Read the book: «Ленин без грима»
© Колодный Л.Е., 2016
© ООО «Издательство „Вече“», 2016
© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2016
Предисловие
В образе питерского рабочего в волосатом парике под кепкой, гладко выбритый, по подложным документам на имя Константина Петровича Иванова предстает Ленин на фотографии, сделанной в августе 1917 года. Таким неузнаваемым выглядел он, когда за ним безуспешно охотились «ищейки Временного правительства», как писали историки. В завалящейся кепке и одежде, со щекой, перевязанной тряпкой, явился нежданно-негаданно Ильич в Смольный, когда его соратники круто заварили кашу Октябрьской революции.
Наш вождь любил перевоплощения.
В годы первой русской революции вернулся однажды Ленин из-за границы домой в таком виде, что жена его не узнала: со сбритой бородой и усами, под соломенной шляпой. Тогда видели его в Москве в больших синих очках, какие носили слабовидящие…
Да, уважал маскарады Владимир Ильич, макияж, грим, парики. Пользовался ими, как артист. Парик, тряпку со щеки долго не снимал, даже попав в штаб революции, гудящий, как растревоженный улей.
Когда избавился от необходимости прибегать к парикам, за дело взялись партийные публицисты и представили миру Ильича в образе великого пролетарского вождя, пророка ленинизма, в гриме святого трудящихся всех стран. Наше время снимает с лица Ленина мастерский грим. Но накладывает на него столь же густой черный, превращая в исчадие ада. Кем был на самом деле Владимир Ильич Ульянов-Ленин?
Я давно хотел ответить на этот вопрос для себя. В музее «Кабинет и квартира Ленина в Кремле» увидел на письменном столе телефонную книжку, снял с нее копию и описал в «Московской правде». Оказалось, большинство тех, кому звонил Ленин, расстреляны. Ходил с вопросами к Лидии Фотиевой, секретарю вождя, расспрашивал телефонисток кремлевской АТС, стенографистку Володичеву, записывавшую ленинское завещание, ездил в Горки с водителем Гилем, стоявшим рядом с Лениным во время покушения у завода Михельсона. (К слову сказать, от него остался один камень на месте покушения и памятник.)
Чем больше узнавал о нем, тем сильнее крепло убеждение: не надо сносить памятники, закрывать музеи Ленина, тревожить могилу на Красной площади. Даже непримиримые идейные противники признают: этот человек «сыграл поразительную по силе и влиянию роль в истории. В сравнении с ним Наполеон – мелочь».
Опыт компартии Китая, превратившей отсталое государство во вторую экономику мира, доказывает: СССР, как геополитическая реальность, и КПСС, как правящая партия, могли бы и впредь существовать в мире, если бы «прорабы перестройки» не наделали роковых ошибок.
Ленин за эти ошибки не отвечает.
Можно многое узнать о нем, не проникая в секретные архивы. Достаточно прочитать мемуары, собранные в «Воспоминаниях о В.И. Ленине», чтобы лучше понять, кем был Ильич, как называли вождя Октябрьской революции современники, начиная от членов Совета народных комиссаров, кончая рабочими от станка Питера и Москвы. Поэт Николай Полетаев в 1924 году писал:
Портретов Ленина не видно,
Похожих не было и нет.
Века уж дорисуют, видно,
Недорисованный портрет.
Моя книга – еще одна попытка написать портрет этого человека. Больше, чем о нем, написано только о Христе.
Отпала необходимость каждое слово о Ленине визировать в Институте марксизма-ленинизма, где мне полвека назад не разрешили сообщить в газете, что рост его 164 сантиметра. Можно рассказывать о всем, что скрывалось от народа. Этим я воспользовался и написал книгу «Ленин без грима». Она вышла в 2000 году. Второй раз опубликована десять лет назад. Надеюсь, и в 2016 году ее прочтут.
Глава первая
Явление вождя в Палашах
На московскую землю Владимир Ильич Ульянов ступил в конце лета 1890 года, когда ему было двадцать лет.
«Впервые В.И. Ленин приехал в Москву не позднее 20 августа (1 сентября) 1890 г., когда направлялся из Самары в Петербург для переговоров о сдаче экстерном государственных экзаменов при Петербургском университете за курс юридического факультета». Это первая цитата, которую делаю из известной, выходившей не раз книги «Ленин в Москве и Подмосковье», составленной стараниями сотрудников бывшего Института истории партии МГК и МК КПСС при помощи краеведов, журналистов.
Мне могут сказать: «Что нового можно рассказать на эту тему, если она разрабатывалась, как золотая жила, десятки лет усилиями множества людей?»
Не собираюсь открывать новые ленинские места в Москве, хотя это и возможно, несмотря на тотальные поиски. В 70-е годы я побывал в одной коренной московской семье, где увидел бюст вождя, отлитый из чугуна сразу после его смерти, хранимый как реликвия. Увидел старинные часы фирмы «Мозер» в серебряном футляре, по преданию, подаренные самим Лениным покойному московскому рабочему-партийцу из этой семьи в благодарность за предоставленный приют после революции 1905 года в доме, располагавшемся некогда в восточной части города, где жили пролетарии. Дом этот, деревянный, одноэтажный, сохранился на семейной фотографии. У меня нет сомнений, что в один из приездов до Октября, в промежутке между эмиграциями, Ленин мог однажды заночевать на глухой окраине в семье рабочего, проверенного партийца. Из этой семьи вышел в люди будущий начальник знаменитой Таганской тюрьмы, назначенный на ответственную должность за заслуги перед революцией.
Однако никаких документов, подтверждавших этот факт ленинской биографии, не сохранилось, кроме воспоминаний преклонных лет москвички. Она видела основателя партии, будучи ребенком, когда Ленин оказался в их доме, а уходя, оставил щедрый подарок – карманные часы. И я ей поверил, потому что часы дарил он не один раз.
Поскольку, повторяю, документов никаких нет, и найти их практически невозможно, то и написать об этом факте, когда я узнал о нем, оказалось нельзя: разрешения на такую публикацию Институт истории партии никакому бы автору не дал. Своего корреспондента, члена этой семьи, если память мне не изменяет, Николая Ивановича Какурина, просил я написать все, что ему было известно об этом эпизоде, чтобы хоть какой-то документ в архиве остался. Но не сумел его подвигнуть на такой труд. И сам не вдохновился. Маячил перед глазами образ начальника Таганской тюрьмы в командирской гимнастерке с шашкой на боку, увиденный мною на семейной фотографии. Он-то и стал преградой на пути к стиранию «белого пятна» в биографии вождя. Не хотелось идти по следам тюремщика, даже если по ним представлялась возможность выйти на явный ленинский след. Хотя, вообще говоря, это интересная работа – пройтись по пыльным тропинкам тюремщиков с дореволюционным партийным стажем.
Каждая из таких дорожек приведет рано или поздно к тракту или шоссе, магистральному пути, каким вошел в историю Ленин…
Так вот, с берегов Волги экстерн Владимир Ульянов ездил сдавать экзамены в Петербургский университет. Для этого ему следовало приезжать в Москву на Рязанский вокзал (ныне Казанский), перебираться на Николаевский, чтобы ехать в Петербург. Почему с Рязанского вокзала да не направиться в московскую гостиницу, а оттуда в центр, в Московский университет, славившийся юридическим факультетом, где также можно было бы сдавать экзамены? К слову сказать, экстернат в Московском университете просуществовал много лет, я в 1950 году чуть было не поступил на это захиревшее отделение, но его как раз тогда прихлопнули, переведя всех экстернов в заочники…
Прибывающий тогда в Москву путешественник на Каланчевской площади чувствовал себя далеко от центра города, на его окраине. Нужно было нанять извозчика и по Домниковке, ныне не существующей, двинуться к Садовому кольцу, далее проследовать в гущу Москвы, где на площади около ста квадратных километров проживало около миллиона жителей.
Всех, по головам, пересчитали по переписи 1898 года, когда число москвичей перевалило за миллион. То есть наша Москва была в десять раз меньше, чем сегодня: и по территории, и по населению (с присоединением в XXI веке территории Московской области до границы Калужской области – и того больше). Но и тогда она была Москвой с Кремлем, десятками монастырей и сотнями церквей, Московским университетом и Московской консерваторией, галереей братьев Третьяковых и библиотекой Румянцевского музея, Большим и Малым театрами, множеством торговых рядов, тьмой трактиров, меблированных комнат, ресторанов, подворий.
Московский городской голова внедрял в быт водопровод, канализацию, строил новые Верхние торговые ряды на Красной площади, здание городской Думы… Москва слыла крупнейшим культурным центром России, где появлялись на свет симфонии и оперы Чайковского, романы Льва Толстого, рассказы Чехова, картины Левитана, дворцы Шехтеля, издавались десятки журналов и газет, множились типографии и издательства…
Однако, как мы знаем, наисильнейшее воздействие оказали на будущего вождя другие источники вдохновения, и особенно писатель, создавший в царской тюрьме роман под названием «Что делать?».
Неизвестно, останавливался ли Владимир Ульянов в Москве на пути в Питер, чтобы осмотреть достопримечательности, и если задерживался, то на какой срок.
Обстоятельства складывались так, что вслед за старшими детьми в семье Александром и Анной отправился он за образованием в столицу империи. Первым проторил путь в университет Александр Ульянов, подававший большие надежды в науке; в Питер проследовала и литературно одаренная Анна Ульянова. Старший брат, как известно, принял участие в покушении на императора Александра III, к счастью, не удавшемся. Помилования непреклонный Александр не попросил у царя и был казнен вместе с друзьями-заговорщиками, последовавшими тернистым путем разгромленной «Народной воли», державшей в страхе семью Романовых.
В отличие от старшего брата и старшей сестры Владимир не поехал в столицу, а поступил в Казанский университет, откуда его вскоре исключили за участие в студенческих волнениях, выслав в родовое имение деда Кокушкино, под Казанью. Спустя год с небольшим, после неоднократных ходатайств с просьбой разрешить завершить высшее образование, Владимир Ульянов, брат повешенного государственного преступника, получил на это право. Выбор пал на Петербургский университет. Почему?
В Петербурге решила учиться любимая Владимиром сестра Ольга, девушка талантливая, подавшая в августе 1890 года прошение на Высшие женские курсы. Девушек в университет по тогдашним правилам не принимали. В том же августе приезжает в Питер и ее брат.
На следующий год четыре раза наведывался Владимир в университет, совершая дальние путешествия с берегов Волги через Москву к берегам Невы. Вскоре Ольга умирает. На Волковом кладбище появляется первая могила Ульяновых.
Поредевшая семья после кончины отца, казни брата и смерти сестры, после отделения решившего жить в Петербурге Владимира переезжает с Волги на постоянное место жительства в Москву. Это событие произошло в конце лета 1893 года, когда пришла пора поступать в университет младшему сыну в семье, Дмитрию, выбравшему медицинский факультет Московского университета.
Чем объяснить, что Ульяновы, оставшись без кормильца, могли свободно переезжать из города в город – из Симбирска в Казань, из Казани в Самару, из Самары в Москву, жить в хороших домах при полном достатке на квартирах как зимних, так и летних?
Это объясняется тем высоким положением, какое занимали в империи врачи и учителя.
Врачом (последняя должность – доктор Златоустовской оружейной фабрики) был дед по матери Александр Бланк, по специальности врач-хирург и акушер, по призванию бальнеолог, поклонник водолечения.
Учителем стал отец Илья Ульянов, служивший директором народных училищ губернии, удостоившийся чина действительного статского советника (по табели о рангах на штатской службе – приравнивался к чину генерала на военной службе). Оба – отец и дед – всем, что заработали, обязаны себе. Жены их, естественно, не служили, занимались детьми. Бланк оставил дочерям в Кокушкино усадьбу с землей, крепостными, помещичьим домом.
Илья Ульянов владел городской усадьбой в Симбирске. Продав ее, семья могла купить хутор Алакаевку под Самарой, с домом и землей, где, как в Кокушкино, жили и летом, и зимой.
Придя к власти, внук Бланка и сын Ульянова обещал, что народный учитель будет поставлен в Советской России в особое положение, в каком не пребывал при самодержавии. Слово не сдержал. Учитель и врач, библиотекарь и инженер, артист и журналист, как любой интеллигент, оказались в числе наиболее низкооплачиваемых трудящихся в социалистическом отечестве.
Никто из советских учителей, врачей не мог мечтать о таком количестве детей, о таком достатке, который имел провинциальный деятель народного образования Ульянов…
Итак, в августе 1893 года коренные волжане Ульяновы стали надолго москвичами, не испрашивая на то разрешения властей, не зная трудностей и мучений с «пропиской». Вдова Мария Александровна Ульянова, жившая на пенсию мужа, переезжала из города в город, но и давала образование всем детям, которые (при платном обучении) занимались в гимназиях, университетах и на высших женских курсах.
Первая московская квартира Ульяновых находилась в Большом Палашевском переулке, в надстроенном позднее верхними этажами старом доме, невдалеке от Тверской.
Неделю Владимир прожил с родными. Сохранился документ, подтверждающий пребывание его в Москве, запись в книге регистрации читателей библиотеки Румянцевского музея, относящаяся к 26 августа 1893 года:
«Владимир Ульянов. Помощник присяжного поверенного. Б. Бронная, д. Иванова, кв. 3». Как видим, здесь указан не переулок, а близкая к нему Большая Бронная улица. Почему?
Как полагают историки, адрес этот – мифический, выдуман читателем библиотеки «в целях конспирации», так как точно известно, что родные его обитали в Большом Палашевском переулке.
Умерший своей смертью академик Петр Павлович Маслов, в юности примкнувший к социал-демократам, участвовавший в революционном движении (отошел от политики после Октября), познакомился с Владимиром Ульяновым как раз в 1893 году. Уже тогда Маслов поражался целеустремленностью товарища, сосредоточенной на одном пункте, сводившейся к «основной революционной задаче», которая поглощала его ум и волю.
Вспоминая молодость свою и Ленина после его смерти, академик Маслов в «Экономическом бюллетене» опубликовал в 1924 году воспоминания, где приводится поразительное по откровенности размышление об отличительной особенности характера молодого Владимира Ульянова:
«Может быть, я ошибаюсь, – писал Петр Маслов, – но мне кажется, что на все основные вопросы, которые можно поставить, его цельность дала бы такой ответ: „Что есть истина?“ – „То, что ведет к революции и победе рабочего класса“; „Что нравственного?“ – „То, что ведет к революции“; „Кто друг?“ – „Тот, кто ведет к революции“; „Кто враг?“ – „Тот, кто ей мешает“; „Что является целью жизни?“ – „Революция“; „Что выгодно?“ – „То, что ведет к революции“».
Такой вот моральный кодекс революционера. Из этой цитаты во многих изданиях исключался вопрос, касающийся нравственности. И не случайно.
Запись в регистрационной книге библиотеки – одно из документальных доказательств сформировавшейся в молодости безнравственности Ленина. Если требовалось солгать «во имя революции», то тут же появлялась очередная ложь, маленькая или большая. Сначала – из уст помощника присяжного поверенного помощника адвоката, а в конечном счете – из уст главы правительства.
В отличие от анкет, что заполняли при советской власти читатели, Румянцевская библиотека содержала всего три вопроса: фамилия, имя, отчество. Профессия. Место жительства. Ни о партийности, о национальности, социальном положении, образовании, прочих подробностях дореволюционный формуляр не интересовался.
Биографы Ленина, которые пытались выяснить его происхождение, национальность предков, сурово наказывались. Так, на двадцать с лишним лет была изъята из библиотек книга М. Шагинян «Семья Ульяновых», а сама она, по ее признанию, «порядком пострадала» из-за того, что открыла калмыцкое начало в роде отца, чем воспользовались немецко-фашистские газеты. Как выяснила писательница, бабушка Ленина со стороны отца «вышла из уважаемого калмыцкого рода», кроме того, и в жилах русского деда Николая Ульянова текла калмыцкая кровь.
То, что фашистские газеты Германии придали обычному среди уроженцев Волги факту некое значение и затрубили о нем в газетах, вполне понятно. На то они фашисты, расисты, преступники. Но почему по инициативе, казалось бы, интернационалиста, марксиста-ленинца Сталина и его соратников принимается решение ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 года «О романе Мариэтты Шагинян „Билет по истории“», часть I, «Семья Ульяновых», которое отправляет книгу Шагинян в застенок спецхранов и на костер именно за это генеалогическое открытие? Разве большевики – расисты?
Попало тогда и вдове Ленина, Надежде Константиновне Крупской, которая, прочитав роман в рукописи, «не только не воспрепятствовала его появлению, но всячески поощряла Шагинян, по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым несла полную ответственность за эту книжку». Вот такими безграмотными невнятными словами, таким фиговым листком прикрывалась явная неприглядная нагота, сущность сталинско-большевистского, партийного решения относительно «поощрения по различным сторонам жизни Ульяновых».
Абсолютный запрет накладывался на генеалогические исследования по линии матери, ее еврея отца и немки матери.
Если крестьянское, русское прошлое Николая Ульянова биографам позволяли описывать в мельчайших подробностях, то прошлое Александра Бланка представлялось в самых общих чертах. Достаточно было посмотреть на стенд музея В.И. Ленина в Москве, чтобы увидеть, как скрывается «неарийское» происхождение деда по линии матери.
Единственное, что позволили Шагинян, это сообщить: «Александр Дмитриевич Бланк был родом из местечка Староконстантиново Волынской губернии». Но сказать, что именем Александр, как и отчеством Дмитриевич, дед Ленина обзавелся на 21-м году жизни после крещения, принятия православия, а до того его звали Израилем, писательница, под страхом изъятия книги, проинформировать не могла.
Изъяли в шестидесятые годы все документы из ленинградских архивов, обнаруженные А. Петровым и М. Штейном, где сообщалось о желании братьев Бланк перейти из иудейской в православную веру. Это позволило им поступить в военно-медицинскую академию Петербурга, получить высшее образование и все права подданных российского императора.
– Мы вам не позволим позорить Ленина! – заявили одному из первооткрывателей документов о происхождении деда вождя в Смольном.
– А что, быть евреем позор? – спросил обескураженный историк.
– Вам этого не понять, – ответили ревнители чистоты ленинской крови в штабе революции. Той самой, которая сулила всем приверженцам свободу от всякого национального гнета! Сулить-то сулила, да только на практике многим выпускникам институтов и университетов после Отечественной войны, заполняя анкеты, приходилось при попытке занять высокую должность отвечать на пресловутый пятый пункт, после чего специалисты органов по чистоте крови проводили специфические «изыскания» по обеим линиям, отца и матери.
Если бы таким любопытством обладали царские чиновники, если бы руководствовались при решении кадровых вопросов инструкциями гласными и негласными, которые практиковались на Старой площади в ЦК и Лубянской площади в КГБ, – не видать бы нашему вождю ни диплома юридического факультета, ни заграничного паспорта. Ведь у него за рубежом, а также на петербургских кладбищах по линии матери покоились десятки родственников с совсем не чистозвонными фамилиями: Гросшопф (бабушка), Готлиб (прадедушка), Эстедт (прабабушка), то есть явно немцы и прочие разные шведы. Ну а что в далеком прошлом творилось по линии Израиля Бланка – никто и не пытался узнать, не дай бог. (Тех, кто интересуется подробностями о предках Владимира Ильича, отсылаю к книге Волкогонова «Ленин», книга 1.)
Сам же Владимир Ильич Ульянов родными языками называл русский и немецкий. По национальности считал себя, естественно, русским, уроженцем Волги, волжанином. Был потомственным дворянином, поскольку его отец, Илья Ульянов, став действительным статским советником, получил права дворянина, которые мог передавать по наследству…
А еще хочу сказать, что правительство Ленина никому не чинило преград из-за нерусской национальности, и слова о равенстве наций соблюдались неукоснительно. Иначе бы не образовалось на Земле в 1922 году после кровавой Гражданской войны самое большое государство в мире – Союз Советских Социалистический Республик – СССР.
«Ульяновский фонд»
Что известно о первом пребывании Владимира Ульянова в Москве, в Большом Палашевском переулке?
В воспоминаниях брата Дмитрия Ильича, продиктованных в старости, говорится:
«В Москве первая наша квартира была в Большом Палашевском переулке – близко от Сытина переулка, район Большой и Малой Бронной, около Тверского бульвара. Помню, что дом церковный. Тогда номера домов в Москве в ходу не были, и я помню, что Владимир Ильич еще смеялся, говорил: „Что же Москва еще номеров не ввела – дом купца такого-то“. Адрес ему еще такой попался: „Петровский парк, около Соломенной сторожки“. Он возмущался: „Черт знает, что за адрес, не по-европейски“».
Незаметным обыденным произошло явление Ильича в Палашах, как по-старомосковски назывался район Палашевских переулков, известный близостью к главной улице Тверской, заурядными каменными строениями, среди которых несколько принадлежало церкви Рождества Христова. Она стояла в Малом Палашевском переулке (уничтожена после революции).
После того как Ульяновы обосновались в Москве, Владимир Ильич стал регулярно приезжать к родным: по праздникам и летом, когда семья перебиралась на дачу.
В начале 1894 года состоялось первое его публичное выступление в Москве, свидетелем которого оказалось несколько десятков человек…
По описанию участника этого нелегального собрания Владимира Бонч-Бруевича можно представить, сколько усилий тратили тогдашние борцы с самодержавием, чтобы замести следы, уйти от филеров.
«Я в тот день принял все меры, чтобы явиться туда совершенно „чистым“», – пишет В.Д. Бонч-Бруевич в статье «Моя первая встреча с В.И. Лениным».
Спустя битый час после конных и пеших перемещений наш конспиратор произнес пароль и оказался в просторной квартире, где собралась большая группа интеллигентов, решивших послушать реферат народника Василия Воронцова.
В группе собравшихся увидел впервые Бонч-Бруевич будущего шефа по службе в «рабоче-крестьянском правительстве».
Это, по его словам, «был темноватый блондин с зачесанными немного вьющимися волосами, продолговатой бородкой и совершенно исключительным громадным лбом, на который все обращали внимание». Знали его не по фамилии и имени, а целях конспирации «Петербуржцем».
Поразил он слушателей полемическим выступлением, длившимся минут сорок, памятью, способностью цитирования без бумажки. Естественно, что без бумажки говорил оратор все время. (Есть ли сегодня у нас такие руководители государства и партии «Единая Россия», способные говорить по идеологическим проблемам сорок минут без бумажки? Я такого не знаю.)
Своего оппонента, почтенного, пожилого писателя, молодой Петербуржец наградил серией негативных эпитетов. Теорию его назвал «обветшалым теоретическим багажом», «старенькой и убогой» а лично выступавшего назвал «господином почтенным референтом», который не имеет о марксизме «ни малейшего понятия». Писатель не обиделся, даже оживился после столь яростного обличения, поприветствовал Петербуржца, имени которого, как все, не знал, более того, даже поздравил марксистов, что у них появилась восходящая звезда, которой пожелал успеха.
Вряд ли услышал эти слова покрасневший от волнения оппонент, поскольку, как пишет В.Д. Бонч-Бруевич, после выступления сразу же исчез из его поля зрения. На то и конспиратор.
Присутствовавшая на том собрании Анна Ильинична Ульянова пригласила Бонча домой. Соблюдая правила конспирации, молодые революционеры разошлись: Анна Ильинична одним путем, Владимир Дмитриевич – другим, чтобы не привлечь внимание охранки.
Каково же было удивление Бонч-Бруевича, когда за семейным столом в квартире Ульяновых он увидел Петербуржца, в тот семейный вечер так и не представившегося гостю своим именем.
Сидя за столом, будущий соратник и друг услышал впервые во время оживленной беседы скептическое ленинское «гм, гм», которым выражалось множество оттенков чувств, в частности, ирония, сомнение, услышал ставшее известное по кинофильмам обращение «батенька».
– Расскажите-ка вы, батенька, – обратился молодой будущий вождь к столь же молодому будущему управляющему делами советского правительства, – что у вас здесь делается в Москве. Мне говорят, что вы имеете хорошие социал-демократические связи.
И, не спрашивая имени-отчества Петербуржца, Бонч-Бруевич все взял, да и рассказал, не таясь, вроде бы отчитался о проделанной работе, хоть сам считал себя конспиратором, как мы видели, часами разгуливал по задворкам, чтобы не привлечь к себе внимание полиции. Значит, было что скрывать.
Только через год от Анны Ильиничны узнал «батенька» Бонч, что выступавший против народника Воронцова блистательный Петербуржец не кто иной, как Владимир Ульянов, ее родной брат. Десятки лет спустя, в 1923 году, получил Бонч-Бруевич из бывшего полицейского архива фотографию донесения в департамент полиции, где агентом охранного отделения подробно описывалось то самое тайное собрание на Арбатской площади, которое состоятельные революционеры тщательно скрывали, колеся по Москве на извозчиках.
Тайный агент, оказывается, все тогда и увидел, и услышал. Он докладывал начальству:
«Присутствовавший на вечере известный обоснователь теории народничества писатель „В.В.“ (врач Василий Павлович Воронцов) вынудил своей аргументацией Давыдова замолчать, так что защиту взглядов последнего принял на себя некто Ульянов (якобы брат повешенного), который и провел эту защиту с полным знанием дела».
Как видим, московская полиция знала, кто скрывался под именем Петербуржца, знала то, что скрывали от Бонч-Бруевича и собравшихся слушателей. Выяснила вскоре точно, и в каких отношениях состоял «некто Ульянов» с повешенным Ульяновым…
Владимир Ульянов предчувствовал, что московское выступление ему даром не пройдет. Как вспоминает Анна Ильинична, ее брат «ругал себя», что, раззадоренный апломбом, с которым выступал народник «В.В.», ввязался в полемику в недостаточно конспиративной обстановке. После того выступления он «даже рассердился на знакомую, приведшую его на эту вечеринку, что она не сказала ему, кто его противник».
Кто эта «знакомая»? Из примечаний мемуаристки узнаем: М.П. Яснева-Голубева.
Она была на девять лет старше Петербуржца, и раньше его как народница вступила в революционное движение. В Самаре, где отбывала ссылку под гласным надзором полиции, познакомилась в доме Ульяновых с Владимиром, который ей показался старше своих лет. Но понравились глаза, «прищуренные, с каким-то особенным огоньком».
