.— Думать хорошо, когда у тебя есть время. А когда его нет — нужно действовать.Герман ничего не ответил. Он смотрел в окно на заснеженные улицы и думал о том, что Штырь прав. И что он сам ещё не готов делать то, что от него ждут.Через неделю случилось то, что изменило всё.Аркадий вызвал Германа и сказал:— Есть дело. Серьёзное. Ты пойдёшь с нами.— Что за дело?— Один человек должен нам деньги. Много. Он не отдаёт. Мы едем забирать.— Деньги?— Деньги. И не только. — Аркадий посмотрел на него. — У него есть кое-что, что нам нужно. Документы. Он хранит их дома. Мы забираем и деньги, и документы. А если он будет сопротивляться... — он помолчал. — Тогда решим на месте.Герман кивнул.Дом стоял на окраине, в частном секторе. Двухэтажный, с высоким забором, с собачьей будкой во дворе. Но собаки не было — её кто-то отравил ещё днём.Их было пятеро: Герман, Костя, Штырь, Аркадий и молчаливый водитель с морщинистым лицом. Они вошли через калитку, тихо, без стука. Аркадий дал знак — и Штырь выбил дверь плечом.Внутри было темно. Пахло табаком и старыми вещами.— Ищите, — сказал Аркадий.Герман поднялся на второй этаж. В спальне, у окна, стоял мужчина — высокий, в халате, с сигаретой в руке. Он не спал. Ждал.— Вы пришли, — сказал он спокойно. — Я знал.— Где деньги? — спросил Герман.— В сейфе. За картиной. — Мужчина затянулся. — Только там не всё.— Что значит «не всё»?— То, что я потратил часть. На себя. На семью. — Он усмехнулся. — Вы же не думали, что я буду хранить их под матрасом?Герман подошёл к картине, отодвинул её. Сейф был старый, с кодовым замком.— Код?— Скажу, если отпустите.— Не в моих правилах торговаться.— А в моих — умирать с деньгами.Герман повернулся к нему.— Ты знаешь, кто мы?— Знаю. — Мужчина потушил сигарету. — И знаю, что вы не уйдёте без того, зачем пришли. Так что давай договоримся: я отдаю вам документы, которые вам нужны, и часть денег. Вы меня отпускаете. Я уезжаю из города. Навсегда.— Аркадий не согласится.— Аркадий — не ты. — Мужчина посмотрел на него в упор. — Ты ведь Герман? Тот, который был следователем? Тот, чей друг работал с «Северным»?Герман замер.— Откуда ты знаешь?— Я знаю многое. — Мужчина улыбнулся. — И знаю, что ты не убийца. Пока.Внизу послышались шаги. Аркадий поднимался по лестнице.— Герман? — крикнул он. — Что там?Герман посмотрел на мужчину. Тот смотрел на него с вызовом.— Всё нормально, — сказал Герман. — Сейчас открою сейф.Он набрал код. Сейф щёлкнул, дверца открылась. Внутри лежали пачки денег и тонкая папка с документами.Герман взял папку, сунул за пазуху. Деньги — в сумку.— А теперь? — спросил мужчина.— Теперь ты уходишь. Через заднюю дверь. И чтобы я тебя больше не видел.Мужчина кивнул.— Спасибо.Он вышел. Герман остался стоять с сумкой в руках.Аркадий вошёл в комнату.— Где он?— Ушёл.Аркадий посмотрел на него. Долго. Молча.— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?— Понимаю.— И что мне с тобой делать?Герман посмотрел ему в глаза.— Ничего. Документы у меня. Деньги у меня. Он уехал из города и больше не вернётся. Проблема решена.Аркадий молчал. Потом усмехнулся.— Ты или очень умный, или очень тупой. Пока не пойму, что именно.Он развернулся и пошёл вниз.В машине Аркадий сказал:— В следующий раз, когда я скажу «решить на месте», ты не будешь решать сам. Понял?— Понял.— И ещё. — Аркадий повернулся к нему. — Скоро будет дело, где твои принципы никому не помогут. И тогда ты либо сделаешь, что нужно, либо мы расстанемся. Навсегда.Герман кивнул.Это случилось через две недели, в конце декабря.Их подняли ночью — Аркадий, Костя, Штырь, Герман и ещё двое, которых он раньше не видел. Машина ехала за город, на заброшенную базу отдыха.— Там человек, — сказал Аркадий. — Он знает слишком много. О нас, о наших делах, о людях, с которыми мы работаем. Он уже начал говорить. С ним нужно поговорить. И решить.— Решить? — переспросил Герман.— Ты понял. — Аркадий посмотрел на него. — Сегодня ты не будешь говорить. Сегодня ты будешь делать.База отдыха стояла в лесу, тёмная, заброшенная, с забитыми окнами. Внутри, в подвале, горела лампа. На стуле сидел человек — молодой, лет тридцати, с разбитым лицом. Он уже был избит.Аркадий подошёл к нему.— Ты знаешь, зачем ты здесь.— Я не говорил ничего! — Мужчина дёрнулся. — Я никому ничего не говорил!— Мы знаем, что говорил. И знаем кому.Аркадий повернулся к Герману. Протянул ему пистолет — тяжёлый, холодный, с потёртой рукояткой.— Держи.Герман взял. В руке он был тяжелее, чем казалось. Тяжелее, чем на стрельбах в армии. Тяжелее, чем он мог себе представить.— Сделай это, — сказал Аркадий. — Или ты не с нами.Герман посмотрел на мужчину. Тот смотрел на него — с ужасом, с мольбой, с надеждой, что это ошибка.— Пожалуйста, — прошептал он. — У меня дети...Герман сжал пистолет. Руки дрожали.Он думал об Игнате. О том, как тот лежал на столе в морге — серый, холодный, с посиневшими губами. О том, что кто-то сделал с ним это. И что тот, кто это сделал, не дрогнул.— Герман, — сказал Аркадий. — Время.Герман поднял пистолет.Выстрел прозвучал глухо, как удар по дереву. Мужчина дёрнулся и замер. На стене за его спиной расплылось тёмное пятно.Герман стоял, не двигаясь. Пистолет в его руке был горячим. Или это его рука горела?— Хорошо, — сказал Аркадий. — Теперь ты один из нас.Он не помнил, как вышел из подвала. Не помнил, как сел в машину. Не помнил, как ехал обратно в город. Только снег за окном — белый, бесконечный, будто всё вокруг занесло пеплом.Дома он долго стоял под душем. Вода была горячей, но его трясло. Он смотрел на свои руки — чистые, без крови. Но ему казалось, что они в чём-то другом. В чём-то, что не смывается водой.

Глава 13 Клятва

После того выстрела в подвале прошло две недели. Герман почти не помнил их — дни слились в серую массу, где были только стены склада, лица людей, короткие поручения и сон, который не приносил отдыха. Он не видел снов. Или видел, но не запоминал. И это было хуже всего.Он знал, что изменился. Чувствовал это по тому, как на него стали смотреть. Костя перестал хмыкать и подшучивать. Штырь начал здороваться первым. А Аркадий — тот самый Аркадий, которого он теперь знал чуть лучше, — однажды посмотрел на него долго и сказал:— Ты готов.— К чему?— Узнаешь.Это случилось в конце января.Аркадий позвонил ему вечером и сказал коротко:— Завтра. В восемь. За тобой приедут.Герман не спал в ту ночь. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену. За окном шёл снег — тихий, густой, будто город засыпало белым одеялом. Он думал об Игнате. О матери, которая так и не знала, что сын уволился из милиции. Об отце, который говорил, что справедливость покупается и продаётся.Он думал о том, что завтра, возможно, станет тем, кем никогда не хотел быть.За ним приехала та же «Волга», но на этот раз за рулём был не морщинистый водитель, а Штырь. Он молча открыл заднюю дверь, и Герман сел.Ехали долго. За город, по пустой ночной трассе, мимо заснеженных полей и тёмных лесополос. Наконец машина свернула на грунтовку и остановилась у ворот высокого забора, за которым угадывался большой дом.— Приехали, — сказал Штырь. — Дальше сам.Герман вышел. Ворота открылись — будто кто-то ждал их. За ними стоял человек в тёмном, молча кивнул и повёл его к дому.Внутри было тепло и тихо. Пахло воском и старым деревом. Германа провели по коридору в большую комнату — с высоким потолком, тёмными стенами и длинным столом посередине. На столе горели свечи. Их было много — десятки, — и их свет дрожал на лицах людей, стоявших вокруг.Герман остановился на пороге.Их было семеро. Он знал Костю и Штыря. Ещё четверо — незнакомые: двое мужчин постарше, в костюмах, женщина в тёмном платье с гладко зачёсанными волосами и ещё один — высокий, худой, с белыми волосами и шрамом через левую бровь и глаз. Альбинос. Он стоял чуть в стороне от стола, скрестив руки на груди, и смотрел на Германа тяжёлым, неживым взглядом серебристых глаз.Герман почувствовал, как по спине пробежал холод. Этот человек не просто смотрел — он изучал. Оценивал. Будто решал, стоит ли Герман того, чтобы вообще находиться в этой комнате.А в центре, у стола, стоял ещё один человек — невысокий, плотный, с седыми волосами, зачёсанными назад, и спокойным, уверенным лицом. Он был в простом тёмном свитере, без всяких украшений, но в нём чувствовалась сила — та самая, которая не нуждается в показной роскоши.— Герман, — сказал он. Голос у него был низкий, ровный, без эмоций. — Подойди.Герман подошёл. Ноги двигались сами, будто он не управлял ими.— Ты знаешь, кто я?— Сергей, — сказал Герман. — глава..Человек чуть усмехнулся — едва заметно, уголком губ.— Значит, слышал. — Он помолчал. — А знаешь, что здесь происходит?— Догадываюсь.— Тогда скажи.Герман сглотнул.— Принятие в семью.Сергей кивнул.— Правильно. — Он обвёл рукой комнату. — Здесь собрались те, кто будет свидетелем. Ты сегодня станешь одним из нас. Не просто человеком, который выполняет поручения. Не просто «шестёркой». Своим. Понимаешь разницу?— Понимаю.— Тогда слушай. — Сергей сделал шаг вперёд. — В этой семье есть правила. Их немного, но они железные. Первое: никогда не сдавать своих. Второе: никогда не бежать. Третье: всегда отвечать за свои слова. Если ты нарушишь хоть одно — ты не просто выйдешь из семьи. Ты умрёшь. И не так, как тот человек в подвале. Хуже. Понял?— Понял.— Хорошо. — Сергей повернулся к столу. — Тогда начнём.Пока Сергей говорил, Герман чувствовал на себе взгляд альбиноса. Тот не отводил глаз — смотрел пристально, не мигая, будто пытался заглянуть внутрь и найти там что-то, что другие не видят.На столе лежала икона. Старая, потемневшая, с ликом святого, почти неразличимым от времени. Рядом — свеча и нож с коротким лезвием.Адам взял икону, поднял её.— Ты знаешь, что это?— Икона.— Это не просто икона. Это твоя клятва. — Адам посмотрел на него. — Сейчас ты скажешь слова. И запомнишь их на всю жизнь. Если ты предашь — неважно, кого: семью, брата, дело, — ты сгоришь. Здесь. Сейчас. Перед этими людьми и перед Богом, если он есть.Он протянул икону Герману.— Держи.Герман взял. Икона была тяжёлой — тяжелее, чем казалась. Или это руки отяжелели.— Повторяй за мной. — Адам говорил медленно, чётко, чтобы каждое слово врезалось в память. — Я, Герман, клянусь...— Я, Герман, клянусь...— ...не разглашать тайну семьи...— ...не разглашать тайну семьи...— ...не предавать братьев...— ...не предавать братьев...— ...и если я предам...— ...и если я предам...— ...гореть моей душе в аду...— ...гореть моей душе в аду...— ...как горит этот святой.— ...как горит этот святой.Адам взял свечу. Поднёс её к иконе. Огонь лизнул лик святого, и тот начал чернеть, плавиться, коробиться. Герман держал икону, пока она горела, и чувствовал, как жар подступает к пальцам.— Держи, — сказал Адам. — До конца.Герман держал. Икона догорала, чернела, рассыпалась в его руках. Когда от неё остался только обугленный кусок дерева, Адам забрал его и бросил в чашу с водой.— Первая часть закончена, — сказал он. — Теперь вторая.Он взял нож. Посмотрел на Германа.— Дай руку.Герман протянул правую.Адам взял её, повернул ладонью вверх. Поднёс нож к пальцу — указательному, тому, которым нажимают на курок.— Какой палец нажимает на курок?— Этот, — сказал Герман.— Правильно. — Адам посмотрел на него в упор своими серебристыми глазами. — Этим пальцем ты будешь убивать. Этим пальцем ты будешь защищать семью. Этим пальцем ты будешь делать то, что нужно. И сегодня мы это закрепим.Он надавил ножом. Лезвие проткнуло кожу, прошло сквозь палец — Герман почувствовал, как что-то острое входит в плоть, как расходится ткань, как кровь брызгает на стол.Он не вскрикнул. Сжал зубы и стоял, глядя на Адама.— Хорошо, — сказал Адам. — Ты умеешь терпеть.Он убрал нож. Кровь текла по пальцу Германа, капала на пол — тёмными, густыми каплями.— Теперь ты один из нас, — сказал Адам. — Поздравляю.Остальные подходили по одному. Костя хлопнул его по плечу. Штырь молча кивнул. Женщина в тёмном платье посмотрела на него долгим взглядом и сказала:— Добро пожаловать, Герман.Он стоял, смотрел на свой палец, из которого всё ещё текла кровь, и чувствовал, как внутри что-то меняется. Что-то окончательное. Бесповоротное.Он был в семье. Теперь назад дороги не было.Когда Герман повторил за Сергеем слова клятвы и держал в руках горящую икону, альбинос чуть наклонил голову — так, словно отмечал про себя что-то важное. Но не одобрительно. Скорее — с сомнением.А когда Адам — так его звали, Герман узнал это от Кости ещё раньше — подошёл ближе, чтобы посмотреть на обугленную икону, он сказал тихо, почти неслышно, только для Германа:— Смотри, чтобы огонь не оказался единственным, что ты умеешь держать.Герман встретил его взгляд. Не отвёл.— Посмотрим, — ответил он так же тихо.Адам подошёл последним. Остановился напротив, посмотрел сверху вниз — он был выше Германа на полголовы.— Добро пожаловать, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. — Надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть о том, что я не возражал.— Я тоже надеюсь, — ответил Герман.Адам смотрел на него ещё секунду. Потом развернулся и отошёл.Герман стоял, смотрел на свой палец, из которого всё ещё текла кровь, и чувствовал, как внутри что-то меняется. Что-то окончательное. Бесповоротное.Он был в семье. Теперь назад дороги не было.Но взгляд Адама он запомнил. И понял: этот человек будет следить за ним. Каждый день. Каждую минуту. И если Герман хоть раз оступится — именно Адам будет тем, кто скажет Сергею: «Я же говорил».

