Read the book: «Эхо спящего города»
Пролог. Новая цель
Дождь не прекращался уже неделю. Аурелия, столица империи Сильвэйн, постепенно превращалась в сплошное болото: улицы тонули в воде, мостовые скрывались под мутными потоками, а город терял свои очертания во влажной туманной дымке. Жители проклинали нескончаемую сырость, но в королевском саду нашёлся тот, кому погода была нипочём. Это была Астрея.
Чёрные волосы липли к плечам, вода стекала с ресниц, а в тёмных, почти бездонных глазах застыла такая печаль, что становилось не по себе. Она не сводила взгляда с мужчины напротив — и эти глаза видели не просто Энделлиона Валентайна, императора Сильвэйна и супруга её подруги Клариссы Селестиан, а самую суть его души.
В воздухе висело густое напряжение. И было ясно: они встретились здесь не ради разговоров о погоде.
В который раз Кларисса вместе со своим мужем пытались поднять ей настроение за последние годы? Не счесть. Всё было бесполезно: Рея опускалась всё глубже и глубже в свои безрадостные мысли. Всё чаще её видели стоящей посреди коридора со взглядом, уходящим в никуда. Всё чаще она, забывшись, начинала бормотать себе под нос невысказанные в лицо матери упрёки. Жизнь уходила из неё, и лишь бессмертие спасало девушку от гибели. Если бы не оно, возможно, Астрея уже давно свела бы счёты со своей затянувшейся жизнью.
Но Энделлион ушёл, оставив печальную девушку в одиночестве. Её смоляные волосы намокли и облепили лицо. По щекам заструились слёзы, смешиваясь с дождём. Судьба была с ней очень жестока: смерть отца на её глазах, жестокое обучение в храме Бога кошмаров и ремесло наёмницы, убийцы, а затем — подчинение падшему Богу и последовавшее за ним освобождение1.
Став верной сподвижницей будущей императрицы, Астрея помогла Клариссе и Энделлиону преодолеть многое. И теперь, окунувшись в размеренное существование, Рея чувствовала, что живёт не своей жизнью: церемонии, тихие беседы за чаем, этикет, за короткое время прилипший как вторая кожа… Всё это давило и заставляло всё больше замыкаться в себе.
Казалось сама судьба подталкивала её к этой тихой гавани — и одновременно насмехалась над ней: ведь бессмертие, доставшееся по праву рождения от матери, обернулось для Астреи проклятьем. Оттачивая свои навыки, и без того могущественная дочь Богини звёзд стала грозным оружием, лишь несколько лет назад «списанным со службы».
«Может, оно и к лучшему, — часто думала Астрея, глядя на себя в зеркало. — Сильнейшая волшебница с маниакально‑депрессивным расстройством и суицидальными наклонностями, бессмертная и жестокая… Кому это надо?»
Наконец её старания окупились: свершилось то, чего наёмница так долго ждала. Сегодня правительница Сильвэйна дала Астрее долгожданное задание, которое могло освободить её. Но это был лишь самый желанный вариант развития событий. Как всё обернётся на деле не мог предсказать ни один провидец.
Речь шла о Торвейле — пропавшем городе, который многие называли Эльмиром. Веками он будоражил умы в Сильвастрии — страной лишь недавно ставшей частью империи после объединения с королевством людей Валеном.
Когда‑то Торвейл навлек на себя гнев мстительного Бога — и теперь был скован страшным проклятьем. Город исчез из реальности и миражом возникал в разных местах, оставляя в пространстве незаживающие раны.
Никто не мог его спасти. Но Астрея, дочь Астры, должна была взять эту ношу на себя. И выбора у неё не было: пространственно‑временная аномалия рвала ткань бытия в прямом смысле этого слова. Прорехи никуда не делись, и «зашить» их можно, лишь вернув город на своё место. Иначе… Кто может сказать, что ждёт нас с изнанки мира? Кто посмотрит на нас с той стороны, когда дыры станут достаточно широки?.. А все создания, которые пропали вместе с Торвейлом? Неужели они лишатся шанса вернуться и прожить собственную жизнь, если она не справится?
— Рея, иди во дворец, иначе заболеешь, — произнесла красивая красноволосая девушка, поделившись с Астреей своим зонтом.
Это была Кларисса, императрица Сильвэйна. Друзья звали её Риссой, но Астрея упорно обращалась к ней в соответствии с титулом.
— К чему всё это, Ваше Величество? Заболею — не заболею… Я бессмертна. Лёгкая простуда меня не убьёт.
— Рея, не глупи. Подхваченный насморк магией не вылечить, а это…
— А сопли могут помешать мне в пути. Не волнуйтесь — не заболею.