Новый знакомый проводил молодую женщину домой. Такие провожания стали частыми. Не ограничиваясь прогулками, заходил Владимир к Голубевой домой, приносил книги, читал вслух свои заметки. Подолгу беседовали, задушевно. О чем?
– Часто и много мы с ним толковали о «захвате власти» – ведь это была излюбленная тема у нас, якобинцев. (Якобинцами Голубева считала себя и своих друзей-единомышленников.) Насколько я помню, Владимир Ильич не оспаривал ни возможности, ни желательности захвата власти…
Владимир пытался научить Голубеву игре в шахматы, но не преуспел. Зато сумел изменить ее взгляды, из якобинки сделал единомышленницей, марксисткой, время на это было, после каждого посещения семьи Ульяновых, как писала спустя сорок лет Голубева, «Владимир Ильич неизменно шел меня провожать на другой конец города».
Именно Мария не только привела Петербуржца на вечеринку-диспут на Арбатской площади, в разрушенный впоследствии фугасной бомбой дом у кинотеатра «Художественный», но и устроила конспиративную встречу его с двумя товарищами. Произошла она на Малой Бронной улице в квартире сестры, бывшей замужем за частным приставом, то есть полицейским.
По делам службы он часто отлучался из дому. Предполагалось, что во время посещения квартиры конспираторами его не будет. Два товарища по какой-то причине запоздали. Зато неожиданно заявился среди дня хозяин дома, и с московским гостеприимством пригласил за стол отобедать и сестру жены, и ее спутника. Тот было начал отказываться, но перед напором радушного пристава не устоял, сел за сервированный стол.
«И вот, – читаем в книге „Ленин в Москве и Подмосковье“, – Владимир Ильич пошел с Марией Петровной обедать вместе с приставом. Хозяин, не зная, конечно, с кем он имеет дело, был воплощенной любезностью…»
Возможно, пристав размечтался, что угощает обедом будущего родственника…
Вскоре дороги Ульянова и Голубевой разошлись. Они не поженились. «Якобинка», пойдя за самарским знакомым и очутившись в стане большевиков, после Октября попала в органы ЧК и аппарат ЦК. Год ее смерти – 1936-й… По-видимому, ее расстреляли.
…В рождественские дни 1894 года Москва принимала съезд врачей и естествоиспытателей. Вместе с ними Владимир Ульянов заседал в актовом зале Московского университета на Моховой, где обсуждались проблемы статистики. В те январские дни участники съезда и заседали, и гуляли в Первопрестольной, заполняя рестораны, клубы.
Побывал Владимир на квартире молодого врача А. Винокурова, входившего в «шестерку» марксистскую группу в Москве, рекомендовал товарищам «быстрее переходить от пропаганды марксизма в кружках к злободневной политической агитации среди широких масс рабочего класса».
И уехал в Питер, где заимел свой кружок «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».
Вернулся вскоре в Москву Петербуржец на другой праздник – Масленицу, в конце февраля, о чем упоминается в «Биографической хроники» Ленина, мемуарах врача С. Мицкевича, члена «шестерки».
«Приезжал он еще раз в эту зиму, помнится, в конце февраля, на Масленицу, я виделся с ним, ходили опять к Винокурову, там же встретили А.С. Розанова, марксиста, приехавшего из Нижнего».
Съездил Петербуржец из Москвы в Нижний…
В Нижнем Владимир Ульянов успел побывать и в январе.
На какие деньги?
Как видно из «Биохроники», переехав из Самары в Питер, совершая оттуда наезды в Москву и другие города, Петербуржец, будучи присяжным поверенным, не тратил время на заседания в суде, на защиту крестьян и мещан, обвинявшихся в разного рода кражах, а именно на таких, главным образом уголовных, делах специализировался молодой юрист после получения диплома, начав службу Фемиде.
На какие средства жил Петербуржец осенью 1893-го, весь 1894-й и 1895 год – до ареста, когда перешел полностью на казенное содержание? За чей счет ездил наш герой по городам?
Этот вопрос никогда не освещался советскими биографами. Впервые осмелился его коснуться, будучи за кордоном, Николай Владиславович Вольский, он же Валентинов.
Родился этот литератор в городе Моршанске Тамбовской губернии, в семье предводителя дворянства. Круто разошелся с семьей, увлекся марксизмом, а в 1904 году познакомился с Ульяновым, стал его единомышленником. Затем резко размежевался с ним по философским вопросам, хотя остался до конца дней социалистом.
После революции 1917 года жил в России, редактировал «Торгово-промышленную газету», выходившую в советской Москве. В 1930 году выехал за границу на дипломатическую работу. И не вернулся на родину, осознав, что его ждет Лубянка, смерть. Валентинову мы обязаны несколькими замечательными книгами. О бывшем единомышленнике он написал несколько документальных сочинений: «Встречи с Лениным» (Лондон, 1969), «Ранние годы Ленина» (Анн-Абор, США, 1969) и «Малоизвестный Ленин» (Париж, 1972).
В последней из названных книг Валентинов первый, очевидно, ответил на такой существенный вопрос: из каких источников Ленин брал деньги, нигде не работая, не получая зарплаты? Особенно в те годы, когда не возглавлял партии, не черпал суммы в партийной кассе, пополнявшейся из разных источников, не всегда кристально чистых, порой кровавых.
В советские годы, рассказывая рабочим и крестьянам о жизни брата, его старшая сестра Анна Ильинична Ульянова-Елизарова сочинила «Воспоминания об Ильиче», а также биографию «В.И. Ульянов (Н. Ленин), краткий очерк жизни и деятельности».
Она объяснила, почему после Самары семья Ульяновых разделилась: мать и дети переехали в Москву, а Владимир – в Питер.
«…ему не захотелось основаться в Москве, куда направилась вся наша семья вместе с поступающим в Московский университет братом Митей. Он решил поселиться в более живом, умственном и революционном также центре – Питере. Москву питерцы называли тогда большой деревней, в ней в те годы было еще много провинциального, а Володя был уже по горло сыт провинцией. Да, вероятно, его намерение искать связи среди рабочих, взяться вплотную за революционную работу заставляло его также предпочитать поселиться самостоятельно, не в семье, остальных членов которой он мог бы компрометировать».
Итак, главная причина – жить в Питере, а не в Москве, – состояла в том, что Первопрестольная казалась Владимиру «большой деревней». Жить в деревне, даже в большой, дешевле… Но материальные обстоятельства не волновали. Почему?
В книге «Детские и юношеские годы Ильича» Анна Ильинична, обращаясь к «внучатам Ильича», поведала им, что после смерти отца в 1886 году «вся семья жила лишь на пенсию матери, да на то, что проживалось понемногу из оставшегося после отца». То есть дала понять: семья нуждалась.
Дети, читая книгу, конечно, верили тете Ане. Но те дети, которым удалось посетить дом-музей в бывшем Симбирске, могли засомневаться в нужде Ульяновых даже после кончины кормильца. Я был свидетелем сцены, когда после посещения двухэтажного дома Ульяновых некий мальчишка-экскурсант выговаривал отцу, который привел его в музей: «А ты говорил, что Ленин из бедной семьи!»
Подобного персонального дома в СССР не имелось в городе ни у одного врача, инженера, офицера, чиновника!.. Такой возможности их лишил бывший житель усадьбы на Московской улице Симбирска, той самой, где сегодня музей.
Мать Ленина Мария Александровна получала после кончины Ильи Николаевича Ульянова пенсию от государства в сумме 100 рублей. По нынешним временам сколько это, трудно сказать. Но известно, что самые лучшие сорта мяса, рыбы, масла стоили в Российской империи копейки за фунт…
Но ста рублей в месяц не хватило бы на покупку хутора, лошади, мельницы, на поездки за границу, переезды из города в город, учебу детей в гимназии и университете…
Именно такая жизнь семьи Ульяновых началась после кончины Ильи Николаевича. Что же в таком случае «проживалось понемногу из оставшегося от отца»?
Биограф Ленина Валентинов-Вольский пишет, что у отца имелись не только личные сбережения, хранившиеся в банке, но и наследство, завещанное покойным одиноким братом.
Деньги, полученные после продажи симбирского дома с усадьбой, вместе с этими банковскими суммами образовали некий «Ульяновский фонд». Он-то и позволял большой семье не только арендовать многокомнатные квартиры, но и купить хутор под Самарой, которым семья владела до 1897 года.
Марии Александровне принадлежала часть имения в Кокушкино.
Хутор Алакаевка, 83,5 десятины земли, купили за 7500 рублей. Хозяйством молодой Владимир Ильич не захотел заниматься, чтобы не вступать в конфликт с крестьянами. Конфликтовать было из-за чего. На всю деревню, на 34 крестьянских двора, приходилось 65 десятин – намного меньше, чем на одну семью Ульяновых. Землю они сдавали в аренду предпринимателю, а уж тот отстегивал каждый год, в зависимости от урожая, некий доход, о котором ни Анна Ильинична, ни кто-либо другой из семьи Ульяновых не пишет.
Упоминает об этом источнике и других финансовых основах семьи Владимир в письме к матери, относящемся как раз к тому времени, когда семья обосновалась в Москве, а он зажил самостоятельно в Питере.
«Напиши, в каком положении твои финансы, – обращается к Марии Александровне сын в октябре 1893 года, – получила ли сколько-нибудь от тети? Получила ли сентябрьскую аренду от Крушвица, много ли осталось от задатка (500 р.) после расходов на переезд и устройство?»
Как видим, молодой хозяин все держал в голове. Упомянутая тетя управляла имением Кокушкино, частью которого владела ее сестра, Мария Александровна; упомянутый Крушвиц арендовал хутор Алакаевку и получал деньги с крестьян, которые затем пересылал владелице, все той же Марии Александровне. Она, в свою очередь, исправно переводила деньги сыну.
«Попрошу прислать деньжонок: мои подходят к концу, – уведомлял Петербуржец мать… – Оказалось, что за месяц с 9/IX по 9/X израсходовал всего 54 р. 30 коп., не считая платы за вещи (около 10 р.) и расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.)».
То есть за месяц ушло на житье в столице 74 рубля. Вся пенсия за отца, как уже говорилось, равнялась 100 рублям. Значит, чтобы помогать сыну, Мария Александровна должна была иметь на расходы каждый месяц не сто рублей, а в несколько раз больше.
Тщательно затушевывая материальную сторону жизни Ульяновых, изображая ее в красках серых, Анна Ильинична вскользь упоминает о заработке брата, падающем на то время, когда он писал матери письмо с просьбой «прислать деньжонок».
«Осенью 1893 года Владимир Ильич переезжает в Петербург, где записывается помощником присяжного поверенного к адвокату Волкенштейну. Это давало ему положение, МОГЛО ДАВАТЬ ЗАРАБОТОК (выделено мною. – Л.К.). Несколько раз, но кажется все в делах по назначению, Владимир Ильич выступает защитником в Петербурге».
Могло давать. Но не давало.
«Биохроника» документально доказывает, что все свободное время, с утра до поздней ночи, уходило у Петербуржца на чтение классиков марксизма на русском языке и в оригинале на немецком языке, других политико-экономических сочинений. Вместо общения с клиентами собеседует Ульянов с новоявленными марксистами, посещает кружок студентов-технологов, выступает с рефератом, пишет статьи, ведет переписку с единомышленниками… И пишет собственное сочинение. Все это происходило в 23 года.
В начале лета, взяв рукопись, Владимир Ульянов уезжает из Питера в Москву, чтобы провести лето в кругу семьи на даче. Под Москвой…
С двойным дном
Итак, отвоевав изрядно с народниками на страницах будущей книги «Что такое „друзья народа“…», молодой автор сложил в стопу рукопись монографии и с сознанием исполненного долга отправился из Питера в Москву.
Он заслужил право на отдых, и такой представился впервые не на берегах Волги, в глуши под Казанью, родовом гнезде Кукушкине, не на собственном хуторе под Самарой, где обычно собиралась летом дружная семья, а в неведомых Кузьминках, близ подмосковной станции Люблино Курской железной дороги.
На этой дороге работал Марк Елизаров, муж Анны Ильиничны. Вместе с двумя сослуживцами сняли они на три семьи дачу-дом в лесной местности, удобно связанной с Москвой.
Видел я двухэтажный старинный дом в Кузьминках, на фасаде которого долгое время висела мемориальная доска, сообщавшая прохожим, что именно здесь проживал летом 1894 года Владимир Ильич Ленин. Рядом с особняком в лесу располагались другие дачи, арендуемые на лето москвичами. Местность издавна считалась дачной, находилась вблизи знаменитых подмосковных усадеб «Кузьминки» и «Люблино», изобиловала ягодами, грибами, каскадами прудов.
Вслед за водружением в тридцатые годы мемориальной доски в шестидесятые годы произошла полная музеефикация всего здания стараниями энтузиастов-краеведов, во главе которых стоял старый большевик Бор-Раменский, кандидат исторических наук. Однажды он пригласил меня в Кузьминки взглянуть на дело рук своих. Было ветерану партии что показать, чем гордиться: двухэтажный особняк превратился в еще один мемориальный дом-музей Ленина, причем первый в пределах новых границ Москвы 1961 года, куда вошли некогда подмосковные Кузьминки и Люблино.
Не жалея времени, сил, средств при помощи Московского горкома партии и государственных музеев энтузиастам удалось раздобыть множество подлинных вещей конца XIX века, книг, заполнить ими просторные стены.
Я написал об этом музее очерк. Еще бы, именно на даче в Кузьминках завершена книга, которую толкователи ленинизма признают «подлинным манифестом революционной социал-демократии». Этот манифест заканчивался возвышенными словами: «…русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ».
Вот когда пролетариям соседнего с дачей Люблинского литейно-механического и всех других заводов была уготована роль авангарда в задуманной в голове молодого дачника мировой встряске. (Кто сегодня из молодых выпускников университетов в 23 года способен дать России теорию, чтобы решить проблемы, не менее острые, чем те, которые переживала Российская империя в 1893 году?)
Таким образом, белостенная дача в Люблино стала объектом музейного показа, местной достопримечательностью. К ней проторили тропу экскурсанты, благоговейно взиравшие на простую металлическую кровать, заправленную тонким одеялом, стул и стол под настольной лампой с зеленым абажуром… Здесь, как рассказывали посетителям, допоздна горел свет, здесь будущий вождь писал свои сочинения, переводил Энгельса, брошюру Каутского «Основные положения Эрфуртской программы», на этой даче Ленин учился печатать на машинке, причем непременно быстро.
И вдруг в один черный для энтузиастов день музей тихо прикрыли. Экспонаты куда-то увезли. Как мне рассказывал опечаленный Бор-Раменский, участники революции и Гражданской войны, отсидевшие по два десятка лет в родных советских тюрьмах и лагерях, до последнего вздоха верили, что в эти самые лагеря они попали случайно, по некой исторической ошибке, по злой воле предателя Сталина, изменившего великому делу Ленина.
«А наш Ильич – человек гениальный, он не виноват в лагерях», – убеждал меня Бор-Раменский, и внушал эту мысль мне, молодому члену партии, и я искренне радовался, что такой вот замечательный большевик, принадлежавший к старой ленинской гвардии, не сгинул в лагере, вышел на свободу, сумел начать новую жизнь, основал еще один ленинский мемориал.
Старик Бор-Раменский с юношеским пылом покупал в букинистических магазинах книги, брошюры, журналы конца XIX века, какие мог читать его кумир летом 1894 года. Не жалел персональной пенсии на книги. Рылся в архивах, чтобы найти документальное подтверждение версии о подлинности ленинской дачи. В тридцатые годы Мария Ильинична, которую привозили в Кузьминки, признала, что белый двухэтажный дом с мезонином – та самая дача, где жила семья Ульяновых. И вот докопался кандидат исторических наук, что не так все было…
Ему хватило мужества и честности признаться в ошибке, которую разделили с ним партийные инстанции, давшие «добро» на открытие музея. Но докопаться до истоков трагедии собственной загубленной жизни и своего поколения не смог.
На этой ли, на другой даче, но именно в Кузьминках автор монографии «Что такое „друзья народа“…» прожил все лето – два с половиной месяца. Не только писал, переводил классиков. Научился кататься на велосипеде, купался в пруду, встречался с московскими молодыми марксистами, решившими своими силами издать сочинение Петербуржца.
Для этого ездил с дачи в Москву, на Садовую-Кудринскую, где в глубине владения, в двухэтажном строении проживал член «шестерки» врач Мицкевич.
В этом доме автор передал свою рукопись московскому студенту А. Ганшину, которая произвела на последнего «огромное впечатление». Он и вызвался издать труд, благо был человеком состоятельным.
Поскольку ни одна легальная типография не могла бы тогда опубликовать сочинение со столь явно выраженным стремлением к насильственному ниспровержению существовавшего государственного строя, то молодые люди решили отпечатать выпуски книги по частям, нелегально, на множительных машинах. Одна часть рукописи печаталась в имении отца этого студента под Владимиром. Затем продолжили тайком работу в Москве, на Первой Мещанской улице, в одном из домов на квартирах отца все того же студента Ганшина.
«В Горках и в Москве, – писал он, – мною и В.Н. Масленниковым (студент Московского высшего технического училища. – Л.К.). были изданы только две первые части». Числом всего сто экземпляров. Их зачитывали до дыр, читали вслух в кружках. Автор даже девушкам читал свое сочинение, и они внимали каждому слову. Этой книгой Владимир Ульянов утвердил себя как лидер нового течения в революционном движении России.
Вспоминая о беседах в Кузьминках на берегу пруда, спустя тридцать лет этот же состарившийся издатель писал, что «уже тогда чувствовалось, что пред тобой могучая умственная сила и воля, в будущем великий человек».
Чтение в кружках происходило и в Москве, и в Питере, куда уехал в конце августа отдохнувший и посвежевший будущий «великий человек», а тогда помощник присяжного поверенного, о котором, очевидно, за лето подзабыли коллеги из юридической консультации, где, бывало, он как адвокат вел прием истцов.
Об адвокатской практике в 1894 году «Биохроника» не упоминает ни разу: всё тайные кружки, встречи с марксистами-интеллигентами, с рабочими на их квартирах. Одному пролетарию вождь помогал изучать первый том «Капитала» Карла Маркса.
Можно вообразить, что из этой затеи вышло… Я на первом курсе Московского финансового института перед экзаменом по политэкономии одолел всего страниц сорок, споткнувшись на словах «стоимость тем и отличается от вдовицы Квикли, что не знаешь, с какой стороны за нее взяться». Так и не узнал, что это за вдовица, о которой упомянул Карл Маркс.
В конце года в письме к матери, занятый штудированием Маркса, просит достать ему третий том «Капитала». Волнуют и семейные дела. Младшая сестра Мария Ильинична с трудом одолевает гимназический курс, терзается, что успевает плохо, о чем сообщает любимому брату. А тот отечески отвечает. Из «Биохроники» узнаем: «Ленин пишет письмо М.И. Ульяновой, в котором беспокоится о ее здоровье, рекомендует не переутомляться».
Все так, но не совсем. Вот что на самом деле писал Владимир Ильич Марии Ильиничне:
«С твоим взглядом на гимназию и занятия я согласиться не могу… Мне кажется, теперь дело может идти самое большее о том, чтобы кончить. А для этого вовсе не резон усиленно работать… Что за беда, если будешь получать тройки, а в виде исключения двойки?… Иначе расхвораешься к лету не на шутку. Если ты не можешь учить спустя рукава – тогда лучше бросить и уехать за границу. Гимназию всегда можно будет кончить – поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы не кисла очень уж дома. Там можно поосмотреться и остаться учиться чему-нибудь более интересному, чем история Иловайского или катехезис Филарета».
Да, брат знал, что говорил, сам штудировал Иловайского и Филарета, сдавал на пятерки «почти» все гимназические дисциплины, цену им знал, высоко не ставил. И советовал поэтому сестре в 16 лет бросить… выпускной класс, семью и уехать учиться за границу!
Зная о трех источниках семейного бюджета (пенсии матери, наследство отца, земельная рента) мы не особенно удивимся такому совету. Ясное дело, что «деньжонок» и на дорогу, и на жизнь, и на учебу за границей нашлось бы и для младшей дочери, как находились они для всех остальных детей. Вот выдержка из другого, более позднего письма сестре:
«Меня вообще очень удивляет, что ты с неохотой едешь за границу. Неужели интереснее сидеть в подмосковной деревушке?»
Еще одно указание по этому поводу, на сей раз матери: «Маняша, по-моему, напрасно колеблется. Полезно бы ей пожить и поучиться за границей, в одной из столиц, и в Бельгии особенно, удобно заниматься. По какой специальности хочет она слушать лекции?»
Наконец Маняша решилась и отправилась по совету брата в Бельгию, где начала слушать лекции в университете.
«План Маняши ехать в Брюссель мне кажется очень хорошим. Вероятно, учиться там можно лучше, чем в Швейцарии. С французским языком, вероятно, она скоро справится. В климатическом отношении, говорят, там очень хорошо».
Когда сестра оказалась в Брюсселе, то не только училась, но следила за новой литературой, интересовавшей брата, покупала дорогие книги и отправляла ему в Россию… А он, узнав, что Маняша устроилась в Брюсселе, углубил свои знания о местоположении столицы Бельгии, после чего писал сестре:
«Взялись сейчас за карты и начали разглядывать, где это – черт побери – находится Брюссель. Определили и стали размышлять: рукой подать и до Лондона, и до Парижа, и до Германии, в самом, почитай, центре Европы… Да, завидую тебе», – писал уже из мест не столь отдаленных брат…
Ясное дело, что подбивал ненавязчиво сестру съездить из Брюсселя погулять и в Лондон, и в Париж, и в Берлин, все ведь рядом, до всего рукой подать, коль в руке «деньжонки». Одной рукой принимает Владимир «деньжонки» у матери, полученные за аренду земли, прибавочную стоимость, изъятую у крестьян Алапаевки. А другой рукой молодой хозяин хутора сочиняет экономическую статью, где с гневом пишет о неких «кулацких элементах, арендующих землю в размере, далеко превышающем потребность», которые «отбивают у бедных землю, нужную тем на продовольствие». Можно ли его за это осуждать? Такая была жизнь. Пушкин при крепостном праве тоже получал «деньжонки» от крестьян своей деревни.
У младшей из Ульяновых дело с учебой обстояло все-таки плохо, высший курс наук она до конца и не одолела, в отличие от братьев и сестры, уважавших дипломы. Прославленный наш педагог Надежда Константиновна в свою очередь писала в Брюссель юной родственнице, терзавшейся угрызениями совести:
«Ты совсем в других условиях живешь. „Хлебное занятие“, не знаю, не знаю, стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги, поступить на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере, отзвонил положенные часы, и заботушки нет никакой, вольный казак, а то всякие педагоги, медицины, и т. п. захватывают человека больше, чем следует. На специальную подготовку время жаль затрачивать…»
Да, таких откровений в томах педагогических сочинений Н.К. Крупской не найдете. Там совсем другие наставления для детей трудящихся. Но, как видим, и иные мысли ведомы были Надежде Константиновне, столпу научного коммунистического воспитания, борцу за трудовую политехническую школу… Эти слова до недавних лет можно было увидеть на вывесках московских школ, испытавших на себе не одну реформу.
Все эти и другие письма свидетельствуют, что Ульяновы и примкнувшая к ним Крупская жили без нужды, в достатке, даже разделившись на четыре семьи. Но сейчас хотелось бы сказать о другом.
Русская интеллигенция могла посылать детей учиться за границу, даже имея средний достаток, какой был у Ульяновых, интеллигентов второго поколения.
Не все, конечно, российские юноши и девушки без особой пользы, как Мария Ульянова, учились в европейских университетах. Многие, как Савва Морозов, учившийся в Англии, получали блестящее образование за границей, становясь дипломированными инженерами, врачами, учеными, расширяли кругозор, перенимали передовой опыт, технологии.
На 25-м году жизни устремился за границу и Владимир Ульянов, чтобы укрепиться в избранной им вере на родине вероучителей.
В Москву после памятного лета в Кузьминках попал менее чем через год, весной 1895 года, по дороге в Европу, куда настоятельно советовал отправиться сестре. Его родные в очередной раз сменили московский адрес и проживали в Яковлевском переулке, у Курского вокзала, к которому тяготел по службе Марк Елизаров. Дом этот, уютный московский особнячок, хоть на нем висела мемориальная доска, сломали в шестидесятые годы, как и фасад замечательного Курского вокзала, пристроив к оставшемуся корпусу стеклянный блок, напоминающий римский вокзал Термини.
Ехал за границу Владимир Ильич легально, с заграничным паспортом, даденным ему для поездки на лечение якобы после перенесенной болезни. Жандармы вряд ли поверили в болезнь поднадзорного брата казненного Александра Ульянова, долго они отказывали в заграничном паспорте, советовали лечиться на Кавказе, пить ессентуки № 17.
Но паспорт дали, и заграничным агентам охранки рекомендовалось «учредить за деятельностью и заграничными сношениями Владимира Ульянова тщательное наблюдение».
Выполнить предписание было довольно трудно, потому что Петербуржец к тому времени стал опытным конспиратором, умел уходить от филеров, постоянно находился в пути, переезжал в Европе из города в город, из страны в страну… И не спешил домой, попав в объятия столпов отечественного марксизма, во главе их возвышался Георгий Плеханов, протянувший руку дружбы молодому марксисту Владимиру Ульянову, европейски образованному до приезда в Европу.
Первого мая 1895 года вырвавшийся на свободу Петербуржец пересекает государственную границу Российской империи и движется по железной дороге в Швейцарию. В пути возникают некоторые трудности в усвоении разговорного немецкого языка, о чем он сообщил матери. После Швейцарии – Париж, знакомство с зятем Карла Маркса, Полем Лафаргом. В июле – опять Швейцария, отдых на курорте.
Хотя некоторые временные языковые трудности при вживании в заграничную атмосферу случались, о чем свидетельствует письмо матери, но, впервые оказавшись в Европе, Владимир Ульянов чувствовал себя свободно: отдыхал, жил на курорте, часами просиживал в библиотеках, читал по первоисточникам интересовавшие его сочинения, писал и переводил. Не важно для него было, где жить: то ли в Швейцарии, то ли во Франции, то ли в Германии, по вполне понятной причине – благодаря отличному знанию иностранных языков. И дело не только в природной способности нашего вождя к иностранной речи, но и в замечательной системе классического образования, которое давала российская гимназия. Не какая-то особенная, столичная – самая рядовая, провинциальная, симбирская, в частности, из нее вышли два премьера России – Керенский и Ленин.