Глава 14 Нет сына

Это случилось в конце февраля, когда зима уже начала сдаваться — дни стали длиннее, с крыш закапало, а по ночам ещё прихватывало так, что лужи превращались в каток. Герман в тот день возвращался с очередного дела — мелкого, но выматывающего. Он не был дома неделю, спал где придётся, и сейчас мечтал только об одном: добраться до кровати и проспать сутки.Но у подъезда его ждали.Отец стоял у двери, в пальто, без шапки — хотя на улице было минус пятнадцать. Он курил, и пепел падал на снег, оставляя серые точки. Увидев Германа, он не двинулся с места. Только сжал сигарету зубами.— Пап? — Герман остановился в двух шагах. — Ты чего здесь? Что-то случилось?Отец молчал. Смотрел на него долго, будто видел впервые.А потом достал из кармана фотографию и бросил её на снег.Герман посмотрел вниз.На фотографии он стоял рядом с Сергеем — у какого-то ресторана, кажется, на Мира. Снимок был сделан издалека, но лица читались чётко. Герман — в тёмной куртке, с сигаретой в руке. Сергей — рядом, что-то говорящий. За ними — машина, двое людей.— Что это? — спросил отец. Голос его дрожал — не от холода.Герман сглотнул.— Это... работа.— Работа? — Отец сделал шаг вперёд. — Ты связался с мафией. С теми самыми людьми, которых я всю жизнь ловил. С теми, из-за которых погиб твой друг. Ты понимаешь, что ты натворил?!— Пап, ты не понимаешь...— Я не понимаю? — Отец повысил голос. — Я тридцать лет в органах! Я знаю, что такое «Северный»! Я знаю, что они делают с людьми! И теперь мой сын — один из них?Герман молчал. Что он мог сказать? Что сделал это ради Игната? Что у него не было другого выбора? Что он уже не уверен, где заканчивается месть и начинается что-то другое?— Я не позволю! — Отец ударил кулаком по стене подъезда. — Ты немедленно прекратишь это! Или я... я сам тебя сдам!— Пап. — Герман смотрел ему в глаза. — Я уже не могу прекратить. Ты не понимаешь.— Тогда объясни мне!— Я не могу. — Герман сжал зубы. — Это не твоё дело.Отец отшатнулся, будто его ударили.— Не моё дело? — повторил он тихо. — Не моё дело?Он смотрел на сына, и в его глазах было что-то, чего Герман никогда раньше не видел. Не гнев. Не ярость. Что-то хуже. Разочарование.— Я тебя растил, — сказал отец медленно. — Я учил тебя, что такое честь. Что такое долг. Я хотел, чтобы ты стал человеком. А ты... — он замолчал, махнул рукой. — Ты стал тем, кого я всю жизнь ненавидел.— Пап...— Не называй меня так. — Отец отвернулся. — У меня нет сына.Он пошёл прочь — по снегу, мимо сугробов, не оглядываясь. Герман стоял и смотрел ему вслед, и внутри что-то рвалось — медленно, с болью, будто из него вытаскивали что-то живое.Он поднялся в квартиру.Мать была на кухне. Она сидела за столом, сжав руки в замок, и смотрела в одну точку. Услышав, как открылась дверь, она подняла голову.Глаза у неё были красные. Заплаканные.— Мам, — сказал Герман.Она встала. Медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Подошла к нему. Остановилась в шаге.— Это правда? — спросила она тихо.Герман молчал.— Скажи мне, что это неправда. — Голос её дрогнул. — Скажи, что отец ошибся. Скажи, что ты не...— Мам.— Скажи!Она ударила его в грудь — слабо, кулаком, как будто у неё не осталось сил. Потом ещё раз. И ещё. И вдруг заплакала — громко, страшно, как плачут матери, которые теряют детей.— Ты понимаешь, что ты наделал? — говорила она сквозь слёзы. — Ты понимаешь? Мы тебя растили, мы тебя учили... Я тебе говорила — не лезь! Я тебя просила! А ты... ты...— Мам, я должен был.— Что ты должен был? — Она подняла на него глаза. — Умереть? Ты этого хотел? Чтобы я тебя тоже похоронила?— Я хотел узнать правду. Про Игната.— Игнат мёртв! — крикнула она. — Его не вернуть! А ты — живой! Ты был живой! А теперь... — она замолчала, прижала ладонь ко рту. — Теперь я тебя тоже потеряла.Герман стоял, не двигаясь. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. Не знал, как остановить её слёзы.— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Уходи.— Мам...— Уходи!Он вышел.На улице шёл снег. Германа била дрожь — не от холода. Он стоял у подъезда, смотрел на окна родной квартиры, где горел свет. Где остались его родители. Где осталось его прошлое.Он достал сигарету, закурил. Руки дрожали.Он думал о том, что сделал. О том, что скажет им. О том, что уже не сможет вернуться.Он шёл по этому пути уже слишком далеко, чтобы повернуть назад.Через неделю он узнал, что отец подал рапорт — на него. Попытался возбудить дело. Но дело не пошло: слишком мало доказательств, слишком мало свидетелей, слишком много людей в органах, которые были связаны с «Северным».Отец тогда пришёл к нему сам. Не в квартиру — ждал у подъезда.— Я пытался, — сказал он тихо. — Они не стали слушать.Герман молчал.— Я не знаю, что ты там делаешь, — сказал отец. — И не хочу знать. Но запомни одно: если ты когда-нибудь оступишься — я буду первым, кто тебя посадит. Не потому что я тебя ненавижу. А потому что я не могу иначе.Он ушёл.Герман остался стоять на снегу, с сигаретой в руке, и думал о том, что отец только что сказал ему самое страшное, что мог сказать.И самое честное.

Глава 15 Цербер

Отец ушёл, и Герман остался стоять на снегу — с сигаретой, которая давно погасла, и с ощущением, будто из него вынули что-то важное. Он не знал, сколько простоял так. Может, минуту. Может, час. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы, и он не смахивал его.Домой он не пошёл. Не мог. Не после того, как мать сказала «уходи», а отец — «у меня нет сына».Он поехал на склад.Адам сидел в своём кабинете — маленькой комнате на втором этаже того самого склада, где всё началось. Стол, два стула, сейф в углу, лампа под зелёным абажуром. На столе — бумаги, аккуратно разложенные по стопкам, пепельница с окурками «Беломора» и чашка чифиря, давно остывшая.Консильер — сухой мужчина лет пятидесяти с глазами, как у бухгалтера, — доложил от двери:— Малыш вернулся. Справился.Адам не поднял головы. Только медленно перевёл взгляд с бумаг на дверь и чуть кивнул.— Пусть заходит.Герман вошёл. На нём не было лица — точнее, лицо было, но серое, осунувшееся, с застывшей где-то в глубине болью, которую он пытался спрятать. Адам смотрел на него долго, без выражения, будто впервые видел. Потом отложил ручку.— Садись, — сказал он ровно.Герман сел. Держался ровнее, чем в первый раз. Не ёрзал, не искал глазами, куда деть руки. Адам отметил это про себя — и отметил ещё одно: в глазах парня больше не было той затравленности, что в первую встречу. Появилось что-то другое. Цепкое.— Барон говорит, ты долг выбил чисто, — Адам постучал сигаретой о край пепельницы. — Мужик плакал, но деньги найдёт. Хорошо. Только вот что, малыш... — он подался вперёд, и шрам через бровь стал резче в свете лампы. — Ты слишком старался понравиться. Это заметно. В следующий раз, когда будешь «убеждать», — не переигрывай. Люди чувствуют, когда их давят по учебнику. И запоминают.Он откинулся в кресле, выпустил дым.— Дальше будешь работать со мной. Не с Бароном. У меня есть глаза и уши, но не хватает рук. Ты будешь одной из них. Пока не докажешь, что не сломаешься.Пауза. Адам смотрел на него в упор.— И запомни, малыш. Я не спрашиваю, что у тебя было раньше. Мне это неинтересно. Но если ты хоть раз, хоть намёком дашь понять, что играешь не за нас, — я узнаю первым. Не Барон. Не главный. Я. И тогда разговор у нас будет короткий.Он затушил сигарету и махнул рукой:— Свободен. Завтра в восемь утра будешь нужен. Консильер даст адрес.Герман вышел. Адам ещё минуту сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом достал из ящика стола потрёпанную тетрадь, раскрыл на странице с датой и записал коротко, аккуратно, как всё, что он делал: «Малыш. Задание — чисто. Глаза — есть. Дно — проверю».Он закрыл тетрадь, убрал в ящик и закурил снова, глядя в окно, где над Красноярском опускались ранние февральские сумерки.Утро выдалось сырым и промозглым. Туман висел над Красноярском, как мокрая вата, оседая на плечах и волосах. Герман пришёл на место за десять минут до назначенного времени — старый склад на окраине Октябрьского района, у самого Енисея. Ворота приоткрыты, внутри темно и тихо. Он ждал. Курил одну за другой, пряча руки в карманы куртки, и с каждой минутой внутри росло нехорошее предчувствие.Прошло полчаса. Никого.Герман уже достал телефон, чтобы позвонить консильеру, когда услышал рёв двигателей. Две чёрные «Волги» вылетели из-за поворота, взвизгнули тормозами и встали поперёк дороги, отрезав выход. Двери распахнулись одновременно.Из машин вышли шестеро. У кого — винтовки, у кого — биты, у кого — обрезки арматуры. Двигались молча, слаженно, окружая его полукольцом. А между ними, из второй машины, неспешно появился Адам.Длинное тёмное пальто, шляпа, очки — несмотря на пасмурное утро. Белые волосы почти неразличимы под шляпой, но шрам через бровь и льдистые глаза Герман узнал бы из тысячи. Цербер смотрел на него с усмешкой — почти дружелюбной, от которой по спине бежал холод. Он не спешил. Достал пачку «Беломора», закурил, выпустил дым в сырой воздух и только потом заговорил:— А, малыш. Пришёл. Хорошо.— Что происходит? — Герман попятился, но сзади уже стояли двое с битами.Адам вздохнул, будто разговаривал с нерадивым ребёнком:— А происходит то, что я всё про тебя узнал, малыш. Всё. — Он подошёл ближе, неторопливо, сцепив руки за спиной. — Ты думал, я не проверю? Думал, Барон тебя прикрыл, и всё, можно играть в свои игры? — Он усмехнулся. — Мусор ты. И семья твоя мусорная. Отец твой — мент поганый, тридцать лет людям жизнь ломал, а ты — его щенок.Германа будто ударило током. Он рванулся вперёд — не думая, не рассчитывая, просто от ярости, от того, что кто-то смеет говорить такое про отца, про семью, про всё, что осталось. Но двое сзади схватили его за плечи, вывернули руки, прижали к холодной стене склада. Бита упёрлась в спину.Адам подошёл вплотную. Спокойно, будто делал это каждый день. Снял очки, убрал в карман пальто, и Герман вблизи увидел эти прозрачные, почти бесцветные глаза — и понял, что в них нет ничего. Ни злобы, ни жалости. Только холод.— Как ты, кусок говна, смеешь с нами связываться? — сказал Адам тихо, почти ласково. — Как смеешь лезть туда, где тебя не должно быть? Ты думал, мы не узнаем? Думал, бывший мент проскочит?Он размахнулся и ударил. Коротко, без замаха, костяшками прямо в нос. Германа отбросило назад, к стене; из носа хлынула кровь, в глазах потемнело. Адам схватил его за волосы и дёрнул вверх, заставляя смотреть себе в лицо.— Смотри на меня, мусор. Смотри, когда с тобой говорят.Герман хрипел, пытался вырваться, но хватка была как у бульдога — мёртвая.— Ты должен был сидеть в своём полицейском участке, — продолжал Адам, не отпуская. — Писать бумажки, пить чай с сослуживцами. Жить тихо, как положено мусору. Но нет. Тебе, видите ли, правду захотелось. Друга он, видите ли, ищет. — Он усмехнулся и снова ударил — в скулу, так что голова мотнулась в сторону. — Друга он ищет. А что ты сделал, когда друга нашли? А? Ментовские бумажки писал? В участок звонил?Он отпустил волосы и отступил на шаг. Герман сполз по стене, утирая кровь рукавом. В голове гудело, во рту был вкус ржавчины.— Я тебя принял, — сказал Адам, глядя на него сверху вниз. — Барон тебе поверил. Я тебе дал шанс. А ты — мусор. Мусор и есть мусор. — Он сплюнул на асфальт. — Отец твой мент, мать — из ментовки не вылезала, дом у вас — ментовский. И ты туда же. Всё у вас, у мусоров, одинаково.Он кивнул своим. Двое подняли Германа с земли, поставили на ноги. Адам подошёл снова, поправил ему воротник — почти нежно, как брату.— Слушай внимательно, — сказал он тихо. — В следующий раз, когда я тебя увижу, ты будешь уже не стоять, а лежать. И не здесь, а на дне. Понял меня?Герман смотрел на него. Кровь заливала губы, но он не отвёл взгляд. В глазах было что-то такое, от чего даже Адам на секунду прищурился.— Понял, — хрипло сказал Герман.Адам отступил, надел очки, снова стал прежним — деловым, отстранённым.— Уходи. И если увижу ещё раз — не обессудь.Ребята отпустили Германа, и он, шатаясь, пошёл прочь от склада. В спину ему смотрели шесть пар глаз и один взгляд — льдистый, безразличный.Адам достал сигарету, закурил и бросил коротко:— Едем. Он всё понял.Машины завели двигатели и уехали. На асфальте осталась кровь, окурок и тишина.Герман добрался до своей квартиры только к вечеру. Он не помнил, как шёл. Не помнил, как открывал дверь. Помнил только, как стоял под душем — долго, пока вода не стала холодной, — и смотрел, как кровь стекает в слив. Розовая вода, розовые разводы на кафеле.Он сел на пол в ванной, прижался спиной к стене и закрыл глаза.«Мусор. Ментовский щенок».Он думал об отце. О том, как тот стоял на снегу и говорил: «У меня нет сына». О том, как мать плакала и кричала «уходи». О том, что он остался один — совсем один, в этом городе, среди людей, которые его ненавидят, и людей, которые ему не верят.Адам был прав. Он не был своим. Ни там, ни здесь.Но он всё ещё был жив. И это что-то да значило.Через два дня его вызвал Сергей.Он сидел в том же доме за городом, в той же комнате со свечами — только теперь свечей не было, был обычный день, обычный свет из окна. Сергей смотрел на него спокойно, без эмоций.— Адам доложил, что ты не сломался, — сказал он. — Это хорошо. Но он также сказал, что ты — мент. И что он тебе не доверяет. — Пауза. — Я его понимаю. Менты нам не друзья. Но я также понимаю, что ты сделал для семьи. И что ты не побежал. Это тоже что-то значит.Он встал, подошёл к окну.— Я даю тебе ещё один шанс. Не потому что ты мне нравишься. А потому что ты полезен. Пока полезен. — Он повернулся. — Но если Адам скажет, что ты не справился, — я его послушаю. Не тебя. Понял?— Понял.— Свободен.Герман вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, и он на секунду зажмурился. Потом достал сигарету, закурил и посмотрел на небо — серое, тяжёлое, низкое.Он не знал, сколько ещё протянет. Не знал, когда Адам найдёт повод, чтобы его убрать. Не знал, сколько ещё сможет притворяться.Но он знал одно: он не остановится.Ради Игната. Ради себя. Ради того, чтобы однажды — когда-нибудь — этот город стал чуть чище.Он докурил, бросил окурок в урну и пошёл домой.