— Грубиянка, — хмыкнула Кларисса. — Да, столетия преступной уличной жизни из лексикона не выкинешь, даже прикрывая махровым этикетом. Астрея, что ты упрямишься? Я понимаю, что ты не хочешь отправляться в путь из-за своего настроения, но время пришло. В ближайшие месяцы Торвейл появится вновь. Я знаю, что лишь тебе дано снять проклятье, и знаю, что в конце пути ты получишь свою награду.
— На что мне сокровища…
— Это не сокровища… Во всяком случае, явно не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.
— Мне откроется истина, как открылась тебе несколько лет назад в пещере тысячи огней?
— Да.
— Ваше Величество, нужна ли мне будет эта истина?
— Это сокрыто от меня пеленой тёмного тумана.
— Странно. Тёмный туман ассоциируется у меня с матерью. Или с Эфилиасом. Но второй повержен вами.
— Нами, Астрея. Не умаляй своей заслуги и заслуг наших друзей. Мы сделали это вместе, объединив наши силы. Убери одного — и мы бы проиграли тот бой.
— Тогда это была Астра?
— Вполне возможно, что сама Астра скрыла от меня твою судьбу. Кто знает, может быть, это к лучшему.
— Как это может быть к лучшему? Скажите, как?
— О, неужели ты не помнишь нас с Дэлом? Предсказания говорили одно, сердце — другое, но в итоге всё обернулось совершенно иначе. Играя нашими судьбами, Боги наверняка искренне смеялись, глядя на то, как мы ходим кругами, не догадываясь об ошибке. Всего лишь ошибке родителей Энделлиона и Элиена. Назвав старшего сына именем моего возлюбленного из прошлой жизни, они думали, что судьба определена. Но я полюбила младшего… Как же мы были удивлены, когда в последний момент всё встало на свои места2.
— Да уж, вы настрадались. Что в первой жизни, что во второй. И всё же, Ваше Величество, я боюсь.
— Чего же, Рея? Что может привести в ужас бесстрашную наёмницу, чьё имя многих приводит в ужас?
— Того, что моей мечте не суждено свершиться. Того, что я не смогу спасти город и его жителей. И поэтому я… сомневаюсь, стоит ли вообще браться за это задание.
— Кто сдался даже не попробовал — заранее проиграл. Имей терпение дойти до конца и увидеть финал этой истории. Ты столько ждала развязки… Подожди ещё немного.
— Да… Я ждала…
Девушка резко поднялась, и, словно по приказу, дождь утих. Капли перестали барабанить по мощёным дорожкам, а тяжёлый серый покров неба расступился, пропуская робкий луч солнца. Он скользнул по мокрым деревьям и лёг на лицо Астреи.
Воздух теперь звенел от внезапной тишины — такой пронзительной, что было слышно, как стекают последние капли с листьев раскидистого дуба у ограды. Ветер ворвался в сад, взметнув подол плаща Астреи.
— Ваше Величество, вам кто‑нибудь говорил, что шутки с погодой могут плохо кончиться?
— Говорили. И не раз. Но я не шутила с погодой, — невинно улыбнулась императрица, будто не она сделала привязку погоды на эмоции Реи. — Просто мне показалось, что ты хандришь из‑за затянувшегося ненастья, вот и сплела заклинание на безоблачное небо, пока мы разговаривали.
— Вы никогда не изменитесь, Ваше Величество, никогда! Даже если нарожаете два десятка ангелочков вроде Кристофера и Лорейн.
— Ох, не приведи Селестия! Я, конечно, не против детей, но уж слишком активной получилась у нас эта парочка. Матушка Энделлиона говорит, что дети характером пошли в него. Что будет в следующий раз?!
— Молитесь, чтобы следующие дети пошли в вас, Ваше Величество.
— Ох, ну и зануда ты, Астрея.
— А вы бываете слишком легкомысленной.
Так, обменявшись шпильками, подруги надолго замолчали. Каждая думала о предстоящей миссии Астреи, о шагах, которые той необходимо предпринять, и о том, чего делать категорически не следует.
— Рея, — вдруг сказала Кларисса, — я хочу тебе задать один личный вопрос. Он будет тебе неприятен, но мне важно это знать перед тем, как ты уедешь.
— Что? Да, конечно, Ваше Величество.
— Я помню, ты рассказывала мне о своём возлюбленном. Почему… Как ты решилась…
— Убить его? Да, вы правы, вопрос мне неприятен. Более чем неприятен. Мне до сих пор больно вспоминать об этом, — Рея помолчала, но затем продолжила. — Почему я убила Дерека… Почему сделала шаг ко тьме?..
Астрея снова помолчала, собираясь с мыслями и вспоминая ту страшную историю. В итоге она повернулась к Клариссе и продекламировала:
Можно ли любить, не разделяя
Убеждений друга своего?
