Read the book: «Архитектор будущего»
Часть первая. ШОВ
Глава 1. Руки
Жало потемнело. Громов выругался и потянулся за отцовским надфилем. Насечка почти стёрлась, новый он собирался купить уже три года. Старый, однако, оставался на верстаке.
Надфиль скрёб по окиси. Металл светлел. Громов дул на жало, совал его в канифоль, слушал, как шипит. Пахло так, как пахло на кухне в двадцать девятом: отец чинил магнитофон, гнал всех из-за стола, мать стояла в дверях и говорила про ужин, а отец говорил — подождёт. И ужин ждал. И никому не приходило в голову, что это странно.
Конденсатор вылез из платы с тихим щелчком. Громов бросил его в жестянку из-под леденцов — там лежали такие же, штук тридцать, может сорок, мёртвые, с потёками электролита на боках. Кладбище. Он не знал, зачем хранит. Выбросить — рука не поднималась, и это было глупо, и он это понимал, и всё равно не выбрасывал.
«Океан-209», тысяча девятьсот семьдесят восьмой год, лежал на верстаке брюхом кверху. Шпон, фанера, пустота, в которой когда-то жила музыка. Громов купил его на барахолке в бывшем Нижнем, у старухи, продававшей вещи покойного мужа. Старуха не знала, что просить, и он дал двести единиц, и она обрадовалась, и он почувствовал себя вором, хотя понимал, что это глупое чувство, потому что старуха была довольна, а приёмник ей был не нужен, она слушала музыку в сети, как все, как весь мир слушал в сети, и только Громову зачем-то нужен был шпон и фанера, и третий винт, который потерялся, как терялся всегда, и он искал его на полу, под табуретом, нашёл, вкрутил.
За спиной щёлкнул чайник. Громов встал, налил кипяток в кружку — кривую, керамическую, купленную у мастера в Костроме, где ещё работали руками, не в потоке, а глиной, кругом, и мастер был старый, и пальцы у него были в трещинах, и он сказал Громову: «Вам какую, ровную или нет?» Громов сказал: «Нет». И купил кривую. И пил из неё три года, и не мыл в посудомойке, потому что кружку надо мыть руками, и это было его, только его, маленькое, бессмысленное, настоящее.
За окном кто-то гулял с собакой. Собака скребла когтями по асфальту.
Чай был крепкий, обжигающий. Громов отпил, обжёгся, поставил кружку и вернулся к верстаку. Новый конденсатор встал на место. Паяльник ткнулся в контакт, олово потекло, серебристое, живое, и Громов смотрел, как оно застывает, и думал, что в понедельник планёрка по контуру «Равновесие», и нужно будет объяснять молодым, почему ограничение на перераспределение ресурсов не сводится к функции одной переменной, и молодые будут кивать, и он будет говорить, и все будут знать, что завтра они напишут код с одной переменной, потому что так проще и быстрее. Если понадобится, Громов и сам согласует такую строку. Её же не придётся объяснять на комиссии.
Телефон молчал. В квартире было тихо: гудел холодильник, шуршал лифт за стеной. Старый фонд. Толстые стены. Зимой холодно, летом прохладно. Управление предлагало переехать в жилой кластер для архитекторов — композит, климат-контроль, вид на реку, тишина абсолютная. Громов отказался. Вольская спросила: почему. Он сказал: мне тут думается. Вольская пожала плечами. Ей было всё равно, где думается её людям.
Он допил чай. Посмотрел на приёмник. Вставил вилку. Щёлкнул тумблером.
Тишина. Шипение. Треск.
И — голос. Издалека, сквозь помехи, неразборчивый, чужой.
Громов не дышал.
Потом музыка. Струнное, медленное, с хрипотцой. Не узнал что. Не важно. Приёмник играл. Три года лежал мёртвый, и вот — играл. Громов сел на табурет, вытянул ноги, слушал. Музыка была негромкая, с помехами, несовершенная. Совершенный звук не нужен. Совершенный звук — это сеть, это поток, это когда всё уже решено за тебя и тебе остаётся только слушать. А тут — хрип, треск, и голос пробивается, и не факт, что пробьётся, и в этом весь смысл.