Глава 16 Вкус крови

Зима отступила в конце марта. С крыш срывались сосульки, во дворах хлюпала грязь, и город пах оттепелью — мокрым асфальтом, талым снегом и чем-то ещё, неуловимым, что всегда приходит с весной. Герман не замечал весны. Он вообще перестал замечать что-либо, кроме работы.После разговора с Сергеем он работал с Адамом. Каждый день. С утра до ночи. Цербер не спускал с него глаз — проверял, испытывал, наблюдал. Иногда давал задания простые — отвезти, забрать, проследить. Иногда — такие, после которых Герман не спал ночами.А потом перестал не спать.Первое убийство после клятвы случилось в середине марта.Адам вызвал его вечером и сказал коротко:— Есть человек. Он должен нам. Больше, чем может отдать. И он начал говорить лишнее. Поедешь с Костей. Сделаешь всё сам. Я хочу видеть, как ты это сделаешь.Герман кивнул.Они приехали на пустую стройку на окраине города. Человек уже был там — сидел на бетонной плите, связанный, с мешком на голове. Когда мешок сняли, Герман увидел мужчину лет сорока, с разбитым лицом и глазами, полными ужаса.— Пожалуйста, — прошептал мужчина. — Я всё отдам. Всё. Только не убивайте.Герман смотрел на него и чувствовал... ничего. Раньше он чувствовал бы страх, отвращение, вину. Теперь — ничего. Только холод.— Ты знал, на что шёл, — сказал он ровно.— Я не знал! Я не знал, что это так кончится!— Теперь знаешь.Герман поднял пистолет. Выстрелил один раз — в голову. Мужчина упал набок, и кровь потекла по бетону, тёмная, густая.Костя смотрел на него молча. Потом кивнул.— Хорошо. Чисто.Герман убрал пистолет. Руки не дрожали.Второе случилось через две недели.На этот раз — с людьми, которые пытались «крышевать» точку «Северного» без разрешения. Молодые, глупые, решили, что могут играть по своим правилам. Адам отправил Германа и Штыря «объяснить».Объяснять не пришлось. Парни оказались с гонором. Один из них достал нож.Герман выстрелил первым — в грудь. Парень упал, выронил нож, захрипел. Второй бросился бежать, но Штырь догнал его у забора и уложил одним ударом.Герман подошёл к первому. Тот ещё дышал — хрипел, смотрел на него с ужасом, пытался что-то сказать.— Тихо, — сказал Герман и выстрелил ещё раз.Он стоял над телом и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Не от крови. От чего-то другого. От ощущения силы. От того, что он может решать — жить человеку или нет. И решает.Он вернулся в машину. Штырь посмотрел на него искоса.— Ты как?— Нормально.— Ты в порядке?— Я сказал — нормально.Штырь больше не спрашивал.Третье случилось в апреле.Адам вызвал его утром и сказал:— Есть один человек. Он знает слишком много о наших делах. Он не из наших. Он просто знает. И это проблема.— Что нужно сделать?— Убрать. — Адам смотрел на него в упор. — Справишься?— Справлюсь.Он поехал один. Адрес был на окраине — старый дом, второй этаж, квартира с облупившейся дверью. Он постучал. Открыл мужчина лет пятидесяти, в очках, с книгой в руке.— Вы кто?— От Сергея, — сказал Герман.Мужчина побледнел.— Я... я же ничего не сделал. Я просто слышал разговор. Случайно. Я никому не скажу...— Уже сказали, что скажете.Герман вошёл, закрыл за собой дверь. Мужчина попятился.— Пожалуйста... У меня дочь. Она не сможет без меня...— У всех есть кто-то, — сказал Герман.Он выстрелил. Мужчина упал на пол, книга отлетела в сторону. Герман постоял секунду, глядя на тело, потом развернулся и вышел.На лестнице он столкнулся с девочкой лет двенадцати — с портфелем, в школьной форме. Она посмотрела на него, потом на дверь квартиры, из-за которой вышел незнакомый мужчина.— Вы к папе? — спросила она.Герман смотрел на неё секунду. Потом сказал:— Нет. Я ошибся квартирой.Он спустился вниз, сел в машину и поехал. В зеркале заднего вида он видел, как девочка стоит у подъезда и смотрит ему вслед.Он не чувствовал ничего.Дома он сидел на кухне, пил чай и смотрел на свои руки. Чистые. Без крови.Он думал о девочке. О том, как она войдёт в квартиру и увидит отца на полу. Как закричит. Как будет плакать.Он думал об этом и понимал, что это его не трогает.И это пугало больше, чем всё остальное.Адам заметил перемену.Он вызвал его через несколько дней и сказал, глядя в упор:— Ты изменился.— В какую сторону?— В нужную. — Адам чуть усмехнулся, уголком губ. — Раньше ты был мусором. Теперь ты становишься человеком. Нашим человеком. — Пауза. — Мне это нравится. Но расслабляться не советую. Я всё ещё за тобой смотрю.— Я помню.— Хорошо. — Адам откинулся в кресле. — Тогда слушай. Есть дело. Серьёзное. Ты пойдёшь со мной. Не как шестёрка. Как партнёр. — Он посмотрел на Германа долгим взглядом. — Докажи, что не зря я тебя терплю.Герман кивнул.Вечером он возвращался домой и поймал себя на мысли, что ему нравится.Не убивать. Не кровь. Не страх в глазах людей. А то, что он может. Что он сильный. Что он не жертва. Что он — тот, кто решает.Он остановился посреди улицы, закурил и посмотрел на небо. Весеннее, тёмное, с редкими звёздами.«Что ты делаешь, Герман?» — спросил он себя.И не нашёл ответа.

Глава 17 Партнер

Дело, о котором говорил Адам, оказалось не просто «серьёзным». Оно было из тех, после которых люди либо поднимаются, либо исчезают.Сергей собирал всех в том самом доме за городом — только теперь не в комнате со свечами, а в большой зале на первом этаже, где стоял длинный стол, накрытый тёмной скатертью. За столом сидели семеро: сам Сергей во главе, Адам по правую руку, ещё двое помощников — молчаливые мужчины в костюмах, женщина в тёмном платье — та самая, что была на клятве, и ещё двое незнакомых, которых Герман раньше не видел.— Есть проблема, — сказал Сергей, когда все собрались. — На юге, в Абакане, у нас есть точка. Перевалочная база. Товар идёт через неё, деньги идут через неё. Всё было тихо десять лет. А теперь — там появились люди. Местные. Они решили, что могут устанавливать свои правила. — Он обвёл взглядом стол. — Они уже сожгли две машины. Один наш человек пропал. Мы не знаем, жив он или нет.— Что нужно сделать? — спросил один из помощников.— Поговорить. — Сергей посмотрел на Адама. — Но не так, как мы обычно говорим. Эти люди не поймут слов. Они понимают только силу. Нужно, чтобы они увидели, что мы серьёзны. И что мы не отступим.Адам кивнул.— Я поеду сам. Возьму с собой двоих. — Он повернулся к Герману. — Ты — первый.Герман почувствовал, как все взгляды обратились на него. Он не отвёл глаз.— Понял.— Хорошо, — сказал Сергей. — Тогда решено. Выезжаете завтра. — Он встал. — И ещё одно. Эти люди — не просто бандиты. У них есть связи. С милицией, с местными властями. Так что действуйте аккуратно. И не оставляйте следов.---Они выехали рано утром — на двух машинах, Адам, Герман, Штырь и ещё двое молчаливых парней, которых Адам называл «людьми с юга». Дорога до Абакана занимала почти шесть часов, и все эти часы Герман смотрел в окно на проплывающие мимо поля, перелески, деревни. Думал.Он думал о том, что едет не просто «поговорить». Он едет убивать — если понадобится. И что впервые за всё это время он не чувствует страха. Только холодную, сосредоточенную готовность.В Абакане их встретил человек по кличке Гвоздь — сухой, жилистый мужик с перебитым носом. Он провёл их на окраину города, к старому гаражному кооперативу, где за ржавыми воротами прятался «офис» — комната с бетонными стенами, столом и телефоном.— Они придут сегодня, — сказал Гвоздь, разливая чифирь по кружкам. — В десять вечера. На нейтральной территории — заброшенный пивзавод за городом. Сказали, хотят «поговорить».— Сколько их будет? — спросил Адам.— Человек десять. Может, больше. Они не боятся. Думают, что за ними сила.— А за нами? — Адам усмехнулся. — За нами — Сергей. И это больше, чем сила.Пивзавод стоял на холме, тёмный, с выбитыми окнами и обвалившейся крышей. Внутри, в бывшем цеху, горели лампы на проводах. На бетонном полу стояли ящики, на них — бутылки. Местные пришли раньше — их было человек двенадцать. Молодые, наглые, в кожаных куртках. В центре стоял их главарь — широкоплечий мужик лет тридцати пяти, с золотой цепью на шее и татуировками на пальцах.— А, — сказал он, увидев Адама. — Цербер. Сам приехал. Не побоялся.— Я не боюсь, — сказал Адам ровно. — Я приехал поговорить.— Ну, говори. — Главарь сплюнул на пол. — Только учти: мы тут не за тем, чтобы слушать. Мы тут за тем, чтобы сказать. Вашей точки в Абакане больше не будет. Мы забираем её себе. А вы уходите. По-хорошему.Адам смотрел на него долго, без выражения.— Ты думаешь, что можешь устанавливать правила? — спросил он тихо. — Ты думаешь, что за тобой — сила? За тобой — никто. Ты — никто. Ты просто маленький человек, который решил, что может играть с большими. Это не игра. Это ошибка.— Это ты ошибся, Цербер. — Главарь шагнул вперёд. — Здесь не твой район. Здесь наши правила.Он сделал ещё шаг — и в этот момент Герман увидел, как один из местных, стоявший сбоку, потянулся за спину. За пояс. За оружием.Всё произошло за секунду.Герман выхватил пистолет и выстрелил первым — прямо в грудь тому, кто тянулся за оружием. Грохот выстрела разлетелся по цеху, эхом отразился от бетонных стен. Парень упал, и в следующую секунду всё смешалось.Стреляли все. Местные, наши, кто-то кричал, кто-то падал. Герман видел, как Штырь уложил двоих, как Адам — спокойно, без спешки — выстрелил в главаря, и тот схватился за шею, оседая на пол.Герман двигался по цеху, не думая. Тело само знало, что делать. Он стрелял короткими очередями, попадал в цель — в грудь, в голову, в плечо, — и с каждым выстрелом чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, яростное, почти пьяное.Он поймал одного из местных — молодого парня, лет двадцати, с испуганными глазами, — прижал к стене и приставил пистолет к его лбу.— Не надо! — закричал парень. — Пожалуйста!Герман смотрел на него секунду. Потом нажал на курок.Когда всё кончилось, в цеху стояла тишина. Пахло порохом и кровью. На полу лежали тела — восемь или девять, Герман не считал. Кто-то ещё стонал в углу, но Штырь подошёл и добил.Адам стоял в центре, целый и невредимый, и смотрел на Германа.— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.Герман посмотрел на него. Руки не дрожали. Внутри всё ещё горело — то самое чувство, которое он не мог назвать. Он убил пятерых. Может, шестерых. Он не считал.И ему это нравилось.Обратная дорога была тихой. Адам сидел впереди, рядом с водителем, и молчал. Герман сидел сзади, смотрел в окно на ночную степь и чувствовал, как горячее чувство медленно остывает, оставляя после себя что-то другое — тяжёлое, вязкое, но не неприятное. Удовлетворение.Он вспомнил девочку у подъезда. Вспомнил её лицо, её глаза. И понял, что это больше не имеет значения.Он стал тем, кем должен был стать.Вернувшись в Красноярск, Адам сказал ему:— Сергей будет доволен. Ты доказал, что ты — не мусор. Ты — наш. — Он помолчал. — Теперь ты работаешь со мной. Не как шестёрка. Как партнёр- всегда. — Он протянул руку. — Поздравляю.Герман пожал её. Рука Адама была холодной и сухой.— Спасибо.— Не благодари. — Адам усмехнулся. — Просто не подведи.Дома Герман долго сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену. Он думал об Игнате. О том, что сказал бы Игнат, увидев его сейчас. О том, что сказал бы отец. О том, что сказала бы мать.Он думал об этом и понимал, что ответ ему не нравится.Но это уже не имело значения.

Глава 18 Обрывки

После Абакана прошло две недели. Германа больше не проверяли — ему доверяли. Адам перестал смотреть на него волком, Костя звал на равных, а Штырь, тот вообще начал обращаться по имени, а не «эй, мент». Он был своим. Настоящим.Работа шла своим чередом: сбор долгов, «разговоры» с непонятливыми, охрана грузов. Ничего нового. Рутина.А потом случилось то, что перевернуло всё.Это было в конце апреля, на складе. Герман приехал забрать документы для Адама — тот отправил его с утра, сказал, что бумаги нужны к обеду. На складе было тихо: только охрана на входе да пара грузчиков, перетаскивающих ящики.Герман прошёл в кабинет — маленькую комнату за железной дверью, с столом, сейфом и телефоном. Документы лежали в сейфе, он знал код. Открыл, достал папку, уже развернулся уходить — и услышал голоса за дверью.Двое. Один — Штырь. Второй — незнакомый, хриплый, с южным акцентом. Они стояли в коридоре, за стеной, и говорили тихо, но не настолько, чтобы Герман не слышал.— ...и этот, новенький. Герман. — Голос южного был недовольным. — Чего его Адам приблизил? Он же мент. Бывший. Как можно ему доверять?— Он нормальный, — ответил Штырь. — В Абакане себя показал. Адам доволен.— Адам многого не знает. — Пауза. — Ты помнишь, что было с тем парнем? С Игнатом?Герман замер. Рука с папкой застыла в воздухе.— Помню, — сказал Штырь. — Ну и что?— А то, что он тоже был мент. Тоже пришёл к нам. Тоже хотел «правду искать». И чем кончилось? — Южный усмехнулся. — Тем, что он начал лезть не туда. Задавать вопросы. Про людей, про дела. Про то, что ему знать не положено.— И что?— И то, что его предупредили. По-хорошему. А он не понял. — Пауза. — А потом его нашли в Енисее. И знаешь, что самое смешное? Он ведь не хотел ничего плохого. Он просто хотел понять, почему его девчонка...Голос оборвался. Герман услышал шаги — кто-то шёл по коридору.Он отступил от двери, прижался к стене. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь склад.Шаги прошли мимо. Дверь кабинета осталась закрытой.Герман стоял, сжимая папку, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел.«Его предупредили. По-хорошему. А он не понял».Значит, Игната предупреждали. Значит, он знал, что ходит по краю. Знал, что за ним следят. И всё равно полез.Почему?«Почему его девчонка...» — что? Что случилось с Леной?Герман похолодел.Он вышел из кабинета через пять минут — спокойный, ровный, с папкой под мышкой. В коридоре никого не было. Штырь курил у выхода, у грузовика.— Всё взял? — спросил он.— Взял. — Герман посмотрел на него. — Слушай, у меня вопрос.— Ну?— Тот парень. Игнат. Ты его знал?Штырь замер. Сигарета в его руке дрогнула.— С чего ты вдруг?— Да так. Слышал краем уха. Говорят, он тоже у нас был.Штырь молчал. Долго. Потом затянулся, выпустил дым.— Был. — Он не смотрел на Германа. — Хороший парень. Жалко его.— А что с ним случилось?— А ты не знаешь? — Штырь поднял на него глаза. — Ты же его друг был. Говорят, вы с детства вместе.Герман почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал. Знал, что Штырь в курсе. Знал, что все в курсе.— Знал, — сказал он ровно. — Поэтому и спрашиваю.Штырь вздохнул.— Слушай, Герман. Я тебе ничего не скажу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю. — Он потушил сигарету о бетон. — Я тогда не в бригаде был. Мне потом рассказали. Говорили, что он влез в дела с какими-то людьми. Не с нашими. С другими. И что-то там пошло не так.— С какими людьми?— Не знаю. — Штырь посмотрел на него. — И никто не знает. Или делает вид, что не знает. — Пауза. — Но я слышал другое. Говорили, что перед тем, как его... — он замолчал, подбирая слово, — перед тем, как это случилось, он приходил к Сергею. Просил о чём-то. И Сергей отказал.— О чём просил?— Не знаю. — Штырь покачал головой. — Но после этого Игнат стал сам не свой. Говорят, он хотел уйти. Из семьи. Уехать куда-то. С девушкой.— С девушкой?— Ну да. С Леной. — Штырь пожал плечами. — Они же вместе были. Он её любил. Говорил, что она — единственное, ради чего он живёт.Герман молчал.— А что случилось с Леной? — спросил он тихо.— А что с ней случилось? — Штырь посмотрел на него. — Жива она. С ребёнком. Только вот...— Что?— Не знаю. — Штырь отвернулся. — Говорят, она после похорон сама не своя была. Замкнулась. Ни с кем не общается. Только с сыном.— С сыном? — Герман нахмурился. — У неё же дочь?Штырь посмотрел на него с недоумением.— Какая дочь? У неё сын. Вадим. Ему уже год.Герман замер. Год. Вадим. Сын Игната.Он никогда не слышал о нём. Игнат ни разу не упоминал, что у него сын. Только говорил о беременности Лены, о том, что ждёт ребёнка, о том, как будет воспитывать... сына.Он говорил о сыне. А Герман не слушал. Не запомнил.— Я не знал, — сказал он тихо. — Я не знал, что у него сын.Штырь пожал плечами.— Теперь знаешь. — Он развернулся и пошёл к машине. — Поехали. Адам ждать не любит.Герман ехал в машине, смотрел в окно на проплывающие мимо дома и чувствовал, как внутри всё переворачивается.У Игната был сын. Вадим. Годик. Мальчик, который никогда не увидит отца. Который вырастет без него.И Лена — она растит его одна. В квартире, где на полке стоит фотография Игната. Где в углу — коляска, которая по прежнему нужна. Где на столе — детские бутылочки.Он должен был прийти к ней раньше. Должен был узнать. Должен был помочь.Но он был занят. Убивал людей. Забывал, ради чего всё это начал.Вечером он поехал к Лене.Он не был у неё с похорон. Не мог. Не знал, что сказать. Но теперь — теперь он должен был.Лена открыла дверь не сразу. Когда увидела его — отшатнулась.— Герман? — Голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь?— Можно войти?Она помолчала. Потом отступила в сторону.Квартира была той же, что и раньше, — маленькая, чистая, с фотографией Игната на полке. Только теперь на полу лежали игрушки — машинки, кубики, плюшевый медведь с оторванным ухом. А в углу, за столом, сидел мальчик. Годовалый может чуть старше. Светлые волосы, серые глаза — Игнатовы глаза.Он посмотрел на Германа с любопытством.— Здравствуй, — сказал Герман.— Здравствуйте, — ответил мальчик. — А вы кто? - Едва умело и с ошибками.— Я... — Герман запнулся. — Я друг твоего папы.Мальчик нахмурился.— Папа умер, — сказал он просто. — Мама говорила.Герман почувствовал, как внутри что-то сжалось.— Да, — сказал он тихо. — Умер.— А вы его знали?— Знал. Мы с ним вместе выросли. В одном дворе.Мальчик посмотрел на него.Герман посмотрел на Лену. Она стояла у стены, бледная, сжав руки в замок. И смотрела на него с чем-то похожим на страх.Он вышел из квартиры через час. Лена проводила его до двери.— Спасибо, — сказала она. — Он давно так не разговаривал. Ему нужно было услышать мужской голос.— Лена, — сказал Герман. — Мне нужно спросить.— О чём?— Игнат что-то нашёл. Перед тем, как... — он замолчал.Она отвела глаза.— Я не знаю, — сказала она. — Он мне не говорил.— Но ты что-то знаешь. Что-то чувствовала.Она молчала. Долго. Потом подняла на него глаза — полные слёз.— Он хотел уехать, — прошептала она. — За месяц до... до этого. Он сказал, что нам нужно уехать. Из города. Куда-нибудь далеко. Он говорил, что нашёл что-то. Что-то важное. И что теперь нам нельзя оставаться.— Что он нашёл?— Не знаю. — Она покачала головой. — Он не сказал. Сказал только, что это связано с работой. С людьми, с которыми он работал. И что если он это отдаст кому-то, то всё изменится. Но он не успел.Герман смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается.Игнат нашёл что-то. Что-то важное. И хотел уехать. Но не успел.— Лена, — сказал он. — Ты знаешь, где это может быть?— Нет. — Она заплакала. — Я не знаю. Я обыскала всю квартиру. Всё, что осталось. Ничего нет.Герман встал. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.— Я найду, — сказал он тихо. — Я найду то, что он нашёл. И тогда узнаю, кто это сделал.Лена подняла на него глаза.— Герман... — Она помолчала. — Ты изменился. Я вижу.Он не ответил.— Ты стал другим. — Она смотрела на него с чем-то похожим на страх. — Ты как будто... не ты.Герман посмотрел на неё. Долго.— Я тот же, — сказал он. — Просто теперь я знаю, что нужно делать.Он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.