Можно ли любить, не одобряя
В нём почти буквально ничего?
Развела по мыслям и по взглядам
Нас давным‑давно судьба,
Стала наша жизнь почти что адом —
Не спасала ближнего мольба.
Как же мне любить, не уважая,
Говорить о нежности навек,
При этом ясно понимая,
Что любимый — низкий человек.
Говорят, любовь не замечает,
Где какая протекает грязь:
Все сомненья вмиг сметает
Ставшая уж роковою страсть.
Как же мне любить, не уважая?
За него дружить и враждовать…
Нет, такого я не понимаю
И, наверно, не смогу понять.
Кларисса тревожно вглядывалась в лицо Реи и ждала продолжения. Тень неуверенности застыла на её лице. Несмотря на то, что императрица поняла намёк подруги, ей надо было услышать всё прямым текстом, чтобы определить: готова ли Астрея исполнить свою судьбу. Но дочь Астры молчала, считая, что высказалась вполне конкретно.
— Так ты… — не выдержала Кларисса и всё‑таки нарушила молчание.
— Смогли бы вы простить Его Величество и быть рядом с ним, если бы знали, что в душе он плохой человек? Что он убивал ради власти, предавал из зависти? Был подлым и низким по отношению к своим же друзьям? И даже к вам приблизился имея собственные цели?
— Я… Я не могу представить его таким.
— Я тоже не могла представить Дерека… «таким». Но именно «таким» он и оказался. Было больно. Но я поняла, что должна это сделать. Я должна была убить его, иначе пострадали бы многие люди.
Кларисса ещё некоторое время вглядывалась в лицо подруги, а затем проговорила:
— Ты готова. Теперь я уверена в этом.
— Мне пора собираться в путь. Многое нужно сделать перед отъездом.
— Загляни в нашу библиотеку. Обязательно загляни. Я уверена, ты найдёшь там много полезного, Рея.
— Ваше Величество, почему вы вечно пытаетесь заставить меня хоть что‑нибудь прочитать? — проворчала девушка. — Я уже насиделась в библиотеках, пока мы искали толкования пророчества и учили специфику рун гномов, чтобы проникнуть в их сокровищницу.
— А ты недооцениваешь пользу книг, — рассмеялась в ответ молодая императрица.
Астрея ещё немного поворчала и всё же решила воспользоваться советом подруги. Хуже не будет.
— Ваше Величество, вы думаете, я действительно справлюсь? — медленно выговаривая слова, спросила Астрея.
— Да, я считаю, что ты справишься, — спокойно ответила императрица.
— Тогда стоит рискнуть и начать путешествие.
Девушка развернулась и пошла во дворец, а Кларисса ещё долго смотрела ей вслед. Юной императрице почему‑то не верилось, что Рея может погибнуть: в прошлом — тренированная убийца, а ныне — одна из сильнейших магов в мире. Что может пойти не так? Рисса знала: наёмница не успокоится, пока не разгадает тайну. Императрица улыбнулась своим мыслям. Несмотря на то, что многое было скрыто от волшебницы, она ясно видела, что именно это незнание приведёт дочь Астры к счастью.
Глава 1. Город, которого нет
В огромной библиотеке Аурелии время текло иначе. Не по обычным часам и лунным циклам, а по шороху переворачиваемых страниц, по мягкому потрескиванию осветительных шаров, паривших под сводчатыми потолками на высоте в три человеческих роста.
Светильники знали своё дело: одни разгорались ярче, стоило читателю склониться над строкой, другие приглушались, когда чтение подходило к концу и книга закрывалась — ну точно бережливые и внимательные слуги, не желавшие тратить зря ни капли магии.
Стеллажи из тёмного морёного дуба поднимались от пола до самых сводов, и добраться до верхних полок можно было лишь по лестницам с перилами, отполированными тысячами ладоней. Книги стояли тесно, корешок к корешку: истончённые временем пергаменты, тяжёлые фолианты в кожаных переплётах с серебряными застёжками, свитки, укрытые в трубки из кедра, таблички из выжженного дерева — памятники эпох, о которых давно забыли все, кроме некоторых избранных учёных, поставивших себе цель раскрыть загадки истории.
И в этом храме знаний я сидела за длинным столом со столешницей из цельного камня. Перед мной лежал раскрытый фолиант — пухлый, необъятный, в переплёте из потемневшей бронзы; его обложку украшал барельеф: два лица, обращённые друг к другу, — одно в лучах, другое в полумраке. Книга называлась «Начало начал» и содержала в себе все известные легенды разных народов.