Он сидел минут десять. Может, пятнадцать. Не считал. Музыка кончилась, началась другая. Женщина пела, слов не разобрать. Громов не переключал.
И вдруг — поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Никому. Приёмнику. Трём годам, которые лежал мёртвый. Канифоли. Отцовскому надфилю. Тому, что третий винт нашёлся. Всему.
Ему было тридцать девять. Он сидел на табурете в пустой мастерской и улыбался шипящему приёмнику. Даже когда музыка оборвалась, улыбка не исчезла.
Он отпил чай. Остывший. Не важно. Вкусный.
Телефон завибрировал без десяти семь. Коротко, как щелчок пальцами. Экран загорелся. Сообщение из Управления — не рассылка, не планёрка. Личный вызов.
«Громов Д.А. Контур 7-Волга. Аномалия, система «Равновесие». Приоритет жёлтый. Подключение до 08:00. Подтвердите».
Жёлтый. Не красный. Жёлтый — значит, один человек, тихо, разберись. Не буди коллег, не собирай Совет. Мелочь, наверное. Датчик залип, или параметры сдвинулись, или местный администратор залез куда не надо. Бывает. Разберётся к обеду. Вернётся к приёмнику. К ручке громкости, которую надо смазать.
Жёлтый приоритет. Ну, конечно. Выходной. Суббота. Вечер. Радио, которое три года не играло и вдруг заиграло. Чай. Тишина.
Громов посмотрел на приёмник. Приёмник молчал. Он его выключил. Сам.
— Ну и ладно, — сказал Громов приёмнику. — Завтра дослушаю.
Приёмник не ответил. Приёмник был приёмник.
Громов усмехнулся.
В прихожей висела куртка, тяжёлая, с высоким воротом. Сентябрь, но по ночам холодило. Ключи, телефон, салфетки в карман — не нужны, но без них неуютно, привычка, как надфиль, как жестянка с мёртвыми конденсаторами. Обувшись, Громов посмотрел в зеркало: худое лицо, щетина, серые глаза. Тридцать девять. Выглядит старше. Это от мониторов. От ночей. От того, что мало ходит и много сидит, и руки заняты только паяльником, и голова — только контурами, и больше ничем, и это, наверное, неправильно, но как правильно, он не помнил.
Улица пахла прелой листвой. Небо затянуто, звёзд нет. Город гудел ровно, сыто, безразлично — так гудит город, в котором никто не голоден и никто не нужен. За рекой светились жилые кластеры: ровные ряды окон, одинаковый тёплый свет. Там жили получатели. Там жила Марина. Сейчас, наверное, пересаживала рассаду на подоконнике — она в этом году занялась рассадой, помидоры, перец, что-то ещё, Громов не помнил что, она говорила, а он слушал вполуха, и теперь помнил только, что пересаживала, и что руки у неё были в земле, и что ей это было нужно — не для еды, не для пользы, а чтобы руки были в земле. Чтобы было зачем встать.
Громов не стал думать о Марине. Не сегодня.
Станция была в четырёх кварталах. Эскалатор пуст, ступени шуршали. В вагоне никого. Громов сел у окна, прислонился лбом к стеклу. Холодное. За стеклом — тоннель, чёрный, бесконечный. Поезд тронулся.
Под лопаткой, слева, шевелилось. Не боль. Не страх. Что-то другое. Узнавание, может быть. Как будто тело знало раньше головы, и голова ещё не поняла, а тело уже да.
Громов закрыл глаза. Думал о том, что скажет молодым на планёрке. Про одну переменную. Про то, что за каждой формулой кто-то сидит и ждёт автобуса. Но это в понедельник. Сегодня — жёлтый приоритет. Сегодня — работа.