Глава 19 На колени

Он должен был догадаться раньше.Слишком спокойно всё шло. Слишком ровно. Слишком хорошо. А в «Северном» хорошо не бывает долго — это Герман усвоил с первого дня. Если тебе кажется, что всё наладилось, значит, ты просто не видишь, откуда придёт удар.Удар пришёл в начале мая.Его вызвали на склад — тот самый, где он получил первое задание. Вечером, в девять. Консильер позвонил и сказал коротко:— Адам ждёт. Приезжай.Герман не заподозрил ничего. Приехал. Вошёл внутрь.В коридоре было темно. Только в дальнем конце горела лампа, и в её свете стояли четверо. Штырь. Костя. Ещё двое — незнакомые, широкоплечие, с каменными лицами. А посередине — Адам. В пальто, шляпе, с тростью в руке — той самой, которую Герман раньше не видел. Трость была не для ходьбы. Он понял это сразу.— Заходи, малыш, — сказал Адам спокойно. — Не стой в дверях.Герман вошёл. Дверь за ним закрылась — кто-то из двоих незнакомых встал за спиной.— Что происходит? — спросил Герман.Адам не ответил. Он медленно подошёл, опираясь на трость, и остановился в шаге. Смотрел сверху вниз — своими прозрачными, почти бесцветными глазами.— Ты думал, я не узнаю? — спросил он тихо. — Думал, если ты тихо ходишь и аккуратно спрашиваешь, то никто не заметит?Герман похолодел.— О чём ты?— О том, что ты копаешь. — Адам сказал это буднично, без злобы. — Про Игната. Про то, что с ним случилось. Про людей, с которыми он был связан. Ты думал, это останется незамеченным?Герман молчал. Сердце колотилось где-то в горле.— Я тебе говорил, — продолжал Адам. — Помнишь? «Если ты хоть раз дашь понять, что играешь не за нас, — я узнаю первым». Я узнал. — Он чуть усмехнулся. — Я всегда узнаю первым, малыш. Это моя работа.Он отступил на шаг.— На колени.Герман не двинулся.Адам кивнул. Двое за спиной схватили Германа за плечи и ударили под колени — резко, так, что он рухнул на бетонный пол. Боль пронзила ноги, отдалась в позвоночнике.— Я сказал — на колени, — повторил Адам.Герман поднялся на колени. Медленно. Глядя Адаму в глаза.— Ты знаешь, что делают с теми, кто копает под семью? — спросил Адам.— Знаю.— Тогда зачем?Герман молчал.— Я тебя спрашиваю, мусор. — Адам наклонился, опираясь на трость. — Зачем ты полез? Тебе мало было? Тебе мало было того, что тебя приняли? Что тебе дали шанс? Что тебя не убили, когда узнали, что ты мент?— Я искал правду, — сказал Герман тихо.— Правду? — Адам выпрямился. — Правда — это то, что тебе говорят. А то, что ты ищешь, — это не правда. Это твой собственный интерес. Ты думаешь, что можешь прийти сюда, стать своим, а потом копать под тех, кто тебя принял?Он размахнулся и ударил тростью. По спине — резко, хлёстко, так, что Германа бросило вперёд. Боль обожгла лопатки, разлилась по всему телу. Он стиснул зубы, чтобы не закричать.— Я тебя предупреждал, — сказал Адам. — Я тебя предупреждал, мусор. Я тебе говорил: не лезь. Я тебе говорил: играй по правилам. А ты что сделал?Ещё удар. По плечам. Герман упал на четвереньки, но его тут же подняли — двое незнакомых схватили за руки, поставили на колени.— Ты думал, что ты умнее всех? — Адам смотрел на него сверху вниз. — Думал, что можешь обмануть Цербера? Думал, что твои ментовские штучки прокатят?Он ударил снова. По лицу — кулаком, без замаха. Голова мотнулась, во рту стало солоно. Кровь.— Я тебя принял, — сказал Адам. — Я тебе поверил. Я тебе дал работу. Я тебя сделал партнёром. А ты — мусор. Мусор и есть мусор.Он схватил Германа за волосы и дёрнул вверх, заставляя смотреть себе в лицо.— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Слушай, пока я добрый. Ты больше не будешь копать. Ты больше не будешь задавать вопросы. Ты больше не будешь искать правду. Ты будешь делать то, что тебе говорят. Иначе я тебя лично утоплю в Енисее. Понял?Герман смотрел на него. Кровь заливала губы, один глаз заплывал. Но он не отвёл взгляд.— Понял, — хрипло сказал он.— Не слышу.— Понял.Адам отпустил его. Отступил. Посмотрел на Костю и Штыря.— Ещё раз объясните ему. Чтобы дошло.Он развернулся и пошёл к выходу. Трость стучала по бетону — размеренно, спокойно.Двое незнакомых остались. Костя и Штырь — тоже.— Герман, — сказал Костя тихо. — Ты чего? Зачем ты?Герман не ответил.Костя вздохнул. Потом ударил — в живот, так, что Герман согнулся, задохнулся. Штырь добавил — по спине, по рёбрам, ещё и ещё.Они били долго. Молча. Без злобы — как работу делают. Герман лежал на полу, чувствовал, как кровь заливает лицо, как болит всё — рёбра, спина, голова. Он не кричал. Только сжимал зубы и считал удары. До десяти. До двадцати. Потом сбился.Когда они закончили, он лежал на бетоне, не в силах подняться.Костя присел рядом.— Герман, — сказал он. — Ты живой?Герман не ответил. Он смотрел в потолок — серый, бетонный, с трещинами.— Ты дурак, — сказал Костя. — Реально дурак. Тебе сказали — не лезь. Ты полез. Теперь что?Герман повернул голову. Посмотрел на него.— Я найду, — прошептал он разбитыми губами. — Всё равно найду.Костя отшатнулся.— Ты что, не понял? — прошипел он. — Тебя предупредили. В следующий раз — убьют. Не Адам. Сергей. Понимаешь?— Понимаю.— Тогда зачем?Герман закрыл глаза.— Потому что он был моим другом.Он не помнил, как выбрался со склада. Помнил только, как шёл по улице — шатаясь, придерживаясь за стены. Майская ночь была тёплой, но его бил озноб. Кровь на лице запеклась, рёбра ныли при каждом вдохе.Он добрался до дома. Поднялся на третий этаж. Вошёл в квартиру. Не раздеваясь, упал на диван.И лежал так, глядя в потолок, до самого утра.Он думал о Вадиме. О мальчике с серыми глазами, который просил найти тех, кто убил его отца.Он думал о Лене. О том, как она плакала.Он думал об Игнате. О том, как тот лежал на столе в морге — серый, холодный, с посиневшими губами.И он думал об Адаме. О том, как Цербер сказал: «В следующий раз я тебя лично утоплю».Он не боялся. Не сейчас. Может, потом. Может, когда боль стихнет. Может, когда он сможет дышать без боли.Но сейчас он знал одно: он не остановится. Даже если придётся умереть.

Глава 20 Под присмотром

После того вечера на складе всё изменилось.Герман не был изгнан. Не был убит. Его оставили — но как оставляют собаку на коротком поводке: вроде и своя, а шаг в сторону — и удавка затянется. Адам не сказал прямо «я тебя буду пасти». Он просто сделал так, что Герман это понял.Первое — Штырь. Он теперь ездил с Германом везде. Не как напарник — как конвоир. Молчаливый, с каменным лицом, он садился на пассажирское сиденье и не спускал с Германа глаз. Куда бы они ни ехали, Штырь был рядом. На складе, в «Спутнике», на разговорах — везде.Второе — задания. Они стали другими. Не мелкими, не рутинными — опасными. Адам будто проверял: сломается или нет. Каждый раз, когда Герман возвращался, Адам смотрел на него долго, изучающе, и записывал что-то в свою тетрадь. Герман знал об этой тетради. Знал, что там записано всё — каждое его слово, каждый шаг.Третье — люди. Те самые двое незнакомых, что били его на складе, теперь появлялись всё чаще. То у входа в «Спутник», то у подъезда, то просто на улице — стояли, курили, смотрели. Не подходили. Просто давали понять: мы здесь. Мы видим.Герман не сопротивлялся. Не спорил. Делал работу. Молчал. Улыбался, когда нужно. Кивал, когда нужно. И ждал.Перестрелка случилась в середине июня.Задание пришло от Адама — сухое, короткое:— Есть люди на левом берегу. Они перехватили наш груз. Машина с товаром должна была пройти через Николаевский мост, но её остановили. Водителя избили, товар забрали. Нужно вернуть.— Кто они? — спросил Герман.— Местные. Не из наших. — Адам помолчал. — Но у них есть оружие. И они не боятся стрелять. Так что будь готов.Он посмотрел на Германа в упор.— И запомни: Штырь едет с тобой. Он за тобой смотрит. Если ты сделаешь что-то не так — он доложит. Понял?— Понял.Вечером они выехали — Герман, Штырь и ещё двое из «молодых», которых Адам приставил для «поддержки». Ехали на двух машинах через Николаевский мост — тот самый, где пропал груз. На левом берегу свернули в промзону — тёмные склады, ржавые заборы, разбитые фонари.Груз держали в старом ангаре у железнодорожных путей. Герману сказали, что там человек десять, может, больше. И что они ждут.— Как заходить будем? — спросил Штырь.— С двух сторон. — Герман посмотрел на ангар. — Я с двумя — с главного входа. Ты — сзади, через грузовые ворота. Как только услышишь стрельбу — заходи.Штырь кивнул.— Только не геройствуй, — сказал он. — Адам сказал — живым тебя привезти.— Постараюсь.Ангар стоял на отшибе — длинное бетонное здание с высокими воротами и рядами узких окон под самой крышей. Внутри горел свет. У входа — двое с автоматами. Ещё пара — у ворот сбоку. Герман видел их через щель в заборе.Он распределил: двое молодых идут с ним, Штырь с остальными — в обход. Сам он подобрался к стене ангара — прижался спиной к холодному бетону, чувствуя, как сердце бьётся ровно, спокойно. Странно, но страха не было. Только холодный расчёт.Первый выстрел прозвучал неожиданно — Штырь начал с другой стороны.Герман выглянул из-за угла. Один из охранников у входа обернулся на звук — и Герман выстрелил. Один раз, точно. Охранник упал. Второй рванулся к воротам — Герман выстрелил ещё раз. Мимо. Пуля ударила в бетон, брызнула крошка.Он прижался к стене. Внутри ангара поднялся шум — крики, топот, лязг оружия. Через щель он видел, как двое бегут к воротам, ещё трое — к окнам.— Прикрой! — крикнул он одному из молодых.Тот открыл огонь по окнам — короткими очередями. Герман рванул вперёд — к воротам, пригнувшись, чувствуя, как пули свистят над головой. Одна чиркнула по стене рядом, обдала крошкой. Он упал за бетонный блок у входа, перевёл дыхание, выглянул.Внутри ангара было темно — только лампы на столбах, да свет от открытых ворот. Он видел силуэты — человек шесть, может, семь. Они прятались за ящиками, за погрузчиком, за бетонными колоннами.— Сдавайтесь! — крикнул Герман. — Вам не уйти!Ответом был выстрел. Пуля ударила в блок перед ним, отрикошетила, завыла в воздухе.Герман прижался к полу. Сзади подбежали двое молодых — тоже залегли, открыли огонь.Началась перестрелка.Это было похоже на армию — только хуже. В армии были окопы, были приказы, было хоть какое-то понимание, кто где. Здесь был хаос.Герман прятался за бетонной колонной — толстой, широкой, она надёжно укрывала от пуль. Он выглядывал из-за неё коротко, на секунду, стрелял и снова прятался. Каждый раз — как в последний. Пули били в бетон, в ящики, в металл — с визгом, с искрами, с грохотом.Он видел, как один из местных высунулся из-за погрузчика — и выстрелил. Попал. Тот упал.Он видел, как второй побежал к воротам — и Герман выстрелил ему в спину. Тот споткнулся, упал, пополз — и затих.Он видел, как Штырь вошёл сзади — через грузовые ворота, с двумя парнями. Они открыли огонь по тем, кто прятался за ящиками. Крики, выстрелы, звон битого стекла.Герман перезарядил. Руки двигались сами — привычно, отработанно. Магазин вставился с щелчком. Он выглянул из-за колонны, поймал в прицел силуэт — и выстрелил. Ещё один упал.— Сдавайтесь! — крикнул он снова. — Последний раз!Тишина. Потом — голос из глубины ангара:— Мы уходим! Не стреляйте!Герман выглянул. Двое оставшихся подняли руки, вышли из-за ящиков. Молодые подбежали, сбили их с ног, начали вязать.Герман выпрямился. Огляделся.В ангаре лежали тела — шесть или семь. Кто-то ещё стонал в углу, но Штырь подошёл и добил. Запах пороха, крови, разбитого бетона. Дым от выстрелов медленно рассеивался.Герман посмотрел на свои руки. Не дрожали. Только сердце билось чаще обычного — от адреналина, от того чувства, которое он уже знал. Горячее. Яростное. Приятное.— Хорошо сработал, — сказал Штырь, подходя. — Чисто.— Ага.— Только вот что. — Штырь посмотрел на него. — Ты как будто не боялся. Совсем.Герман пожал плечами.— А чего бояться?Штырь долго смотрел на него. Потом покачал головой.— Не знаю. Но Адам заметит. Он всё замечает.Они вернули груз. Загрузили в машину, поехали обратно через мост. Герман сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на ночной Енисей — чёрный, спокойный, с редкими огнями на другом берегу.Он думал о том, что сделал. О том, что убил ещё троих — может, четверых. Он не считал. Просто знал, что убил.И ему это нравилось.Не убивать — нет. Ему нравилось чувство после. То самое, горячее, яростное. Чувство силы. Чувство контроля. Чувство того, что он может.Он вспомнил Игната. Вспомнил, как тот говорил: «Не лезь». Вспомнил, как тот боялся. Вспомнил, как тот умер — связанный, на дне реки.Он не боялся. Он был жив. И он мстил.На следующий день Адам вызвал его к себе.Он сидел в своём кабинете, листал тетрадь, что-то записывал. Увидев Германа, поднял глаза.— Штырь доложил, — сказал он. — Говорит, ты хорошо сработал. Не боялся. Не паниковал.— Старался.— Хорошо. — Адам закрыл тетрадь. — Мне это нравится. Ты становишься полезным. — Пауза. — Но я всё ещё за тобой смотрю. И буду смотреть. Пока не пойму, что ты не играешь.— Я не играю.— Посмотрим. — Адам откинулся в кресле. — Свободен. Завтра будет новое дело. Консильер даст адрес.Герман вышел. На улице было тепло — июнь, лето, солнце. Он закурил, посмотрел на небо.Он знал, что за ним следят. Знал, что Адам не доверяет. Знал, что если он оступится — его убьют.Но он также знал, что не остановится.Он докурил, бросил окурок в урну и пошёл домой.

