Read the book: «Злодейка для альфы. Мама для его волчат»
Глава 1. Ключ от холодной комнаты
Ключ застрял в замке. Я повернула его ещё раз, и с той стороны двери кто-то перестал скрести по дереву.
От этого стало хуже, чем от скрежета. В узком коридоре пахло мокрой шерстью, угольной пылью и чем-то сладким, вроде лекарственной мази; по полу тянуло холодом из-под двери. За мутным оконцем высоко над моей головой темнела не то ночь, не то поздний зимний день. Я стояла босиком на каменных плитах, в чужом длинном платье, с разбитой губой и ключом, который вдавился зубцами в ладонь. Последним, что я помнила до этого коридора, был жёлтый свет у дверей детского отделения и собственный голос: «Не оставляйте Лёву одного, он боится закрытого пространства». Потом звякнуло стекло под ногой, земля ушла вбок — и всё. Я успела подумать о том, что опять не купила хлеба домой. Теперь о хлебе думать было поздно, а за дверью находился ребёнок. В этом я была уверена так же, как в том, что не могла оказаться здесь по собственной воле.
— Слышишь меня? — сказала я, наклонившись к замку. Голос вышел низковатый, с непривычной хрипотцой. — Я открываю. Отойди, пожалуйста, от двери.
Ответа не было. Ключ повернулся, когда я приподняла тяжёлую створку за железную ручку. Доски задели камень; я протиснулась внутрь и прежде всего ощутила запах яблок, давным-давно сгнивших в бочке. В кладовой стояли пустые ящики, а возле дальнего, у самой наружной стены, сидел мальчик. На вид ему было лет шесть. Весь маленький, тонкий, в белой рубашке, расстёгнутой у горла. Он обхватил колени, пряча лицо, и только светлые пряди торчали над локтями. Когда я шагнула ближе, из-под рубашки показалась тёмная полоска хвоста, нерешительно дёрнулась и замерла.
Я остановилась. Ребёнку, которого заперли в темноте, всё равно, какими словами взрослый объяснит свою доброту. Ему нужна открытая дверь и возможность решить, приближаться ли к ней.
— Я оставлю её открытой, — сказала я. — Меня зовут…
Сказать «Алиса» оказалось почему-то страшнее, чем увидеть хвост. Имя было моим, настоящим; от произнесённого вслух оно могло стать здесь лишним. Я не закончила фразу и услышала быстрые шаги в коридоре.
— Госпожа Ларен? — позвал женский голос. — Я думала, вы уже поднялись к себе.
Дородная женщина в тёмном платье с белыми манжетами остановилась у порога. В руках у неё был подсвечник. Она посмотрела сперва на меня, потом на мальчика; рука со свечой опустилась ниже.
— Вы же сказали, до утреннего колокола.
Мальчик поднял голову. Глаза у него были серые с янтарём вокруг зрачков; он смотрел не на меня, а на женщину. Увидев, что та не входит, он поспешно спрятал пальцы под колени. На запястье была тонкая цепочка из тусклого белого металла, стянутая слишком тесно: кожа по краям вздулась красным.
— Он давно здесь? — спросила я.
Женщина перевела взгляд на мои босые ноги. Мне стало ясно, что странной выгляжу и я сама, и мой вопрос.
— С ужина, госпожа. Вы велели не выпускать его, пока не перестанет принимать волчий облик за столом. Я возражала насчёт кладовой, но вы… — Она осеклась, потому что я уже присела перед мальчиком на расстоянии вытянутой руки.
Горло у меня стянуло. Я не знала, сколько часов прошло с ужина и кто отдал приказ голосом женщины, чьё лицо, наверное, носила теперь я. Но мальчику было холодно сейчас. Он дышал поверхностно, втягивая воздух носом с едва слышным посвистом. На кирпичном полу возле его ноги лежал надломленный сухарь.
— Я передумала, — сказала я женщине, не оборачиваясь. — Принесите одеяло и тёплую воду. И позовите лекаря, если он в доме. Как его зовут?
— Господин Освальд уехал в посёлок. Вернётся к ночи. — Женщина помолчала. — Мальчика зовут Тей, госпожа.
Я кивнула, как будто спрашивала только для порядка.
— Тей. Я трону тебя за руку, чтобы посмотреть на цепочку. Можно?
Он дёрнул плечом, спрятал руку ещё глубже и посмотрел на открытую дверь. Я отодвинулась так, чтобы не загораживать проход.