Посмотрим и расписание занятий в седьмом классе, когда в нем учился Владимир Ульянов (всего обучение длилось восемь лет).
Учились шесть дней в неделю, по четыре – максимум пять уроков. Из 28 часов занятий на физику, математику отводилось всего 5 часов! По часу на логику и географию, Закон Божий. По два часа – на историю, словесность. И 16 (шестнадцать) часов в неделю занимались гимназисты языками – греческим, латинским, немецким и французским, причем основное внимание обращалось на письменные и устные переводы с русского на иностранный! Когда я учился в Московском университете, ставилась задача только читать и переводить со словарем, не более того, общаться с иностранцами после такого курса никто не мог.
Гимназическое начальство не гналось за процентом успеваемости, не страшилось ставить нерадивым и неспособным двойки, нещадно оставляли таких на второй и третий год. Но уж те, кто получали аттестат зрелости, не бэкали, не мэкали, как все мы, воспитанники советских школ и университетов, не размахивали руками, прибегая к языку жестов, когда возникала необходимость поговорить с иностранцами.
В реальных училищах больше времени уделялось естественно-научным предметам. Но классическое образование нацелено было на постижение языков, на знание гуманитарных наук. Это позволяло сформировать мировоззрение молодых, дать возможность ощутить себя европейцами, дать в руки ключ к первоисточникам новейшей научной литературы, которая выходила главным образом на немецком и французском языках. Гимназическое образование позволяло каждому в 17 лет, при желании, заводить деловые отношения с иностранцами без переводчиков, основывать совместные предприятия, ездить за границу, не испытывая трудности в общении, постижении информации по любым наукам, промыслам и ремеслам.
Замечательная национальная гимназическая система народного образования была разрушена, когда к власти пришел воспитанник симбирской гимназии Владимир Ульянов. Вкупе с супругой, занявшейся делами «народного просвещения», они с соратниками раз и навсегда покончили с латынью, греческим, древними языками в школе, свели к минимуму изучение современных европейских языков. И мы получили то, что имеем сегодня. Заканчивая Московский университет, даже филологический факультет, никто не знал того, что знал когда-то каждый российский гимназист!
…После Швейцарии – Берлин, снова знакомства, встречи, сочинение статей, походы в театр, библиотеку… Из Москвы приходит письмо о том, что подыскивается новая квартира после дачного сезона…
Русские люди, оказавшись за границей в те времена, не устремлялись по магазинам и лавкам в надежде купить нечто дефицитное или модное, не глазели на витрины, как на музейные стенды. Любой заморский товар продавался в Москве и других городах по тем же примерно ценам, что в Берлине и Париже: рубль служил валютой конвертируемой, устойчивой, уважаемой.
Что же покупал Владимир Ульянов за границей? Книги, которых не находил в России. Купил особый чемодан – с двойным дном, пользовавшийся повышенным спросом у русских. Для перевозки не контрабандных товаров, а нелегальной литературы, которую десятилетиями ввозили в империю из Европы, где свободно печатались журналы и газеты либеральных и революционных партий.
На российской таможне при досмотре бдительные стражи хотя и переворачивали новый чемодан господина Ульянова, но не заметили двойного дна и всего, что в нем перевозилось через кордон. А от того, чтобы не воспользоваться таким хитрым чемоданом, Владимир Ильич, хотя и опасался разоблачения, не удержался.
Когда досмотр благополучно закончился, путешественник с радостью устремился в Москву, в семью, которая проживала в Мансуровском переулке, на Остоженке, и на подмосковной даче в Бутове, известном сейчас кварталами многоэтажных домов-коробок.
Да, Владимиру Ульянову удалось обмануть таможенников и жандармов, что радовало его, как ребенка. В те дни, свидетельствует Анна Ильинична, «он много рассказывал о своей поездке и беседах, был особенно довольный, оживленный, я бы сказала, сияющий. Последнее происходило, главным образом, от удачи на границе с провозом нелегальной литературы».
Из Москвы ездил Владимир Ильич в Бутово, на дачу, где за Анной Ильиничной велся «негласный надзор». Вместе с ее мужем, Марком Елизаровым, совершил поездку в Орехово-Зуево, в подмосковный город, где господствовала Морозовская мануфактура, прославившаяся мощной стачкой текстильщиков. Хотелось посмотреть фабричный город, крепость пролетариата в будущей революционной войне.
«Чрезвычайно оригинальны эти места, часто встречаемые в Центральном промышленном районе: чисто фабричный городок с десятками тысяч жителей, только и живущий фабрикой. Фабричная администрация – единственное начальство. Управляет городом фабричная контора. Раскол народа на рабочих и буржуа – самый резкий. Рабочие настроены поэтому довольно оппозиционно, но после бывшего там погрома осталось так мало публики, и вся на примете до того, что сношения очень трудны. Впрочем, литературу сумеем доставить», – писал Владимир Ульянов в Цюрих руководству группы «Освобождение труда».
Пока молодой революционер четыре месяца путешествовал по Европе, родная полиция не дремала и «замела» многих московских марксистов.
«Был в Москве, – писал в те дни Петербуржец. – Никого не видал… Там были громадные погромы, но кажется, остался кое-кто, и работа не прекращается».
Пока над Петербуржцем темные тучи проносятся мимо, он на свободе. Ему улыбается счастье. На таможне, где пересекалась граница, а находилась она в Вержблове, все обошлось. Начальник пограничного отделения донес в департамент полиции, что при самом тщательном досмотре багажа ничего предосудительного в нем не обнаружено.
Но гулять на свободе оставались считаные дни. Петербургская полиция оказалась более бдительной, чем на границе таможня.
Под псевдонимом Ильин
Заканчивался год 1895-й.
Это значит, Владимир Ильич Ульянов прожил четверть века. Его сверстники по симбирской гимназии, Казанскому и Петербургскому университетам служили, произносили речи в судах, делали карьеру на государственной и частной службе, заводили собственное дело.
Помощник присяжного поверенного Ульянов шел к цели жизни иным путем. Под именем Николая Петровича появлялся в разных концах Петербурга в квартирах, где его поджидали несколько рабочих – слушателей кружков. И часами вел пропаганду марксизма.
«Революция, – говорил лектор одному из единомышленников, вернувшись из-за границы, – предполагает участие масс. Но ее делает меньшинство». Его назовут «профессиональным революционером», чье занятие – исключительно дела партийные, конспиративные. Такую жизнь Николай Петрович вел до первого ареста. «Революция – не игра в бирюльки», – говорил он студенту Михаилу Сильвину, слушателю кружка, а другому – рабочему, слушателю кружка Владимиру Князеву посоветовал не увлекаться развлечениями: «Я слышал, что вы любите ходить на танцы, но это бросьте – надо работать вовсю».
Что касается собственных заработков, то признавался другому слушателю кружка, что работы, в сущности, никакой нет, за год, если не считать обязательных выступлений в суде, не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов.
На какие деньги при таком отношении к службе жил помощник присяжного поверенного Ульянов, мы знаем. Но где брались средства на печать монографии на гектографах, бумагу, где нашлись деньги на листовки, издание газеты, которую было подготовили в Петербурге молодые марксисты?
– Надо обязать членов партии вносить членские взносы, устраивать лотереи и пользоваться всеми возможными источниками для добывания денежных средств, – поучал Николай Петрович портового рабочего Владимира Князева, которому помогал как адвокат отсудить наследство покойной бабушки.
Известно, что во время забастовки на фабрике Торнтона в Питере Ленин вместе с товарищем посетил рабочего Меркулова и вручил ему 40 рублей для передачи семьям арестованных. Откуда они появились у питерских марксистов, ведь не из гонораров за непроизносимые адвокатские речи, не из переводов матери Марии Александровны? Очевидно, кто-то из состоятельных студентов – слушателей кружков дал из своих личных средств.
Тогда, в 1895-м, до «всех возможных источников добывания денежных средств» дело не дошло. В тот момент, когда питерские марксисты, объединившись в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», вот-вот собирались выпустить первый номер газеты под названием «Рабочее дело», столичная полиция решает: пора эту «песню прекратить». И производит аресты. В ночь с 8 на 9 декабря Владимир Ульянов вместе с товарищами по «Союзу борьбы» взят под стражу и стал жильцом камеры № 193 дома предварительного заключения.
Тюремную камеру заключенный превращает в кабинет, пишет «Проект программы социал-демократической партии», заказывает книги в тюремной библиотеке. С их помощью, отмечая буквы точками и штрихами, устанавливает связь с соседями. Занимается гимнастикой, пишет письма. Наконец приступает к большой работе – «Развитие капитализма в России». Поэтому просит родных прислать ему нужные книги. Просит купить чемодан, похожий на тот, привезенный из-за границы, но без двойного дна, опасаясь, что полиция вернется к давнему эпизоду задним числом и улучит его в транспортировке нелегальной литературы.
Родные бросаются на помощь. В Питер приезжают мать, сестры Анна Ильинична, Мария Ильинична. «Мать приготовляла и приносила ему три раза в неделю передачи, – пишет Анна Ильинична, – руководствуясь предписанной специалистом диеты, кроме того, он имел платный обед и молоко». Молоком исписывал страницы тюремных книг, затем текст прочитывался, перепечатывался на воле. Чтобы писать молоком, Владимир Ильич делал чернильницы из хлеба. Когда надзиратель усиливал наблюдение – он их съедал, отправляя в рот за день несколько таких чернильниц, о чем со смехом рассказывал родным на свиданиях.
Книги, свежие журналы находились под рукой, в камере. Передачи, свидания разрешались все время, еда приносилась домашняя. «Свою минеральную воду я получаю и здесь, мне приносят ее из аптеки в тот же день», – писал заключенный вскоре после ареста. Когда спустя год неторопливое казенное следствие по делу «Союза борьбы» закончилось, то безо всякого суда (вот он, произвол царизма!) было объявлено решение о высылке Владимира Ульянова на три года в Восточную Сибирь. Владимир Ильич не без сожаления воскликнул, обращаясь к Анне Ильиничне:
– Рано, я не успел еще материалы собрать.
Другая сестра, Мария Ильинична, свидетельствует:
«И как это ни странно может показаться, хорошо в смысле его желудочной болезни повлияло на него и заключение в доме предварительного заключения, где он пробыл более года. Правильный образ жизни и сравнительно удовлетворительное питание (за все время своего сидения он все время получал передачи из дома) оказали и здесь хорошее влияние на его здоровье. Конечно, недостаток воздуха и прогулок сказался на нем – он сильно побледнел и пожелтел, но желудочная болезнь давала меньше себя знать, чем на воле».
Такая была царская карательная система до первой русской революции, до «Манифеста» о свободах. Ну а какую систему в тюрьмах и следственных изоляторах установила «рабоче-крестьянская власть», когда ее возглавил бывший узник камеры № 193, каждый хорошо знает.
В ссылку Ульянов получил разрешение ехать без конвоя, своим ходом, свободно по железной дороге. По пути из Питера остановился на несколько дней в феврале 1897 года в Москве, где все еще жила семья Ульяновых. На сей раз она квартировала в районе Арбата, на Собачьей площадке, в деревянном старинном особняке. То был пятый из известных краеведов московский адрес Ульяновых за три с половиной года пребывания в городе.
Арбатскую квартиру никто из Ульяновых не описал. По всей вероятности, она была такая, как обычно. С отдельными комнатами для каждого члена семьи, общей столовой, с роялем, следовавший за Марией Александровной повсюду, куда бы она ни переезжала. Со столом, покрытым белоснежной крахмальной скатертью. «Помню простую обстановку квартиры Ульяновых, просторную столовую, где стоял рояль и большой стол, покрытый белой скатертью»… Это описание очевидца относится к квартире в Самаре, но такой интерьер формировался постоянно везде, где селилась большая, дружная семья.
Простота с роялем обеспечивалась стабильно много лет, хотя помощи от старшего сына матери ждать не приходилось. Да никто в ней не нуждался. Наоборот, каждый член семьи Ульяновых стремился оказать всегда помощь дорогому и необыкновенному Владимиру, не считаясь со временем, издержками на покупку дорогих книг, диетической еды, чемодана с двойным дном и тому подобных вещей.
Что касается довольно частых переездов с квартиры на квартиру, то это была в принципе обычная практика московской жизни для многих состоятельных людей, когда они предпочитали арендовать жилье, не покупая собственные дома. Так поступала мать Александра Пушкина, менявшая квартиры по нескольку раз в год. Так делала семья писателя Аксакова, когда возвращалась осенью из собственной усадьбы в Абрамцеве зимовать в Первопрестольную. Так, мы видим, практиковали Ульяновы, выбирая, что удобнее и лучше…
Спустя три года после окончания ссылки, отдохнувший от суеты столичной жизни, надышавшийся свежим воздухом, накатавшийся на коньках и на лыжах, наохотившийся в тайге, наевшийся свежайшего мяса, сибирских пирожков, молодой революционер с женой вернулся из неволи в Москву. С вокзала отправился домой, не на Арбат, Собачью площадку, а в другой район Москвы. О чем речь впереди…
К слову сказать, о существовании телятины как товара я узнал, когда на закате СССР писал книгу, не из опустевших в результате «перестройки» витрин московских магазинов, а из чтения воспоминаний Надежды Константиновны о пребывании в ссылке, в Шушенском. Эти мемуары поразили мое воображение. Надежда Константиновна, когда писала после смерти Ильича мемуары, не предполагала, что вместо обещанного коммунизма настанет время, когда жизнь осужденных в царской ссылке будет казаться пребыванием в санатории за казенный счет.
Процитирую эпизод, где рассказывается, как Владимир Ильич занимался для души адвокатской практикой, не имея на то права как ссыльный, давал юридические советы местным крестьянам и узнавал разные житейские истории, изучая практическим образом экономическую сторону жизни сибирского села.
«Раз бык какого-то богатея забодал корову маломощной бабы (как видите, даже в мельчайшем бытовом эпизоде не покидает мемуаристку, Надежду Константиновну, классовый подход. – Л.К.). Волостной суд приговорил владельца быка заплатить бабе десять рублей. Баба опротестовала решение и потребовала „копию“ с дела.
– Что тебе, копию с белой коровы, что ли? – посмеялся над ней заседатель. Разгневанная баба побежала жаловаться Владимиру Ильичу. Часто достаточно было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил».
Теперь, когда мы получили некоторое представление, какую роль играл в жизни ссыльного некий «заседатель», вершивший волостной суд, приведу другой эпизод, где этот же человек выступает не как юридическое лицо, а как эксплуататор по отношению к ссыльному.
Итак, цитирую.
«Заседатель – местный зажиточный крестьянин – больше заботился о том, чтобы сбыть нам телятину, чем о том, чтобы „его“ ссыльные не сбежали. Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое „жалованье“ – восьмирублевое пособие – имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку – и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват – одну неделю для Владимира Ильича забивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест – покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича, и для его собаки, прекрасного гордона Женьки, которую он выучил и поноску носить, и стойку делать, и всякой другой собачьей науке. Так как у Зыряновых (хозяева избы, в которой жил ссыльный. – Л.К.) мужики часто напивались пьяными, да и семейным образом жить там было во многих отношениях неудобно, мы перебрались вскоре на другую квартиру – полдома с огородом наняли за четыре рубля. Зажили семейно…
Летом некого было найти в помощь по хозяйству. И мы с мамой воевали с русской печкой. Вначале случалось, что я опрокидывала ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла. В огороде выросла у нас всякая всячина – огурцы, морковь, свекла, тыква: очень я гордилась своим огородом. Устроили мы во дворе сад – съездили мы с Ильичом в лес, хмелю привезли, сад соорудили. В октябре появилась помощница, тринадцатилетняя Паша, худущая, с острыми локтями, живо прибравшая к рукам все хозяйство».
Так вот, припеваючи («Владимир Ильич, очень охотно и много певший в Сибири…» – это тоже из воспоминаний Крупской), жили ссыльные там, где днем с огнем в 1990 году не найти было ни по дешевке, ни за большие деньги всего того, что так хорошо описала Надежда Константиновна. Ее слова дополняет интерьер дома в Шушенском, где находится один из музеев Ленина. Квартиру нашего будущего вождя в сибирском доме вдовы Петровой видели многие экскурсанты.
…По стенам комнаты, где поселились молодые, стоят кровати, книжный шкаф, массивная конторка, стол, стулья, тумбочка, кресло… В такой обстановке, при крепком рубле, позволявшем за копейки покупать телятину, осетрину, за десять рублей корову, заканчивает Ленин монографию «Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности». Пишет статьи, где доказывает необходимость построения партии, которая должна во главе рабочего класса разрушить до основания этот самый рынок и построить новое общество без «богатеев», без «маломощных баб», без «заседателей», так плохо надзиравших за ссыльными, норовивших сбыть по дешевке им телятину.
Из мемуаров Крупской и других революционеров создается впечатляющая картина царской ссылки, испытанной тысячами противников самодержавия. Своих политических врагов режим отправлял на жительство в «места не столь отдаленные» нередко без охраны, за казенный счет. Получал каждый по 8 рублей жалованья в месяц. Никто не принуждал отрабатывать эти приличные деньги на лесоповале, «химии», в рудниках и так далее. За восемь рублей ссыльные могли снимать нормальное жилье и питаться так, как не снилось свободным гражданам, семьдесят лет пытавшимся претворить в жизнь заветы Ильича. А именно: регулярно, каждый день, потреблять телятину, объедаться клецками, бараньими котлетами, шаньгами и прочими блюдами, дополняя мясо, рыбу овощами из собственного огорода, нанимая прислугу в помощь жене.
Никаких при этом зон, лагерей, колючей проволоки, собак, вертухаев, сексотов, шмонов и прочих карательных изобретений и прелестей, никаких!
Как так вышло, что блестяще образованный юрист, пройдя ссыльные университеты, и его соратники, интеллектуалы, испытавшие царскую ссылку, создали невиданный в истории по жестокости «Архипелаг ГУЛАГ»? Загадка века, не иначе. Человек, который в Шушенском по вечерам «обычно читал книжки по философии – Гегеля, Канта, французских материалистов, а когда очень устанет – Пушкина, Лермонтова, Некрасова», стало быть, философски образованный, напряженно постоянно думающий о всеобщем благе, законах развития природы и общества, воспитанный на шедеврах русской (лучшей в мире) литературы, именно он – автор 58-й чудовищной статьи советского Уголовного кодекса. Именно Владимир Ильич – творец «расстрельных» статей, требовавший ужесточения наказаний за инакомыслие, организатор первых в истории России XX века концлагерей для сограждан.
Сомневающихся в моих словах – отсылаю к 45-му тому Полного собрания сочинений В.И. Ленина, где напечатаны «совершенно секретные» письма «т. Курскому», появившиеся в том последнем году жизни, когда еще он мог водить пером по бумаге, незадолго до паралича. Этот т. Курский, сам впоследствии расстрелянный, возглавлял Наркомат юстиции. Вот ему-то умиравший велел к шести статьям Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшим за политическую деятельность высшую меру наказания, то есть расстрел, с 58-й по 63-ю статьи, прибавить еще пять, с 64-й по 69-ю, завещав «расширить применение расстрела… По всем видам деятельности меньшевиков, с-р (то есть социал-революционеров. – Л.К.) и т. п.». Значит, убивать тех партийцев, с кем отбывал срок в сибирской ссылке… В письмах к т. Курскому Ленин предстает в полный рост – безо всякого грима биографов. Карателем.
…В феврале 1900 года срок ссылки кончился. По дороге из Сибири (конечный пункт следования – Псков, где полагалось жить после ссылки. – Л.К.). Владимир Ильич нелегально заезжает в Москву, к родным. В Подольске встретил его младший брат Дмитрий, отбывавший в этом подмосковном городе свой срок ссылки. Успел и он попасть под надзор полиции. «Нашел его в вагоне третьего класса дальнего поезда, – пишет Дмитрий Ульянов, – Владимир Ильич выглядел поздоровевшим, поправившимся, совсем, конечно, не так, как после предварилки» (имеется в виду дом предварительного заключения в Петербурге. – Л.К.).
«Мы жили в то время на окраине Москвы у Камер-Коллежского вала, по Бахметьевской улице, – дополняет рассказ брата сестра Анна Ильинична. – Увидев подъехавшего извозчика, мы выбежали все на лестницу встречать Владимира Ильича. Первым раздалось горестное восклицание матери: „Как же ты писал, что поправился? Какой же ты худой!“»
Не успело утихнуть радостное возбуждение (как теперь пишут – эйфория) от долгожданной встречи, как дорогой Володя захлопотал о своем, о революционном деле, отправив младшего брата на почту, чтобы дать телеграмму дорогому товарищу, каким являлся для него в те дни Юлий Мартов (будущий непримиримый враг, вождь меньшевиков, с которым вместе намеревался выпускать за границей общерусскую газету, строить партию нового типа…). «Смело, братья, смело, и над долей злой песней насмеемся удалой», – распевал в те дни Владимир Ильич песню, сочиненную Мартовым, не чуравшимся сочинением песен. Пелись и другие революционные песни, сочиненные другим ссыльным – Глебом Кржижановским: «Беснуйтесь, тираны!», «Вихри враждебные»… Мелодии к ним Владимир Ильич и младшая сестра подбирали на семейном рояле, который, как видим, наличествовал и на Бахметьевской улице, на окраине.
Нелегальное появление Ульянова в Москве не осталось незамеченным «недреманным оком» полиции. Небезызвестный начальник Московского охранного отделения Зубатов доносил «совершенно секретно»: «…В здешнюю столицу прибыл известный в литературе (под псевдонимом Ильин) представитель марксизма Владимир Ульянов, только что отбывший срок ссылки в Сибири, и поселился, тоже нелегально, в квартире сестры своей Анны Елизаровой, проживающей в доме Шаронова по Бахметьевской улице вместе с мужем своим Марком Елизаровым и сестрой Марией Ульяновой (все трое состоят под надзором полиции)». По всей вероятности, тогда охранка марксистов особенно не опасалась, никаких мер в отношении нарушившего предписание Владимира Ульянова не приняла, дала возможность пожить у родных в Москве.
Не прошло мимо полиции и то обстоятельство, что Дмитрий Ульянов также «прибыл тайно в здешнюю столицу и привел с собой на квартиру Елизаровых, где в это время находились Мария и Владимир Ульяновы, таганрогского мещанина Исаака Христофорова Лалаянца…» Благодаря донесениям филеров знаем мы, что в те же дни поднадзорные сестра и брат посетили на Второй Мещанской инженера Германа Красина, сотоварища Ильича по питерскому марксистскому кружку. (Другой инженер Красин, Леонид, брат Германа, через несколько лет станет главой «боевой технической группы», тайной лаборатории, изготовлявшей бомбы, изобретенные инженером и химиком Тихвинским. Ими убиты многие в годы первой революции.) В 1921 году профессора химии Тихвинского, как свидетельствует сборник документов «Ленин и ВЧК», арестовали органы ВЧК. И расстреляли. Хорошо знавший его Владимир Ильич на ходатайство Русского физико-химического общества, пытавшего спасти от казни известного ученого, ответил через секретаря: «Тихвинский НЕ случайно арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга». Знал, что писал, ведь химия не исключала известное ему тайное участие Тихвинского в революции 1905 года…
Вечером побывали Ульяновы на спектакле Художественного театра, который давал представления в парке «Эрмитаж». Сходил вырвавшийся на свободу на Кузнецкий Мост, в фотосалон, сфотографировался. Несколько карточек послал на память в Шушенское, товарищам по ссылке. Все эти события происходили в феврале, а в июне семья Ульяновых встречала Владимира на даче в Подольске, где она снимала дом, имея квартиру в Москве.
Долгожданный гость приехал в Подольск, имея заграничный паспорт и две тысячи рублей в кармане, которые дала на партийную работу А.М. Калмыкова, по кличке партийной «Тетка», богатая питерская хозяйка книжного склада, издательница, сторонница марксизма… Ей суждено умереть при советской власти в бедности и одиночестве, до начала «большого террора».
В Подольске, как некогда в Кузьминках, Владимир Ульянов совещался со своими сторонниками и отдыхал. В этом доме устроили в предвоенные годы мемориальный музей, и он дал полное представление еще об одной квартире Ульяновых: «Самую маленькую из всех комнат дома – рядом с гостиной и кухней – занимала Мария Александровна. В сравнительно просторной комнате жили Анна Ильинична и Марк Тимофеевич Елизаров. Гостиная была общим местом отдыха, где по вечерам Мария Александровна на старинном фортепиано исполняла романсы Глинки, отрывки из произведений Чайковского, оперы Верстовского „Аскольдова могила“. Из гостиной дверь ведет в столовую, которая одновременно была и комнатой Марии Ильиничны. Владимир Ильич поселился у Дмитрия Ильича в комнате-мезонине…»
Какая вдова, какая пенсионерка позволяла себе снимать, живя в советской Москве, сразу два дома по пять-семь комнат каждый, с фортепиано? Кроме скромного чиновника на железной дороге Марка Елизарова, не особенно преуспевавшего на казенной службе, никто больше в семье из семи человек, включая Владимира Ильича и Надежду Константиновну, жалованья не имел.
Перед приездом в Подольск пережил Владимир Ильич пренеприятное происшествие. Его арестовали и продержали под арестом несколько дней за нелегальное посещение Царского Села, куда случайно попал с Мартовым. А там – резиденция царя, за каждым кустом сидели полицаи. Поэтому в Подольск выпущенного на свободу Ульянова доставили под присмотром чиновника полиции…
В Подольске случилось еще одно происшествие. Исправник, которому представился прибывший, решил проявить свою власть. «Теперь вы можете идти, а паспорт останется у меня», – сказал уездный исправник… Но Владимир Ильич твердо и решительно заявил, что он никуда не уйдет, пока не получит документ. «Исправник был неумолим, – пишет Дмитрий Ильич. – Только после того как Владимир Ильич пригрозил, что будет жаловаться на его незаконные действия в департамент полиции, последний струсил и вернул паспорт». Родственникам после этого происшествия говорил: «Хотел отобрать у меня паспорт, старый дурак, так я его так напугал департаментом полиции…» Со смехом рассказывал Владимир Ильич и про то, как не раз убегал от ходивших за ним по пятам филеров.