Глава 21 Тетрадь

Мысль украсть тетрадь пришла Герману не сразу.Сначала он просто смотрел. Запоминал. Адам держал её в ящике стола — в левом, верхнем, под ключом. Ключ он носил на связке, вместе с ключами от сейфа и от машины. Связка всегда была при нём — на поясе, на длинной цепочке, которая цеплялась за брючный ремень. Он не снимал её даже когда снимал пальто.Но у Адама была привычка: каждую пятницу он уходил на «разговор» с Сергеем. Один. Без охраны. Без Штыря. Без Кости. Уходил часа на два, иногда на три. Кабинет оставался запертым, но склад — нет.Герман ждал три недели. Смотрел. Запоминал. И в первую пятницу июля — решился.Всё сложилось удачно. Адам ушёл в шесть. Штырь в этот день был занят — Адам сам отправил его с каким-то поручением на другой конец города. Костя сидел в «Спутнике», пил пиво. Молодые — те двое, что следили за Германом, — дежурили у входа на склад. Но не внутри.Герман вошёл через чёрный ход — ту дверь, о которой знали только свои. Поднялся по лестнице на второй этаж. В коридоре было тихо. Дверь кабинета Адама — заперта. Он знал это. Но он также знал, что замок старый, а окно в конце коридора выходит на пожарную лестницу.Он вылез в окно, прошёл по карнизу — узкому, скользкому, на высоте второго этажа — до окна кабинета. Окно было приоткрыто. Адам никогда его не закрывал — говорил, что не переносит духоты.Герман толкнул раму. Она поддалась с тихим скрипом. Он перелез через подоконник и оказался в кабинете.Внутри пахло табаком и старым деревом. На столе — бумаги, пепельница, чашка с остывшим чифирем. Ящик — левый верхний — был заперт. Но ключ... ключ Адам оставил в замке. Забыл. Или не забыл — а просто не думал, что кто-то осмелится.Герман повернул ключ. Ящик открылся.Внутри лежали папки, какие-то бумаги, конверты. И тетрадь — потрёпанная, в тёмной обложке, с загнутыми уголками. Он взял её. Открыл.Первые страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком — Адам писал как бухгалтер: ровно, чётко, без помарок. Даты, имена, суммы, адреса. Отчёты о делах. Списки людей. Пометки на полях.Герман листал. Быстро. Искал своё имя.Нашёл на середине.«Герман Андреевич. 1957 г.р. Уроженец Красноярска. Отец — Андрей Сергеевич, 1930 г.р., сотрудник органов внутренних дел, стаж более 30 лет. Мать — Лилия Владимировна, 1932 г.р., домохозяйка. Образование — школа милиции, 4 года. Служба в армии — 2 года. Работа в органах — 1 год. Уволен по собственному желанию. Причина — смерть друга, Игната».Герман читал дальше.«Игнат. 1955 г.р. Уроженец Красноярска. Друг детства. Работал в органах вместе с Германом. Был связан с Северным с 1982 года. Выполнял поручения. В 1984 году начал задавать вопросы. Интересовался делами, не входящими в его компетенцию. Был предупреждён. Не понял. Устранён в августе 1984 года».Устранён. Вот так просто. Сухим, бухгалтерским языком. Устранён.Герман сжал тетрадь. Руки дрожали. Он заставил себя читать дальше.«Герман появился в поле зрения в октябре 1984 года. Уволился из органов. Начал искать информацию об Игнате. Вышел на Витьку Косого. Был замечен. Доложено Сергею. Решение — принять в семью. Цель — контролировать. Проверить. Использовать».Использовать. Вот, значит, как. Его не приняли. Его взяли под контроль.Герман перевернул страницу.И замер.«Семья Германа. Отец — Андрей Сергеевич . Работает в органах. С 1979 года — на должности начальника отдела. Имеет доступ к оперативным данным. В 1983 году участвовал в деле против Северного. Дело было закрыто. Причина — недостаточно улик. Но Андрей Сергеевич продолжал копать. Неофициально. В 1984 году передал информацию в прокуратуру. Информация была... утеряна».Герман читал, не веря глазам.Его отец. Его отец копал под «Северный». Знал. Передавал информацию. Пытался бороться.И Адам знал об этом. Знал всё.«В 1985 году Андрей Сергеевич подал рапорт на сына. Рапорт не был принят. Причина — давление сверху. Андрей Сергеевич был предупреждён. Лично. О том, что если он продолжит — его семья пострадает. Он прекратил».Герман отшатнулся. Прислонился к стене.Его отца предупредили. Лично. Кто-то приходил к нему — и сказал, что если он не остановится, пострадает семья. И отец остановился.Не потому что сдался. Потому что боялся за них. За Германа. За мать.Герман закрыл глаза. Внутри всё горело — стыд, ярость, что-то ещё, тяжёлое, горькое.Отец пытался его защитить. А он... он в это время убивал людей. Становился одним из тех, против кого отец боролся всю жизнь.Он перевернул ещё страницу. И нашёл то, от чего кровь застыла в жилах.«Игнат. Перед смертью передал информацию. Местонахождение — неизвестно. Информация касается связей Северного с органами. Список людей. Список дел. Список...»Дальше — зачёркнуто. Жирно, несколько раз. Будто Адам сам не хотел это писать.Герман смотрел на зачёркнутое. Пытался разобрать, что там было. Но чернила расплылись, и разобрать было невозможно.Он перевернул страницу. Следующая была пустой. Потом ещё одна. И ещё.А в самом конце, на последней странице, — запись, сделанная другим почерком. Не Адама. Крупным, размашистым:«Малыш оказался умнее, чем мы думали. Он не просто ищет. Он знает. Проверить. Если узнает больше — убрать».Герман смотрел на эти слова. Долго. Потом закрыл тетрадь.Он вышел из кабинета тем же путём — через окно, по карнизу, вниз по пожарной лестнице. Тетрадь он не взял. Нельзя. Адам сразу заметит. Но он запомнил. Всё запомнил.Дома он сел на кухне, закурил и стал думать.Его отец знал. Знал про «Северный». Пытался бороться. И его остановили. Пригрозили семьёй.Игнат знал что-то. Что-то важное. И его убили.А он, Герман, — он был пешкой. Инструментом. Его использовали. Контролировали. И в любой момент могли убрать.Он докурил, потушил сигарету и посмотрел в окно.Он не остановится. Он найдёт то, что искал Игнат. Он узнает, кто стоит за всем этим. И он вспомнит то, что было зачёркнуто в тетради Адама.Он найдёт правду.Даже если для этого придётся снова стать тем, кем он был. И даже если это убьёт его.

Глава 22 Кленовские

Он не спал всю ночь после того, как прочитал тетрадь. Сидел на кухне, курил одну за другой, смотрел, как за окном светлеет небо. И думал.Отец знал. Отец пытался. И его остановили. Пригрозили семьёй — Лилией Владимировной, им, Германом.Он должен был поговорить. Не мог больше носить это в себе. Не мог смотреть на них со стороны и делать вид, что ничего не знает.Утром он поехал к родителям.Дверь открыла мать.Она стояла на пороге — в халате, с растрёпанными волосами, с лицом, осунувшимся за эти месяцы. Увидев его, она вздрогнула. Не от радости. От чего-то другого — от боли, от страха, от того, что не знала, как теперь с ним разговаривать.— Герман? — прошептала она.— Мам. — Он смотрел на неё. — Можно войти?Она молчала. Долго. Потом отступила в сторону.Он вошёл. Квартира была той же — та же мебель, те же обои, тот же запах пирогов, который он помнил с детства. Только теперь всё казалось чужим. Будто он вернулся в дом, которого больше нет.Отец сидел в комнате, в кресле, с газетой в руках. Увидев Германа, он медленно опустил газету. Лицо у него было каменное.— Ты чего пришёл? — спросил он ровно.— Поговорить.— О чём?— Обо всём.Отец посмотрел на него долго. Потом сложил газету, положил на стол.— Говори.Герман сел напротив. Мать осталась стоять в дверях — не уходила, но и не подходила.— Я знаю, — сказал Герман. — Про «Северный». Про то, что ты копал. Про то, что тебя предупредили.Отец не изменился в лице. Только желваки заходили на скулах.— Откуда?— Неважно. — Герман наклонился вперёд. — Почему ты мне не сказал?— А что бы это изменило? — Отец смотрел на него в упор. — Ты бы остановился? Ты бы бросил всё это? Нет. Ты бы полез ещё глубже. Я тебя знаю.— Я бы знал, что ты рядом.— Я и был рядом. — Голос отца дрогнул. — Я делал всё, что мог. Передавал информацию. Писал рапорты. Ходил по инстанциям. И что? Всё закрыли. Все закрыли. — Он сжал кулаки. — А потом ко мне пришли. Сказали: «Андрей Сергеевич, у вас сын. И жена. Подумайте о них». И я подумал.Герман молчал.— Я подумал о тебе, — продолжал отец тише. — О том, что если я не остановлюсь — тебя найдут на дне. Как Игната. Как всех остальных. И я остановился. — Он посмотрел на Германа. — Я сдался. Понимаешь? Я сдался. Впервые в жизни.— Пап...— Не перебивай. — Отец поднял руку. — Я сдался, потому что испугался. Не за себя. За тебя. За мать. Я тридцать лет ловил этих людей. Знал, на что они способны. И когда пригрозили — я поверил. Потому что знал: они не шутят.Он замолчал. В комнате стало тихо.— А потом ты пришёл и сказал, что ты с ними, — сказал отец. — И я понял, что все мои жертвы были зря. Что я сдался, а ты всё равно пошёл туда. И я... — он запнулся. — Я не знал, что делать. Я подал рапорт. Потому что не мог иначе. Потому что если бы я не подал — я бы перестал себя уважать.Герман смотрел на отца и чувствовал, как внутри что-то разрывается. Он никогда не видел отца таким. Никогда не слышал, чтобы он говорил так — открыто, честно, без обычной своей суровости.— Пап, — сказал он тихо. — Я не знал.— Ты не должен был знать. — Отец отвернулся. — Это моя ноша. Не твоя.— Теперь уже общая.Мать подошла. Села рядом с Германом, взяла его за руку.— Сынок, — сказала она тихо. — Мы тебя не осуждаем. Мы просто... мы просто боимся.— Я знаю.— Нет, не знаешь. — Она сжала его руку. — Когда ты был маленький, я боялась, что ты заболеешь. Потом — что ты попадёшь в плохую компанию. Потом — что тебя заберут в армию и там что-нибудь случится. Потом — что ты пойдёшь в милицию и тебя убьют. Я всегда боялась. Всю жизнь. А теперь... — она замолчала, и слёзы потекли по её щекам. — Теперь я боюсь, что ты не вернёшься домой. Что однажды мне позвонят и скажут, что тебя нашли. Как Игната. И я... я не переживу.Герман смотрел на неё и чувствовал, как горло сжимается.— Мам...— Не перебивай. — Она вытерла слёзы. — Я знаю, что ты делаешь это ради него. Ради Игната. Я знаю, что ты не можешь иначе. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Мы с отцом — мы всегда рядом. Даже если ты не видишь. Даже если ты думаешь, что мы отвернулись. Мы не отвернулись.Она посмотрела на отца. Тот кивнул.— Я подал рапорт, — сказал он тихо. — Но я не перестал быть твоим отцом. Я просто... я не знал, как ещё тебя защитить.Герман молчал. Слова не шли. Внутри было слишком много всего — стыд, благодарность, боль, что-то ещё, тёплое, что он давно не чувствовал.— Я нашёл кое-что, — сказал он наконец. — В бумагах «Северного». Игнат перед смертью передал информацию. Что-то важное. Списки. Связи с органами. Я не знаю, где это. Но я найду.Отец посмотрел на него.— Ты понимаешь, что с тобой сделают, если узнают?— Понимаю.— И всё равно полезешь?— Полезу.Отец долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, обречённо.— Тогда хотя бы будь осторожен, — сказал он. — Не лезь на рожон. Не доверяй никому. И если почувствуешь, что запахло жареным — уходи. Бросай всё. Уезжай. Куда угодно. Только не оставайся.— Пап...— Обещай мне. — Отец смотрел на него в упор. — Обещай, что если станет слишком опасно — ты уйдёшь. Не будешь геройствовать. Не будешь мстить до конца. Просто уйдёшь. И вернёшься домой. Живым.Герман смотрел на отца. На его усталое лицо, на седину, на морщины, которых раньше не было. На мать, которая плакала рядом, сжимая его руку.— Обещаю, — сказал он тихо.Он ушёл через час. На улице было тепло, июль, солнце. Он стоял у подъезда, курил и смотрел на окна родной квартиры — на третьем этаже, где горел свет, где остались его родители.Он думал о том, что сказал отец. «Если станет слишком опасно — уходи».Он знал, что не уйдёт. Не сможет. Но он также знал, что теперь у него есть то, чего не было раньше. Поддержка. Понимание. Любовь.Даже если он один в этом городе. Даже если все против него. У него есть родители. Которые ждут. Которые верят.И это было важнее всего.