«Прежде чем возник мир, не было ни дня, ни ночи, ни гор, ни рек, ни дыхания жизни — лишь бескрайняя пустота, холодная и безмолвная, в которой даже ветер не смел шевельнуться. Имя ей — Безмолвное Море Покоя. В нём не звучало ни единого слова, не рождалось ни единого эха, и сама вечность дышала ожиданием того мига, когда тишина будет нарушена первым звуком, первым лучом, первым движением — тем самым, что положит начало всему сущему.
Из этой бездны явились двое. Первым пришёл Солар, владыка солнечного света, а следом за ним — Селестия, хранительница лунного сияния. Они были рождены в согласии единого замысла, потому и стали супругами, двумя половинами одного целого: он — как жар и сияние дня, она — как прохлада и тихий свет ночи. Их появление знаменовало, что мир не может существовать без равновесия, без того, чтобы свет имел тень, а тепло — прохладу.
Так утвердился первый закон мироздания: гармония рождается из единства противоположностей. Солар и Селестия дополняли друг друга, но, даже обретя очертания, мир оставался безжизненным — прекрасный, но пустой чертог, ждущий своих обитателей. Он был подобен великолепному дворцу, в котором ещё не зажгли ни одного светильника, не развели огня в очагах и где не прозвучало ни одного голоса.
Тогда супруги, соединив волю и силу, простерли руки над бездной. Из ладоней Солара хлынули лучи золотого света, из ладоней Селестии — поток серебряного. Сияние смешалось, сплетаясь в единый узор, и вдохнуло в землю душу. Там, где оно касалось поверхности, пробуждалась способность рождать жизнь: прорастали травы, тянулись к небу деревья, в реках зарождалось движение. Земля впервые вздохнула, и это стало первым ветром, который пронёсся над ещё юными холмами, шелестя в молодой листве.
Склонившись над самой тёмной частью бездны, Боги рассеяли свою силу. Свет рассыпался мириадами искр — и так родились звёзды. А из этих искр, впитавших в себя и солнечное тепло, и лунный покой, появилась Астра, Богиня звёзд, — дочь Солара и Селестии, живое воплощение их союза. Она взяла звёздную нить и расплела её по небесному полотну, связав воедино день и ночь, свет и тьму. С тех пор звёзды стали картой вечности: они указывают путь странникам, шепчут о грядущем и хранят память о минувших эпохах.
Но предание не скрывает и иной правды: в глубинах безмолвного космоса, куда не проникал ни солнечный, ни лунный свет, пробудилось нечто иное. Из самых дальних уголков мрака, порождённого границей света и тьмы, открыл глаза Эфилиас, Бог кошмаров. Он не был создан волей Богов — он явился как обратная сторона гармонии, как тень, неотделимая от света. Названный брат и Солара, и Селестии, он принёс в мир страх и сомнения, но не ради разрушения, а ради испытания: лишь преодолевая тьму, душа может по‑настоящему увидеть свет. Его появление было не проклятием, а необходимостью: мир, знающий только свет, не смог бы ценить его, не понял бы, что такое тепло, если бы не знал холода, не узнал бы радости, если бы никогда не ведал печали.
Поэтому, продолжая творить новый мир и понимая, что равновесие требует и света, и тени, Селестия вплела лунный свет в сны своих детей — так появились грёзы, способные исцелять, дарить надежду и ограждать от кошмаров. Солар даровал силу пробуждения, чтобы каждое утро всё возрождалось заново, и каждый рассвет стал обещанием, что тьма никогда не победит окончательно. Астра связала судьбы живых со звёздными путями, позволяя каждому найти своё место во вселенной и понять, что он — не случайная искра, а часть великого узора. А Эфилиас научил смертных смелости: ведь только встретившись со страхом лицом к лицу, душа обретает истинную стойкость, учится не бежать от тьмы, а видеть в ней мудрость и силу.
И по сей день, когда солнце восходит над горизонтом, луна отражается в водах, звёзды шепчут древние истории, а ночные страхи отступают перед рассветом, мир помнит о божественной чете и их великом замысле. Ибо истинная гармония бытия рождается в единстве света и тьмы, любви и испытания, созидания и преодоления. Так гласит предание, так написано в книге, и так верили наши предки, зажигая огни в своих домах и глядя на небо, полное звёзд, считая, что в каждом из этих огоньков живёт частица той самой первой искры, с которой всё и началось…»
Я выругалась и перелистнула добрых пять сотен страниц толстенной книги.
«В Сильвастрии, стране магов, был город, словно благословлённый Богами, — Торвейл. Он раскинулся на пересечении великих торговых путей — и оттого был богат и славен. Плодородные земли щедро дарили урожай, а жители, крепкие, цветущие, довольные своей долей, казались соседям почти безупречными: в них видели и чистоту помыслов, и пылкий нрав, и редкую гармонию — прекрасными не только телом, но и душой. Недаром Торвейл слыл столицей не одной лишь торговли, но и искусств, и ремёсел: здесь умели ценить красоту и превращать труд в творение.