По-видимому потому, что Владимир Ульянов и его товарищи имели дело с такими «старыми дураками», полицейскими чиновниками, которые их сопровождали из столицы в столицу, чтобы доставить на дачу к родным, с начальниками охранки, сквозь пальцы смотревшие на нелегальное житье в Москве, с правительством, которое оплачивало их проживание в ссылке, именно поэтому, придя к власти, ленинцы сделали все возможное, чтобы такое такое либеральное отношение к противникам власти никогда больше не повторилось. Им это блестяще удалось.
Итак, летом 1900 года, имея в кармане заграничный паспорт и две тысячи конвертируемых полновесных рублей Российской империи, Владимир Ильич Ульянов устремился за границу, чтобы издавать «Искру», строить партию нового типа. Началась первая эмиграция, длившаяся свыше пяти лет.
По чужому паспорту
За границу летом 1900 года Владимир Ильич выехал по заграничному паспорту, выданному на имя, данному отцом и матерью. К тому времени у него насчитывалось много других имен. В рабочих кружках его звали Николаем Петровичем. В студенческом питерском кружке марксистов из-за ранней лысины – Стариком. В московских кружках – Петербуржцем. Первые книги вышли под псевдонимом Владимир Ильин, причем, как мы знаем, полиция хорошо знала, кто скрывается под псевдонимом.
В германском городе Мюнхене наш герой тайно зажил как господин Мейер. Под этой кличкой нашла с большим трудом мужа приехавшая за границу из ссылки Надежда Константиновна, полагая, что супруг скрывается по паспорту на имя чеха Модрачека в городе Праге. В Чехии, однако, конспиратора не оказалось. При встрече с Крупской настоящий Модрачек догадался: «Ах, вы, вероятно, жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня книги и письма».
Из Праги покатила Надежда Константиновна в Мюнхен. Нашла по данному ей адресу пивной бар, за его стойкой увидела Ритмейера. Он не сразу сообразил, чего хочет от него незнакомая женщина, не признавшая в нем мужа. «Ах, это, верно, жена герра Мейера, – догадалась супруга бармена, – он ждет жену из Сибири. Я провожу». И проводила в квартиру, где за столом заседали Владимир Ильич, его старшая сестра Анна и друг-соратник Юлий Мартов…
«Немало россиян путешествовало потом в том же стиле, – вспоминала тот эпизод Надежда Константиновна. – Шляпников заехал в первый раз вместо Женевы в Геную, Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку». Молодая супруга бывшего присяжного поверенного, нигде не служившая и не получавшая жалованья, могла колесить по Европе, а обосновавшись там, вызвать мать-пенсионерку, помогавшую вести хозяйство. Паспорт и деньги у наших революционеров находились, чтобы из Москвы и других городов России перебираться в сытые, ухоженные города Европы, где, засучив рукава, они принимались подталкивать родину к пропасти революции.
(Сегодня трудно понять, почему революционеры так себя вели, ни в чем не нуждаясь, нигде не работая? Потому что видели вокруг себя нужду и бесправие, тяжкую изнурительную жизнь рабочих и крестьян. Из сострадания к ним марксисты, а до них декабристы, имевшие все – чины, ордена, имения, жен и детей, стремились, рискуя всем, жизнью, свергнуть самодержавие. Так было в 1825 году, так произошло в 1905 году и 1917-м.
В наши дни, при воцарившемся капитализме, одни владеют гектарами земли, другие шестью сотками, одни получают пять тысяч рублей, другие полмиллиона в месяц, одни живут в коммунальных и малометражных квартирах, другие – в усадьбах, не уступающих богатством тем, помещичьим, что грабили и жгли крестьяне в дни революции. В январе 2015 года, когда редактировал книгу, все СМИ сообщили: олигарх миллиардер Роман Абрамович скупает за миллионы долларов в Нью-Йорке квартал, чтобы построить дворец. И яхта у него как крейсер «Аврора».
Прошел почти век между восстанием на Сенатской площади и взятием Зимнего дворца. Сколько понадобится лет после стрельбы у Белого дома, чтобы покончить с олигархами, – не знаю. Может быть, век. Но по следам Владимира Ульянова и Надежды Крупской пойдут непременно те, кто не захочет жить и терпеть пропасть между бедными и богатыми.)
После приезда жены в образе жизни Владимира Ильича произошло несколько метаморфоз. Если до ее появления в Мюнхене пребывал без паспорта, без прописки под именем Мейера, то после воссоединения с женой появился паспорт на имя болгарина доктора юриспруденции Иордана К. Иорданова, презентованный болгарскими друзьями социал-демократами. Конспирация проявлялась и в том, что вся корреспонденция между заграницей и Россией шла через чеха Модрачека в Праге. От него только по почте попадала в руки нелегала в Мюнхене.
Жили Иордан К. Иорданов и его супруга тихо-тихо в предместье, круг их общения строго ограничивался проверенными людьми. Просидев четырнадцать месяцев в камере дома предварительного заключения, отбыв от звонка до звонка три года ссылки в Восточной Сибири, угодив затем на десять дней в дом предварительного заключения за нелегальный проезд из Пскова через Царское Село в Питер, Владимир Ильич, по-видимому, твердо решил никогда больше не подвергать себя арестам. В отличие от, скажем, товарищей Дзержинского, Сталина, которые неоднократно совершали побеги из ссылки, Ленин, отсидев срок исправно, даже не помышлял бежать, хотя сделать это было сравнительно несложно.
Выйдя на свободу, хорошо знал, чем ему предстоит заниматься, а именно изданием подпольной общерусской партийной газеты. Будущий редактор понимал, что выпускать ее в России практически невозможно. Подготовленную там к выпуску нелегальную газету ждала участь «Рабочего пути», изъятого полицией перед самым выходом в свет.
Хорошо помнил Владимир Ульянов, чем закончился первый съезд новорожденной социал-демократической партии, состоявшийся, когда он пребывал в Шушенском, в Минске. На него собралось девять делегатов. Новоявленных членов ЦК полиция арестовала, как и почти всех делегатов исторического съезда. Ответив на вопрос «Что делать?» в известном своем сочинении, Ленин понимал: общерусскую газету и партию можно поставить на ноги только за границей. Поэтому уехал надолго в Европу, развив там невероятно бурную деятельность.
Живя в эмиграции, господин Мейер находит типографию, добывает нелегальным путем русский шрифт, обзаводится корреспондентами и агентами. В конце 1900 года выходит долгожданный первый номер «Искры» с эпиграфом из Александра Пушкина «Из искры возгорится пламя!», а также журнал «Заря»…
Для издания журнала владельцу типографии предъявлялся паспорт на имя Николая Егоровича Ленина, потомственного дворянина. К тому времени законный владелец паспорта пребывал на том свете. Как выяснено историком М. Штейном, у умиравшего коллежского секретаря паспорт был взят дочерью Ольгой Николаевной и передан подруге Надежде Крупской. Иными словами, паспорт, таким образом, похитили. Документ попал в чьи-то умелые руки. Они подделали год рождения. Фотографий тогда на паспортах не полагалось.
Владелец фальшивого паспорта подписал свою статью в журнале «Заря» новым псевдонимом – Николай Ленин, войдя под этим именем в историю. Как видим, обман в самой разной форме стал образом жизни пролетарского революционера. К тому времени за редактором «Искры» числилось много других псевдонимов: К. Тулин, К. Т-н, Владимир Ильин… Всего же их исследователи насчитывают более 160… Но из них Н. Ленин стал самым известным, а причиной его появления послужило не пристрастие к сибирской реке Лене, не к женскому имени Лена, а конспиративная операция, связанная с хищением паспорта.
Имея этот документ и свой выданный в Питере паспорт, тем не менее Владимир Ульянов обосновался у партайгеноссе Ритмейера под именем Мейера, причем без паспорта на это имя. Такое в тогдашней Германии было возможно.
«Хотя Ритмейер и был содержателем пивной, но был социал-демократ и укрывал Владимира Ильича в своей квартире. Комнатешка у Владимира Ильича была плохенькая, жил он на холостяцкую ногу, обедал у какой-тои немки, которая угощала его мельшпайзе (то есть мучными блюдами. – Л.К.). Утром и вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на гвоздь около крана». В этом описании биограф Ленина Н. Валентинов видит стремление Надежды Константиновны «прибедниться», нарисовать образ, который бы соответствовал представлениям масс об облике пролетарского вождя, полагающих, что их кумир должен сам хлебнуть лиха. Отсюда в ее воспоминаниях мы постоянно встречаем «комнатешку» вместо комнаты, «домишко» вместо дома и так далее.
Никаких лишений у Ильича и до приезда жены, и после не существовало. Просто герр Мейер не придавал особого внимания быту и столовался у щедрой на выдумки соседки – немецкой кухарки, потчевавшей постояльца германскими пирогами и пышками, по-видимому, ни в чем не уступавшим полюбившимся ему сибирским аналогам – шанежкам.
Ульянов-Мейер мог себе позволить обедать каждый день и в ресторане, пить чай не из жестяной, а из фарфоровой чашки, жить в отдельной квартире, а не в «комнатешке».
Будучи редактором «Искры», он начал впервые получать постоянно жалованье, такое же, как признанный вождь Плеханов, что позволяло жить безбедно, как буржуа. Время от времени поступали литературные гонорары, порой крупные, в 250 рублей. В тридцать лет сыну продолжала присылать деньги мать, Мария Александровна. Когда начала выходить «Искра», из Москвы Мария Александровна переслала 500 рублей с редактором «Искры» Потресовым. Последний ошибочно полагал, что эти деньги передавались для газеты… Ему и в голову не могло прийти, что столь большую сумму шлет на личные расходы великовозрастному сыну мама. Надежда Константиновна служила при «Искре» секретарем, ее вписали в паспорт Иорданова под именем Марица.
Прожив месяц в некой «рабочей семье», доктор Иорданов с женой Марицей сняли квартиру на окраине Мюнхена в новом доме. Купили мебель. Если у Надежды Константиновны тенденция «прибеднить» эмигрантскую жизнь не особенно бросается в глаза, то у Анны Ильиничны явственно видна преднамеренная дезинформация. «Во время наших редких наездов, – пишет Анна Ильинична, – мы могли всегда установить, что питание его далеко не достаточно». Это замечание относится к жизни за границей, куда старшая сестра, нигде и никогда не служившая, могла приезжать, когда ей хотелось. Она же кривила душой, когда писала, что в Шушенском ее брат жил «на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц», в то время как финансовая подпитка со стороны семьи не прекращалась. Брату слали книги ящиками, причем дорогие, подарили охотничье ружье и многое другое.
Когда же за портрет вождя взялись партийные публицисты, то у них из-под пера потекла махровая ложь. «Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь и отдавали последние копейки для создания своей газеты. Владимир Ильич всегда бедствовал в первой своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер», – фантазировал в книжке «Ленин в Женеве и Париже», изданной в 1924 году, «товарищ Лева», он же большевик М. Владимиров, служивший наборщиком «Искры». Он не мог не знать, что на гроши, на копейки газету не издашь. Требовались десятки тысяч рублей в год. Не жил впроголодь и «товарищ Лева». Труд наборщиков оплачивался хорошо, как редакторов. Этот автор выдумал о жизни вождя «впроголодь». Сам Ленин писал, что «никогда не испытывал нужды».
Откуда же брались деньги, тысячи на газету? Их давали состоятельные люди – предприниматели, купцы, писатели, полагавшие, что с помощью социал-демократов, таких решительных, как Николай Ленин, им удастся разрушить самодержавие, сделать жизнь России свободной, как в странах Европы, где существовал парламент, партии, независимые газеты, где люди могли собираться на собрания, демонстрации, делать то, на что не имели права подданные императора в царской России до революции 1905 года.
Живя под Мюнхеном, супруги Иордановы, по словам Надежды Константиновны, «соблюдали строгую конспирацию… Встречались только с Парвусом, жившим неподалеку от нас в Швабинге, с женой и сынишкой… Тогда Парвус занимал очень левую позицию, сотрудничал в „Искре“, интересовался русскими делами». Кто такой Парвус? Редакторы десятитомных «Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине», откуда я цитирую эти строчки, практически не дают никакой информации на Парвуса, пишут только, что настоящая фамилия его Гельфанд, а инициалы А.Л.
Во втором томе Большого энциклопедического словаря находим краткую справку: «Парвус (наст. имя и фам. Ал-др Львович Гельфанд, 1869–1924), участник рос. и герм. с-д. движения. С 1903 меньшевик. В I мировую войну социал-шовинист; жил в Германии. В 1918 году отошел от полит. деятельности». Между тем личность Парвуса требует особого внимания. Крупская многое о нем недоговаривает! Надежда Константиновна, упомянув, какую позицию занимал Парвус в начале века и чем интересовался в прошлом, ни словом не обмолвилась о том, чем занимался упомянутый деятель позднее, как будто ее читатели хорошо были осведомлены о нем.
Да, хорошо, очень хорошо многие большевики знали примерного семьянина Парвуса: и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич, и Лев Давидович Троцкий – все другие вожди партии, а также Максим Горький. Ворочал Парвус большими деньгами, и когда сотрудничал в «Искре», и когда перестал интересоваться российскими делами. Максим Горький поручал ему собирать литературные гонорары с иностранных издательств, и тот, откачав астрономические суммы в пору, когда писателя публиковали во всем мире, а его пьесы шли во многих заграничных театрах, не вернул положенную издательскую дань автору, прокутил тысячи с любовницей, о чем сокрушенно писал «Буревестник».
Парвус в марте 1915 года направил правительству Германии секретный меморандум «О возрастании массовых волнений в России», где особый раздел посвятил социал-демократам и лично вождю партии большевиков, хорошо ему известному по совместной работе в «Искре». Вслед за тем, в марте того же года (какая оперативность!) казначейство Германии выделило 2 миллиона марок на революционную пропаганду в России. А 15 декабря Парвус дал расписку, что получил 15 миллионов марок на «усиление революционного движения в России», организовав некое «Бюро международного экономического сотрудничества», подкармливая из его кассы легальную верхушку всех социалистических партий, в том числе большевиков. В бюро Парвуса оказался в качестве сотрудника соратник Ильича Яков Ганецкий, будущий заместитель народного комиссара внешней торговли. Через коммерческую фирму его родной сестры по фамилии Суменсон и большевика (соратника Ленина) Мечислава Козловского, будущего председателя Малого Совнаркома, текла финансовая германская река в океан русской революции, взбаламучивая бурные воды, накатывавшие на набережную Невы, где стоял Зимний дворец. Как этот тайный механизм нам сегодня знаком по информации СМИ, где сообщается о подставных лицах, фирмах «друзей», родственниках, через которые утекли из нашей страны сотни миллионов долларов за границу.
Да, не жил Владимир Ильич «впроголодь», не отдавал «последние копейки» на издание газеты, как показалось товарищу Леве, рядовому революционеру. На издание и доставку «Искры» расходовались тысячи рублей в месяц, велики были расходы на тайную транспортировку. В чемоданах с двойным дном везли газету доверенные люди, агенты. Кроме большевиков занимались этим делом контрабандисты, они альтруизмом не отличались. Транспорты с газетой шли по суше, через разные таможни, а морем – через разные города и страны, Александрию на Средиземном море, через Персию, на Каспийское море…
«Ели все эти транспорты уймищу денег», – свидетельствует секретарь «Искры» Крупская, хорошо знавшая технологию сего контрабандного дела, она пишет, что в условленном месте завернутая в брезент литература выбрасывалась в море, после чего «наши ее выуживали». Поистине глобальный масштаб, титанические усилия.
Так же как в Мюнхене, под чужим именем обосновался Ленин весной 1902 года в Англии. «В смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой фамилией, – повествует Н.К. Крупская. – Мы записались Рихтерами. Большим удобством было и то, что для англичан все иностранцы на одно лицо, и хозяйка так все время считала нас немцами».
Как все просто было у некогда легкомысленных немцев и англичан! В Мюнхене можно было представиться Мейером, потом жить под паспортом Иорданова, вписав в него жену безо всяких справок под именем Марица… В Лондоне вообще паспорта не потребовалось, записались, очевидно, в домовой книге, Рихтерами…
Читаешь воспоминания Крупской про все эти конспиративные хитрости и думаешь, что не такие они невинные, как может показаться на первый взгляд. Именно маленькие хитрости, мистификации, обманы привели к большой беде. С чего начиналась вся эта игра? С ложного адреса, указанного в формуляре Румянцевской библиотеки? Или с подложного паспорта, выкраденного у умиравшего коллежского секретаря Николая Ленина? С обмана простоватого минусинского исправника, у которого запрашивалось разрешение на поездку к друзьям-партийцам под предлогом… геологического исследования интересной в научном отношении горы?
Пошло все с обмана филеров, жандармов, исправников, урядников, а кончилось обманом всего народа, который вместо обещанного мира с Германией получил лютую гражданскую войну, вместо хлеба – голод, вместо земли – комбеды, политотделы, колхозы, вместо рабочего контроля над фабриками и заводами – совнархозы, наркоматы, министерства…
И в Лондоне Ульяновы-Рихтеры жили по-семейному, вызвали, как обычно, мать Надежды Константиновны, сняли квартиру, решили, по словам Крупской, кормиться дома, а не в ресторанах, «так как ко всем этим „бычачьим хвостам“, жаренным в жиру скатам, кэксам российские желудки весьма мало приспособлены, да и жили мы в это время на казенный счет, так что приходилось беречь каждую копейку, а своим хозяйством жить было дешевле».
И хоть берегли рачительные супруги «каждую копейку», с наступлением лета уехал Владимир Ильич с женой на месяц в Бретань повидаться с матерью и Анной Ильиничной, пожить с ними у моря. «Море с его постоянным движением и безграничным простором он очень любил, у моря отдыхал».
И это цитата из воспоминаний Крупской. Не объяснила она только, как, живя на казенный счет, дорожа каждой копейкой, супруг взял и уехал из Англии на северный берег Франции на месяц и зажил безбедно с матерью-пенсионеркой и неработающей сестрой.
Другим эмигрантским летом, отбросив в сторону все дела, Ильич отправился на два месяца в горы с Надеждой Константиновной и совершил путешествие по Швейцарии, останавливаясь на ночлег в гостиницах.
…Москва вступила в XX век, оглашая улицы звоном набиравшего силу трамвая, трелями телефонных звонков, перестуком безотказного телеграфа. На улицах росли как грибы дома в пять-шесть этажей, казавшиеся небоскребами. На Театральной площади Савва Мамонтов задумал выстроить Частную оперу, превосходящую Большой театр. Строительство ее в конечном счете закончилось появлением первоклассной гостиницы «Метрополь». А за Камер-Коллежским валом шло строительство новых фабрик и заводов, железных дорог, мостов…
В это же время кипела жизнь и в эмигрантской коммуне, появившейся в Лондоне вблизи квартиры Рихтера. Нареченный вождем «Матреной», большевик Петр Смидович, будущий председатель Московского Совета, недолгий губернатор красной столицы, развел бурную деятельность по фабрикации фальшивых паспортов. «Он считал себя специалистом по смыванию паспортов… в коммуне одно время все столы стояли вверх дном, служа прессом для смывания паспортов. Вся эта техника была тогда весьма первобытна, как и вся наша тогдашняя конспирация. Перечитывая сейчас переписку с Россией, диву даешься наивности тогдашней конспирации», – справедливо писала Н.К. Крупская в пору, когда весь мир познал, что такое нешутейное ленинское ВЧК и ГПУ.
Тогда пользовался Владимир Ильич в Лондоне услугами дошлого Смидовича, который изобрел способ «смывания паспортов» для вписывания на освободившееся место других фамилий. Он придумывал клички, занимался разработкой примитивных шифров для переписки, переименованием городов и фамилий так, чтобы полиция, читая чужие письма, не должна была догадаться, что Осип никакой не Осип, а южнорусский город Одесса, Терентий значит Тверь, что Матрена – это товарищ Смидович.
Агент «Искры» Елена Стасова, будущий ответственный работник питерской ЧК и секретарь ЦК партии, имела два имени – Гуща и Абсолют, агент «Искры» Николай Бауман целых три: Виктор, Дерево и Грач, что не помешало разъяренному дворнику точно установить, что перед ним революционер, и нанести ему смертельный удар.
Младшая сестра – Мария Ильинична получила прозвище Медвежонок, тоже включилась в увлекательную подпольную работу, так и не заимев специальности, не закончив образование, не выйдя замуж.
В Питере, например, действовали некие Маня и Таня. Под именем Мани фигурировал подпольный партийный комитет, состоявший из интеллигентов, под именем Вани – другой комитет, из рабочих.
Число «профессиональных революционеров», число рядовых партийцев, читавших «Искру», множилось, и вот уже в известной статье «Письмо к товарищу о наших организационных задачах», написанной в ответ на письмо некоего Еремы из Питера, высказавшего свои соображения о том, какой должна быть партийная работа на местах, молодой вождь рисует развернутую картину построения будущей партии, всю структуру, которой сверху донизу пронизывают всевозможные группы «по слежке за шпионами», по «организации доходного финансового предприятия», по «устройству конспиративных квартир», «паспортные», по изготовлению фальшивых документов, по «организации конспиративных квартир», по «снабжению оружием», «боевые, на случай демонстраций, освобождения из тюрем и т. п.».
Такая была боевая партия, получившая у историков название партии нового типа, большевистской, ленинской, и появилась вскоре на втором съезде, заседавшем сначала в Брюсселе, а потом в Лондоне. Это случилось в 1903 году.
Перед съездом мистер Рихтер с супругой переехал из Лондона на жительство в Женеву, где на сей раз сняли дом.
По терминологии Крупской – «домишко».
Что это за «домишко»?
Читаем: «Внизу большая кухня с каменным полом, наверху три маленькие комнатушки».
Тот, кто бывал в Швейцарии, в туристических поездках по «ленинским местам», а мне повезло проехать этим маршрутом, тот видел такие «домишки» в натуральную величину и знает, какие это чистые, уютные, комфортабельные дома с белоснежными занавесками на окнах, цветами на подоконниках.
Упомянутая кухня с каменным полом (весь дом – каменный) – это большая, в несколько десятков квадратных метров зала, служившая и кухней, и столовой, и гостиной.
Из «домишка» перебрались осенью в центр города, на квартиру…
…Пять лет длилась первая эмиграция. Чем ближе приближалась революция 1905 года, тем сильнее возрастала партийная переписка.
Вслед за газетами, журналами, письмами (по 300 в месяц!) из заграницы в Россию поступало… оружие. На его покупку не хватало самых щедрых пожертвований меценатов, даже таких щедрых, как Савва Морозов или Николай Шмит, не хватало денежных вливаний «Буревестника», ссужавшего партию деньгами из своих литературных гонораров. Нужны были не десятки – сотни тысяч рублей. Вот тут-то сказали свое слово ленинские группы, зашифрованные в его партийной схеме буквами «и т. п.».
Но об этой стороне деятельности нашего вождя – в следующей главе. Скажу только, что без выстрелов и восстаний после мирной всероссийской стачки трудящаяся Россия добилась «Манифеста», даровавшего народу политические свободы, возможность создавать партии, издавать без всякой цензуры газеты, проводить собрания и митинги. По амнистии из тюрем вышли политические заключенные. Вот тогда Владимир Ульянов решает вернуться на родину, выбрав для жительства имперскую столицу – город Санкт-Петербург.
* * *
О том, что происходило в Европе в начале XX века в жизни Ленина и соратников, о сомнительных денежных потоках, скрываемых связях, стало известно только много лет спустя.
Все повторяется в XXI веке: и эмиграция, и неведомые денежные потоки тем, кто хочет свернуть власть, и тайные связи, о которых не пишут. Пройдет много лет, прежде чем все узнают подноготную покончившего с собой Бориса Березовского, на какие средства живут «новые русские», покупают виллы и дворцы. Кто ссужает долларами и евро комитеты, фонды, ратующие за «права человека», свободу и демократию? На какие деньги вещают телеканалы и выходят журналы, доказывающие, как все плохо в России и все хорошо на Западе… На все эти вопросы пока ответов нет.
Глава вторая
Когда ЦК играл в дурака
Вернувшись после пяти лет эмиграции в Питер, Ильич не спешил в Москву, хотя именно в ней назревали грозные события, тот самый последний и решительный бой, о котором так мечтали, судя по словам «Интернационала», коммунисты всего мира, особенно российские большевики.
Действительно, в декабре 1905 года в Москве начались сражения между дружинниками, вооруженными бомбами, пистолетами, и войсками. Пролилась кровь. Московским властям не хватило сил, чтобы справиться с восставшими, методично усиливавшими давление на не подготовленные к уличным боям с гражданским населением войска. Русские солдаты не годились для стрельбы по народу. Пришлось из Санкт-Петербурга отправлять на подмогу гвардейцев, в частности, преданный царю Семеновский полк, основанный Петром I.
В эти дни как раз Ленин и Прасковья Ивановна Онегина, а именно так значилась по паспорту Надежда Константиновна Крупская, вернулись в столицу из Таммерфорса, с партийной конференции, где, как пишет она, делегаты-партийцы между заседаниями «в перерывах учились стрелять». По-видимому, упражнялся в этих занятиях и Владимир Ильич, пребывавший в стране, естественно, по подложному паспорту.
Отправка Семеновского полка происходила на глазах Ленина и Крупской. Вот как она это описывает: «Если память мне не изменяет, мы вернулись как раз накануне отправки Семеновского полка в Москву. По крайней мере, в памяти у меня осталась такая сцена. Неподалеку от Троицкой церкви с сумрачным лицом идет солдат-семеновец. А рядом с ним идет, сняв шапку и горячо о чем-то его прося, молодой рабочий. Так выразительны были лица, что было ясно, о чем просил рабочий семеновца, – не выступать против рабочих, и ясно было, что не соглашался на это семеновец».
Неясно другое – почему не поспешил на помощь рабочим Москвы Владимир Ильич? Как мы все знаем, не устремился в свое время на помощь французским коммунистам другой вождь пролетариата – Карл Маркс, когда во Франции шел «последний и решительный бой» в дни Парижской коммуны. Но там понятно: Маркс – эмигрант из Германии, жил в Англии, во Франции могли его коммунары не признать за своего…
Ну а тут революция происходила в родной стране, и Ленин, как пишут учебники истории партии, был ее признанным лидером, все помыслы сосредоточив на том, чтобы разжечь огонь вооруженной борьбы, «из искры возгорелось пламя».