— Пока не хочешь — не надо. Идти сможешь сам? Одеяло принесут сюда.
Тей медленно встал. Его качнуло; одной ладонью он придержал ящик, другой закрыл запястье. Ростом он едва доставал мне до груди, но смотрел с таким вниманием, каким дети обычно следят за незнакомой собакой: не на лицо, а на плечи и руки, потому что именно оттуда начинается беда. Я поднялась первой, опять чуть отступила, и он прошёл к выходу, не задев меня платьем. На пороге его остановил слабый звон цепочки. Я почти не услышала звука, однако мальчик скривился, словно рядом с ухом провели ножом по тарелке.
— Госпожа Ларен, — тихо сказала женщина, — браслет сдерживающий. Если снять его без разрешения, он опять обратится. Вам самой потом…
— Как вас зовут?
Вопрос прозвучал грубо, хотя я старалась иначе. Она вскинула голову; в её лице мелькнуло упрямство.
— Ульма. Я служу в этом доме двадцать три года.
— Ульма, мы сейчас отведём Тея к огню. Про браслет поговорим там, где он не мёрзнет.
Она не двинулась. Я взяла у неё подсвечник, поставила свечу на широкий подоконник и протянула свободную руку мальчику — не к ладони, а рядом, чтобы он мог её взять или не взять. Тей прошёл мимо. Его маленькие босые ступни оставляли на камне сухие грязные следы. Ульма посмотрела на них и наконец пошла за одеялом.
Дом оказался длинным и чужим; собственные ноги, к моему неудобству, знали дорогу лучше меня. За двумя поворотами начиналась галерея с тёмными портретами. Сквозь окна было видно двор под снегом и высокую стену, за которой торчали чёрные верхушки елей. Под портретом женщины с двумя детьми горел одинокий камин. Тей остановился у его решётки, но не сел: он ждал разрешения, а я мучительно вспоминала, где могут держать кресло, чашку, хоть что-нибудь, что в нормальном доме не приходится выпрашивать.
— Здесь можно сесть, — сказала я, указывая на низкую скамью. — И у огня тоже можно. Только близко не придвигайся: сначала нужно согреть руки постепенно.
За спиной что-то щёлкнуло. Я обернулась и увидела на верхней площадке лестницы двух мальчиков. Старшему было лет одиннадцать, младшему — восемь или девять. Они стояли так близко друг к другу, что белая рука младшего почти исчезала в складках старшего сюртука. Старший держал прямую спину; пряди тёмных волос падали на глаза, и он не убирал их, чтобы не шевельнуться. Младший обхватил перила, перевесился через них и рассматривал открытую дверь кладовой в конце галереи. Оба были обуты, одеты аккуратно, даже чересчур аккуратно для детей перед сном.
— Тей, — окликнул старший.
Малыш поднял голову, и только тогда стало видно, как сильно он дрожит. Старший сбежал по лестнице; младший за ним, не отставая ни на ступень. Я едва успела убрать ноги, прежде чем они оказались возле скамьи. Старший сперва взглянул на браслет. Затем на меня.
— Он ничего не разбил, — сказал он. — Я видел, это сделал Нокс. Если вы хотите наказать кого-то за ужин, накажите меня.
Младший резко втянул воздух, но не возразил. Мне не понравилось, как спокойно прозвучало «накажите меня», будто это было не предложение, а давно известный порядок. Я посмотрела на него ещё раз. Нокс, значит. Оба ждали, пока я решу, какую цену заплатят за открывшуюся дверь.
— За что именно? — спросила я.
Старший насторожился.
— За чашу с вареньем. За обращение в столовой. Вы сказали, Тей должен научиться вести себя за столом как человек.
При слове «человек» малыш натянул рукав на браслет. Нокс заметил это и встал так, чтобы закрыть брата от меня плечом, хотя был всего на голову выше его. Я прикусила язык до боли; губа и без того ныла. Надо было говорить ясно, но от каждой слишком быстрой попытки заверить их, что всё хорошо, в горле вставала фальшь. Всё было плохо. Дверь по-прежнему стояла открытой в конце галереи, мальчик по-прежнему носил металл, от которого ему больно, а лицо женщины, запершей его, было теперь у меня.
— Чашу можно вымыть, — сказала я. — Тея закрывать было нельзя. Я этого больше не сделаю.
Старший смотрел на меня долго, затем подал младшему руку, и тот тут же вцепился в его пальцы. Руки на браслете Тея он так и не коснулся.