Казалось, ничто не могло нарушить идиллию, царившую в Торвейле. Но случилось непоправимое. Прекрасная девушка по имени Злата полюбила Максима, который в то время был наследным принцем Сильвастрии и прибыл в священный город на театральный фестиваль. Влюблённые могли бы быть вместе, но Эфилиас, видя истинную любовь пары, внезапно почувствовал свою ущербность, воспылал завистью и потребовал принести Злату в жертву ему. Несчастные дети от всей души вознесли молитву к Богам, и они были услышаны. Брат с сестрой запретили Эфилиасу требовать человеческие жертвы, но Повелитель кошмаров не угомонился.
Он похитил Астру, выставив ультиматум: пусть ему вновь дозволят принимать людские жертвы. Боги отвергли его требование, и тогда между высшими силами вспыхнула война — небеса содрогнулись от столкновений божественных воль. Эфилиас, хоть и был вынужден отступить, не смирился с поражением. В его груди кипела ярость, и он жаждал отомстить тем, кого винил в своём унижении.
Собрав всю свою мощь, владыка страха обрушил проклятие на Максима и Злату. Ему не нужно было видеть их или знать, где они скрываются: его природа давала власть пронзать пространство и время. Сила, сотканная из теней и отчаяния, настигла влюблённых, невзирая на любые преграды.
— Я, Эфилиас — истинное воплощение кошмаров, проклинаю вас! — закричал он, и голос прозвучал ударом грома. — Живите вечно и будьте вечно несчастны! Каждое мгновение станет для вас горше разлуки, а каждый взгляд — острее ножа! Любовь же, что связала вас, обратится в цепь: чем крепче она будет держать, тем больнее вам станет дышать. И не найдёте вы ни покоя, ни забвения, ибо будете вы рядом, но не в силах прикоснуться друг к другу. И сколько бы лет ни миновало, ни один рассвет не принесёт облегчения, а ни один закат не подарит надежду. Да свершится моё слово!
В этот момент Злата и Максим сидели на разных берегах ручья: девушка звала его к себе, протянув руку, а юноша, сорвавший редкий цветок для возлюбленной, собирался переплыть реку. Так они и застыли, не в силах вернуться друг к другу. Их мозг продолжал работать, сердца — биться, глаза — видеть, но сдвинуться с места они больше не могли.
Так они и остались — вечно молоды и вечно несчастны…
Столетия простояли они, глядя друг на друга с разных берегов, пока однажды живые статуи не нашли озорные мальчишки из Торвейла и не рассказали о них местной колдунье. Это была волшебница Алёна, обладавшая силами природы. Она знала легенду о несчастных влюблённых и постаралась оживить их. Увы, женщина оказалась недостаточно умелой и не смогла вернуть юношу и девушку к жизни. Тогда колдунья обратилась с мольбой к Богам, но её не услышали, а если и услышали, то не захотели ответить…
И тогда в отчаянии Алёна закричала:
— Как можете вы быть столь жестокими, владыки мира?! Так пусть же проклятие обернётся против вас!
То, что не смогли сделать мольбы, с лёгкостью совершило проклятие: Эфилиас явился перед дрожащей женщиной и заговорил:
— Сколько прошло лет? Много… Я знаю, что много… Эти дети стоили мне силы… В своей ярости я проклял их своим могуществом и сам стал почти что человеком…
— Кто ты? — дрожащим голосом спросила Алёна, уже понимая, кто стоит рядом с ней.
— Ты не узнала меня, чародейка? Я — господин страхов, повелитель тьмы и Бог кошмаров — Эфилиас. Теперь я восстановлю свои силы, разрушив статуи!
— Не бывать этому! — сказала Алёна. — Пока ты слаб, я смогу прогнать тебя так же, как и призвала!
Эфилиас лишь рассмеялся. Но повелитель кошмаров в очередной раз недооценил противника: Алёна воспользовалась мощным артефактом, который преобразовал её силу в защитное поле, окружившее статуи. Когда женщина упала, Эфилиас усмехнулся бессмысленности поступка, но он не ожидал, что барьер, рождённый отчаянием и последней силой умирающей волшебницы, оказался не просто щитом. Алёна, отдавшая за это заклинание всё — до последней капли жизни, — вложила в него нечто, чего не ожидал даже Эфилиас: свою любовь к городу и его людям. И это чувство, чистое и яростное, сплелось с древней магией артефакта, обрело собственную волю и обрушилось на весь город абсолютной защитой — сонным покровом.
Торвейл заснул.