Будучи в эмиграции, днями он просиживал в женевской библиотеке, штудировал книги по военным вопросам, баррикадной борьбе, не раз происходившей в XIX веке в Европе. Ленин не только самым тщательным образом изучил, что писали Маркс и Энгельс о революции и восстании. Он, по словам Надежды Константиновны, прочел немало книг по военному искусству, обдумывал со всех сторон технологию вооруженной борьбы. Цитирую. «Он занимался этим делом гораздо больше, чем это знают, и его разговоры об ударных группах во время партизанской войны, о „пятерках и десятках“ были не болтовней профана, а обдуманным всесторонним планом», – так пишет хорошо знающая предмет Н.К. Крупская. В тиши женевской библиотеки профессорского вида господин, заняв стол у окна на привычном месте, заказывал литературу, которая послужила материалом для составления инструкций по терроризму, убийству должностных лиц, полиции, тех малоизвестных ныне «сочинений», что вдохновляли в наш век боевиков многих стран, молившихся на Ленина именно за эти его изыскания.
Дело ограничилось тогда не только чтением литературы. Большевики изыскивали все средства, чтобы переплавлять в Россию оружие, но то, что делалось, было каплей в море. В России образовался Боевой комитет (в Питере), но работал он медленно. Ильич писал в Питер: «В таком деле менее всего пригодны схемы да споры и разговоры о функциях Боевого комитета и правах его. Тут нужна бешеная энергия и еще энергия. Я с ужасом вижу, ей-богу, с ужасом вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! А говорят ученейшие мужи… Идите к молодежи, господа!» – отправлял – по словам Крупской – вождь боевиков по точному адресу, хорошо ему известному.
Призывы Ленина к вооруженной борьбе сопровождались не прекращавшимися много лет актами «индивидуального террора» социалистов-революционеров. Из рук народовольцев, Александра Ульянова эстафету приняли в начале XX века сотни бойцов; взрывы бомб, выстрелы происходили повсеместно, по всей империи чуть ли не каждый день. 1905 год начался со взрыва дома смоленского губернатора. Затем вместо холостого залпа произвели выстрел картечью в помост, где находился во время церемонии водосвятия на Неве император… В феврале Иван Каляев убил в Кремле бывшего московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. В марте бомба взорвалась под варшавским генерал-губернатором. В мае убили бакинского губернатора. Покушались на уфимского. В июле учитель Куликовский убил московского градоначальника графа Шувалова. Бомба взорвалась под коляской московского генерал-губернатора вице-адмирала Дубасова. Да это охота на губернаторов! А 30 октября 1905 года незадолго до возвращения из эмиграции Владимира Ульянова на главной улице Москвы, Тверской, полетела бомба в градоначальника Рейнбота. Жил он до развода с женой Зинаидой Морозовой в подмосковной усадьбе в Горках. Именно она стала подмосковной резиденцией Ленина, когда он из скрывающегося под чужим паспортом революционера, призывавшего к беспощадному истреблению начальствующих лиц, сам стал первым начальствующим лицом России с квартирой в Кремле.
Если старший брат с товарищами занимался кустарным изготовлением одной бомбы, то Владимир Ульянов, пошедший, как мы все учили, иным путем, развернул производство и покупку бомб в массовом масштабе. В Женеве, до приезда в Россию, Ленин вошел в контакт с попом Гапоном, с которым неоднократно встречался и вел долгие разговоры. Гапон, прославившись после расстрела возглавляемой им демонстрации у Зимнего дворца, собрал много средств, пожертвований в Европе на революцию в Россию. С его помощью закупили в Англии транспорт с оружием. Пароход доставил его к берегам России. С корабля, севшего на мель, большевики сняли смертоносный груз и на лодках перевезли, куда нужно. По-видимому, часть этого оружия пошла в ход на улицах Москвы.
Еще одна цитата из воспоминаний Крупской: «Партийцы знают теперь ту большую и ответственную работу, которую нес Красин во время революции пятого года по вооружению боевиков, по руководству подготовкой боевых снарядов и пр. Делалось все это конспиративно, без шума, но вкладывалась в это дело масса энергии. Владимир Ильич больше чем кто-либо знал эту работу Красина и с тех пор очень его ценил».
Да, не только знал, ценил, но, как положено вождю, руководил той самой конспиративной работой с «бешеной энергией». А ценил Красина так, что ввел в 1917 году в состав своего правительства, поручив заниматься внешней торговлей, ведь у него был неоценимый опыт по международной торговле оружием…
Чем занимался Владимир Ильич, когда москвичи умирали на баррикадах Пресни и по ним в упор стреляли пушки, прокладывая пехоте Семеновского полка путь от Горбатого моста к Пресненской заставе, Прохоровской мануфактуре, где находился штаб восставших?
Об этом не упоминается в мемуарах жены. Из «Биохроники» видно, что писал, как обычно, статьи, выступал на собраниях, жил на разных квартирах состоятельных питерцев, с радостью дававших кров интеллектуальному нелегалу.
Когда уставал и «хотелось чем-нибудь перебить мысли, садился с соратниками, членами ЦК, играть в подкидного дурака. Если кто сомневается в этом – еще раз процитирую все тот же надежный источник, супругу: „И вот бывало так, что все обитатели дачи „Ваза“ засиживались играть… в дураки. Расчетливо играл Богданов, расчетливо и с азартом играл Ильич, до крайности увлекался Лейтейзен. Иногда приезжал в это время кто-нибудь с поручением, какой-нибудь районщик смущался и недоумевал: цекисты с азартом играют в дураки. Впрочем, это только полоса такая была“».
Такая полоса с игрой в карты нетипичная. Но постоянная полоса выражалась в том, что Ленин с первого дня приезда из-за границы в Россию делал все возможное, чтобы не оказаться, как случалось в молодости, в тюрьме или ссылке, не подвергать свою жизнь риску. К тому времени у большевиков не наблюдалось затруднений с документами: за два года пребывания в России вождь сменил несколько паспортов. Один у него оказался на имя грузина Чхеидзе, другой, последний, по которому второй раз эмигрировал, – на имя финского повара, а у супруги – на имя американской подданной…
В Питере супруги жили порознь, полагая, что таким образом проще уйти из-под наблюдения полиции. Встречались, как влюбленные, в кафе «Вена», брали извозчика, ехали по Невскому проспекту на санях к Николаевскому вокзалу, снимали номер в гостинице напротив вокзала, тогда это была гостиница «Северная», сейчас, кажется, «Московская». Ужинали в ресторане…
Молоды были еще, романтика! Однажды ехали на рысаке и увидели на улице идущего пешим ходом Юзефа, то есть Феликса Дзержинского. Пригласили прокатиться, посадили дорогого товарища на облучок, рядом с кучером… Эх, прокатились! Спустя десять с небольшим лет возьмет дорогой Владимир Ильич в руки руль и покатит на всех, кто не успеет отвернуться от колес его державной машины. Шофером другой, карательной машины станет давно ему любезный Юзеф и, как любитель быстрой езды, с «бешенной энергией» начнет колесами, красными от крови, осуществлять на практике вожделенную диктатуру пролетариата.
Но это действо – впереди, а тогда в Питере вся работа Ленина протекала подпольно, тайком от всех. Только однажды выступил под именем Карпова на многолюдном митинге в зале Народного дома графини Паниной, известной тогда в столице империи каждому, кто грезил о свободе, своими передовыми взглядами. (В 1917 году правительство «товарища Карпова» вышвырнет ее на «свалку истории», лишив и дома, и должности, и т. д.) Перед громадной аудиторией оратор было заволновался, с трудом преодолел нахлынувшее непрошеное чувство.
Перед ним выступал кадет, член конституционно-демократической партии, ратовал за свободу. Взяв власть, Ленин объявит поголовно всех членов этой партии, вместе с которыми когда-то выступал на митингах, врагами народа, закроет все ее газеты, журналы, комитеты, объявит кадетов вне закона и начнет их физическое истребление, несмотря на то, что никогда ни один член этой партии не призывал «браться за оружие».
Тогда в Народном доме Карпов-Ленин покорил магнетической волей аудиторию, так разволновал собравшихся, что кое-кто после окончания митинга разорвал красные рубахи и, сделав из них флаги, зашагал по улицам.
Такая вот была в дни первой русской революции жизнь, достойная не одной серии фильмов, которые могли бы быть не менее интересны, чем известные «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году».
За два года жизни в России, в 1905-1907-м, полиция так и не арестовала Владимира Ульянова. Она все силы бросила на поимку боевиков, тех, кто ходил по улицам с револьверами и бомбами. С ними вождь не ходил, хотя, как выясняется, стрелять учился.
Живя в Питере, Ленин инкогнито не раз выступал публично: на заседании Петербургского Совета, в Вольном экономическом обществе, Союзе инженеров, в школе перед учителями, где ему возражал социалист-революционер, наконец, на разных собраниях, которые проводились на квартирах, как когда-то на Арбате, где впервые Петербуржец успешно выступил против народника «В.В.».
В годы первой русской революции полиция не обращала особого внимания на подобные собрания, митинги и заседания в разных обществах, Народных домах потому, что все они разрешались законом. Очевидно, не установила она личность оратора Карпова, не установила, как пишет Крупская, «местожительства Владимира Ильича». Надежда Константиновна думала: произошло это потому, что полицейский аппарат тогда был, по ее словам, «еще порядочно дезорганизован».
Но эта «дезорганизация» не помешала арестовать на питерском вокзале Марата – руководителя московских большевиков, причастного к восстанию в Москве, как и других вожаков, арестовать всю военную организацию большевиков перед началом мятежа в крепости Свеаборг вместе с Менжинским, будущим вторым человеком ВЧК, главой ОГПУ после кончины Юзефа-Дзержинского.
Не арестовали Владимира Ильича, он же Чхеидзе и т. п., по-видимому, потому, что не было у полиции явных улик против него. Нелегальную газету с призывами к вооруженному восстанию Ленин издавал за границей. Оружия, как Красин, в подпольной химической лаборатории не изготавливал, не занимался покупкой и транспортировкой оружия. Дома, как Максим Горький, бомб и прочего снаряжения для убийств не хранил. Умел, как никто другой, прятать концы в воду. Сверхосторожный человек!
Пользуясь всеми благами объявленных царским манифестом свобод, называя обещанную Конституцию иллюзией, он в то же время постоянно произносил антиправительственные речи, публиковал статьи, заседал в редакциях, на диспутах и партийных собраниях. Но главное внимание сосредоточил на конспиративной работе, на провокации вооруженного восстания. «В подполье мы залезли. Плели сети конспиративной организации», – пишет Н.К. Крупская, устроившая встречи боевиков с их главарем Никитичем, то есть Красиным. Ну а его работа направлялась тайно Ильичом.
Когда после вооруженного восстания правительство весной 1906 года усилило слежку за политическими противниками, Ильич отправился из столицы в соседнюю Финляндию, зажил с другими руководителями партии на даче, где до них обитали… социалисты-революционеры, изготовлявшие здесь бомбы. На этой даче не раз бывал легендарный Камо, щеголявший по улицам в экзотическом кавказском костюме. «Этот отчаянной смелости, непоколебимой силы воли бесстрашный боевик был в то время каким-то чрезвычайно цельным человеком, немного наивным и нежным товарищем», – такими словами описывает законченного террориста в мемуарах жена Ленина, рассказывая, как однажды принес он ей гостинец от жившей на Кавказе тети – засахаренные орехи, а также завернутый в салфетку арбуз, который напуганные обыватели приняли за бомбу.
Возлюбила Камо и мама Надежды Константиновны, Елизавета Васильевна. Она, эта мама, «заботливо увязывала ему револьверы на спине» всякий раз, когда возвращался нежный племянник кавказской тети из Финляндии, где жил Ильич, в соседний Питер. А ездил так матерый боевик часто, перевозя на себе оружие.
Какие задания давал во время душевных встреч Ильич «легендарному» Камо – покрыто мраком. Ясно одно: за каждое такое задание полиция могла отдать под суд.
Знаем мы, что Камо «страстно был привязан» и к Ильичу, и к Никитичу. О некоторых криминальных подвигах легендарного боевика, в которых явно замешан наш вождь, речь впереди.
Как никто другой, Ленин идеализировал, превозносил рабочий класс, чуть ли не обожествлял его. Ему казалось, что все представители этого класса являются носителями не только «классового инстинкта», но и абсолютного добра на земле, выразителями истины в последней инстанции, что своим стихийным чутьем они могут все понять, судить и рядить без профессиональной подготовки и образования, способны руководить всем обществом на самых верхних ступенях государственной пирамиды. Нет, Ленин не говорил, как ему приписывают, что каждая кухарка может управлять государством. В 1917 году он писал в статье «Удержат ли большевики государственную власть»: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас вступить в управление государством. Но мы (…) требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно, т. е. к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту».
Вот понадобилась как-то Надежде Константиновне помощница, чтобы переправлять по адресам нелегально газету «Пролетарий», которая выходила подпольно, потому что открыто призывала в каждом номере к свержению правительства, изменению государственного строя, к восстанию, оружию… Некий «районщик» по фамилии Комиссаров предложил Крупской в помощницы свою жену Катю. То был низовой партийный активист одного из районов Питера. В этом качестве выступали представители заводов и фабрик, рабочие, усвоившие азы марксизма в тех самых кружках, где витийствовал Николай Петрович – Владимир Ульянов, его жена и другие социал-демократы, интеллигенты-инженеры, юристы, врачи, недоучившиеся студенты, семинаристы и т. д.
Рекомендованная Катя оказалась тем человеком, что нужно. Все делала молча, ничем лишним не интересовалась, как и положено в конспиративных делах. Но дружбы между Катей и Надеждой Константиновной не состоялось. Крупской с первого взгляда на огромную стриженую женщину овладело чувство острого недоверия. Почему бы так? Что за телепатия?
Вскоре первое неприязненное чувство забылось, и нелегальная работа жены вождя и жены низового активиста началась. Все шло хорошо. Катя после разноски газет перешла на транспортировку оружия, заслужила, значит, доверие, рискуя получить по суду каторгу.
«Помню только раз, когда я спросила ее о том, куда она едет на лето, ее как-то передернуло и она посмотрела на меня злыми глазами. Потом оказалось, что Катя и ее муж – провокаторы», – пишет Крупская.
Почему выдала себя Катя, сверкнув глазами, почему зло чуть было не прорвалось из ее оболочки? Да еще после такого, казалось бы, невинного вопроса о летнем отпуске, поездке на дачу? Да потому что Катя, надо полагать, как ее муж, рабочие Питера в начале века, не могла поехать летом на дачу, как это делали всегда, даже в годы революции, супруги Ульяновы. Пролетарское происхождение не помешало Кате и мужу стать провокаторами, то есть изменниками рабочего класса, как, впрочем, другим рабочим, членам партии большевиков, завербованным в тайные агенты.
…В конце 1905 года в столице империи громко заявил о себе Петербургский Совет рабочих депутатов, когда вместо арестованного Хрусталева-Носаря избрали председателем Льва Троцкого. Спустя 12 лет, в октябре 1917 года, произойдет штурм Зимнего дворца, организованный этим Советом во главе с тем же председателем.
Как видим, и в 1905 году, и в 1917 году молодой Лев Давидович (он 1879 года рождения) действовал на авансцене, на виду у всех. В отличие от него Владимир Ильич в годы первой русской революции никогда не выходил на передний край исторических подмостков, держался в тени за кулисами, не избирался ни в какие шумные Советы, жил по чужому паспорту, при первой опасности перебрался в Финляндию, где петербургская полиция не могла его схватить.
Призывая браться за оружие, раздувая изо всех сил пламя вооруженного восстания, сам на баррикады не шел. Не поспешил в Москву вслед за семеновцами с пушками, чтобы воодушевить рабочих в предстоявшем историческом бою. Приведу еще один рассказ Надежды Константиновны, имеющий отношение к карательной экспедиции Семеновского полка:
«Я помню, как слушал Ильич рассказ Анны Ильиничны, встретившей на Московском вокзале московскую работницу, горько укорявшую питерцев: „Спасибо вам, питерцы, поддержали нас, семеновцев прислали“».
Не всегда Ильич «молча слушал», когда заходила речь о декабрьском вооруженном восстании, когда пушки разметали защитников Пресни. Мудрый Плеханов утверждал, что не нужно было браться за оружие. Ленин яростно спорил с ним, писал и говорил неоднократно, что нет, нужно было браться за оружие и действовать более решительно…
Только в первой половине января 1906 года, когда все было кончено, Пресня лежала в руинах, расстреляли у стены Прохоровской мануфактуры молодых парней-текстильщиков, тех самых, что взялись за оружие, вот тогда, соблюдая все меры предосторожности, тайно прибыл поездом в Москву вождь большевиков. Конспирация соблюдалась так строго, что не удалось установить, где же тогда ночевал, где жил в Первопрестольной товарищ Ильин, он же Чхеидзе, он же Карпов…
Инструкции террора
Что увидел Ленин, конспиративно прибывший из Питера в Москву после разгрома в декабре 1905 года восставших по его призыву москвичей? Фотографы запечатлели десятки баррикад из бочек, телег, перевернутых трамваев, телеграфных столбов, бревен… Они появились между корпусами Московского университета на Моховой, на Арбате, Лесной улице, Садовом кольце… Начиналось с баррикад. Закончилось артобстрелом, пожарами. Сгорела лучшая по тому времени типография Сытина на Валовой, где печатались призывы к вооруженному восстанию. Из пушек лупили по жилым домам, Трехгорной мануфактуре, по аптеке на Садовой-Каретной, по лечебнице на Тверском бульваре… Город понес огромные потери.
Больше всего разрушений оказалось в районе Пресни, где дружинники захватили власть. Могильными крестами чернели на снегу остовы печей – все, что осталось от первоклассной фабрики художественной мебели Шмита. Из-за ее ограды стреляли по солдатам гвардейского Семеновского полка пулями. Они ответили снарядами. Почти вся Большая Пресня, ныне Красная Пресня, была разрушена, начиная от Зоологического сада до Заставы. Об убитых и раненых – впереди. Они на фотографии не попали.
Со школьных лет заучили мы ленинское утверждение, что вооруженное восстание 1905 года в Москве было генеральной репетицией Октябрьской революции.
Но когда читаешь воспоминания очевидцев тех событий, то видишь, что перестрелки, бои, сражения на Пресне и наступившая затем расправа напоминают не революцию 1917 года, которая прошла в Москве совсем по другому сценарию, без баррикад и дружинников. В Октябре происходило сражение войск, перешедших на сторону Советов, и войск, оставшихся верными Временному правительству. Декабрь 1905 года в Москве напоминает скорее эпизоды гражданской войны с ее ужасами и бесчисленными жертвами. Ожесточившись потерей товарищей, убитых из засад, из-за угла, солдаты били из пушек по улицам и домам без разбора.
Цитирую из сборника «Москва в декабре 1905 года» (Издание П.В. Кохманского, 1906 г.):
«Один офицер Ростовского полка говорил, что, проходя с патрулями по Садовой-Сухаревской, он едва удерживал солдат от стрельбы. И без того обозленные солдаты выходили из себя, когда в них сыпались пули дружинников. Они готовы были стрелять прямо по толпе. Только присутствие женщин и детей помогло офицеру, по его словам, сдержать солдат, которые просто молили: „Ваше благородие, дозвольте стрелять!“
Другой артиллерийский офицер, попавший в уличные бои из окопов русско-японской войны, ужаснулся тому, что ему пришлось увидеть в родной Москве. Даже на фронте не замечал он таких зверских лиц подчиненных. Несмотря на его мольбы: „Братцы, не стреляйте!“ – солдаты отвечали: „Мы их, мерзавцев, всех перестреляем!“» И убивали, никого не щадя. Оно и понятно, одно дело война с неприятелем, на которой побывал артиллерийский офицер, другое дело – гражданская война, случившаяся на улицах Москвы, где нет никаких уставов, не действуют никакие конвенции о помощи раненым. Начались грабежи квартир. Патрули отнимали у задержанных прохожих все ценное, что было в их карманах.
Стать солдатом революции, безнаказанно убивать в те дни практически мог каждый, кто хотел. «Приходит кто-нибудь, говорит, что он рабочий, ему и дают оружие, не проводя никаких проверок. Потом, когда оказалось, что на рынок попала масса оружия не только с участков, но и розданного партиями, в дружины стали принимать с разбором». Это свидетельство того же сборника «Москва в декабре 1905 года».
Поскольку часто дружинники, как призывал Ленин, стреляли из окон, с крыш, то солдаты били в ответ по любой тени, появившейся в оконном проеме, попадая в ни в чем не повинных людей. Захватив власть на Пресне, восставшие расстреляли попавшего в их руки околоточного только потому, что он полицейский. Драгуны, казаки рубили шашками прохожих прямо на тротуарах, раскалывая им черепа, рассекая туловища… Встретив ночью на улицах прохожих, у которых при обыске находили оружие, а его тогда носили при себе для самообороны, солдаты без суда убивали несчастных на месте, не слушая мольбы о пощаде. Один вооруженный студент, застигнутый на Пресне в доме, вышибив раму, выскочил из окна и уложил на месте шесть солдат Семеновского полка, пока не упал, изрешеченный пулями. Затем, уже мертвого, его искололи штыками.
Под картечью, пулями погибли тогда в Москве 1059 мирных жителей: ремесленников, мещан, рабочих, женщин, гимназистов, детей. Число потерь правительственных сил в сборнике «Москва в декабре 1905 года», который, в частности, анализировал Ленин в известной статье «Уроки московского восстания», указано всего – 35 солдат, офицеров, полицейских и жандармов. Но это только тех, которые зарегистрированы городскими лечебницами. Подавляющая часть пострадавших попадала после боя в полевые лазареты и госпитали. В одной только стычке на Пресне, как уже говорилось, один студент уложил шестерых семеновцев… Надо полагать, что правительственные силы понесли более значительные потери…
Как в наши дни в Приднестровье, Абхазии и т. д., в 1905 году в Москву наехало много добровольцев из других городов и даже стран. Так, группа дружинников-грузин под прикрытием толпы любопытных расстреляла отряд конных драгун. Им на помощь прислали артиллерию. Развернувшись на Арбатской площади, солдаты дали залп шрапнелью… по толпе, а дружинники ушли переулками, оставив на месте боя трупы и раненых москвичей.
За городовыми буквально охотились прибывшие на помощь революционерам четыре добровольца из Черногории. За день они отстреливали десятки «слуг царя». Когда оставшемуся в живых последнему бойцу этого летучего отряда давали на день пятьдесят патронов, он их все до одного использовал и при этом сожалел, что так мало ему дают патронов, чтобы мстить за погибших друзей. Сколько таких эпизодов, сколько историй остались не зафиксированными летописцами той первой кровавой бойни в городе, к счастью, в таких масштабах больше не повторившейся. Даже Октябрь 1917 года в Москве, хотя уличные бои шли десять дней, выглядит не столь кровавым, ужасным.
Возникает вопрос: почему вооруженное восстание произошло в Москве, а не в Петербурге, хотя именно в нем располагались крупнейшие заводы российской тяжелой индустрии, сформировалась самая большая армия пролетариата, в которую входили металлисты, ее ударный отряд? После «кровавого воскресенья», расстрела безоружных рабочих, когда сотни убитых и раненых лежали на улицах, питерский пролетариат утратил боеспособность, пыл его поостыл. Москва не пережила такой катастрофы. И главное – во второй столице солдат было намного меньше.
Единственный из неарестованных членов бюро ЦК партии, большевик по кличке Леший писал, что они начали дело, т. е. стрелять, после того, как из Петрограда приехал некто Вадим и привез директиву Ленина – взять на себя инициативу вооруженного восстания. Хотя дружинников насчитывалось в Москве всего «несколько сот» (сколько точно – никто не знал). Многие вооружались малогодными для уличного боя револьверами. Маузеры и винчестеры были наперечет. Тем не менее решили начать, то есть провоцировать столкновения с полицией и казаками, не вступая в бой с войсками, которые надеялись перетянуть на свою сторону.
Как на практике осуществлялся призыв Владимира Ильича к восстанию?
Вооруженная закупленным за границей новейшим оружием на деньги молодого фабриканта, студента Шмита, боевая дружина фабрики произвела рейд по Новинскому бульвару и прилегающим улицам. Во время рейда она просто-напросто перестреляла всех попавших ей на пути городовых. У дружины были маузеры, из которых стреляли беглым огнем. Городовые имели устаревшие «смит-вессоны». Итог: все полицейские Москвы разбежались по домам. В дело ввязались войска, заговорили пушки. Из них расстреляли училище на Чистых прудах, которое заняли крутые ребята – молодые боевики партии социалистов-революционеров, самой задиристой и безрассудной.
Вот боевой эпизод, приводимый все тем же большевиком Лешим: «Под прикрытием толпы дружинники производили одно за другим нападения на войска. Некоторые из них были особенно удачны. Так, на Театральной площади отряд, вооруженный винчестерами, подвешенными на ремнях под мышкой, скрыл их под накинутыми на плечи пальто, что дало отряду возможность, не внушая подозрений, приблизиться к драгунам и обратить их в бегство внезапным открытием огня».
Пришлось адмиралу, генерал-губернатору Москвы Дубасову дать команду стрелять по толпам картечью из пушек и из пулеметов, и это вызвало ярость народа. Из пушек стали стрелять по Пресне, где сосредоточились дружинники. Хочу еще раз сослаться на Лешего, писавшего, когда еще можно было об этом писать откровенно, в 1925 году: «Самая большая фабрика и наиболее революционно настроенная, Прохоровская, находилась под исключительным эсеровским влиянием. Здесь постоянно гастролировали эсеровские ораторы, из них некоторые обладали весьма нескромными именами, как, например, Непобедимый (известный правый эсер Фундаминский), или Солнце…»
Так что справедливости ради следует сказать, заблуждение вождя большевиков о вооруженном восстании разделяла партия социалистов-революционеров, рвавшаяся к оружию. Не случайно обе партии в 1917 году повели своих сторонников на Зимний и на Кремль, что не помешало им с июля 1918-го убивать друг друга.
Напомню читателям, что Владимир Ильич уехал из Москвы в первую эмиграцию в 1900 году. Она длилась пять лет. Вернувшись на родину, в Питер, оказался в Москве после разгрома восстания. Приехав, не поспешил в Кремль, к другим достопримечательностям древней столицы. (Нет свидетельств Крупской, других членов семьи Ульяновых о таких посещениях, о том, что он проявлял какой-то интерес к памятникам Москвы, ходил бы в музеи, на выставки.) Как раз на рубеже веков Москва переживала бурный подъем. В центре, на главных улицах, на окраинах шло строительство многих зданий. Так, на Театральной площади глазам москвичей открылась громадная гостиница «Метрополь», определившая в начале XX века укрупненный масштаб зданий.