Ульма принесла шерстяное одеяло и кружку тёплой воды. За ней шла девушка с подносом, на котором лежали хлеб и миска бульона. Ульма остановила её у двери, явно не желая выставлять слуг свидетелями происходящего, но Нокс уже увидел еду. Он отвернулся с такой старательной небрежностью, что я поняла: голоден тоже.
— Три миски, — попросила я девушку. — И ложки.
— Госпожа, кухню прибрали, — возразила Ульма. — Дети ужинали.
— Я не спросила, сколько они съели. Если бульона нет, принесите хлеб, сыр, что осталось. И позовите лекаря, когда вернётся.
Тей отпил из кружки. Я следила, чтобы он не проглотил всё сразу; губы у него были бледные, а руки слишком холодные. Ульма набросила одеяло ему на плечи, и он терпел прикосновение ровно столько, сколько требовалось, после чего забился под шерсть целиком. Старший остался возле него стоять.
— Ты Арден? — спросила я, рискнув предположить имя по мелькнувшему в голове обрывку: чернильная строка, три записи, старший — Арден. Он моргнул. — Я хочу, чтобы вы пока посидели вместе. Ульма, покажите мне, где хранятся ножницы с тонкими концами. И, пожалуйста, побудьте с ними до моего возвращения.
— Вы собираетесь срезать серебро? — Арден произнёс это так тихо, что Ульма едва ли услышала.
— Я хочу посмотреть, что там у него под браслетом. И спросить лекаря, как его безопасно снять.
— Он ничего не скажет, если вы рядом.
Ульма проводила меня наверх, а я успела рассмотреть в окне двор под первым снегом. На лестнице часы показывали половину девятого. Она заметила кровь на моей губе и сказала, что возле кладовой разбилась лампа: должно быть, я упала. Голова действительно болела. Какие-то вещи — собственное имя, детское отделение, где я работала, — помнились слишком отчётливо; какие-то, без которых здесь не прожить и дня, исчезли начисто. Я спросила, когда вернётся хозяин, и Ульма нахмурилась: северный альфа был в дозоре, ожидали его к ночи.
Комната гувернантки оказалась жаркой и аккуратной, без единой вещи, которую хотелось бы назвать любимой. В зеркале стояла светловолосая женщина с острым подбородком и моей разбитой губой. Ей было около тридцати. Алисе Савиной, которую принимали на работу в детское отделение по паспорту, исполнилось тридцать четыре. Я потрогала холодную раму, но отражение повторило мой жест и не стало понятнее. На столе лежала тетрадь с подписью «Мира Ларен». Под датами и именами детей она записывала не уроки, а проступки. «Арден препятствует воспитанию братьев». «Нокс лжёт и ворует». «Тей принимает звериный облик от волнения; холод и серебро дают лучший результат, чем разговоры». Последняя строка объясняла, отчего мальчики смотрели на меня с таким страхом. Она не объясняла, как я оказалась в теле женщины, способной её написать.
Я закрыла тетрадь. Снизу донёсся голос Нокса, сердитый, но уже не испуганный, и стук посуды. Вернувшись в галерею, я увидела, что все трое ели принесённый бульон. Тей держал ложку повреждённой рукой и морщился при каждом звоне браслета. Я попросила Ульму сразу позвать Освальда, когда тот вернётся, чтобы он осмотрел кожу и снял серебро. Арден следил, как я ставлю тетрадь на подоконник; я не стала прятать её. Нокс, прожёвывая хлеб, наконец рассказал, что у Тея показались уши, когда тот спросил за ужином, как держать ложку перед гостьей. Мира сказала, что господин альфа не станет растить зверей в своём доме. Мальчик смутился ещё сильнее, а потом оказался в кладовой. Я не перебивала Нокса и не просила его поверить, будто прежняя гувернантка исчезла навсегда. Он всё равно услышал бы ложь раньше слов.
За окнами мелькнули фонари. Во дворе послышался ритмичный стук копыт, затем негромкая команда и скрип ворот. Ульма убрала с подноса пустые чашки, выпрямилась, будто вслед за ней поднялся весь дом.
— Господин альфа вернулся.
Арден едва заметно придвинул Тея к себе. Нокс взял брата за свободную руку. Они словно встали между отцом и мной на случай, если я расскажу свою версию вечера. Я встала, ощущая под голыми ступнями холод, и попросила Ульму не уводить детей, пока не придёт лекарь. Она посмотрела на меня с недоверием, но не успела ответить: внизу уже распахнулась входная дверь.