Глава 23 Вилена

После разговора с родителями прошло две недели. Герман вернулся к работе — к той самой, от которой его тошнило и которая одновременно держала его на плаву. Он делал всё, что говорил Адам. Молча. Ровно. Без вопросов.И Адам начал замечать.Не то чтобы он стал мягче — Цербер не умел быть мягким. Но что-то изменилось. Он перестал смотреть на Германа как на бомбу с часовым механизмом. Начал оставлять его одного — без Штыря, без «молодых». Однажды даже сказал:— Ты сегодня свободен. Отдыхай.Герман не поверил своим ушам.А ещё — мелочи. Адам мог подойти сзади, положить руку на плечо — коротко, почти по-товарищески. Мог поправить воротник его пальто — будто невзначай, будто случайно. Мог сказать:— Ты сегодня хорошо выглядишь. Костюм идёт. Тебе идёт тёмное.Это было странно. Непривычно. Германа это пугало — не тем, что было плохо, а тем, что было непонятно. Слишком близко. Слишком интимно. Он не знал, как на это реагировать. Он просто кивал и отходил. Адам смотрел ему вслед — долго, изучающе — и больше ничего не говорил.Однажды вечером, когда Герман задержался на складе, Адам подошёл к нему у выхода. Встал рядом. Достал сигарету, закурил.— Ты не устаёшь? — спросил он тихо.— Устаю.— Отдохни. — Адам выпустил дым. — Хочешь — поезжай куда-нибудь. На выходные. Я дам денег.Герман посмотрел на него.— Зачем?— Просто так. — Адам пожал плечами. — Ты хорошо работаешь. Заслужил.Он докурил, бросил окурок в урну и ушёл. Герман остался стоять — с ощущением, что что-то не так. Что-то в этом было неправильное. Слишком тёплое. Слишком личное.Он не придавал этому значения. Слишком много было другого.Вилена появилась в его жизни в конце июля.Она пришла в «Спутник» — одна, в коротком платье, с яркой помадой, с духами, которые перебивали запах пива и табака. Села за стойку, заказала коктейль, огляделась.Герман сидел в своём углу, пил чай — он давно перестал пить водку, слишком много было работы, слишком много нужно было думать. Смотрел в стену. Он не обратил на неё внимания. Но она — обратила.Подошла. Села напротив. Улыбнулась.— Ты Герман, да?Он поднял глаза. Посмотрел на неё — коротко, без интереса.— Да.— Я Вилена. — Она протянула руку. — Мне про тебя рассказывали.— Кто?— Неважно. — Она улыбнулась шире. — Говорят, ты теперь в семье. У Адама. Серьёзный человек.Герман посмотрел на неё внимательнее. Красивая. Ухоженная. Дорогая. Слишком дорогая для «Спутника».— И что? — спросил он.— Ничего. — Она пожала плечами. — Просто интересно. Ты ведь из ментовки ушёл, да? Говорят, из-за друга.Герман напрягся.— Кто тебе это сказал?— Да так. — Она отвела глаза. — Слухами земля полна.Он встал.— Мне пора.— Подожди. — Она схватила его за руку. — Я не хотела тебя обидеть. Просто... — она посмотрела на него снизу вверх, — ты интересный. Не такой, как все здесь.— Здесь все одинаковые, — сказал Герман. — И я тоже.Он ушёл. Оставил её сидеть за столиком — с коктейлем, с улыбкой, которая медленно гасла.Она вернулась через неделю.И ещё через неделю. И ещё. Она появлялась в «Спутнике» каждый вечер, садилась неподалёку, заказывала что-нибудь, смотрела на него. Иногда подходила — поговорить о пустяках. Иногда просто сидела и ждала, пока он сам обратит на неё внимание.Он не обращал.Он не доверял ей. Слишком гладко стелила. Слишком много знала. Слишком сильно интересовалась его статусом, его одеждой, его положением в семье.— Ты в пальто, — сказала она однажды. — Это ведь не простое пальто, да?— Пальто как пальто.— Нет. — Она провела пальцем по рукаву. — Это шерсть. Хорошая. Дорогая. Я в этом разбираюсь.Герман убрал руку.— Тебе что нужно?— Ничего. — Она улыбнулась. — Просто нравится, как ты выглядишь. Шляпа тебе идёт. И плащ. Ты как будто... не отсюда. Как будто из другого мира.Он рассказал об этом Косте — вскользь, между делом.— Там девчонка одна крутится. Вилена. Не знаешь такую?Костя нахмурился.— Вилена? — Он почесал затылок. — Что-то знакомое. Кажется, она раньше с людьми из «Западного» путалась. Не с нашими. С другими.— С «Западным»?— Ну да. — Костя посмотрел на него. — А что?— Ничего. — Герман затушил сигарету. — Просто спросил.Он не доверял ей. Но она не отставала.Однажды вечером, когда он выходил из «Спутника», она ждала его на улице — в лёгком пальто, с сигаретой в руке.— Проводишь? — спросила она.— Нет.— Почему?— Потому что не хочу.Она посмотрела на него — долго, без улыбки.— Ты боишься меня?— Нет.— Тогда почему?Герман остановился. Посмотрел на неё.— Потому что ты слишком много знаешь. И слишком сильно хочешь быть рядом. Такие, как ты, не появляются просто так.Она усмехнулась.— А какие «такие, как я»?— Которые ищут выгоду.Она затянулась, выпустила дым.— А если я ищу не только выгоду?— Тогда чего?Она подошла ближе. Остановилась в шаге.— Ты интересный, Герман. Не такой, как остальные. Ты не просто бандит. Ты... — она помолчала. — Ты другой. Я это вижу.— Ты меня не знаешь.— Пока. — Она улыбнулась. — Но я хочу узнать.Герман смотрел на неё. Внутри было пусто. Он не чувствовал ни интереса, ни раздражения. Только усталость.— Иди домой, Вилена, — сказал он. — И не приходи больше.Он развернулся и пошёл. Она осталась стоять — с сигаретой, с улыбкой, которая на этот раз была не такой уверенной.Но она пришла снова. Через два дня. Как будто ничего не было.И Герман сдался.Не потому что она ему нравилась. Не потому что он хотел её. Просто он устал быть один. Устал возвращаться в пустую квартиру, где не было никого, кроме тишины и запаха старой мебели. Устал от того, что единственные люди, с которыми он общался, были бандитами и убийцами.Он позволил ей сесть рядом. Позволил говорить. Позволил смеяться над его шутками — которых не было. Просто позволил быть рядом.Однажды она предложила:— Пойдём ко мне. Посидим. Выпьем вина.Он посмотрел на неё. Долго.— Хорошо.Квартира у неё была маленькая, но уютная — с ковром на стене, с цветами в вазе, с запахом духов, который въедался в одежду. Она налила вина, села рядом на диван, положила руку ему на колено.— Ты напряжён, — сказала она.— Я всегда напряжён.— Расслабься. — Она придвинулась ближе. — Я не кусаюсь.Она положила голову ему на плечо. Потом подняла лицо — близко, совсем близко. Её губы были в сантиметре от его.— Герман...Он отстранился.— Нет.— Почему? — прошептала она.— Потому что не хочу.Она посмотрела на него — с обидой, с недоумением.— Я тебе не нравлюсь?— Дело не в этом.— А в чём?Герман встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу — тёмную, пустую.— В том, что я не знаю, кто ты, — сказал он тихо. — И зачем ты здесь. Пока не знаю — ничего не будет.Она молчала. Потом вздохнула.— Ладно. — Она тоже встала. — Я не буду настаивать. Но я никуда не уйду. Ты мне нравишься, Герман. По-настоящему.Он не ответил.Он ушёл через полчаса. Шёл домой пешком — по тёмным улицам, мимо закрытых магазинов, мимо фонарей, которые мигали. Думал о ней. О том, что она сказала. О том, что он чувствовал.Он не чувствовал ничего. Только усталость. Только пустоту.И где-то глубоко — страх. Потому что он знал: если он подпустит её близко, она может стать слабостью. А слабостей у него быть не должно.На следующий день Адам подошёл к нему на складе.— Слышал, ты с Виленой связался, — сказал он ровно.Герман напрягся.— Слышал?— У меня везде уши. — Адам смотрел на него. — Она раньше с «Западным» путалась. Ты знаешь?— Знаю.— И всё равно пошёл к ней?— Я не пошёл. Она пришла.Адам помолчал. Потом подошёл ближе — почти вплотную.— Ты мне нравишься, Герман, — сказал он тихо. — Ты это знаешь?Герман замер.— Что?— Ты мне нравишься, — повторил Адам. — Не как работник. Как человек. Я вижу в тебе что-то. Что-то, чего нет в других.Он поднял руку — и провёл пальцем по щеке Германа. Медленно. Почти нежно.— Будь осторожен с ней, — сказал он. — Она не та, за кого себя выдаёт. И если она тебя подставит — я буду очень расстроен.Он отступил. Улыбнулся — холодно, без тепла.— Иди. Работай.Герман вышел. На улице его трясло. Не от страха. От чего-то другого. От того, что он только что почувствовал.Адам к нему неровно дышал. Это было видно. Это было слышно. Это было... страшно.Он не знал, что с этим делать. Не знал, как реагировать. Он просто стоял, курил и смотрел в небо — серое, тяжёлое, как и всё вокруг.

Глава 24 То, что нельзя вернуть

Год. Ровно год с того дня, как Игната нашли на дне Енисея.Герман помнил эту дату. Помнил, как стоял в морге, как смотрел на серое лицо друга, как искал следы верёвок на запястьях. Помнил, как полковник Смолин отводил глаза и говорил: «Дело закрыто».Год. А он так и не нашёл ответов.Утром он поехал на кладбище.Могила Игната была на окраине — маленький холмик, обнесённый железной оградкой, с деревянным крестом и фотографией на нём. Игнат смотрел с фотографии — молодой, весёлый, с улыбкой до ушей. Таким он и был. До того, как всё сломалось.Герман стоял перед могилой и молчал. Что он мог сказать? Что он стал тем, кем Игнат никогда не хотел стать? Что он убивает людей — и ему это нравится? Что он продал себя, чтобы найти правду, — а правды всё нет?— Прости, — сказал он тихо. — Я не справился. Пока не справился.Он постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл к выходу.У ворот кладбища его ждала Лена.Она стояла с коляской — большой, старой, с потёртой ручкой. В коляске спал Вадим — маленький, в тёплом комбинезоне, с пустышкой во рту.— Я знала, что ты придёшь, — сказала она тихо. — В годовщину.Герман остановился.— Ты как?— Нормально. — Она пожала плечами. — Тяжело. Но нормально.Они пошли вместе — по дорожке, мимо других могил, к выходу. Молчали. Говорить было не о чем. Или слишком много было о чём.— Герман, — сказала Лена, когда они вышли за ворота. — Я хотела тебя спросить.— Спрашивай.— Ты... — она замялась. — Ты ведь с ними теперь, да? С теми, кто это сделал?Герман остановился. Посмотрел на неё.— С ними.— И ты не можешь уйти?— Не могу.Она кивнула. Будто ждала этого ответа.— Тогда я хочу тебя попросить. — Она подняла на него глаза. — Когда ты найдёшь их — не мсти. Просто... просто сделай так, чтобы они ответили. По закону. Чтобы их судили. Чтобы все узнали, кто они.Герман молчал.— Я знаю, что ты не можешь этого сделать, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты уже не тот, кем был. Но я хочу, чтобы ты знал: я не хочу мести. Я хочу справедливости. Как Игнат хотел.Она развернулась и пошла — с коляской, с ребёнком, с прямой спиной. Герман смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то сжимается.Дома он сидел на кухне, курил и смотрел в стену.«Я хочу справедливости. Как Игнат хотел».Он думал о том, что сделал. О людях, которых убил. О крови на своих руках. О том, что он стал тем, кем никогда не хотел быть.Он думал о Вадиме. О мальчике, который никогда не увидит отца. Который вырастет с фотографией на полке и с рассказом о том, что папа был хорошим человеком.Он думал о Лене. О том, как она смотрела на него — с надеждой и страхом одновременно.И он думал об Игнате. О том, что тот бы сказал, увидев его сейчас.«Ты стал одним из них, Гер. Ты стал тем, против кого мы боролись».Он встал. Подошёл к шкафу. Достал пистолет — тот самый, из которого убил первого человека. Тяжёлый, холодный, с потёртой рукояткой.Он смотрел на него долго. Потом поднёс к виску.Холод металла обжёг кожу. Он закрыл глаза.Он думал о том, что может покончить с этим. Прямо сейчас. Одно движение — и всё закончится. Никакой мафии. Никаких убийств. Никакой лжи.Но он также думал о том, что тогда они победят. Те, кто убил Игната. Те, кто предупредил отца. Те, кто использовал его.Он опустил пистолет.Не сейчас. Потом. Когда всё закончится.Вечером он поехал к Вилене.Он не знал, зачем. Может, хотел забыться. Может, хотел почувствовать хоть что-то. Может, просто устал быть один.Она открыла дверь — в халате, с распущенными волосами, с удивлением на лице.— Герман? Ты чего?— Можно войти?Она отступила в сторону.Он вошёл. Сел на диван. Она села рядом.— Что случилось?— Ничего.— Герман...— Я сказал — ничего. — Он посмотрел на неё. — Просто... побудь рядом. Молча.Она кивнула. Придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо.Они сидели так долго. Молча. Она не приставала. Не задавала вопросов. Просто была рядом.И Герман впервые за этот год почувствовал, что не один.Через час он ушёл. Она проводила его до двери.— Приходи ещё, — сказала она. — Когда захочешь.Он кивнул.На улице шёл дождь. Он стоял под козырьком, курил и смотрел на мокрый асфальт.Он думал о том, что сделал сегодня. О пистолете у виска. О Лене. О Вадиме. О Игнате.И он думал о том, что ещё не всё потеряно. Что он ещё может что-то изменить. Что он ещё может найти правду.Он докурил, бросил окурок в лужу и пошёл домой.Завтра будет новый день. Новые дела. Новые убийства.Но сегодня он был жив. И это что-то значило.

Глава 25 Между строк

После того вечера у Вилены Герман стал приходить чаще.Не каждую неделю. Не по расписанию. Просто иногда — когда становилось совсем невмоготу. Когда стены квартиры давили, когда мысли о Игнате, об отце, о крови на руках становились слишком громкими. Тогда он шёл к ней.Она не задавала вопросов. Не лезла в душу. Просто открывала дверь, наливала чай — или вино, если он хотел, — и садилась рядом. Иногда говорила о пустяках: о соседях, о погоде, о платье, которое видела в магазине. Иногда молчала вместе с ним.Он не прикасался к ней. Не целовал. Не спал с ней. Она не настаивала — после того первого раза поняла, что давить бесполезно. Просто была рядом. Тепло. Живо. Настояще.И постепенно — сам того не замечая — он начал ждать этих вечеров. Начал ловить себя на мысли, что думает о ней днём. Что хочет рассказать ей что-то. Что хочет услышать её голос.Это было опасно. Он знал. Но ничего не мог с собой поделать.Адам заметил перемену.Он всегда всё замечал. Герман давно перестал удивляться. Цербер будто читал его — по взгляду, по осанке, по тому, как он держал сигарету. И теперь он смотрел на Германа иначе. Пристальнее. Жёстче.Однажды — в конце августа — он вызвал его к себе.— Садись, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг.Герман сел.Адам долго молчал. Листал тетрадь — ту самую, с записями. Потом закрыл её, отложил в сторону и посмотрел на Германа в упор.— Ты часто стал к Вилене ходить, — сказал он ровно.— Бывает.— Она тебе нравится?Герман пожал плечами.— Не знаю.— Не знаешь. — Адам усмехнулся — холодно, без тепла. — А я знаю. Ты к ней привязался. Это видно.Он встал. Подошёл к окну. Постоял, глядя на улицу.— Ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил он, не оборачиваясь. — Про неё. Про то, что она не та, за кого себя выдаёт.— Помню.— И всё равно ходишь.— Хожу.Адам повернулся. Медленно. Посмотрел на него долгим взглядом.— Ты меня не слушаешь, Герман. — Голос его был тихим, почти ласковым. — Ты думаешь, что ты умнее всех. Что ты можешь играть по своим правилам. Но это не так.Он подошёл. Остановился в шаге. Слишком близко — как тогда, на складе, когда провёл пальцем по его щеке.— Я тебе не враг, — сказал он тихо. — Я тебе не просто начальник. Ты это понимаешь?Герман смотрел на него. Молчал.— Я тебя вижу, — продолжал Адам. — Каждый день. Я вижу, как ты работаешь. Как ты думаешь. Как ты смотришь на людей. Я вижу тебя лучше, чем ты сам себя видишь.Он поднял руку — и снова провёл пальцем по щеке Германа. Медленно. Почти нежно.— Ты мне дорог, — сказал он. — Не как работник. Как... — он запнулся. — Как человек. Ты это знаешь?Герман отстранился.— Адам...— Не перебивай. — Адам опустил руку. — Я не требую ничего. Я просто хочу, чтобы ты знал. И чтобы ты был осторожен. С ней. Со всеми. Потому что если тебя убьют — я буду очень расстроен.Он развернулся. Отошёл к столу.— Свободен. Завтра в восемь. Консильер даст адрес.Герман вышел на улицу. Курил. Смотрел в небо — серое, августовское, с редкими просветами.Он думал об Адаме. О его словах. О его прикосновениях. О том, как он смотрел — слишком пристально, слишком лично.Это было странно. И страшно. Но не в том смысле, в каком он ожидал. Не как угроза. Как что-то другое. Что-то, чего он не мог назвать.Он вспомнил ту ночь — год назад. До Игната. До всего. Когда Адам ещё не был Цербером, а он не был тем, кем стал.Тогда всё было иначе.Это случилось в сентябре восемьдесят третьего. За год до смерти Игната.Они с Адамом тогда только познакомились — через отца, который пытался выйти на «Северный» через свои каналы. Адам был помощником Сергея, ещё не Цербером. Моложе. Жёстче. Но уже с этим взглядом — прозрачным, неживым.Они встретились в баре — не в «Спутнике», в другом, на окраине. Пили. Говорили. Адам тогда ещё не знал, что Герман — мент. Или знал, но не подавал. Была ночевка. В квартире Адама — маленькой, холостяцкой, с котом по кличке Босс. Они не говорили об этом утром. Не вспоминали потом. Просто было — и прошло.Герман тогда не придал этому значения. Слишком много было выпито. Слишком много было всего.Но иногда — очень редко — он ловил на себе взгляд Адама. И в этом взгляде было что-то большее, чем деловой интерес. Что-то, что он не хотел замечать.Теперь — после того, как Адам провёл пальцем по его щеке, — он понял. Вспомнил.И это пугало сильнее, чем всё остальное.Вечером он поехал к Вилене.Она открыла дверь — в халате, с распущенными волосами. Улыбнулась.— Ты сегодня рано.— Можно?Она отступила в сторону.Он вошёл. Сел на диван. Она села рядом.— Что-то случилось? — спросила она.— Нет.— Герман...— Просто... — он помолчал. — Побудь рядом.Она кивнула. Придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо.Они сидели так долго. Молча. И Герман впервые за день почувствовал, что может дышать.Потом он повернулся. Посмотрел на неё — близко, совсем близко.— Вилена.— Да?— Я не знаю, что со мной происходит, — сказал он тихо. — Я не знаю, кому верить. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: с тобой мне... легче.Она подняла на него глаза. В них было что-то такое — тёплое, живое, — чего он давно не видел.— Герман...Он наклонился. Поцеловал её. Осторожно, будто пробуя.Она ответила. Мягко. Нежно. Не так, как в первый раз — без напора, без требований. Просто ответила.Он отстранился. Посмотрел на неё.— Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Но я хочу попробовать.Она улыбнулась. На этот раз — искренне.— Я тоже.Утром он ушёл. Шёл домой по пустым улицам, смотрел на рассвет — серо-розовый, тихий. Думал о ней. О Адаме. О той ночи, которую он пытался забыть.Он не знал, что будет дальше. Не знал, кому верить. Не знал, чем всё это кончится.Но он знал одно: он больше не один. У него есть Вилена. Есть родители. Есть Вадим. Есть память об Игнате.И этого было достаточно, чтобы продолжать.А в это время Адам сидел в своём кабинете. Смотрел в окно. Курил.На столе лежала тетрадь. Открытая. На странице — запись, сделанная вчера:«Малыш сошёлся с Виленой. Проверить её. Если она помешает — убрать. Он не должен отвлекаться».Он смотрел на эти слова долго. Потом взял ручку и дописал:«Он мне нужен. Не трогать. Пока».Закрыл тетрадь. Убрал в ящик. Закурил снова.И в тишине кабинета — в свете одинокой лампы — его лицо на секунду дрогнуло. Что-то мелькнуло в прозрачных глазах. Что-то, чего он сам не хотел замечать.Ревность.