В 1901 году на Моховой освящена фундаментальная библиотека с читальным залом под куполом. Через год университет заимел крупное здание на Большой Никитской, где открылся Зоологический музей. В тот год, когда Владимир Ульянов вернулся в Москву, рядом со старым зданием университета на Моховой (где он однажды побывал в актовом зале на заседании съезда учителей) появился новый корпус под стеклянной крышей, с двумя большими аудиториями, в советской Москве получившими названия Ленинской и Коммунистической, хорошо известными всем, кто учился в университете. В том же году получил университет Агрономический институт. В 1906 году открылся Физический институт университета, его здание занимает ныне Институт радиотехники и электроники. Новые корпуса Народного университета выстроили на Миусской площади, Коммерческого училища – на Щипке, Учительского института – на Большой Полянке, для Высших женских курсов – на Девичьем поле… Эти и десятки других общественных зданий служат по сей день, украсив Москву как раз в годы первой русской революции.
Парадокс: политическая нестабильность, бурные забастовки, демонстрации студентов, профессуры падают на время, когда среднее и высшее образование охватывало широкие слои народа, мощно развивалось вширь и вглубь.
Пышные похороны убитых террористами министров, губернаторов перемежались церемониями освящений храмов науки, которые возводились в Москве и в кварталах по сторонам Большой Никитской, и на Девичьем поле, где складывался новый центр высшего образования, строились корпуса медицинского факультета, Высших женских курсов, и в Лефортове, где развивалось Высшее техническое училище, названное при советской власти именем убитого революционера Николая Баумана, принадлежавшего к той партии, что призвала студентов к оружию.
(По размаху забастовок, стачек, по числу демонстраций, митингов годы первой русской революции напоминают годы «перестройки». Но последняя проходила без церемонии открытия новых зданий институтов и училищ, потому что их перестали строить.)
«Владимир Ильич нелегально приехал в Москву из Петербурга в начале января 1906 года. В Москве он познакомился с положением дел после поражения Декабрьского восстания, побывал на месте баррикадных боев, встретился с участниками вооруженной борьбы рабочих», – так сказано в официальном справочнике «Ленин в Москве». Никаких других подробностей: где именно побывал на месте боев, с кем из участников боев беседовал…
Поскольку главный бой с войсками происходил на Пресне у Горбатого моста, откуда некогда вел прямой путь из города к Пресненской заставе, то, значит, там и посмотрел Ленин на руины домов, бани, фабрики Шмита и другие революционные достопримечательности. Неизвестно только, побывал ли Владимир Ильич на могилах убитых дружинников, похороненных на Ваганьковском кладбище. Тот бессмысленный кровопролитный бой вождь назвал подвигом пресненских рабочих и считал его не напрасным, видел в нем генеральную репетицию будущей схватки. Но, повторяю, опыт Пресни в 1917 году не пригодился. Октябрьская революция не похожа на Декабрьское восстание, как осенний октябрь не похож на зимний декабрь.
Смотреть на поле проигранного сражения, на обуглившиеся остовы печных труб, на выгоревшие стены домов, аптек, фабрик нашему стратегу было, очевидно, скучно. Но слушать, как шли героические бои на баррикадах, как завязывались стычки с войсками и полицией, – представляло большой интерес. Он узнал в те дни десятки разных историй, приключившихся на улицах Москвы, отголоски которых попали в его статью «Уроки московского восстания», как раз написанную после той поездки в Москву. Особенно негодовал вождь, узнав, что шел по Большой Серпуховской отряд солдат с пением «Марсельезы», а на этом пути, опережая большевиков, солдат перехватил некий военный начальник Малахов и уговорил вернуться в казармы, окружив для надежности драгунами.
Какой ленинский урок преподан был на основании этого случая? Рабочие, т. е. большевики, должны были опередить Малахова и… окружить его бомбистами. Убить. Черным по белому Ильич писал: «…Социал-демократическая печать давно уже (старая „Искра“) указывала на то, что беспощадное истребление гражданских и военных начальников есть наш долг во время восстания». Ну а «старую „Искру“» редактировал молодой Ильич.
Просклоняв на все лады идею истребления «начальствующих лиц», Ленин требует проводить «массовый террор», используя новейшие средства – «ручные гранаты», хорошо себя зарекомендовавшие в Русско-японскую войну, «автоматическое ружье», появившееся тогда.
Читая статьи Ленина начала века, видишь, что именно тогда он призвал к массовому террору. От него было рукой подать до «красного террора», повальных убийств всех, даже безоружных потенциальных противников. Каждый в школе запомнил, что, узнав о казни старшего брата, намеревавшегося убить императора, Владимир сказал, что пойдет другим путем. И пошел. В чем разнятся их пути? Старший брат изготавливал одну бомбу, следуя идее индивидуального террора. Его гениальный брат вдохновил народ на массовый террор. Волосы дыбом встают на голове, когда читаешь сочинение вождя, впервые обнародованное в малотиражном «Ленинском сборнике» после его смерти. Я имею в виду письмо от 29 октября 1905 года «В Боевой комитет при Санкт-Петербургском комитете», написанное тогда же, когда появилась ленинская директива «Задачи отрядов революционной армии», попавшая в собрание сочинений.
Это – инструкции по убийству людей.
«Отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии) и пр., и т. д.)».
Какие слова, какой бесхитростный стиль! Как поверить, что эти строчки вышли из-под пера автора «Что делать?» и «Двух тактик», посвященных стратегии и тактике партии, бравшей на себя защиту интересов рабочего класса.
Вся глубокомысленная стратегия, вся хитроумная тактика свелись в конечном счете к призыву убивать, к требованию «массового террора», к нравственному и моральному оправданию любых самых тяжких преступлений, вплоть до убийств из-за угла (а иначе как же можно поразить зазевавшегося казака или городового?), грабежа правительственных учреждений, каковыми являются банки…
Не имеющий никакой власти автор инструкции угрожал карой всем, кто не будет неукоснительно следовать его палаческим наставлениям. Молодой юрист с дипломом столичного университета внушал восставшим, что убивать начальствующих и прочих лиц не только право, но и прямая обязанность всякого революционера!
С бухгалтерской педантичностью, ничего не упуская, Ильич перечисляет виды «массового террора»:
Убийство шпионов, полицейских, жандармов.
Взрывы полицейских участков.
Освобождение арестованных.
Отнятие правительственных денежных средств. (То есть грабеж банков, почтовых карет с деньгами и так далее. – Л.К.)
Добыча оружия.
Автор этой инструкции преступлений требует от «революционных отрядов», то есть кучки людей, конкретно: «энергичный человек с 2–3 товарищами» начинает дело, «забираясь на верх домов, в верхние этажи и т. д., осыпая войска камнями, обливая кипятком и т. д.».
Вот так писал тайные инструкции бывший присяжный поверенный в годы первой русской революции, которые трансформировались в инструкции ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Тридцатипятилетний молодой мужчина с «проворными ногами», по словам одной из его сестер, мастерски убегавший от филеров, живя в теплой буржуазной квартире по подложному паспорту, призывал сограждан выйти на улицы и убивать полицейских, нападать на них кучей на одного, а если оружия нет, то взбираться на крыши и бросать в вооруженных солдат камнями, поливать их из верхних этажей кипятком!
Разве не веет от этих призывов фанатизмом?
И чем его можно объяснить и оправдать – не знаю.
Сквозь синие очки
…В начале весны 1906 года поезд опять доставил жившего по подложному паспорту вождя из Питера в Москву.
На вокзале его никто не встречал, Ильич из конспиративных соображений никого не уведомил о приезде. С Каланчевской площади направился на квартиру в Большой Козихинский переулок вблизи Тверской, где жил учитель городского училища на Арбате Иван Иванович Скворцов, большевик, член легальной литературно-лекторской группы при МК РСДРП. Через него намеревался связаться с руководством глубоко ушедшего в подполье Московского комитета, зализывавшего раны после катастрофы в декабре 1905 года.
Хозяин квартиры Скворцов-Степанов, будущий редактор газеты «Известия», несколько раз принимал дорогого гостя, который просил подробных рассказов все о том же подавленном московском восстании. Поселили вождя на квартире врача, некоего «Л», фамилию его так и не удалось установить, несмотря на усилия следопытов, изучавших жизнь Ленина в Москве. В те мартовские дни 1906 года заночевал он однажды на Большой Бронной, в доме 5, у своего знакомого артиста Малого театра И.М. Падарина. Охранке не могло прийти в голову, что в квартире известного артиста императорского театра, члена партии кадетов – конституционных демократов привечают революционера, больше всех повинного в кровавой драме, что разыгралась на улицах Москвы.
Как вспоминал о тех днях Скворцов-Степанов: «С жгучим вниманием относился Владимир Ильич ко всему, связанному с московским восстанием. Мне кажется, я еще вижу, как сияли его глаза и все лицо освещалось радостной улыбкой, когда я рассказывал ему, что в Москве ни у кого, и прежде всего у рабочих, нет чувства подавленности, а скорее, наоборот… От повторения вооруженного восстания нет оснований отказываться».
Тысяча с лишним убитых студентов, рабочих, женщин, детей, солдат, множество раненых; похороны, стенания родственников покойных, свежие могилы. И лицо, озарявшееся улыбкой!
В те дни посетил Ильич давнего знакомого врача Мицкевича, бывшего члена «шестерки» студентов, которые в конце XIX века организовали группу, от которой пошла история московской партийной организации, увлекшей народ на баррикады.
Жена Мицкевича, принимавшая гостя, засвидетельствовала, что он был полон оптимизма, предостерегал товарищей, чтобы они не впадали в уныние, доказывал, что наступило временное вынужденное затишье перед новыми неминуемыми боями.
Московские партийцы сделали все возможное, чтобы в «красной Москве» вождь не провалился, не был арестован. По-видимому, больше одной ночи он ни у кого из тех, кто предоставлял кров, не ночевал, чтобы не попасть в поле зрения дворников и полиции. В те дни Ленин верил, что партии удастся вызвать всплеск еще одной мощной революционной волны. Ильич полагал, что она снова в том же году высоко поднимется.
В Большом Девятинском переулке прошла конспиративная встреча главного теоретика большевизма с боевиками и членами так называемого военно-технического бюро, то есть практиками. Одни из них предпочитали оборонительную тактику, другие – наступательную. Вождь внимательно слушал обе стороны и, естественно, поддержал сторонников активных действий.
«Декабрь подтвердил наглядно, – писал Ленин в статье „Уроки Московского восстания“, – еще одно глубокое и забытое оппортунистами положение Маркса, писавшего, что восстание есть искусство, и что главное правило этого искусства – отчаянно-смелое, бесповоротно-решительное наступление». Этим искусством Ленин как мало кто обладал.
Судя по дошедшим до нас сведениям, Ильич в мартовские дни 1906 года перемещался по городу с утра до ночи, с места на место, с одной конспиративной квартиры на другую, с одного совещания на другое. На том из них, которое назначалось в Театральном проезде, в помещении Музея содействия труду, вся эта кипучая деятельность оборвалась. Помешал околоточный, который, завидев скопление людей, поинтересовался, есть ли разрешение на многолюдное собрание.
– Наверху полиция. Мне удалось вырваться. Надо немедленно уходить, – такими словами встретил спешившего на заседание вождя один из участников совещания, успевший уйти от греха подальше.
Пришлось Ильичу спешно ретироваться уз Москвы. О тех днях, проведенных в городе, на стенах зданий напоминает несколько мемориальных досок: они на доме на Остоженке, где на конспиративной квартире собирался московский актив партии, на Большой Сухаревской, где на квартире фельдшерицы Шереметевской больницы странноприимного дома заседал Замоскворецкий райком, на доме в Мерзляковском переулке, где проживал присяжный поверенный некто В.А. Жданов, член литературно-лекторской группы…
Никому из артистов, врачей, фельдшериц, адвокатов, которые предоставляли жилища для собраний, ночевок вождя, в голову не приходила мысль, что Ленин, придя к власти, вышвырнет их из уютных гнезд.
Рассказывая о проживании Владимира Ильича по чужим квартирам, Надежда Константиновна не раз подчеркивала, что он при этом испытывал большое неудобство, переживал, что приносит порой незнакомым людям беспокойство своим поселением.
«Ильич маялся по ночевкам, что его очень тяготило. Он вообще очень стеснялся, его смущала вежливая заботливость любезных хозяев». Вот еще одно подобное замечание: «Часами ходил из угла в угол на цыпочках, чтобы не беспокоить хозяек», которые за стенкой играли на рояле, обдумывая во время таких хождений на цыпочках строчки новой работы, анализирующей опыт пережитой революции.
И вот такой стеснительный, предупредительный, истинно интеллигентный, вежливый человек придумал невиданное в Москве решение жилищной проблемы после захвата власти. После чего навсегда умолкли игра на рояле и веселое щебетание женщин – хозяек чистеньких квартир, которые вскоре после революции перестали быть физически чистыми, а их квартиры превратились в перенаселенные коммуналки с общей ванной, общим туалетом на несколько десятков жильцов.
Да, отплатил предупредительный и обходительный постоялец черной неблагодарностью и московскому доброжелателю с Бронной, актеру Падарину, и врачу «Л», и питерским либералам – зубному врачу Доре Двойрис с Невского проспекта, и зубному врачу Лаврентьеву с Николаевской улицы, адвокату Чекруль-Куше, папаше Роде, домовладельцу, отцу подруги Надежды Константиновны, любезно предоставлявших крышу и стены для партийной явки. Отблагодарил всех прочих, сочувствовавших революции, сполна. За что они боролись – на то и напоролись. Остались после 1917 года все перечисленные господа без квартир, мебели, без шуб, белопенных сервизов, столового серебра и, ясное дело, без еды, денег и драгоценностей…
Живя подолгу в Питере и Москве, Ленин хорошо представлял столичные доходные дома и их квартиры. В них насчитывалось по пять-семь и более комнат. Они проектировались с расчетом, чтобы в многодетных семьях каждому взрослому члену семьи доставалось по отдельной комнате, не считая гостиной.
В таких квартирах проживала прислуга. Эти квартиры знают хорошо коренные москвичи и питерцы, обитатели нынешних трущоб в центре городов. Злосчастные коммунальные квартиры произошли как раз в результате победы вооруженного восстания в Москве, после социального переворота, который задумывался Владимиром Ульяновым, когда он кочевал с одной квартиры на другую и хорошо присмотрелся к их размерам, прикидывая в уме, как поступить с жильцами, когда наконец победит рабочий класс – фактически его партия.
Еще до захвата власти глава советского правительства проигрывал в голове такой сценарий:
«Пролетарскому государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит, допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных рабочих, из которых пусть только один является членом нашей партии или сочувствующий ей, затем 1 интеллигент и человек из трудящейся бедноты, непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т. п. Отряд является в квартиру богатого, осматривает ее, находит 5 комнат на двоих мужчин и две женщины. „Вы потеснитесь, граждане, в двух комнатах на эту зиму, а две комнаты приготовьте для поселения в них двух семей из подвала. На время, пока мы при помощи инженеров (вы, кажется, инженер?) не построим хороших квартир для всех, обязательно потеснитесь. Гражданин студент, который находится в нашем отряде, напишет сейчас в двух экземплярах текст государственного приказа, а вы будьте любезны выдать нам расписку, что обязуетесь в точности выполнить его“.»
Такая была голубая мечта, которая в действительности обернулась злым кошмаром и тихим ужасом. Он происходил во многих домах Москвы, куда после Октября заявились без приглашения непрошеные гости – отряды из «сознательных рабочих и солдат».
Да, в многокомнатных квартирах, предназначенных на одну семью, с одной кухней, одной ванной и одним туалетом, поселили в каждой комнате по семье. Не временно, «на эту зиму». Что из всего вышло, описали Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, многие литераторы, оставившие нам картины послереволюционного быта. Коммунальные квартиры отравляют жизнь многим людям поныне. Конца этому ленинскому почину пока не видно. Граждане инженеры так и не построили с 1917 по 1991 год достаточно бесплатного жилья для граждан рабочих, потому что государство занялось строительством необходимых для обороны в грядущей мировой войне объектов совсем иного свойства, финансированием союзников, отсталых стран Ближнего Востока, Африки, Латинской Америки.
Странно, но от внимания историков, не раз переиздававших и дополнявших дотошный справочник «Ленин в Москве и в Подмосковье», ускользнул еще один случай посещения вождем Москвы, в дни революции 1905 года, причем засвидетельствованный не кем-нибудь, а Крупской. Это посещение Москвы она относит к осени 1905 года. Тогда пришлось срочно покидать город, не познавший ужаса «вооруженного восстания», причем не без маскарада, к которому тяготел Ильич.
На вокзал к поезду он проследовал… в синих очках, а в руках держал желтую финскую сумку. В таком-то виде посадили москвичи своего кумира в последний вагон поезда-экспресса. Этот маскарад, как считает Надежда Крупская, вместо того, чтобы отвлечь, привлек к нему внимание полиции. Придя на квартиру к мужу после его возвращения из Москвы, она обнаружила шпиков.
Решили срочно уходить. И ретировались, взявшись под руки, как добропорядочная супружеская пара. Никто не остановил. Никто не спросил документов. Однако от подъезда пошли «в обратную сторону против той, которая была нужна», сели на одного, потом на другого, затем на третьего извозчика, заметали следы.
Читая о явках, конспиративных квартирах, езде на извозчиках, свиданиях в меблированных комнатах, маскарадных переодеваниях, начинаешь думать, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна страдали манией преследования, страшились постоянного ареста, чему, конечно, были основания, им хорошо известные.
Если из Москвы вернулся Ильич в синих очках, то, побывав в 1906 году на партийном съезде в Стокгольме, вернулся таким, что жена родная не узнала.
Сбрил бороду, усы постриг, надел на голову соломенную шляпу.
Да, любил Ильич маскарад, внедрил на десятки лет в партийную практику метод изменения внешности и в этом деле был закоперщиком.
…После августа 1991 года генеральный прокурор России Валентин Степанков сообщил, что на Старой площади среди сотен кабинетов ЦК КПСС неожиданно обнаружилась «абсолютно подпольная мастерская для фальсификаторских нужд». В помещении под № 516 оказалось четырнадцать засекреченных комнат, где шла подделка фальшивых документов для нелегального перехода границы и проживания за рубежом агентов партии и ее «друзей». Как пишет генеральный прокурор, в подпольных комнатах нашли фальшивые паспорта, штампы, печати, бланки, множество фотографий и тому подобных атрибутов, необходимых для выделки подложных документов, а также «средства для изменения внешности – парики, фальшивые усы, бороды, гримировальные принадлежности».
Как полагал прокурор, эта так называемая секретная группа «парттехники» при международном отделе ЦК КПСС брала свое начало со времен Коминтерна, первых лет революции. Но здесь явная неточность. Вся большевистская «парттехника» берет начало от париков и грима Владимира Ильича, от его синих очков и соломенной шляпы.
Когда чилийского вождя компартии товарища Луиса Корвалана в 1983 году решили из Москвы перебросить из одного полушария в другое – в Чили для работы в подполье, то чекисты и сотрудники «парттехники» следовали заветам Ильича. Они разработали операцию, в отчете о которой докладывали: «Изменение внешности т. Хорхе (то есть Луиса Корвалана. – Л.К.) – проведена пластическая операция, изменены цвет волос и прическа, подобраны очки и контактные линзы для постоянного ношения, проведена работа с зубами, переданы специальные пояса для снижения общего веса и некоторого изменения фигуры и походки». Во всем этом легко усматривается преемственность того, что делал Владимир Ильич в годы первой русской революции. Конечно, у него не было контактных линз, специальных поясов, и пластической операции сделать ему тогда врачи не могли, но многое товарищ Хорхе позаимствовал у товарища Карпова, Вебера, Николая Ленина…
Между прочим, искусно сделанные парики стоили больших денег, но деньги находились и для изменения внешности, и для безбедного проживания в гостиницах и частных квартирах, и для поездок по стране и за границу.
Надежда Константиновна вспоминала, что как-то поздно вечером вернулась из Питера на финляндскую дачу, а там ее ждут голодные и холодные семнадцать нежданных гостей, семнадцать выбранных на съезд партийных активистов, направлявшихся… в Лондон, куда они и проследовали на другой день из Финляндии. Сначала в Швецию, оттуда морем до Англии и обратно, а через несколько недель вернулись в разные города России. В числе делегатов находился Иван Бабушкин, один из немногих рабочих ставший профессиональным революционером, что позволило ему свободно перемещаться по империи и за ее пределами. Исполняя волю партии, призвавшей народ к оружию, Иван Васильевич взялся за его добычу. Арестовали Бабушкина с поличным, когда вез транспорт с оружием. Карательная экспедиция, озлобленная убийствами в дни революции 1905 года, расправилась с Бабушкиным без суда. Его расстреляли на месте преступления.
Вспомнил ли Иван Васильевич в последние мгновенья жизни своего питерского наставника, учившего его азам марксизма, энергичного Николая Петровича, вспомнил ли он председательствовавшего на съезде в Лондоне вождя, ратовавшего за это самое оружие, за которое он заплатил жизнью?
Несмотря на постоянную слежку, как пишет Крупская, «…полиция не знала все же очень и очень многого, например, местожительства Владимира Ильича. Полицейский аппарат был в 1905-м и весь 1906 год порядочно дезорганизован».
Так ли это? В январе 1906 года питерская охранка начала выяснять адрес вождя для ареста. Однако основанием для него служил не факт Московского вооруженного восстания, а… статья Ильича в газете, в которой власти увидели «прямой призыв к вооруженному восстанию». Статья попала на глаза графу Витте, премьеру, препроводившему ее в департамент полиции с командой арестовать автора статьи.
Но вот парадокс! Слежка велась постоянно, команда была дана, а исполнить ее не спешили. Вернувшийся в Питер после первого посещения Москвы в начале 1906 года Ильич срочно меняет из-за этой слежки один питерский адрес за другим. После второго посещения Москвы в том году Ленин живет по паспорту на имя доктора Вебера. Под другой фамилией – Карпова выступал открыто на разных собраниях. На его публикации налагаются аресты, их издатели привлекаются к ответственности, а сам автор безнаказанно живет в столице, появляется всюду, где ему хочется, и в случае опасности спешит перебраться через границу, в Финляндию.
Только через год, в январе 1907 года, департамент полиции сообщает питерскому охранному отделению, что Ленин проживает в Куоккала, где у него проходят многолюдные собрания. Вслед за питерскими вроде бы взялись за Ильича и московские власти, решив возбудить судебное преследование за выход известного сочинения «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Хотя точный адрес вождя был известен полиции уже в начале года, в апреле судебный следователь 27-го участка г. Петербурга пишет отношение окружному суду «о розыске Ленина через публикацию».
В июне по империи рассылается циркуляр со списком лиц, подлежащих розыску и аресту. Под № 2611 значится: «Владимир Ильич Ульянов (псевдоним Н. Ленин)». По этому циркуляру надлежало «арестовать, обыскать, препроводить в распоряжение следователя 27 уч. г. С.-Петербурга».
Этот порядковый номер 2611 красноречиво доказывает, что царские правоохранительные органы абсолютно не понимали роли Н. Ленина в событиях, не выделили его первой строкой среди всех других революционеров.
Об адресе вождя в Финляндии сообщала в Питер и заграничная агентура, не ушел от ее внимания факт встречи Ильича с Камо, о котором было известно, что именно он ограбил почтовую карету с казной. Кстати, на финской даче отважный боевик вручил Ленину награбленное. Но для царской полиции и этого для ареста было недостаточно.
Из полицейской переписки видно, что в ноябре за финляндской квартирой Ленина в Куоккала установлено наблюдение. Ну а он скрылся от полиции. Сначала поселился под Гельсингфорсом, нынешними Хельсинками. Затем решил в декабре 1907 года снова уехать в эмиграцию, убедившись, что больше восстания не поднять.
Заметая следы, по чужому новому паспорту на имя финского повара, не умея говорить по-фински, перемещался Ленин по стране. Ехал поездом, шел пешком, передвигался на пароме, лошадях… Держал курс санным путем на глухой островок, чтобы сесть на пароход. Посадку произвел не как все пассажиры на пристани, где проверялись документы. На островке обычно подбирали редких пассажиров-аборигенов. Там полиция не появлялась.
Ночью по пути к острову, в сопровождении двух пьяных проводников, финских крестьян, шествуя по неокрепшему льду Финского залива, Владимир Ильич провалился под лед и чуть было не утонул.
«Эх, как глупо приходится погибать», – успел подумать терпящий бедствие вождь. Но все обошлось. Дошли с приключениями до острова. И пароход увез финского повара, фамилию которого мы никогда не узнаем, на долгие годы из России.
Эксы для диктатуры пролетариата
Уехав из России, где земля начала гореть под ногами, Ленин решил обосноваться в Женеве. Случилось это в начале 1908 года, тогда и началась вторая эмиграция, которая длилась без малого десять лет! Супруги Ульяновы ни от кого больше не скрывались, не жили, как в Питере, порознь, встречаясь в гостинице, налаживали семейную жизнь, обживали новую квартиру. Владимир Ильич спешил по утрам в библиотеку, а Надежда Константиновна, как обычно, занималась секретарской работой, восстанавливала партийные связи, налаживала транспорт для доставки нелегальной газеты на родину…
И вдруг вся эта привычная жизнь чуть не рухнула, едва успев начаться. Связано это было с одной из крупнейших историй, которой занималась полиция Европы и России, точнее – уголовным делом, к которому супруги Ульяновы имели самое непосредственное отношение как соучастники.
– Не может быть, – могут сказать мне коммунисты, – это клевета на нашего вождя!..
Но факты – упрямая вещь, они свидетельствуют против Ильича. Причем их никто никогда не скрывал. Не нужно копать архивы, чтобы убедиться в вышесказанном. Достаточно полистать тома собрания сочинений, относящиеся к эпохе первой русской революции, протоколы партийных съездов того времени (IV и V), достаточно почитать мемуары Крупской, Горького, Бонч-Бруевича, книги о жизни С.А. Тер-Петросяна, вошедшего в историю под партийной кличкой Камо. Он-то стоял во главе криминальной группы, совершившей тягчайшее уголовное преступление, связанное с убийством и грабежом крупнейшей суммы денег.