Замерли качели на площадях, остыл недопитый чай на столах уличных кафе, оборвалась на полуноте колыбельная, которую напевала мать ребёнку. Вода в фонтанах застыла в воздухе, ветер улёгся, птицы замерли с раскинутыми крыльями, и даже дым из труб повис в воздухе неподвижными серыми клубами.
Сон был не смертью, но ни один житель Торвейла больше не мог пошевелить пальцем.
Не успел Бог кошмаров прийти в себя от неожиданности, как прямо перед его глазами растаяли фигуры Златы и Максима. Он перевёл взгляд на городские стены, которые должны были виднеться вдалеке, но увидел лишь лес, нетронутый человеком.
Эфилиас взревел от ярости. Он понял, что произошло: магия Алёны, усиленная артефактом, обернула против него его же собственное проклятие. Он проклял Злату и Максима на вечное бодрствование в неподвижных телах — и теперь весь Торвейл разделил их участь: вечный сон без пробуждения.
Эфилиас, оставшись ни с чем, был вынужден убраться в глубины космоса, из которых он когда‑то был рождён. Там он зализывал свою раненую гордость и восстанавливал силы, чтобы вернуться и вновь нарушить созданную с его же помощью гармонию…
Прошли годы, потом десятилетия, потом века — Торвейл стал легендой. Путники рассказывали о прекрасном городе, исчезнувшем с лица земли. О том, что цветы там не вянут, вода не пересыхает, а жители замерли и не в силах вернуться к жизни.
Но город не давал забыть о себе. Зыбкой иллюзией он появлялся в разных местах, будоража умы путешественников и учёных. Кто‑то говорил, что слышал тихое пение. Кто‑то клялся, что видел, как кто‑то внутри бродит между спящими. Но войти не мог никто».
Я подняла глаза от книги и вслух, от души выругалась: уж слишком явно искажается истинная история. Эфилиас был ещё той сволочью, но едва ли настолько, чтобы завидовать человеческой любви. Как всё было на самом деле? И все ли книги здесь настолько предвзяты?
И эта Алёна, выставленная святой защитницей… Что за дивный артефакт у неё был? Какой же лютой силой она обладала, если смогла укрыть целый город? Вопросы роились в голове, цепляясь друг за друга, и ни на один не находилось внятного ответа.
Снова выругавшись, я с громким хлопком закрыла книгу. Неужели Кларисса не могла просто сказать мне, какую следует взять книгу? И желательно открыть на нужной странице? Королевская библиотека, насчитывающая тысячи книг, была прекрасным местом для поиска информации. Но времени искать её не было.
Смотрительница библиотеки, госпожа Эльвира, с удовольствием помогала мне, но пока попадались лишь общеизвестные легенды да комментарии «мудрейших» теоретиков, мало что смыслящих в практической магии. Это же надо — перепортить столько бумаги на одну и ту же тему, но толком ничего и не сказать! Одни предположения и ни строчки полезной информации. Неужели это изучают в высших школах? Пустая трата времени и сил!
Рассеянно перебирая стопку книг, я пыталась найти хоть что‑нибудь, что может пригодиться мне в пути. Наконец, взгляд наткнулся на золотистый потрёпанный переплёт тонкого издания «Редкие, ранее не изданные предсказания о Торвейле». Надеясь, что найду там нечто более полезное, чем давно известные трактовки старых пророчеств, я раскрыла книгу.
Кроме стандартных легенд об исчезновении города в книге обнаружилась историческая справка о его названии — достаточно редкая информация.
«Строго говоря, истинное название города — Торвейл, как называли его сами жители Сильвастрии, — писал автор книги. — Эльфы стали называть его Эльмир лишь после исчезновения, и переводилось это буквально как „город, которого нет“. Как водится, с лёгкой руки дивного народа название распространилось, и ныне мало кто помнит, какое из них верное».
Действительно, редкость в наши дни — получить из книги предсказаний такую информацию. Сегодня вообще мало кто интересуется Торвейлом: эту неловкую тему стараются обходить стороной, точно боясь потревожить призраков.
Пролистав несколько страниц и пропуская уже известные мне пророчества, я наткнулась на незнакомое и совсем непонятное:
Безмолвно две души кричат,
Сердца их разрываются от боли.
Муж пламенем любви объят,
Но трудно злу держать себя в неволе.
Здесь, дочери бессмертной нить,
Готова оборвать себя навеки,
Но сможет ли? Не попадёт ль в сеть?
Поднимет ли сомкнувшиеся веки?
Здесь правды нет, и ужасом объяты,
Два грешника, что в жертву принесут.
Замки раскрыты, все оковы сняты,
Склон одиночества предельно крут.
Решение даётся с острой болью,
Такой, что выдержать не всякому дано.