Глава 26 Тепло

Красноярск, сентябрь 1985 годаОсень пришла тихо. Сначала просто потемнело небо, потом потянуло холодом с Енисея, потом листья на Горького начали желтеть — медленно, будто нехотя. Герман всегда любил это время. Раньше. Когда был пацаном и бегал по двору с Игнатом. Когда верил, что всё будет хорошо.Теперь он просто замечал, как меняется погода, и не чувствовал ничего.Почти ничего.Они с Виленой виделись всё чаще. Не только по вечерам — иногда он заезжал к ней днём, между делами, на полчаса. Просто чтобы увидеть. Просто чтобы услышать её голос. Просто чтобы почувствовать, что есть место, где его ждут.Она встречала его всегда одинаково — улыбалась, целовала в щёку, забирала пальто. У неё всегда было тепло. Даже когда за окном было холодно и сыро, в её квартире пахло чем-то тёплым — выпечкой, духами, чаем с мятой.Он привыкал. Медленно, осторожно, будто пробовал горячее — не обжигаясь. Но привыкал.В ту ночь шёл дождь.Он приехал поздно — после дела, уставший, с гудящей головой. Она открыла дверь в халате, с распущенными волосами — чёрными, длинными, до поясницы. Босиком. Без каблуков, без шубки, без всего того, что делало её «Виленой» для других. Просто женщина. Просто своя.— Ты весь мокрый, — сказала она. — Проходи. Я чай сделаю.Он вошёл. Сел на диван. Она принесла чай — горячий, с мятой, с мёдом. Села рядом. Придвинулась.— Ты сегодня какой-то... другой, — сказала она тихо.— Устал.— Не только. — Она посмотрела на него. — Что-то случилось?Он помолчал. Потом сказал:— Я не знаю, что будет дальше. Со мной. С нами. Со всем этим. — Он обвёл рукой пространство. — Я не знаю, выживу ли я. Не знаю, найду ли то, что ищу. Не знаю, кому верить.Она взяла его за руку.— Мне веришь?Он посмотрел на неё. Долго.— Хочу.Она улыбнулась. Нежно. Без обычной своей уверенности.— Тогда начни с этого, — сказала она. — Просто будь здесь. Сейчас. Со мной.***Он остался.Она взяла его за руку и повела в комнату. Там было тепло — от лампы, от ковра, от чего-то ещё, неуловимого. Она развернулась к нему. Посмотрела снизу вверх — своими тёмными глазами, в которых отражался свет.— Герман.— Да?— Просто будь со мной. Сегодня. Не думай ни о чём.Он наклонился. Поцеловал её — медленно, глубоко, будто впервые. Она ответила. Её руки легли ему на плечи, потом на шею, потом в волосы.Они легли на кровать. Она была тёплая, мягкая, пахла чем-то цветочным и сладким. Он чувствовал её тело — близко, совсем близко. Чувствовал, как она дышит, как её сердце бьётся — часто, гулко.Он не думал ни о чём. Впервые за долгое время — ни о чём.Только о ней. О её руках. О её губах. О том, как она шептала его имя — тихо, будто молитву.***Потом они лежали рядом. Молча. Она положила голову ему на грудь. Он смотрел в потолок — серый, с трещинами, с тенью от лампы.— Ты как? — спросила она.— Не знаю. — Он помолчал. — Хорошо. Наверное.Она улыбнулась. Приподнялась на локте. Посмотрела на него.— «Наверное» — это уже что-то.Он посмотрел на неё. Долго. Потом провёл рукой по её волосам — чёрным, длинным, рассыпавшимся по подушке.— Спасибо, — сказал он тихо.— За что?— За то, что ты рядом.Она ничего не ответила. Просто снова положила голову ему на грудь. И они лежали так, пока за окном не начало светлеть.Утром он уехал. Поцеловал её на прощание — в губы, коротко, но тепло. Она улыбнулась.— Приходи сегодня?— Постараюсь.Он вышел на улицу. Дождь кончился. Небо было серое, но чистое. Он закурил, посмотрел на неё в окне — она махала рукой.И впервые за долгое время он почувствовал, что хочет вернуться. Не потому что должен. Не потому что надо. А потому что хочется.Он заехал к родителям.Мать открыла дверь. Увидев его, улыбнулась — впервые за много месяцев.— Сынок. Проходи.Он вошёл. Отец сидел в комнате, читал газету. Поднял глаза.— Ты чего так рано?— Да так. — Герман сел на стул. — Заехал. Проведать.Мать суетилась на кухне — грела чай, резала хлеб. Потом села рядом.— Ты какой-то... другой, — сказала она. — Светлее, что ли.Герман пожал плечами.— Может, выспался.— Не только. — Она посмотрела на него внимательно. — Ты встретил кого-то?Он помолчал. Потом кивнул.— Да.Мать всплеснула руками.— Кто она? Как зовут? Хорошая?— Вилена. — Герман улыбнулся — сам не заметил, как. — Хорошая.Отец отложил газету. Посмотрел на него.— Вилена, — повторил он. — Красивое имя.— Красивая, — сказал Герман. — Длинные волосы. Чёрные. Всегда на каблуках. Шубка. Фигура...Мать засмеялась.— Ты прямо как пацан влюблённый.Герман смутился. Но не стал отрицать.— Может, и так.Отец молчал. Потом сказал:— Береги её. Если она тебе дорога — береги. В наше время это редкость.Герман кивнул.Он ушёл через час. На улице было тепло — сентябрь, бабье лето. Он шёл и думал о том, что впервые за год почувствовал что-то похожее на счастье.Он не знал, что будет дальше. Не знал, найдут ли его Адам с его ревностью. Не знал, выживет ли он.Но у него была Вилена. Были родители. Был Вадим. Был Игнат — в памяти, в фотографии на полке, в обещании, которое он дал.И этого было достаточно.А вечером, когда он пришёл к Вилене, она встретила его на пороге — в халате, с распущенными волосами, с улыбкой.— Ты пришёл, — сказала она.— Пришёл.Он обнял её. Крепко. Как будто хотел удержать.И в этом объятии — в тепле её тела, в запахе её волос, в тишине квартиры — он почувствовал, что дома.

Глава 27 Рана

Это случилось на складе в Свердловском районе — том самом, где хранили товар, который «Северный» не должен был хранить. Обычное дело: проверить, забрать, убедиться, что всё на месте. Адам отправил его с Штырём и двумя «молодыми» — теми самыми, что били его на складе. Они теперь ездили с ним постоянно, но уже не как конвоиры — как охрана. Адам всё ещё следил, но уже иначе: не как за врагом, а как за своим.Герман не думал об этом. Просто работал.Всё пошло не так с самого начала.Ворота склада были открыты — хотя должны были быть заперты. Внутри горел свет — хотя в это время там никого не должно было быть. Герман почувствовал это сразу: что-то не так. Что-то неправильно.— Стой, — сказал он Штырю. — Не заходим.— Что такое?— Не нравится мне это.Он выглянул из-за угла. Внутри склада, за ящиками, двигались тени. Кто-то ходил. Не один. Не двое. Много.— Засада, — сказал Герман.Он не успел договорить — выстрел грянул со стороны, с крыши соседнего здания. Пуля ударила в бетон у его ноги, брызнула крошка.— Назад! — крикнул он.Началось.Они рассыпались по территории — Герман за бетонный блок, Штырь за угол склада, «молодые» за машину. Стреляли со всех сторон: с крыши, из окон склада, из-за забора. Герман считал выстрелы — не для того, чтобы понять, сколько их, а чтобы не думать о страхе. Просто считать. Просто делать.Он выглянул из-за блока — коротко, на секунду — и выстрелил. Попал. Один силуэт на крыше исчез.Потом ещё один выстрел — и ещё. Он не знал, откуда. Он просто стрелял. Просто прятался. Просто выживал.И тут — обожгло.Сначала он не понял, что случилось. Просто почувствовал удар — резкий, горячий, будто кто-то плеснул кипятком. Потом — боль. Острая, режущая, в левом боку. Он посмотрел вниз — и увидел кровь. Много крови. Она заливала куртку, стекала по штанине, капала на бетон.— Герман! — крикнул Штырь. — Ты как?!— Нормально! — выдавил он.Он прижал руку к боку. Боль была такой, что темнело в глазах. Но он не мог остановиться. Не сейчас. Не здесь.Он перезарядил. Выглянул. Выстрелил. Ещё раз. Ещё.Потом всё стихло.Он не помнил, как они выбрались. Помнил только, как Штырь тащил его к машине, как «молодые» прикрывали, как он сам зажимал рану рукой — и чувствовал, как кровь течёт между пальцами, тёплая и липкая.В машине он потерял сознание.Очнулся он в каком-то подвале — не в больнице, не в квартире. В подвале. На старом диване, с перевязанным боком. Рядом сидел Штырь.— Живой? — спросил он.— Живой. — Герман попытался сесть. Боль пронзила бок — резко, остро. Он застонал. — Где мы?— У своих. Не в больнице. Нельзя в больницу.Герман кивнул. Он понимал.— Долго я?— Два часа. Кровь остановили. Рана неглубокая. Пуля прошла навылет. Задета только мышца. — Штырь помолчал. — Повезло.Герман откинулся на диван. Посмотрел в потолок — бетонный, серый, с трещинами.Он думал о том, что чуть не умер. Что пуля прошла в сантиметре от чего-то важного. Что если бы она попала чуть левее — его бы уже не было.И впервые за долгое время ему стало страшно.Не за других. Не за Игната. За себя.Он лежал в подвале три дня.Штырь приносил еду, воду, бинты. Менял повязку. Молчал. Иногда уходил — возвращался с новостями: «Адам знает. Сергей знает. Все знают».На третий день пришёл Адам.Он вошёл в подвал — в пальто, с тростью, с каменным лицом. Посмотрел на Германа долго. Потом сел на стул рядом.— Как ты?— Живой.— Вижу. — Адам помолчал. — Кто это был?— Не знаю. Не наши. Может, «Западный». Может, кто-то ещё.— Разберёмся. — Адам смотрел на него. — Ты знал, что в засаду идёшь?— Нет.— Но не растерялся.— Не растерялся.Адам кивнул.— Хорошо. — Он поднялся. — Отдыхай. Через неделю вернёшься к работе.Он уже повернулся к выходу, когда Герман сказал:— Адам.Тот остановился. Обернулся.— Что?— Спасибо, что не оставил.Адам смотрел на него секунду. Потом что-то мелькнуло в его прозрачных глазах — что-то тёплое, быстрое, тут же исчезшее.— Не благодари, — сказал он. — Ты мне нужен.Он ушёл. Герман остался лежать — смотрел на закрытую дверь, думал о том, что только что видел.Он вернулся домой через неделю.Рана заживала — медленно, с болью, но заживала. Он ходил осторожно, придерживая бок. Курил меньше — нельзя было. Пил меньше — тоже нельзя.И думал. Постоянно думал.Он думал о том, как близко была смерть. Как легко было умереть. Как просто — одно движение, один выстрел, и всё.Он думал о Вилене. О том, что она ждёт его. О том, что она не знает, где он был. О том, что если бы он умер — она бы узнала об этом от кого-то другого. От Штыря. От Адама. От кого угодно.Он думал о родителях. О матери, которая плакала бы. Об отце, который хоронил бы сына.Он думал о Вадиме. О мальчике, который уже потерял отца. И который мог потерять ещё одного человека, который обещал найти правду.Он думал обо всём этом — и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чего он давно не чувствовал. Страх.Он боялся. Снова. Как в самом начале. Как тогда, когда стоял над гробом Игната и понимал, что следующий может быть он.Вилена заметила сразу.Он пришёл к ней вечером — с перевязанным боком, бледный, с тёмными кругами под глазами. Она открыла дверь, увидела его — и ахнула.— Герман! Что случилось?!— Ничего. Царапина.— Царапина?! — Она втащила его в квартиру. — Ты весь бледный! Ты...— Вилена. — Он взял её за руки. — Всё нормально. Я живой. Я здесь.Она смотрела на него — с ужасом, со слезами в глазах.— Ты мог умереть, — прошептала она.— Мог. — Он помолчал. — Но не умер.Она обняла его. Крепко. Прижалась.— Я не хочу тебя терять, — сказала она тихо. — Слышишь? Не хочу.Он обнял её в ответ.— Не потеряешь.Он остался у неё на ночь. Лежал на диване — бок болел, нельзя было на боку. Она сидела рядом, держала его за руку. Смотрела на него.— Ты боишься, — сказала она. — Я вижу.— Боюсь.— Чего?— Умереть. — Он помолчал. — Раньше не боялся. А теперь — боюсь.— Почему?Он посмотрел на неё. Долго.— Потому что есть что терять.Она ничего не сказала. Просто наклонилась и поцеловала его — в лоб, нежно.Он заснул. Впервые за много ночей — спокойно. Без снов. Без кошмаров.А утром — проснулся от того, что она смотрела на него. С улыбкой.— Ты чего? — спросил он.— Ничего. — Она провела рукой по его волосам. — Просто смотрю.— На что?— На тебя. — Она улыбнулась. — Ты живой.Он посмотрел на неё. И тоже улыбнулся — впервые за долгое время.— Живой.И это было самым главным в тот момент.