Спокойно и бесхитростно сообщает об этом Надежда Константиновна в той части воспоминаний, которыми начинается вторая часть ее мемуаров, глава под названием «Годы реакции. Женева».
«В июле 1907 года была совершена экспроприация в Тифлисе на Эриванской площади. В разгар революции, когда шла борьба развернутым фронтом, большевики считали допустимым захват царской казны, допускали экспроприацию. Деньги от тифлисской экспроприации были переданы большевистской фракции. Но их нельзя было использовать, они были в пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было сделать, ибо в банках всегда были списки номеров, взятых при экспроприации пятисоток».
Нельзя было разменивать и за границей, потому что в европейских банках также имелись номера украденных банкнот. Но этого большевики не знали. Попали в полицию благодаря меченым банкнотам известные большевики: Литвинов, будущий нарком иностранных дел, Семашко, будущий нарком здравоохранения, Карпинский, будущий главный редактор газет и другие.
Надо думать, супруги Ульяновы испытывали сильное беспокойство, поскольку меченые пятисотенные царские рубли держали в руках. Владимир Ильич принял их, когда главарь группы Камо, ограбивший почтовую карету, доставил в целости и сохранности двести тысяч (из 250) рублей на дачу, где жил вождь фракции большевиков.
Цитирую из дневника друга Камо: «…Он (Камо. – Л.К.) должен был выехать в Финляндию к В.И. Ленину. На мой вопрос, зачем ему понадобилось везти с собой бурдюк с вином, он, смеясь, сказал, что везет в подарок Ленину…»
Смеялся и Ильич, как пишут биографы, когда увидел, что, кроме вина, находится в том самом бурдюке. Другую часть денег упаковали в бочонке с вином, то был бочонок с двойным дном, как чемодан. Надежда Константиновна, по ее признанию, зашивала эти самые винные деньги своими руками в стеганый жилет товарища Лядова, известного московского большевика, перевозившего таким способом деньги через кордон.
Деньги эти, в частности, попали в руки Владимира Бонч-Бруевича, главного издателя партии, часть их он передал другим товарищам, в том числе редактору грузинской газеты Кобе Ивановичу, то есть Иосифу Виссарионовичу Сталину.
Товарищ Коба получил деньги по полному праву, потому что являлся наставником Камо, помог ему, молодому, необученному бойцу партии, стать профессиональным революционером, боевиком, экспроприатором, грозой провокаторов… Не стал Камо, как хотел было, вольноопределяющимся. Стал пролетарским боевиком. Однако Камо – никакой не пролетарий: родился у непутевого отца-мясоторговца, дед его – священник. Природа наделила Камо бесстрашием, железной волей, даром внушения, лидерства и необыкновенного актерского перевоплощения. Его видели в одеянии князя, мундире офицера, форме студента, платье крестьянина… Как раз в мундире офицера произвел он на главной площади Тифлиса акцию, прославившую его в партии как экспроприатора. Но Камо и убивал провокаторов, о чем пишет Бонч-Бруевич, а убив, сбросил одного из них в прорубь Невы, о чем рассказ впереди.
Первая встреча Ленина и Камо произошла за год до ограбления на Эриванской площади. (До недавнего времени на ней стоял монумент вождю, и носила она его имя, как мы видим, не без основания.) Конвой из 16 стражников боевики Камо перестреляли, досталось прохожим, лошадям. Бомбы и выстрелы гремели несколько минут.
Как пишет жена Камо Софья Медведева:
«Свое первое свидание с Лениным Камо описал так: Ильич встретил его сдержанно, сел к нему боком и прикрыл глаза ладонью, как бы защищая их от света лампы. Камо все же заметил между неплотно сложенными пальцами рук испытующий взгляд Владимира Ильича.
Беседа затянулась. Ленин расспрашивал о ходе партизанской войны на Кавказе, он ставил ее в пример другим краям. Благодарил за деньги, доставленные Военно-техническому комитету большевиков. С нарастающим интересом наблюдал, как Камо потрошил „странную штуку“. Между двойных шкурок бурдюка лежали документы огромной важности: отчет о работе кавказских большевиков, планы, связанные с подготовкой к Объединительному съезду, перечень вопросов, ответить на которые мог лишь Владимир Ильич» (про банкноты эта дама умалчивает. – Л.К.).
Что же этих людей объединяло долгие годы – от той первой встречи до дня, когда на гроб успокоившегося боевика лег венок с надписью: «Незабываемому Камо от Ленина и Крупской»? Что общего между сыном мясоторговца и сыном педагога, между волжанином и кавказцем, европейски образованным интеллектуалом и не одолевшим школы недоучкой?
Их объединяла страсть к конспирации, подпольной технике, к переодеваниям, подлогам, мистификациям, к партизанской борьбе (то есть убийствам «начальствующих лиц», налетам на полицейские участки, городовых и т. д.), наконец, к экспроприациям, вооруженным захватам банков, касс.
Страсть к экспроприациям прослеживается через всю жизнь Ильича с того момента, когда он сформировался как марксист. Великие учителя Маркс и Энгельс благосклонны были к «партизанской войне», их верный ученик обожал эту самую войну, писал о ней множество раз с чувством возвышенным, словами взвешенными, с какими профессиональные адвокаты на суде произносят речи о закоренелых негодяях.
В тайной ленинской инструкции, написанной в октябре 1905 года, под названием «Задачи отрядов революционной армии» читаем: «… Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания – такие операции уже ведутся везде, где разгорается восстание, и в Польше, и на Кавказе, и каждый отряд революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям».
На совести автора инструкции среди множества разных случившихся в дни первой революции событий, произошедших, когда «отряды революционной армии» взялись за оружие, лежит малоизвестное преступление, случившееся в Петербурге, когда Ильич жил в столице на нелегальном положении. Оно поразительно напоминает преступление, описанное Федором Достоевским в романе «Бесы». Первоосновой трагедии, поразившей писателя, как известно, стало убийство главарем революционной организации «Народная расправа» Сергеем Нечаевым студента Петровской академии Иванова, заподозренного революционерами в измене.
«Советская историческая энциклопедия» представляет Сергея Нечаева как «человека сильного характера и большого мужества, фанатически преданного идее революции». Сергей Нечаев известен не только как вдохновитель убийца, но и как автор «Катехизиса революционера», призывавшего ради революции идти на любые преступления: убийства, шантаж, провокации. Осужденный как уголовный преступник, Сергей Нечаев, отсидев десять лет в Петропавловской крепости, умер до появления в Питере Владимира Ульянова. Последний, оказывается, хорошо знал все, что связано было с этим злодеем. В беседах с другом молодости партийным издателем Владимиром Бонч-Бруевичем Ленин высказывался о Сергее Нечаеве как о титане революции, «пламенном революционере», который «должен быть весь издан». В то же время вождь возмущался романом «Бесы».
«В.И. нередко заявлял о том, какой ловкий трюк проделали реакционеры с Нечаевым с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального романа „Бесы“, когда даже революционная среда стала относиться отрицательно к Нечаеву», – свидетельствовал В.Д. Бонч-Бруевич в журнале «Тридцать дней» в 1934 году.
Так вот, убийство, о котором я хочу рассказать, произошло спустя тридцать пять лет после убийства студента Иванова, но не в Москве, а в Питере, с ведома Владимира Бонч-Бруевича и, по всей вероятности, с санкции Владимира Ильича.
«Не может этого быть, – опять скажут мне, – очередная клевета». Не спешите, товарищи, с опровержениями, закажите в хорошей библиотеке книгу Владимира Бонч-Бруевича, изданную в 1933 году в Ленинграде под названием «Большевистские издательские дела в 1905–1907 годах». Отрывок из этой книги печатался не раз в «Воспоминаниях о Ленине». Однако в этом отрывке, конечно, никакого намека на убийство нет.
Но если открыть XII главу книги 1983 года, то на 61–68 страницах можно прочесть детально описанную историю, которая позволяет сделать столь решительный вывод о соучастии автора воспоминаний и его друга в преступлении. Оно очень напоминает историю, которая потрясла мыслящую Россию, узнавшую о трагедии в парке Петровско-Разумовской сельскохозяйственной академии, где произошел самосуд «бесов» над студентом И.И. Ивановым.
Только об убийстве в Питере никто в 1906 году не узнал. Узнали о нем много лет спустя, в 1933 году, но никто не придал тогда значения писанию Бонч-Бруевича: в то время страна перестала обращать внимание на единичные убийства, живя в преддверии «большого террора».
Дело было так. Руководитель боевой организации большевиков Никитич и его товарищ по кличке Калоша рекомендовали Бонч-Бруевичу курьером в газету «Новая жизнь» парня по имени Володя, сына бедной женщины, хорошо известной Никитичу и Калоше. Из газеты перешел их протеже на службу в партийный книжный склад, которым управлял Бонч.
Однажды на склад нагрянула в очередной раз полиция. Хорошо ладивший с ней хозяин подготовился к налету: все крамольное упрятал. Однако на самом видном месте каким-то образом оказались две пачки запрещенных брошюр. Пришлось приставу отстегнуть 25 рублей в дополнение к полученным 50.
Кто подстроил эту провокацию? Это сделать мог по наущению пристава кто-нибудь из рабочих. Однако Бонч заподозрил именно непутевого Володьку, хотя на первый взгляд ему лично не было совершенно никакого резона ставить книжный склад в пиковое положение, подвергать риску закрытия. В таком случае он лишался не только работы, полученной по протекции, но и жилья. Бездомный Володька поселился в комнате склада, который помещался в большой многокомнатной квартире дома № 9 на Караванной улице. Володька жил тут припеваючи, водил к себе на ночь, когда склад не работал, девиц. Они-то и вывели его на чистую воду.
Всеми было замечено, что живет Володька не по средствам, одевается во все новое. По словам Бонча, он «весь был неестественен». «После визита пристава, – пишет автор, – у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что это дело его рук, и я твердо решил узнать о нем всю подноготную. Он издавна мне не нравился».
Началось, как теперь говорят, «частное расследование» хозяина книжного склада. То был необычный склад. Дело даже не в том, что в нем хранилась нелегальная литература: подобным полицейских удивить тогда было нельзя. Все баловались нелегальщиной. Помещение склада использовалось для тайных заседаний Петербургского партийного комитета, на которые являлся Владимир Ильич, все тот же Никитич, он же член ЦК Леонид Красин, и другие вожди партии. Вот на какой склад по рекомендации товарищей попал, сам того не ведая, Володька.
Агенты Бонча быстро выяснили, что курьер склада бражничает в трактире, и даже стали свидетелями драки, во время которой по адресу избитого Володьки неслись слова:
– Проваливай отсюда, шпионская морда, иначе не быть тебе живым!
Вскоре заявились на склад девицы, из-за которых случилась драка в трактире, и заявили принявшему их любезно Владимиру Дмитриевичу, показывая на комнату Володьки:
– Тут по ночам идет постоянная пьянка и бражка. А мы знаем, что Володька деньги получает от сыщика…
Таким образом, девицы свели счеты со своим обидчиком и удалились. А за парнем продолжили наблюдение и увидели однажды в трактире, что за шкафом Володька переговорил с сыщиком, передал ему какие-то бумажки, а получил рубли…
– Я поехал к Красину, сообщив, что его протеже – несомненный шпион, – пишет Бонч-Бруевич.
– То-то я замечаю, у меня пропадают бумажки, – сказал Калоша, протежировавший Володьке.
Парня немедленно рассчитали якобы за пьянку, хотя ничего такого себе публично он не позволял. Не замечен был и в воровстве, хотя его провоцировали, выставляли на видном месте дорогие книги, чтобы он их унес.
Казалось, на этом можно было бы поставить точку: парня уволили, дверь склада за ним закрылась… Но судьба его была решена иначе.
– Вам возиться с ним не нужно, – приказал Никитич, – а его надо передать нашим боевикам…
Владимир Дмитриевич не стал спорить. Теперь позволю привести пространную цитату, которая меня привела в шоковое состояние:
«Боевики тотчас взяли Володьку на учет, проследили его до мелочей, и только тогда, когда установили его полную причастность к охранному отделению, то он был уничтожен группой боевиков, действовавшей под руководством Камо. Это было сделано так, что он, исчезнув с квартиры, больше, конечно, туда не явился и нигде был не найден. Вероятнее всего, течением реки Невы труп его отнесло под льдом куда-либо очень далеко после того, как он был спущен в прорубь на глухом переходе через Неву».
Да, убили парня и бросили в прорубь. Так что мать, попросившая Никитича составить протекцию сыну, даже не похоронила своего незадачливого Володьку.
От кого узнал Владимир Дмитриевич про «исчезновение с квартиры» и другие криминальные подробности драмы, не попавшей на страницы ни уголовной хроники, ни романа наподобие «Бесов»? Ясно, что такое можно было узнать только от непосредственных участников убийства, опускавших под лед труп несчастного Володьки, или от Никитича, давшего команду провести эту боевую операцию, которая состоялась с ведома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича и, очевидно, Владимира Ильича, призвавшего убивать шпионов. Боевая организация была под его контролем.
Да, Володька – пренеприятный тип, осведомитель охранки, тащил бумажки у товарища Калоши, что не мешало тому разгуливать по столичному граду. Но кто дал право покончить с ним? Кто такие Владимир Дмитриевич и Владимир Ильич, тезки несчастного Володьки, поступившие с ним так же, как некогда Сергей Нечаев со студентом Ивановым? Кто им дал право судить и убивать? С таких, как несчастный Володька, утопленный в невской проруби, очевидно, следует начать счет жертв большевистской партии, убитых ее карателями еще в далеком 1906 году…
Так на практике проводилась в жизнь инструкция вождя о «задачах отрядов революционной армии», где первым пунктом стояло убийство шпионов.
Истины ради нужно сказать, что экспроприации вызывали ярость у многих социал-демократов, особенно у меньшевиков. На четвертом (Объединительном) съезде партии, состоявшемся в Стокгольме в 1906 году, подвиги боевиков-кавказцев не заслужили оваций. Подавляющим большинством голосов съезд принял решение – запретить членам партии любые экспроприации. Но большевики и их боевики, сформировавшиеся к этому времени в профессиональные группы, если не сказать банды, не подумали выполнять это решение.
Спустя год состоялся в Лондоне V съезд партии, куда из России по подложным документам, под кличками съезжается цвет социал-демократии – большевики и меньшевики, среди них товарищи с Кавказа, в том числе Коба Иванович, т. е. Сталин. И на этом съезде «эксы» запретили.
Когда был пятый лондонский съезд? В мае, закончился 1 июня.
Когда свершился главный подвиг Камо на Эриванской площади? 13 июня 1907 года. И позднее его группа была нацелена на такие «эксы». Значит, кавказские большевики, лично товарищ Коба Иванович, плевали на решения двух партийных съездов.
Почему? Да потому, что резолюцию о «партизанских выступлениях», запрещавшую «эксы», они считали… меньшевистской, прошедшей, по словам товарища Сталина, «совершенно случайно». В известной статье «Лондонский съезд РСДРП» он писал, что большевики на этот раз не приняли боя, не захотели его довести до конца просто из желания «дать хоть раз порадоваться меньшевикам «…Сам-то он лично не голосовал по той причине, что не имел права решающего голоса, иначе бы оказался в меньшинстве, в компании Ленина, проголосовавшего за „эксы“».
Да, вот так-то было дело, дорогие товарищи.
Скажи, кто твой друг
Читали ли вы когда-нибудь протоколы первых партийных съездов покойной партии, проходившие в начале века за границей? Тогда в Лондон, Стокгольм, другие замечательные города Европы съезжались делегаты – посланцы двух фракций, еще состоявшие в одной когорте: большевики, что пошли за Лениным, и меньшевики, что пошли за Плехановым и Мартовым.
Сидят наши партийцы в зале лондонской церкви и с утра до вечера обсуждают разные проблемы, подают реплики с мест, острят, шутят, произносят речи и голосуют, поднимая руки, отвечая, как принято, на три вопроса: кто – «за», кто – «против», кто – «воздержался». В числе делегатов с совещательным голосом – товарищ Сталин, в числе гостей – прославленный писатель Максим Горький, а также партийный активист, он же агент охранки Житомирский.
Среди прочих проблем обсуждается вопрос «О партизанских действиях», под которыми подразумевались террористические акты и экспроприации, сокращенно «теракты» и «эксы».
Юлий Мартов, недавний друг Ильича, предлагает запретить раз и навсегда всякие виды экспроприаций. Председательствовал на том заседании Ленин, который после нескольких кратких выступлений поставил вопрос на голосование. Не обсуждали долго потому, что, по сути, принимали решение повторно. Этот вопрос детально рассматривался на предыдущем, четвертом съезде в Стокгольме. Пришлось в Лондоне снова голосовать. Словно предчувствовали, что решали проблему собственной жизни и смерти. Постановили распустить боевые дружины, прославившиеся в дни 1905 года…
Взметнулся над рядами лес рук. «За» проголосовали Антрацитов, Андреев, Антон, Бродяга, Борцов, Вано, Варден, Владимир, Генерал, Грубый, Депо, Крепкий, Костя, Калмык, Лиза, Металлист, Мартов, Механик… Всего 170 делегатов. «Против» проголосовали Азовский, Азис, Борис… Всего 35 человек. Среди этих тридцати пяти, оставшихся в меньшинстве, оказался и председательствующий, представленный в протоколах съезда под своим литературным псевдонимом Николай Ленин. Воздержались при голосовании 52 партийца: Андрей (Симбирский), Антимеков, Большевиков, Богдан…
Что это за люди, что за странные имена? Не имена это и не фамилии, а клички, псевдонимы, под которыми приехали на съезд нелегально делегаты. Под ними они выступали в прениях, под ними значатся в протоколах, ими они и называли друг друга, фамилий друг друга не знали. Поэтому Ильич в 1915 году в письмах запрашивал: «Не помните ли фамилию Кобы?» – это вопрос, адресованный Зиновьеву. «Большая просьба: узнайте фамилию Кобы», – это просьба к другому соратнику, Карпинскому.
Кто такой в протоколах Иван Иванович? Да это же товарищ Сталин, будущий глава партии, который и казнил многих из тех, с кем присутствовал на лондонском партсъезде в качестве делегата с правом совещательного голоса.
Возникает вопрос – почему так плохо кончили все эти актеры на исторической сцене? Почему, например, первого председателя Петербургского Совета рабочих депутатов Хрусталева, делегата лондонского съезда, поставили к стенке свои в конце 1918 года? Почему второму главе этого Совета Льву Троцкому спустя двадцать два года проломили череп ледорубом по команде Ивана Ивановича?
Когда в Лондоне в 1907 году проходило голосование «о партизанских действиях», то есть кровавом насилии, тогда все партийцы в той или иной степени были замешаны в подобных злодеяниях, все были обреченными людьми. Они за два года до голосования своими руками раскрутили маховик «красного колеса» образца 1905 года. Оно прорыло в земле глубокую колею, которая стала могилой основателям и активистам партии, за исключением тех, кто сбежал с партийного корабля, ушел в науку, искусство, вышел из членов преступной партии. Кто поднял меч – от меча и погиб.
Почему Николай Ленин, зная, что останется в явном меньшинстве, пошел против большинства, проголосовал за «эксы» и «теракты»? Да потому, что не мог иначе, не мог, как теперь говорят, «поступиться принципами». Он был убежденный сторонник крайних и жестоких методов, расправ, казней, террора. Проголосуй Николай Ленин против «эксов» – не стал бы основателем РСФСР и СССР. Им мог быть только приверженец «партизанской войны».
Тогда при голосовании партия упустила, по-моему, шанс свернуть в сторону с кровавого пути, по которому она следовала в 1905 году, перечеркнуть преступное прошлое. Она не воспользовалась этим шансом. Пошла дальше стройными рядами и пришла в конечном итоге к подвалам Лубянки, рвам лагерей.
Решения двух партийных съездов относительно «партизанских действий» вождь большевиков никогда не выполнял. Это хорошо видно на примере его отношений с королем террора Камо – тот, будучи на свободе, ничем другим, как «эксами», не занимался. Когда Камо упрекали в том, что он не выполняет решения партийных съездов, он с яростью отвечал:
– Я смазываю маслом колесо революции! Ускоряю вращение колеса революции и тороплю ее приближение.
Число убитых на Эриванской площади не называет ни один биограф ленинского боевика. Но если учесть, что конвой состоял из 16 стражников, не считая служащих банка, при стрельбе, метании бомб не щадили никого, в том числе прохожих, то надо полагать – убитых было предостаточно. Потрясенный происшедшим, полицмейстер Тифлиса застрелился на могиле матери.
Я уже писал, как изобретательный Камо привез Ильичу деньги в бурдюке. Другой раз для транспортировки награбленного он использовал шляпную коробку. Досмотреть ее в поезде жандармы постеснялись. «С этой коробкой, – пишет биограф Камо И. Дубинский-Мухадзе, – Камо с Николаевского вокзала перебирается на Финляндский», чтобы ехать в поселок Куоккала. А там живет Ленин. Два месяца отдыхает Камо, заметая следы, на Финском взморье. «Должно быть, два самых счастливых месяца в его жизни. Безмятежные. Частые встречи с Владимиром Ильичом», – фиксирует биограф.
Ни словом не упрекнул вождь боевика, тем более не исключил из партии. Отправил в Европу с новым боевым заданием. Возникает вопрос – знала ли российская полиция, что к ограблению банков ЦК партии и ее вожди имеют отношение? Да, знала, и очень хорошо.
«В июне и августе месяце того года (1907) он жил у Ленина (Ульянова) в Финляндии, – читаем в справке, составленной департаментом полиции, – а в сентябре в Льеже встретился с ближайшим своим сотрудником Валлахом, который там устроил ему закупку оружия, предназначавшегося к отправке в Россию». Это справка составлена на Камо, когда он сидел за решеткой, симулируя мастерски психоз. А в 1907 году, когда счастливый эмиссар Ильича разгуливал по городам Европы, от заграничной агентуры департамент полиции в Питере получил другую справку о связях Камо и Ленина:
«Имею честь доложить Вашему превосходительству, – писал резидент из Парижа, – что на днях в Берлин прибыл некий армянин из Тифлиса, носящий кличку Камо, настоящая же его фамилия пока агентуре не известна. Названный „Камо“, принимавший участие в устройстве двух типографий, трех лабораторий бомб, в массовой доставке оружия, несмотря на свои молодые годы (24 г.), является крайне активным и смелым революционером, высоко ценным всеми большевиками, даже Лениным и Никитичем».
Вторым после Ленина жандармы по праву ставят Никитича, Леонида Красина, руководителя боевой организации большевиков в России. Может быть, агентура не знала об «эксах» Камо? Ведь в цитируемой справке резидент не упоминает об акции на Эриванской площади, может быть, полиция не знала, кто провел тот грабеж среди бела дня? Нет, знала, сообщила в Петербург, что именно руками Камо «передано Никитичу 200 тысяч рублей: 100 тысяч золотом и сто тысяч пятисотенными билетами…».
Но этот грабеж, как событие прошлое, не особенно волновал агентов спустя несколько лет. Их тревожило, что в гостинице у Камо находится сундук с двойным дном, а в нем «Камо в Берлине хранит в своей комнате в чемодане двести капсюлей бомб, заготовленных для миллионной экспроприации в России, о чем знают лишь Никитич и Валлах».
Невероятно, но факт. Еще свежо в памяти у всех решение лондонского съезда – прекратить под страхом исключения из партии партизанские действия, экспроприации, распустить «все специальные боевые дружины, имеющиеся при партийных организациях», а руководитель российской и кавказской «дружин» со товарищи закупают в Европе оружие, разрабатывают планы новой экспроприации, где уже речь идет о миллионах.
Однако Камо не удалось больше никого пограбить: его взяли с поличным в конце 1907 года. «Арест Камо сильно встревожил Ленина. Он немедленно принял меры для организации защиты и спасения Камо, видя в этом важнейшую партийную задачу», – пишет другой биограф великого экспроприатора. Ясно, почему Ленин «сильно встревожился», ведь понимал, что, размотав криминальный клубок, полиция может, держась за его нитку, явиться к порогу его парижской квартиры…
Нанимается видный адвокат, Ленин обращается к руководителям социалистических партий за помощью, начинается кампания в газетах в защиту попавшего в тюрьму большевика. Максим Горький, палочка-выручалочка большевиков в те годы, подключается к явно безнадежному грязному делу. В него вмешиваются разные буржуазные организации, в том числе «Лига защиты прав человека и гражданина», направившая премьеру Петру Столыпину… протест!
«„Лига защиты прав человека и гражданина“ считала бы оскорбительным для председателя Совета Министров России даже предположение о том, что он способен употребить во зло неслыханный акт прусской полиции по отношению к Тер-Петросяну».
Подобные депеши шли в русские посольства разных европейских стран… Однако никто не смог выручить Камо. Выйти живым из камеры помог себе заключенный сам, гениально симулировав несколько лет помешательство и бежав из тюремной лечебницы.
Беглец уезжал к Ленину и друзьям-большевикам в тот день, когда убили Столыпина.
– Я огорчен по поводу смерти Столыпина, – сказал Камо.
– Почему? – удивился его друг.
– Я хотел его убить во что бы это ни стало, чего бы это мне ни стоило.
В этих словах – весь герой партии большевиков.
За границей Камо встретился с Лениным на его парижской квартире.
«Камо просил меня купить ему миндаль. Сидел в нашей парижской гостиной-кухне, ел миндаль, как это делал у себя на родине, и рассказывал об аресте в Берлине, рассказывал о годах симуляции…» – вспоминала жена вождя.
Кушал миндаль и развивал планы «партизанской войны», жаждал выследить провокатора, который его выдал полиции, покарать его, как некогда это он сделал в Питере, убив и спустив под лед «Володьку».
Ему дали пятисотки, те самые, что он раздобыл на Эриванской площади. При обмене не попался: подделал номера… И это мог, профессионал!
Купил на эти деньги… оружие и отправился морем домой, по пути выполняя задание Ленина: наладить транспортировку партийной литературы через Балканы и Турцию…
Вот вам и партийная организация, и партийная литература с бомбами впридачу.