Смирится Ужас с новой ролью?
И примет ли Звезда, что суждено?
При чём тут Торвейл? Это же просто какое‑то любовное стихотворение… Но… Нет. Нет, что‑то тут нечисто. Обычный стих не включили бы в этот сборник. О чём же это?
Возможно, две души — это Злата и Максим? Это объясняет и их боль, и пламя любви. Особенно если они сохранили своё восприятие от органов чувств. Нет, это сомнительно, но вот остальное вполне сгодится за рабочую теорию.
Бессмертная дочь и Звезда — это, видимо, я, и, судя по всему, имеется в виду либо моё бессмертие, либо моя жизнь. Вот только что я должна сделать? Пожертвовать ими без сожаления? Легко. А вот кто такие «два грешника»? И «Ужас»? Ответ напрашивался неутешительный: это явный намёк на Эфилиаса. Только вот загвоздка была в том, что мы во главе с императрицей Клариссой и императором Энделлионом победили его…
Нет, что‑то не сходилось. Я понимала, что где‑то упускаю ключевой момент, но вот где именно?
«Склон одиночества предельно крут»… О, Боги! Это же почти вся моя жизнь. Воображение тут же нарисовало девушку на вершине крутой скалы. На небе — грозовые облака, внизу — бушующее море. Ветер треплет длинные чёрные волосы. Девушка смотрит вниз на бурные волны, её тонкая фигурка съёжилась от холода. Губы плотно сжаты…
Я помотала головой, отгоняя навязчивое видение. Да уж. Картина маслом: «Одиночество».
— О, неужели я дождалась! Рея — и за книгой! — ко мне неспешным шагом, с лёгкой улыбкой на губах, приближалась Кларисса.
— Ваше Величество, чем ехидничать, лучше поглядите, что тут нашлось! — я сунула книгу под нос подруге. — Этого пророчества я ещё не видела. Пытаюсь разобраться, поможете?
Кларисса проглядела текст пророчества и внимательно посмотрела на меня. В её голубых глазах промелькнула тревога.
— Я знаю это пророчество. Но его смысл так же скрыт от меня, как и от тебя. Ты всё узнаешь в своё время.
— Ох, Ваше Величество, мне кажется, что вы откровенно… лукавите.
— Нисколько. Я могу подозревать, догадываться. Но знать — не знаю.
Некоторое время я буравила императрицу взглядом, но потом вздохнула и смирилась: если Кларисса не хочет чего‑то говорить, то она и не скажет этого. Как ни пытай.
Да, выросла девочка, выросла. Из заносчиво‑застенчивой принцессы осталось очень мало. Теперь это по-настоящему мудрая женщина, которая правит железной рукой. Впрочем, Кларисса всегда была доброй, так что она и теперь использует больше пряник, чем кнут. За что народ её и любит.
— Ваше Величество, вы искали меня специально? — вздохнула я, снова подвинув к себе книгу. — А то время поджимает. Слишком много ещё нужно прочесть перед отъездом. Если вы только не желаете сэкономить мне время…
— Конечно! Что ж ты раньше не спросила?! — императрица, только и ждавшая прямой просьбы, выхватила у меня из рук книгу и стала быстро её листать. Она явно хотела скорее перевести моё внимание на что‑то ещё, кроме этого злосчастного пророчества. Что же скрывает моя подруга? И, главное, зачем?
— Ваше Величество, а вы уверены, что взяли нужную книгу?
— Конечно! Источник‑то ты нашла, но вот до нужного пророчества добраться не успела… Вот!
Многострадальный томик шлёпнулся передо мной, раскрытый на нужной странице. Взяв в руки книгу, я прочла вслух:
Ты — роза, безразличия полна,
Всегда прекрасна, но и холодна;
И холодность твоя тебя погубит,
Любимый твой — твой стебель срубит.
Ты кажешься себе такою стойкой:
Безмерно сильной, неизменно ловкой,
Но лишь дерзнешь раскрыть свои объятья,
Ты вспомни: действует проклятье.
Тот ядовитый плющ совсем не чист,
Опасен он, коварен и тернист:
Погибнет тот, что листьями укрыт,
Исчезнет, но, пока в плюще он спит.
Я замолчала, осмысливая прочитанное. Роза, плющ… Что за бред? Ещё одно любовное послание, на этот раз с цветочными метафорами. Неужели нельзя писать предсказания просто и ясно? Пойдёшь направо — умрёшь, пойдёшь налево — выйдешь замуж, пойдёшь прямо, а потом направо — снимешь проклятье с города…
— Ваше Величество… Моя бесценная подруга, — с ехидцей начала я, — а вы уверены, что это всё об Эльмире?