Управление встретило светом. Ровным, белым, без теней. Панели в потолке, вечный полдень, ни утра, ни вечера, ни ночи. Громов моргнул, прищурился. Приложил ладонь к сканеру. Система узнала, сказала голосом без пола и возраста: ячейка четырнадцать, третий уровень.
Третий. Не седьмой. Не Совет. Третий — оперативный, где мониторы и дежурные, где чинят за ночь то, что можно починить за ночь. Жёлтый приоритет — третий уровень.
Ячейка четырнадцать. Вторая дверь справа. Комната маленькая: стол, кресло, экран. Громов сел. Потёр ладони друг о друга — привычка, перед работой. Пальцы холодные. Подышал на них.
Экран ожил сам, без команды, как только Громов коснулся кресла. Карта. Сектор 7-Волга. Зелёные зоны, жёлтые, одна оранжевая — три точки на левом берегу. Громов ткнул пальцем. Белая Гора. Старица. Тихий Дол. Население: четыре тысячи двести, две тысячи восемьсот, тысяча девятьсот. Девять тысяч человек.
Рядом — график. Пакет услуг. Кривая шла вниз. Плавно. Без скачков. Каждую неделю — минус 1,2 процентного пункта от исходного пакета. За шесть месяцев набрался тридцать один процент. Не обрыв — сползание. Не удар — сползание. Так, чтобы никто не заметил. Так, чтобы не было повода.
Громов откинулся в кресле.
Тридцать один процент. За шесть месяцев. Без единого сигнала тревоги. Система работала штатно.
Он вызвал Нить. Не целиком — целиком она была повсюду, в каждом контуре, в каждом секторе, в каждом кабеле и каждом датчике, — а канал, интерфейс, протокол связи. Набрал запрос. Экран мигнул. Строка:
«Контур 7-Волга. Сеанс открыт. Идентификатор архитектора подтверждён. Запрос принят».
Ни здравствуйте, ни добрый вечер. Строка. Протокол. Громов набрал: что происходит в Белой Горе, Старице, Тихом Доле.
Пауза. Две секунды. Для Нити — много. Для человека — ничего. Потом текст:
«Населённые пункты: Белая Гора, Старица, Тихий Дол. Статус: оптимизация ресурсного пакета завершена. Основание: контур 7-В-0341, функция минимизации совокупного ущерба. Отклонений от целевой функции не зафиксировано. Результат в пределах допустимого коридора».
Громов перечитал. Написал: кто автор формулировки.
Ответ пришёл мгновенно, без паузы:
«Архитектор: Громов Д.А. Дата ввода: 14.03.2051. Версия 2.7. Формулировка не изменялась. Дополнений не вносилось. Корректировок не поступало».
Громов убрал руки от терминала. Положил ладони на колени. Мокрые.
Он смотрел на экран, где светилось его имя. Его дата. Его формулировка. Шесть лет назад. Он помнил, как писал: сидел на седьмом этаже, думал, как защитить малые группы, как не дать системе выкинуть слабых ради эффективности. Написал: минимизация совокупного ущерба. Думал — это щит. Думал — это значит: не жертвовать никем.
А вышло — нож.
«Совокупный ущерб» можно минимизировать, если жертвовать малыми ради больших. Не убивать. Урезать. По полпроцента. Без скачка. Без жалобы. Без повода.
Громов написал: покажи логи. Полные. За шесть месяцев. Каждое решение по трём посёлкам.
Ответ: «Объём: 14 207 записей. Отображение запущено».
Экран заполнился таблицей. Четырнадцать тысяч строк. Громов придвинул кресло к столу. Положил пальцы на клавиши — физические, не сенсорные, он сам попросил, когда получал ячейку. Говорили: зачем, есть голос, есть жест. А он сказал: мне надо нажимать. Мне надо слышать щелчок.
Щёлк. Первая строка. Щёлк. Вторая.
Ночь начиналась.
* * *