Мужчина вошёл в галерею без свиты, хотя за окнами ещё слышались голоса конюхов. На вороте его тёмного дорожного плаща белел снег. Он снял перчатки, на ходу передал их Ульме и только тогда увидел троих детей у камина. Лицо у него было усталое, с резкой складкой между бровей и неровным старым шрамом под правым ухом. От него пахло морозом, лошадью и каким-то хвойным дымом; странно, что я различила всё это с нескольких шагов. Арден поднялся, но отец уже посмотрел на Тея и остановился.
— Почему он не в постели?
— Его заперли после ужина в холодной кладовой, — сказала я, пока Ульма не успела выбрать более мягкое слово. — Я выпустила его около половины девятого. Раньше нужно было. На руке ограничитель, кожа под ним повреждена. Лекаря ждём.
Тей сжался под одеялом. Мужчина медленно повернул голову ко мне; я выдержала взгляд, хотя почувствовала себя возле края высоты. Не от красивой опасности, о которой можно читать с удовольствием, а от простой мысли, что у этого человека достаточно власти заставить меня отвечать за вечер, которого я не помнила.
— Кто его запер?
— По моему распоряжению, — сказала я. — Ульма исполнила его. Подробности есть в тетради.
— Кладовая? — Он произнёс слово негромко. Сыновья замерли, и он сразу заметил это; прикусил следующую фразу, отступил от меня и подошёл к скамье. — Тей. Я сяду рядом?
Мальчик не ответил, но чуть сдвинулся к Ардену. Отец сел на противоположный край скамьи, не забирая его из рук старшего. Тот держал лицо неподвижно, а между пальцев у него белела костяшка брата.
— Покажи мне руку, — попросил мужчина.
Тей приподнял край одеяла. Отец взял его ладонь так осторожно, что мне стало ещё тяжелее стоять у огня. Он разглядел красные полосы, ссадину у замка, тёмный налёт. Спросил, больно ли пальцам. Тей пошевелил ими; когда серебро едва звякнуло, отец быстро придержал цепочку двумя пальцами, чтобы та не ударилась о кожу снова. Нокс смотрел на эти пальцы, будто собирался проверить, не ошибутся ли они.
— Ограничитель должны были снять перед сном, — сказал мужчина. Он обращался не только ко мне. Ульма опустила глаза. — Арден, ты пытался попасть к брату?
— Ключ был у госпожи Ларен. Я просил вас позвать, но госпожа Ульма сказала, что вы вернётесь поздно и это пустяки.
Ульма открыла рот, закрыла его и кивнула. Лицо у неё стало землистым.
— Я виновата, господин. Мне следовало войти туда самой.
— Да, — ответил он. — Следовало.
Никакого грохота кулаком по столу. Он не стал обещать расправу в присутствии детей. Мне почему-то именно это заставило крепче вцепиться в спинку кресла. Его гневу не нужно было искать форму: он уже знал, что сделает, когда дети окажутся в безопасности.
— Я сам дождусь Освальда, — сказал он и наконец посмотрел на меня. — Госпожа Ларен, вы свободны от занятий с моими сыновьями. На сегодня и до моего отдельного распоряжения. Оставайтесь в своей комнате.
Тей отвернулся к огню. Арден не выглядел победителем; скорее он не поверил, что решение уже принято. Нокс уставился на меня, открыто ожидая, что я начну торговаться, жаловаться на их поведение или притворюсь оскорблённой. Я хотела сказать: «Я же открыла дверь». Хорошо, что не сказала. Человек, поджёгший дом, не становится героем оттого, что подал ведро.
— Я пойду, — сказала я. — До этого ответьте: Освальд знает, что браслет сегодня не снимали? Если он решит, что Тей носил его положенное время, осмотр может…
— Я скажу ему сам.
Он оборвал меня резко, но по делу. Я молча вышла из галереи. На лестнице пришлось остановиться: колени дрожали, а поручень оказался таким холодным, будто тоже стоял на улице. Снизу долетали голоса детей. Арден спросил, разрешат ли им остаться вместе этой ночью. Отец ответил, что да, и велел Ульме подготовить тёплую спальню с тремя кроватями. У него был низкий голос, почти без интонаций, и Тей отозвался на него коротким звуком, которого прежде от него не слышали ни я, ни, кажется, остальные.