Прощаясь, заботливый Ильич, смотревший на здоровье соратников как на партийное имущество, а после захвата власти – как на казенное, позаботился, чтобы Камо сделал себе у лучшего специалиста в Европе операцию. Увидев, что у верного товарища нет пальто (а ему ехать морем, на палубе ветрено), вынес свой плащ, подаренный матерью…
Чем больше узнаешь о взаимоотношениях Ленина и Камо, тем сильнее убеждаешься, что суть ленинизма не только в экономических статьях и монографиях, не только в «двух тактиках», философских изысканиях о «материализме и эмпириокритицизме», других сочинениях, составивших пухлые тома на полках. Она, эта суть, и в «партизанских действиях», поэтому так крепка связь, сильны узы дружбы, не ослабевшие с годами между главным теоретиком «партизанской войны» и ее удачливым практиком.
В 1913 году пребывавший на свободе Камо, несмотря на протесты местных кавказских партийцев, сколотил новую группу боевиков и вышел с оружием на все ту же большую Каджорскую дорогу. И еще раз швырнул бомбу под карету, что везла казенные деньги. Вскоре после той неудачной акции неуловимого Камо осудили. Не будь амнистии по случаю трехсотлетия дома Романовых, который так яростно разрушал боевик, ему не миновать бы виселицы. А так отделался тюрьмой, где пришлось сидеть до падения царизма.
На какой пост выдвинул Ленин испытанного друга после победы Октября? Будь у него хоть какое-нибудь образование – стал бы он наркомом или секретарем губкома… Хотя под рукой у Ильича появились тысячи чекистов, способных на любой «экс», любой терракт, ветерану Камо нашлась «спецработа». В декабре 1917 года Камо снова везет деньги, на сей раз 500 000 рублей из России на Кавказ, взятых из казны Российской республики.
В партийных кругах представляли так: «Это Камо, друг Ленина».
Не называя его по имени, глава правительства направил письмо в Реввоенсовет с такой рекомендацией: «Я знаю одного товарища досконально как человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии (насчет взрывов и смелых налетов особенно)…» Вождь предписал поручить Камо организовать особый отряд. И тогда Камо жил с подложными документами! Одно из удостоверений Ленин выдал ему на имя К. Петрова, предписав всем инстанциям оказывать всяческое содействие.
Как прежде, Камо облачался в одеяние грузинского князя, хранил под рукой разные парики и, как прежде, имел доступ к Ленину, в Кремль. Там двери пред ним открывались немедленно, как прежде на финской даче.
Последняя встреча соратников состоялась после того, как Камо летом 1921 года прислал записку, где предлагал Ленину выслушать его «новые, сногсшибательные планы». Камо просил послать его нелегально за границу. Его зачислили на службу в Совнарком, в качестве «исполнителя по особым поручениям». В таковой должности съездил в Персию.
В начале 1922 года Камо «после возвращения в Москву, – как пишет биограф Тер-Петросяна Л. Шаумян, – направили в Тифлис, где по предложению И.В. Сталина он был назначен начальником Закавказского таможенного управления». Вскоре его сбил грузовик на знаменитом Верийском спуске, после чего состоялись национальные похороны, и великий террорист опущен был в могилу в сквере у Эриванской площади, где прославился за пятнадцать лет до похорон.
«При чем тут товарищ Сталин?» – могут спросить читатели. Ведь Грузия была тогда независимой, не было еще СССР. Да, но была советской, а товарища Сталина избрали генеральным секретарем ЦК партии большевиков.
Теперь пора рядом с Лениным, главным теоретиком партизанской войны, и ее практиком Камо дать место третьему персонажу…
Первое издание Большой советской энциклопедии в 1937 году представляет Камо «учеником Сталина». Дело тут не только в «культе личности», в том, что тогда всех старых большевиков стремились представить учениками товарища Сталина. Во втором издании БСЭ о Камо сказано так: «В 1905 году приехал в Тифлис, где познакомился с И.В. Сталиным и под его руководством начал нелегальную партийную работу». Но ни слова не говорится, что в эту «работу» входили экспроприация, убийства.
Не мог великий вождь, глава крупнейшего государства мира иметь, хоть и в прошлом, отношение к «эксам». Не хотел Иосиф Виссарионович такой информации. И ее начали утаивать.
О Камо перестали выходить книги, статьи. Между тем действительно Семен Тер-Петросян – ученик И.В. Сталина. Он делал уроки под присмотром бывшего семинариста, земляка Сосо Джугашвили, когда готовился поступать на военную службу вольноопределяющимся.
«К экзамену меня готовил Сталин, – писал Камо. – Он мне во время занятий однажды сказал: самое большое – из тебя выйдет офицер, займись другой работой, а пока побольше читай».
Вещие слова сказал будущий Верховный главнокомандующий и генералиссимус. Семен его послушал. Но вот любопытно: все биографы, приводя этот эпизод, пишут дальше хронику жизни Камо так, как будто в его жизни Сталина больше не было. И ничему существенному Коба земляка не учил. Вспоминают об Иосифе Виссарионовиче только после революции 1917 года, в годы Гражданской войны. После доклада наркома Сталина на заседании правительства в Кремле Камо дали упомянутые полмиллиона, так сказать, вернув старый долг большевикам Кавказа…
В протоколе Оргбюро ЦК сохранились такие строчки:
«Тов. Сталин просит послать на Запфронт Септо, Камо, Сергея Яковлева…»
Вот тогда Камо с чекистом Атарбековым организовал особый отряд, придумав вместе с ним чудовищную проверку на верность молодых бойцов, мистифицировав нападение на свой отряд «белых» во главе с Артабековым, переодетым в форму офицера. Чекист инсценировал допросы, пытки и… казнь, после чего несколько красных бойцов даже перешли на сторону «белых», а один сознался, что шпион…
Так что Ильич, прослышавший об очередном подвиге Камо, даже пожурил друга за непартийные методы.
…В последний день жизни Камо посетил Атарбекова в Тифлисе, пробыв у него вечером более трех часов. Затем сел на велосипед и поехал навстречу смерти.
Была ли это последняя провокация в его судьбе? Не попал ли он сам в сеть, расставленную чекистом Атарбековым по указанию Сталина?
Не начал ли Иосиф Виссарионович уничтожать бывших соратников, личных друзей и врагов именно с Камо? Не за ним ли последовал Склянский, заместитель Троцкого, загадочно утонувший на пляже; ученый с мировым именем Бехтерев, поставивший за день до внезапной кончины «плохой» диагноз генсеку…
…С венком от Ленина и Крупской, с венком от ЦК партии гроб с телом Камо опустили в сквере у Эриванской площади, где он совершил главный подвиг. Ну а что это был за подвиг, вы уже знаете.
Женитьба по заданию партии
Как марксист, вождь партии хорошо представлял, что произойдет с буржуазией после установления диктатуры пролетариата. Большевики не оставляли богатым права на существование, места на земле, намереваясь, по их словам, «ликвидировать как класс». Это, как теперь с высоты прожитых лет видно, на самом деле обернулось геноцидом собственного народа. Однако это не мешало Ленину поддерживать личные отношения со многими представителями из мира капитала и брать у них крупные суммы на партийные дела. Конечно, Ленин не говорил, какую участь он готовит своим доброжелателям после перехода власти к «революционному правительству», в котором для себя видел одну роль – главы.
С сызранским предпринимателем Ерамасовым знакомство произошло в Самаре в 1900 году. «Биографическая хроника» представляет его нам как «организатора революционных кружков в Сызрани». Спустя четыре года он предпринял поездку в Нью-Йорк, Лондон, Париж и Женеву для «установления связи с русскими революционными эмигрантами». Ездил за свой счет, не нуждался. Увлечение марксизмом не помешало предпринимательству. Спустя десять лет, как свидетельствует все тот же источник, Ленин обращается к Ерамасову за денежной поддержкой изданию газеты «Вперед». В 46-м томе Полного собрания сочинений опубликовано два письма Владимира Ильича А.И. Ерамасову с одной просьбой – о материальной помощи.
Сызранский «богатей» не отказал. Как пишет Мария Ильинична Ульянова, «связь с ним установилась крепкая, на всю жизнь. Не принимая сам непосредственного участия в революционной работе, он за все время подпольной борьбы снабжал партию средствами – он был тогда довольно богатым человеком, – и в трудные времена мы всегда обращались за помощью к Монаху, как прозвал его Ильич». Называл его Ленин также словами «волжский капиталист».
Чем кончилось меценатство для сызранского «довольно богатого человека», когда свершилось возмездие пролетариата?
Ясное дело – чем. Нищетой. «Не имея заработка, он находился в стесненных материальных условиях, – пишет М.И. Ульянова о Ерамасове советского периода, – но сам ни разу не написал об этом ни Владимиру Ильичу, ни кому-либо другому из членов нашей семьи – так велика была его скромность, – пока мы сами не разыскали его и не выхлопотали ему пенсию. После этого А.И. Ерамасов прожил недолго и весной 1927 года умер в Сызрани». Итак, влачил жалкое существование, болел, не решался напомнить о себе Ленину в Кремле.
Другой постоянный финансовый источник ленинской фракции – питерская предпринимательница Калмыкова – хозяйка большого книжного склада. В ее квартире Владимир Ильич жил, когда приехал в Питер после трехлетней ссылки. Он получал с этого склада книги, гонорары. «Биохроника» представляет хозяйку склада «известной общественной деятельницей». Она занимала просторную квартиру на Литейном проспекте. Ленин увлек Калмыкову идеей издания за границей газеты «Искра». Она приезжала к ссыльному Ленину в Псков, где «беседовала по вопросам, связанным с подготовкой издания будущей газеты». С пачкой денег, полученных именно от Калмыковой, наш вождь уезжает в первую эмиграцию.
Вот два эпизода из ленинской «Биографической хроники» за 1902 год.
Июль, ранее 12 (25)
Ленин пишет письмо А.М. Калмыковой с просьбой выслать 500 марок на расходы, связанные с изданием и распространением «Искры». (Письмо не разыскано).
Июль, позднее 12 (25).
Ленин получает письмо А.М. Калмыковой с сообщением о посылке 500 марок.
Были другие, не сохранившиеся письма с подобными просьбами, информацией Ленина о финансировании «Искры», расходовании партийных средств на имя А.М. Калмыковой, которой сообщались также подробности партийных разногласий, приведших к расколу едва зародившейся партии.
Если у сызранского источника была кличка Монах, то у питерской Калмыковой кличка не менее выразительная – Тетка. Александра Михайловна Калмыкова, по словам Крупской, «начинала учительницей воскресной школы». Как и сызранский Ерамасов, питерская Калмыкова хранила преданность революционным идеалам, что не мешало ей ворочать капиталами и содержать на свои деньги ленинскую «Искру». В «Воспоминаниях» Крупская не забыла о ней:
«Кличка ее была Тетка. Она очень хорошо относилась к Владимиру Ильичу. Теперь она умерла, перед тем два года лежала в санатории в Детском Селе, не вставая. Но к ней приходили иногда дети из соседних детских домов. Она рассказывала им об Ильиче…В 1922 году Владимир Ильич написал Александре Михайловне несколько слов теплого привета, таких, какие только он умел писать».
Да, вспомнил о поверженной Тетке ее бывший пансионер. Теплые слова для нее нашел. Но деньгами не ссудил, за границу лечиться не отправил, а ведь как был ей обязан!
О Калмыковой, как о человеке, сыгравшем важную роль в жизни Ильича, Крупская говорила в январе 1924 года в Горках мужу перед его смертью, когда они подводили итог жизни. Ленин слушал жену внимательно, мотал головой. Но при всем желании ни сказать ничего, ни помочь ничем не мог. В утешение получила Калмыкова после кончины своего протеже письмо Крупской с прощальным приветом от Ильича. И на том спасибо.
Как видим, и питерская Тетка, и сызранский Монах умирали в бедности, одиночестве, по-видимому, восприняв печальный финал как историческую неизбежность.
Тысячи рублей Ерамасова и Калмыковой, как и других финансистов партии, предпринимателей средней руки, бледнеют перед суммами, что вливались в партийную кассу из такого денежного мешка, какой был у фабрикантов Морозовых.
Об их богатстве дают представление национализированные коллекции картин, фарфора, построенные ими в разных концах Москвы дворцы, среди которых один выделяется «мавританской» архитектурой на Воздвиженке (бывший Дом дружбы. – Л.К.), другой служит для дипломатических приемов на Спиридоновке.
В этом дворце Савва Морозов прятал от полиции большевика Николая Баумана и других революционеров. Из своих миллионов ссужал средства для издания все той же «Искры», каждый месяц в течение нескольких лет передавал по две тысячи рублей на ее нужды.
Савву видели не только в мануфактуре, которая была одной из лучших в России, но и за кулисами Художественного театра, одним из директоров которого он являлся. В своем дворце принимал отцов города, крупнейших писателей, артистов, казалось, вся Москва в его руках. Весной 1905 года он уезжает за границу, в Канны, и в номере отеля 26 мая пускает пулю в сердце.
Какое это имеет отношение к деньгам ленинской партии? Самое прямое.
«В этой смерти есть нечто таинственное, – писал друг Саввы Максим Горький. – Савва Морозов жаловался на свою жизнь: „Одинок я очень, нет у меня никого. И есть еще одно, что меня смущает: боюсь сойти с ума. Это знают, и этим тоже пытаются застращать меня. Семья у нас – не очень нормальна. Сумасшествия я действительно боюсь. Это – хуже смерти…“»
Прежде чем выстрелить в себя в «Рояль-отеле», Савва застраховал жизнь на сто тысяч рублей и завещал эту сумму… красавице актрисе Марии Андреевой, в те годы гражданской жене Максима Горького. Компания выплатила страховку за самоубийство. Эти сто тысяч Мария Андреева передала ленинской партии, в которой тайком от друзей-актеров пребывала, превратив номер в гостинице, где жила с Горьким, на углу Воздвиженки, в пиротехническую лабораторию и склад боеприпасов.
Эта очаровывавшая поклонников талантом и красотой дама писала:
«В квартире у меня была организована лаборатория по изготовлению так называемых болгарских бомб. Делать их учил Эллипс, учил он множество народа – всех не упомню, но в том числе и Черта, и дядю Мишу, и Николая Павловича Шмита-краснопресненского. Лаборатория была в узенькой комнате позади кабинета Алексея Максимовича, с выходом только в этот кабинет».
На такой пороховой бочке сидел и творил в 1905 году «Буревестник революции».
Но сто тысяч Саввы Морозова – не самая крупная сумма, попавшая от Морозовых в руки партии Ленина. Савва Морозов познакомил однажды Максима Горького с племянником, студентом Московского университета Николаем Шмитом, внуком Викулы Морозова, чьи капиталы унаследовал молодой человек, учившийся делать бомбы.
Его особняк и квартира, фабрика на Пресне стали явками, базами первой русской революции. Николай Шмит вооружил дружину, купив на двадцать тысяч рублей маузеры, незаменимые для уличных боев, которых не было у московской полиции.
«Помню переданные мне Н.П. Шмитом десять тысяч рублей на боевое дело. Это было на квартире А.М. Горького», – пишет член МК РСДРП А. Войткевич. Подобные эпизоды рассыпаны на страницах разных воспоминаний.
Владел внук Викулы Морозова первоклассной фабрикой художественной мебели, которая была поставщиком двора его величества, выполняла заказы, в частности, сахарозаводчика Харитоненко. Подобную мебель из красного дерева сегодня в Москве никто делать не может.
Квартира Николая Шмита служила явочной квартирой Марата, так звали руководителя московских большевиков Вергилия Шанцера. Здесь он часто ночевал. Днем писал воззвания, статьи, принимал единомышленников…
При встречах с Лениным в Питере Марат рассказал о фабриканте-большевике, который платил партийные взносы несметными суммами, вооружил рабочих, создал на своем предприятии партийную организацию, нанимал мастеров не по квалификации, а по партийной принадлежности, платил жалованье секретарю партийной ячейки, ничего не делавшему за верстаком.
– Это замечательно, просто замечательно. Информируйте меня почаще об этой необыкновенной фабрике, – сказал Марату Ленин, как пишет сестра Николая Шмита Екатерина Павловна, о которой сейчас пойдет речь.
В свою очередь, и Ленин произвел на Николая Шмита неотразимое впечатление. Как свидетельствует сестра, брат определил лидера большевиков словами:
– Гениальный человек!
Последовав настойчивому его призыву и взявшись за оружие, фабрикант и рабочие славно постреляли, разоружили городовых на Пресне. Николай Шмит, к изумлению полицейских, лично заявился с дружинниками в участок, изодрал висевший на стене портрет императора.
Фабрика ощетинилась баррикадами. Отсюда велась стрельба по войскам. Вместо мебели делали гробы для погибших дружинников.
На просьбу военных очистить фабрику от восставших хозяин ответил отказом, после чего заговорили пушки. В огне пожара сгорел особняк, фабрика с мебелью, запасами красного дерева на сотни тысяч рублей, множество икон, для которых краснодеревщики делали оклады.
Хозяин «чертова гнезда», как назвали городовые фабрику юного Шмита, попал вполне заслуженно в Бутырскую тюрьму, откуда его возили смотреть на пепелище фабрики, убитых рабочих. Он то давал показания, то отказывался от них. Через 14 месяцев, когда Шмита собирались выпустить на поруки до суда, он разбил в палате тюремной больницы окно и, по официальной версии, осколком стекла покончил с собой, перерезав горло.
В истории морозовского рода появилась еще одна загадочная смерть, о которой спорят по сей день. Самоубийство это или убийство тюремщиков?
Так или иначе, но еще в мае 1906 года Николай Шмит передал из Бутырки заверенное у нотариуса тюрьмы завещание (интересно, есть ли нотариус сегодня в сем заведении?), поручив сестре Екатерине Павловне распоряжаться всем его имуществом, делать всякие платежи. А при личной встрече поручил ей передать капиталы партии Ленина.
Дальше начинается история, где, кроме Екатерины Павловны и ее младшей сестры Елизаветы Павловны, на сцену выступают их мужья, а также вожди нашей партии во главе с Владимиром Ильичом.
За невестами, сестрами Шмит, ухаживали молодые люди: за Елизаветой – Виктор Таратута, секретарь МК партии, ведавший кассой и издательством. За старшей Екатериной ухаживал член партии Николай Андриканис, помощник присяжного поверенного, защищавший интересы ждавшего суда Николая Шмита.
Завязывается плотный, тугой, запутанный клубок отношений, где переплелись смерть (самоубийство или убийство, что маловероятно), любовь молодых людей, членов партии большевиков, к богатым наследницам и жгучий интерес партии к деньгам фирмы Морозова, нежданно-негаданно свалившимся на голову ее вождей.
Распорядительница наследства брата Екатерина Павловна доставшуюся ей сумму в четверть миллиона рублей поделила пополам между собой и сестрой Елизаветой.
Последняя была к тому времени несовершеннолетней и распоряжаться наследством не имела права. Выйти замуж за Виктора Таратуту она желала, но тот находился на нелегальном положении, жил по чужим паспортам, пребывал под наблюдением полиции, которая могла в любой день его арестовать, а заодно наложить арест и на деньги юной жены.
Что делать? Передаю, как всегда, слово Надежде Константиновне Крупской:
«Младшая сестра Николая Павловича – Елизавета Павловна Шмит – доставшуюся ей после брата долю наследства решила передать большевикам. Она, однако, не достигла совершеннолетия, и нужно было устроить ей фиктивный брак, чтобы она могла располагать деньгами по своему благоусмотрению. Елизавета Павловна вышла замуж за т. Игнатьева, работавшего в боевой организации, но сохранившего легальность, числилась его женой – могла теперь с разрешения мужа распоряжаться наследством, – но брак был фиктивным. Елизавета Павловна была женой другого большевика, Виктора Таратуты. Фиктивный брак дал возможность сразу получить наследство, деньги переданы были большевикам».
Кто такой Виктор Таратута? Крупская сообщает, что, приехав из Москвы за границу, он взял на себя хозяйственные партийные дела, переписку с заграничными центрами «в качестве секретаря Заграничного бюро ЦК Центрального Комитета». Его избирали на лондонском съезде кандидатом в члены ЦК.
Это не мешало вождю смотреть на него как на сутенера, совершившего финансовый подвиг.
«Тем-то он и хорош, что ни перед чем не остановится, – говорил соратнику Ленин. – Вот вы, скажите прямо, могли бы вы за деньги пойти на содержание к богатой купчихе? Нет? И я не пошел бы, не мог бы себя пересилить. А Виктор пошел. Это человек незаменимый».
Не все в партии так смотрели на Таратуту. Некоторые считали его провокатором, пришлось т. Виктору одному из недругов, члену ЦК Богданову (партийная кличка – Максимов), писать:
«…Максимов знал другой факт, не менее показательный, но известный лишь тесному кружку. Он знал, что я передал в партийную кассу сумму денег, превышающую во много раз плату самых крупных провокаторов. Я не могу здесь назвать цифры, но Максимов знал, что тут были единовременные передачи в сотни тысяч, что эти суммы приходилось лично мне выручать от всяческого полицейского риска. И все эти суммы (во много раз превышающие личное благосостояние не только мое, но и всех моих близких) хранились и передавались мной…»
Как только в Москве юридически завершили все формальности относительно части наследства, отошедшего к Елизавете Шмит, доверенное лицо партии (им оказался некий С. Шестернин) сделал то, чего так ждали в Париже. Вот его слова:
«В 10 минут рысак доставил меня с Варварки (где помещалась контора Морозовых) на Кузнецкий Мост в отделение Лионского кредита, где тотчас и были сданы для перевода в Париж по телеграфу все причитающиеся на долю Елизаветы Павловны деньги».
Почему, однако, Крупская ничего не сообщает о другой половине наследства Шмита, которая перешла в руки старшей, совершеннолетней сестры, вышедшей замуж за адвоката Николая Андриканиса? Да потому, что с этой долей наследства все оказалось не так просто!
В написанной Евг. Андриканисом, сыном Екатерины Павловны и Николая Андриканиса, книге «Хозяин „Чертова гнезда“», вышедшей в 1980 году в «Московском рабочем», дело с наследством изображается довольно просто. Выполняя волю любимого брата, Екатерина Шмит передала большевикам свою долю, вычтя из 128 983 рублей деньги, пошедшие на оплату пошлины, убытков заказчиков сгоревшей мебели, а также суммы, предназначенной на нужды рабочих фабрики Шмита: пенсии инвалидам, пособия безработным…
Вот из-за этих выплат пролетариям и возникла… тяжба. «В то же время разгорелись самые ожесточенные споры по поводу того, что, помимо твердого намерения Екатерины Павловны передать эти средств большевикам, она собиралась выполнить и другую предсмертную волю брата, которая заключалась в том, чтобы из наследства была выделена часть на систематическую материальную помощь шмитовским рабочим», – пишет Евг. Андриканис.
Однако умалчивает о другой тяжбе, где с одной стороны выступал Виктор Таратута, представлявший интересы партии, а с другой – его отец, Николай Андриканис, отстаивавший интересы не партии, а семьи. Спор родственников принял ожесточенные формы, Виктор Таратута угрожает убить Николая Андриканиса. Последний жалуется в Большевистский центр «на недопустимые угрозы». И получает ответ за подписью Ленина, Зиновьева, Каменева и Инокентьева, где речь шла о товарище Викторе и о некоем Z.
«Мы заявляем, что все дело т. Виктор вел вместе с нами, по нашему поручению, под нашим контролем. Мы целиком отвечаем за это дело все и протестуем против попыток выделить по этому делу т-а Виктора». Кто подразумевается под знаком Z? Под этим шифром значился Андриканис.
Ну а что это за порученное «т. Виктору» «дело», которое контролировал Ленин и его сотоварищи, дает представление не книга Евг. Андриканиса, а книга Льва Каменева «Две партии», где проливается свет на тяжбу о наследстве Шмита.
«Большевики поручили Z попечение о деньгах, которые они должны были получить. Когда же наступило время получения этих денег, то оказалось, что Z настолько сроднился с этими деньгами, что нам, подпольной организации, получить их от него неимоверно трудно. Ввиду целого ряда условий, о которых немыслимо говорить в печати (уж не получал ли Николай Андриканис, подобно т. Игнатьеву, задание партии – жениться на Екатерине Павловне в интересах подпольной организации? – Л.К.), Z не мог отрицать прав Большевистского Центра полностью. Но Z заявил, что большевикам принадлежит лишь часть этого имущества (очень ничтожная), что эту часть он не отказывается уплатить, но ни сроков, ни суммы указать не может. А за вычетом этой части все остальное принадлежит ему, Z… Большевистскому Центру осталось только отдать Z на суд общественного мнения, передав третейскому суду свой иск. И вот здесь-то наступила труднейшая часть дела. Когда зашла речь о суде, Z письменно заявил о своем выходе из партии и потребовал, чтобы в суде не было ни социал-демократов, ни бывших социал-демократов. Нам оставалось либо отказаться от всякой надежды получить что-либо, отказавшись от такого суда, либо согласиться на состав суда не из социал-демократов. Мы избрали последнее, оговорив только из конспиративного характера дела, что суд должен быть по составу „не правее беспартийных левых“. По приговору этого суда мы получили максимум того, чего вообще суд мог добиться от Z. Суду пришлось считаться с размерами тех юридических гарантий, которые удалось получить от Z до суда. Все-таки за Z осталась львиная доля имущества».
Вот так партия билась за морозовские деньги, не останавливаясь ни перед чем. Все эти действия, по свидетельству академика Маслова, Владимир Ильич считал нравственным, поскольку такие деяния, в том числе фиктивные браки, шли на пользу революции.
…Спустя несколько лет после третейского суда в руки большевиков перешло все недвижимое имущество Морозовых (как и других фабрикантов): дворцы на Воздвиженке и Спиридоновке, в Введенском и Большом Трехсвятительском переулках, подмосковная в Горках (принадлежала жене Саввы Морозова, вышедшей после самоубийства за градоначальника Рейнбота), Кустарный музей в Леонтьевском переулке и музей новой французской живописи на Пречистенке… На капиталы Морозовых выстроены университетские клиники на Девичьем Поле, психиатрические клиники, детская Морозовская больница, родильный дом имени С.Т. Морозова (ныне – в комплексе МОНИКИ) и многие другие богоугодные заведения, в том числе прядильно-ткацкий корпус Московского высшего технического училища…
На деньги Николая Шмита, поступившие большевикам, издавалась газета «Пролетарий».
The free sample has ended.