Глава 28 Цена

За полтора года в «Северном» Герман получил всё, о чём раньше не смел даже думать.Сначала это были мелочи — деньги, которых хватало не только на еду и коммуналку. Потом — больше. За задания платили щедро. За «разговоры» — ещё щедрее. За молчание — отдельно. Он не считал, сколько у него накопилось. Просто знал, что хватает.А потом появились вещи.Он купил машину — «Волгу», чёрную, блестящую, с хромированными деталями. Не новую, но ухоженную, которую хозяин берёг. Он видел её на рынке, остановился, посмотрел — и через час уже отсчитывал деньги. Продавец смотрел на него с удивлением: молодой парень, в простой куртке, а платит не торгуясь.Потом была квартира. Не та, бабушкина, с цветочными обоями и протекающим краном. Другая — в центре, на Мира, с высокими потолками, с лепниной, с паркетом. Он купил её у вдовы какого-то чиновника, который умер и оставил ей долги. Она плакала, когда подписывала документы. Он не утешал. Просто заплатил.Потом — одежда.Он всегда одевался просто. Куртка, джинсы, свитер. Теперь — иначе. Костюмы — тёмные, шерстяные, сшитые на заказ. Рубашки — белые, накрахмаленные, с воротником, который держал форму. Пальто — длинное, чёрное, с бархатным воротником. Шляпа — фетровая, серая, с лентой. Плащ — непромокаемый, с подкладкой, который он носил даже в ясную погоду, потому что Адам сказал: «Тебе идёт».Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Тот парень, который бегал по двору с Игнатом, который мечтал о погонах и справедливости, — он остался где-то там, в прошлом. А теперь был другой человек. В дорогом пальто. В шляпе. С пистолетом под мышкой.Он приехал к родителям в воскресенье.Мать открыла дверь — и ахнула.— Герман? — Она смотрела на него, будто видела впервые. — Ты... ты так оделся.Он вошёл. Снял шляпу, повесил на крючок. Пальто — на спинку стула.— Нравится?— Красиво. — Она провела рукой по рукаву. — Дорогое, наверное.— Дорогое.Отец вышел из комнаты. Увидев его, остановился. Посмотрел — долго, внимательно.— Ты как с картинки, — сказал он ровно.— Стараюсь.Они сели на кухне. Мать налила чай. Молчали.— Ты зачем приехал? — спросил отец наконец.— Поговорить.— О чём?Герман помолчал. Потом сказал:— Я боюсь.Отец поднял на него глаза.— Чего?— Умереть. — Герман смотрел в чашку. — Раньше не боялся. Думал, что если умру — так тому и быть. А теперь... теперь боюсь.— Почему?— Потому что есть что терять. — Он поднял глаза. — Вилена. Вы. Вадим. Я не хочу, чтобы вы хоронили меня. Не хочу, чтобы Вилена осталась одна. Не хочу, чтобы Вадим вырос без меня — как без Игната.Отец молчал. Долго. Потом сказал:— Это хорошо.— Хорошо?— То, что боишься. — Отец отставил чашку. — Значит, живой. Значит, не превратился в машину для убийства. Пока боишься — ты человек.Герман смотрел на него.— Я близок к разгадке, — сказал он тихо. — К тому, что случилось с Игнатом. Я нашёл след. Тетрадь. Записи. Там есть всё — связи, имена, дела. Но там есть что-то ещё. Что-то, что зачёркнуто. Я не могу разобрать. Но я найду.Отец нахмурился.— Ты понимаешь, что с тобой сделают, если узнают?— Понимаю.— И всё равно полезешь?— Полезу.Отец долго смотрел на него. Потом вздохнул.— Ты весь в меня, — сказал он. — Упрямый, как баран.— Это плохо?— Это опасно. — Отец помолчал. — Но если ты уже влез — не останавливайся. Только будь осторожен. И не доверяй никому. Даже тем, кто кажется своим.Герман кивнул.Он ушёл через пару часов. На улице было холодно — октябрь, ветер с Енисея. Он сел в «Волгу», закурил, посмотрел на окна родной квартиры.Он думал о том, что сказал отец. «Пока боишься — ты человек».Он боялся. По-настоящему. И это было хорошо.Вечером он поехал к Вилене.Она открыла дверь — в халате, с распущенными волосами. Увидев его, улыбнулась.— Ты сегодня какой-то... — она оглядела его. — В пальто. В шляпе. Как из кино.— Это плохо?— Это красиво. — Она втащила его в квартиру. — Ты мне нравишься в шляпе.Он снял пальто, повесил. Шляпу — на полку.— Вилена.— Да?— Я хочу тебе кое-что сказать.Она насторожилась.— Что?— Я боюсь умереть. — Он смотрел на неё. — Раньше не боялся. А теперь — боюсь. Из-за тебя.Она молчала. Потом подошла. Обняла.— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она тихо. — Слышишь? Не хочу.— Слышу.Он остался у неё на ночь. Лежал на диване, смотрел в потолок. Она спала рядом — тёплая, живая, своя.Он думал о том, что у него есть всё. Деньги. Машина. Квартира. Одежда. Власть.Но главное — у него было то, ради чего стоило жить.Вилена. Родители. Вадим. Память об Игнате.И это было важнее всего золота мира.

Глава 29 Страх

Зима пришла рано. Уже в начале ноября ударили морозы, Енисей начал покрываться тонким ледком у берегов, а по утрам город заволакивало туманом — густым, молочным, в котором фонари растворялись, как в воде.Герман ехал по Мира — в «Волге», в тёмном пальто, в шляпе, с сигаретой в руке. Он привык к этому. К машине, к одежде, к тому, как люди оборачиваются, когда он проходит. К тому, как его называют «Германом Андреевичем» — с уважением, с опаской.Он привык быть тем, кем стал.Но иногда — редко, обычно по ночам — он просыпался от того, что сердце колотилось, а руки тряслись. И тогда он лежал в темноте и думал: «Кто ты, Герман? Что ты сделал?»А потом приходило утро. И он снова надевал пальто, шляпу, брал пистолет. И ехал работать.---В ноябре Сергей собрал всех.Не в доме за городом — в другом месте, в старом клубе на окраине, где раньше была бильярдная. Внутри — длинный стол, накрытый кумачом, лампы под зелёными абажурами, запах табака и чифиря. За столом — Сергей, Адам, ещё двое помощников, женщина в тёмном платье. И Герман.— Есть проблема, — сказал Сергей. — Серьёзная.Он обвёл взглядом присутствующих.— Вчера ночью на нашей точке в Ленинском районе произошло то, чего не было десять лет. — Пауза. — Нас обложили. Не менты. Другие. Люди из «Южного». Они пришли, забрали товар, убили двоих наших. И оставили записку.Он достал из кармана лист бумаги — помятый, с бурыми пятнами.— «Это только начало. Уходите из города, пока живы».Тишина. Герман смотрел на записку и чувствовал, как внутри что-то сжимается.— «Южный»? — спросил один из помощников. — Они же никогда не лезли в наш район.— Лезли. — Сергей положил записку на стол. — Теперь лезут. И не просто лезут — убивают. Это не разборка. Это война.Он посмотрел на Адама.— Что предлагаешь?Адам молчал. Потом сказал:— Ответить. Жёстко. Чтобы они поняли, что мы не отступим.— Хорошо. — Сергей кивнул. — Тогда слушайте. Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы пойдём к ним.Он обвёл всех взглядом.— У «Южного» есть точка в Ачинске. Перевалочная база. Оттуда они получают товар. Если мы её уничтожим — они останутся без поставок. И без денег. И тогда им придётся либо отступить, либо идти на переговоры.— Когда? — спросил Адам.— Через неделю. — Сергей посмотрел на Германа. — Ты пойдёшь. С Адамом. И с людьми, которых он выберет.Герман кивнул.---Неделя прошла в подготовке. Герман почти не спал. Изучал карты, схемы, фотографии. Запоминал лица, привычки, распорядок дня. Он знал, что это будет не просто «разговор». Это будет бойня.И он боялся.Не так, как раньше — когда страх был где-то далеко, придавленный яростью и желанием мести. Теперь страх был близко. Внутри. В каждой мысли.Он думал о Вилене. О том, что она будет делать, если он не вернётся. О том, что она даже не узнает, где он погиб. О том, что его тело могут бросить где-нибудь в лесу, и никто никогда не найдёт.Он думал о родителях. О матери, которая будет плакать. Об отце, который будет винить себя.Он думал о Вадиме. О мальчике, который уже потерял отца. И который потеряет ещё одного человека, который обещал найти правду.Он думал обо всём этом — и не мог остановиться.---Выехали ночью. Три машины, двенадцать человек. Адам, Герман, Штырь, Костя и ещё восемь — молчаливых, с каменными лицами.Ехали долго — по трассе, через тёмные поля, мимо деревень, где не горел ни один фонарь. Герман сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и чувствовал, как страх медленно поднимается из глубины — холодный, липкий, как вода в проруби.Он сжимал пистолет. Тот был холодным. Или это руки были холодными.— Ты как? — спросил Адам, сидевший впереди.— Нормально.— Врёшь.Герман не ответил.— Бояться — нормально, — сказал Адам тихо. — Главное — не показывать. И не останавливаться.---В Ачинске их ждали.База «Южного» располагалась в старом гараже на окраине — длинном, бетонном, с высокими воротами. Внутри горел свет. У входа — двое с автоматами. На крыше — ещё двое.Герман смотрел на них через бинокль и чувствовал, как страх сжимает горло. Он знал, что будет. Знал, что придётся стрелять. Знал, что кто-то умрёт. Может, он. Может, кто-то из своих.Он опустил бинокль. Посмотрел на Адама.— Готов?— Готов.---Бой начался в три часа ночи.Первыми пошли «молодые» — с другой стороны, через забор. Они открыли огонь по крыше — двое наверху упали. Потом Герман и Адам рванули к воротам.Герман бежал, пригнувшись, чувствуя, как пули свистят над головой. Одна ударила в бетон рядом — брызнула крошка. Он упал за угол, прижался к стене, перевёл дыхание.Страх был везде. В горле. В груди. В руках. Он не мог его прогнать. Просто делал. Просто двигался. Просто стрелял.Он выглянул из-за угла — и выстрелил. Один охранник упал. Второй рванулся к воротам — Герман выстрелил ещё раз. Мимо. Пуля ударила в стену.— Прикрой! — крикнул он Штырю.Тот открыл огонь. Герман рванул вперёд — к воротам, внутрь гаража.Внутри было темно — только лампы на столбах, да свет от открытых ворот. Он видел силуэты — человек шесть, может, семь. Они прятались за ящиками, за машинами, за бетонными колоннами.Началась перестрелка.---Герман прятался за колонной — толстой, широкой. Он выглядывал коротко, на секунду, стрелял и снова прятался. Каждый раз — как в последний. Пули били в бетон, в ящики, в металл — с визгом, с искрами.Он видел, как Штырь уложил двоих. Как Костя выстрелил в одного, и тот упал. Как Адам — спокойно, без спешки — добил третьего.А потом — обожгло.Он не понял, что случилось. Просто почувствовал удар — резкий, горячий, в плечо. Он посмотрел — кровь. Много крови. Она заливала куртку, стекала по руке.— Герман! — крикнул Штырь.— Нормально! — выдавил он.Но это было не нормально. Страх — тот самый, который он гнал от себя всю дорогу, — нахлынул разом. Острый, парализующий. Он смотрел на кровь и думал: «Всё. Это конец. Я умру здесь. В этом гараже. В Ачинске. И никто не узнает».Он прижался к колонне. Руки тряслись. Пистолет почти выпадал.— Герман! — Адам оказался рядом. — Ты как?!— Ранен.— Куда?— В плечо.Адам схватил его за руку, посмотрел.— Не смертельно. Держись. — Он вложил ему в руку пистолет. — Слышишь? Держись. Мы почти закончили.Герман смотрел на него. На его прозрачные глаза, на шрам, на каменное лицо.— Я боюсь, — прошептал он.— Знаю. — Адам сжал его плечо. — Я тоже. Все боятся. Но мы не можем остановиться. Понял?Герман кивнул.---Он стрелял. Ещё и ещё. Он не думал. Просто делал. Просто выживал.Когда всё стихло, в гараже лежали тела — восемь или девять. Кто-то ещё стонал в углу, но Штырь подошёл и добил.Герман сидел на полу, прижавшись к колонне, с зажатым плечом. Кровь пропитала куртку, пальцы, рукав.Адам подошёл. Присел рядом.— Живой?— Живой.— Хорошо. — Адам помолчал. — Ты молодец. Не сломался.Герман посмотрел на него.— Я боялся.— Все боялись. — Адам встал. — Поехали. Нам ещё обратно добираться. Обратная дорога была тихой. Герман сидел на заднем сиденье, с перевязанным плечом, смотрел в окно на тёмную степь.Он думал о том, что чуть не умер. Снова. Что страх — тот самый, который он гнал от себя, — вернулся. И остался.Он думал о Вилене. О том, что скажет ей. О том, что она будет плакать.Он думал о родителях. О том, что отец будет ругать его. А мать — плакать.Он думал о Вадиме. О мальчике с серыми глазами.И он думал о том, что ещё не всё потеряно. Что он ещё может найти правду. Что он ещё может вернуться домой.Живым.

Глава 30 Тишина

После Ачинска прошло две недели.Плечо заживало медленно — рана была неглубокой, но Герман берёг руку, ходил осторожно, не поднимал тяжёлого. Адам дал ему передышку — без заданий, без вызовов. Сказал только:— Отдыхай. Пока не понадобишься.Герман не спросил, когда понадобится. Просто кивнул и ушёл.Первые дни он почти не выходил из дома. Спал — много, жадно, будто навёрстывал всё, что недоспал за полтора года. Просыпался, ел, снова ложился. Смотрел в потолок. Думал.Странное было чувство. Он привык к постоянному напряжению — к тому, что нужно быть начеку, что за тобой смотрят, что в любой момент может случиться что-то. А теперь — тишина. Никто не звонил. Никто не приходил. Никто не ждал.И в этой тишине он впервые за долгое время услышал себя. Свои мысли. Свои чувства. Свои страхи.Он боялся. По-прежнему. Но теперь этот страх не был острым, парализующим. Он был тихим, глубоким, как боль в заживающей ране. Он был с ним. Он стал частью его.И это было нормально.Он стал чаще бывать у родителей.Приходил без предупреждения — просто стучал в дверь, входил, садился на кухне. Мать поила его чаем, поила долго, с мятой, с мёдом. Отец садился напротив, читал газету, иногда поднимал глаза — и молчал.Они не говорили о делах. Не говорили о «Северном». Не говорили о том, чем он занимается. Просто были рядом. Просто молчали.И в этом молчании было что-то тёплое. Что-то, чего он не чувствовал раньше.Однажды мать сказала:— Ты стал чаще приходить.— Да.— Хорошо. — Она улыбнулась. — Мне нравится.Он посмотрел на неё. На её лицо — усталое, но живое. На её руки — натруженные, но тёплые.— Я тоже, — сказал он.С Виленой было иначе.Он приходил к ней вечером — уставший, но спокойный. Она встречала его у двери, забирала пальто, шляпу. Ведра его на кухню, где уже стоял чай, где пахло чем-то тёплым.Они сидели рядом. Молчали. Иногда говорили о пустяках — о соседях, о погоде, о том, что она видела в магазине. Иногда она рассказывала о своей работе — она работала в ателье, шила платья на заказ. Иногда он рассказывал о детстве — об Игнате, о дворе, о том, как они бегали по крышам гаражей и мечтали о будущем.Она слушала. Не перебивала. Не задавала вопросов.И он чувствовал, что может говорить. Что может быть собой. Что может не притворяться.Однажды она сказала:— Ты знаешь, что я тебя люблю?Он замер. Посмотрел на неё.— Знаю.— А ты?Он молчал. Долго. Потом сказал:— Я не знаю, что такое любовь. Я давно забыл. — Пауза. — Но я знаю, что хочу быть с тобой. Что хочу возвращаться к тебе. Что хочу, чтобы ты была рядом. Это любовь?Она улыбнулась.— Наверное. Для тебя — да.Он стал чаще бывать у Лены с Вадимом.Приходил не с пустыми руками — приносил игрушки, сладости, какие-то мелочи. Вадим встречал его у двери — радостный, с криком «Дядя Герман!».Они играли в машинки, строили из кубиков, рисовали. Герман не умел играть с детьми — не знал, как. Но Вадим не замечал. Он просто брал его за руку и тянул в свою комнату.— Дядя Герман, а расскажи про папу!И Герман рассказывал. О том, как они с Игнатом бегали по двору. Как строили шалаши. Как дрались с пацанами из соседнего района. Как мечтали стать милиционерами.Вадим слушал, открыв рот. Потом говорил:— Я тоже буду милиционером. Как папа.Герман смотрел на него и чувствовал, как что-то сжимается в груди.— Будешь, — говорил он. — Обязательно будешь.Однажды вечером он сидел у Вилены на кухне. За окном шёл снег — тихий, густой, первый по-настоящему зимний снег. Она что-то готовила — что-то простое, но пахло так, что у него текли слюнки.Он смотрел на неё. На её длинные чёрные волосы, на её руки, на её спину. И думал о том, что впервые за долгое время ему спокойно. Не страшно. Не больно. Просто спокойно.— Вилена.— Да?— Спасибо.Она обернулась.— За что?— За то, что ты есть.Она улыбнулась. Подошла. Поцеловала его в лоб.— Дурак, — сказала она. — Я всегда буду.Он вернулся домой поздно. Снег всё ещё шёл — тихий, густой. Он стоял у окна, смотрел на двор, на заснеженные машины, на фонари.Он думал о том, что через несколько дней снова начнётся работа. Снова дела. Снова кровь. Снова страх.Но сейчас — сейчас была тишина. И он был благодарен за неё.Он лёг спать. Впервые за долгое время — без снов. Без кошмаров.Просто спал.