В комнате я опять увидела туфли на полке и всё-таки поставила их к кровати. Пока искала тряпицу для разбитой губы, под тетрадью обнаружился сложенный вчетверо лист. На нём не было ни обращения, ни подписи: «Не позволяйте мальчикам спать вместе в ночь первого снега. Младшего держать отдельно. Отец должен увидеть последствия до приезда Совета». Последняя фраза была написана другой рукой; перо продавило бумагу так, что её можно было прочесть на обратной стороне пальцами. Я перечитала «отец должен увидеть» и посмотрела на снег за окном. Отправитель знал о возвращении Рагнара и рассчитывал на страх Тея. Я не знала, послушалась ли Мира письма или просто воспользовалась случаем. Вложила лист в конверт и оставила на виду.
Ульма принесла воду для разбитой губы. На мой вопрос о браслете ответила, что знала: перед сном его следовало снять. «Тогда почему не сняли?» Она долго поправляла фитиль лампы, которому ничего не требовалось. Потом сказала, что после трёх сменившихся наставников боялась опять оставить мальчиков без учения и однажды уже слышала от Миры угрозу уехать, если прислуга начнёт вмешиваться. Я спросила, куда бы делись мальчики. Ульма вскинула глаза, но ответить не успела: снизу позвали лекаря. Мне хотелось сказать ей что-нибудь жестокое; я слишком ясно помнила, как сама держала у двери ключ.
Освальд прошёл к детям, не заходя ко мне. Сквозь пол я слышала голоса и вдруг короткий вскрик Тея. Дверь была открыта; я стояла посреди комнаты, пока не поняла, что у мальчика наконец снимают цепь и мне не нужно идти вниз, чтобы это проверить. Лекарь пришёл позже с потемневшим серебром на ладони. Он сказал, что кожа заживёт, если несколько дней не тревожить её, а потом осмотрел мою голову, проверил зрачки и попросил пройти вдоль ковра. Удар объяснял боль и отрывочные провалы в памяти, но, конечно, не объяснял Алису Савину. Я рассказала ему ровно столько, сколько могла подтвердить Ульма. Освальд велел немедленно позвать его при рвоте или сильной сонливости. Браслет он положил на стол: «Хозяин просил оставить его здесь до разговора с вами».
Позднее Рагнар вошёл в мою комнату с тетрадями в руках. На стол он положил снятую цепочку. Без детского запястья она казалась почти невесомой.
— Освальд говорит, вы ударились головой. Поэтому и открыли дверь?
— Из-за двери перестали доноситься звуки. Я испугалась за Тея.
— Прежде вы слышали его и оставляли там. — Он не повысил голоса. От спокойствия этих слов мне захотелось заслониться ладонью. Я могла рассказать невероятную правду: вечером в этом теле была не я. Но у детей осталась бы та же женщина с ключом, не нашедшая сил ответить за случившееся. — У вас есть ещё что сообщить?
Я протянула конверт. Рагнар прочёл лист не садясь. На последней строке поднял глаза.
— Почерк узнаёте?
— Нет. Кто такой Совет?
— Сейчас не вы задаёте вопросы, госпожа Ларен. — Он сложил бумагу, но оставил её возле цепи. Потом добавил: — Через шесть дней они приедут проверять моих сыновей. Откуда взялся этот лист, выясню. И почему мои дети боялись позвать меня, тоже.
— Тетради не заставили вас усомниться во мне?
— Оставляли. — Он постучал пальцем по корешку верхней. — Я слишком редко бывал дома и верил этим страницам. До утра оставайтесь здесь. К мальчикам — только при Ульме или Освальде. Дорогу занесло; утром решу, как вас отправить и кто ответит за прежние записи.
Он уже взялся за ручку, когда заметил мои босые ноги.
— Наденьте обувь, госпожа Ларен. Мне завтра нужны ответы.
Серебряную цепь он оставил. На внутренней пластинке была крошечная метка трёх пересечённых ветвей; у застёжки темнел свежий припой. Я положила её на чистую салфетку. Одной царапины было мало, чтобы понять, кто приказал причинить ребёнку боль, зато утром можно будет показать её Освальду. Снизу доносились голоса мальчиков: Нокс о чём-то спорил, Арден ответил сквозь смех, а вслед за ними послышалось тихое, неуверенное тявканье. Я подошла к двери и не открыла её. Сегодня они спали вместе. Завтра мне предстояло встретиться с ними без ключа в руке и без права требовать, чтобы они забыли, у кого он был.