— Солнышко моё, — в тон мне ответила императрица, — насколько я знаю, это не только о Торвейле, о и тебе.
— Что?
— Как тебя зовут? — посмотрев мне в глаза, Кларисса задала неожиданный вопрос.
— Что?
— Как тебя зовут?
— Ваше Величество… — начала я в раздражении, но усилием воли подавила его: за императрицей не водилась привычка задавать мне бессмысленные вопросы. — Астрея.
— А ещё?
— О, Боги! Ваше Величество, вы и мёртвого достанете! Ночная ведьма, Мара, Убийца…
— Нет, подожди… Скажи мне своё настоящее имя. То, которое Богиня Астра дала тебе при рождении.
— Но она не дала мне имени.
— А если хорошенько подумать?
Я закрыла глаза и погрузилась в далёкие воспоминания. Отец много рассказывал мне о матери. В том числе и о её просьбе.
— Когда Астра принесла меня отцу, она оставила меня с запиской, в которой было сказано, что он может воспитывать меня как пожелает, лишь об одном она просит: чтобы назвал меня в честь прекрасного, ароматного цветка с острыми шипами, который она видела в садах нашего мира. Но Каэрон не сделал этого, потому что считал, что ни один земной цветок не достоин, чтобы его имя носила дочь звёздной Богини.
— А твой отец был поэтом…
— Он слыл мудрецом… И всё же… Памятуя об единственной просьбе своей возлюбленной, он дал мне второе имя — Розалия. И иногда звал своей маленькой бесценной розой. Надо же… Я совсем забыла об этом. Интересно, откуда ты знаешь то, о чём я предпочла запамятовать.
— У меня свои источники, — уклончиво ответила Кларисса, давая понять, что тема закрыта.
— Тогда вернёмся к первому вопросу. Ты считаешь, что роза из пророчества — это я?
— Да. А вот плющ… Ты помнишь, у какого Бога плющ являлся священным растением?
— У Эфилиаса! О нет, только не снова! Может быть, имеется в виду нечто иное? Может, это о прошлом?
— Нет, — Кларисса с сочувствием покачала головой, — даже не надейся. Это пророчество ещё не свершилось.
Я покачала головой. Неужели снова?! Не может быть. Он мёртв!
— Ох, постой! — я снова схватилась за книгу пророчеств и стала листать в обратную сторону, до первого предсказания. — Смотри, они перекликаются?
— Ты уверена?
— Да! Тут есть и про одиночество, про любовь! Если твоя теория с плющом верна, то Ужас — это Эфилиас, но как он может зажать страх в кулак? Получается, что наш враг сыграет решающую роль в спасении страны?
Мы с Клариссой долго обсуждали пророчества. Подключились и библиотекари, и теоретики пророчеств. Но никто не смог объяснить, что всё это значит, почему в предсказаниях о пропавшем городе внезапно вмешивается любовь и откуда вдруг возник Бог, погибший в битве с нами пять лет назад.
А между тем времени становилось всё меньше.
Я чувствовала, что зря пришла в библиотеку. После прочтения пророчеств вопросов появилось ещё больше, чем было раньше. И уж точно больше, чем ответов. С тяжёлым сердцем я готовилась отправиться в путь.
Глава 2. В путь
Комната, где я жила, пряталась в дальней части дворца — в том крыле, куда редко заглядывали придворные и почти не доносился гул парадных залов. Здесь было невозможно встретить случайного гостя: лишь служащие дворца изредка проходили по коридору, стараясь не потревожить взыскательную гостью, больше всего желавшую покоя. Тишина стала для меня чем‑то вроде доспеха, защищавшего от мирского шума.
Высокие окна впускали много света, но тяжёлые портьеры служили надёжной преградой, превращая его в тёплое янтарное сияние. В лучах, пробивавшихся сквозь тонкую вуаль тюли, медленно кружились пылинки, похожие на крошечные звёзды, застывшие в полёте. Иногда я замирала, отмечая, что слежу за их танцем, пытаясь угадать в нём какой‑нибудь узор, и тогда сравнивала себя с разомлевшим на солнышке ленивым котом.
В углу темнел резной шкаф, чьи полки хранили памятные вещи. Я редко к ним прикасалась, но знала каждую до мельчайших деталей: стопку писем, перевязанных выцветшей лентой; маленькую деревянную фигурку коня — её вырезал для меня старый мастер в одном из приграничных городков; подарки от друзей, ставших мне роднее матери…
На низком столе из тёмного дуба, отполированного временем до шелковистого блеска, лежал золотой медальон. Его крышка была украшена тонкой гравировкой — завитками, похожими на морозные узоры, и крошечной звездой в центре. Внутри хранился потрёпанный обрывок того самого одеяла, в котором мать подбросила меня к отцовскому шатру.
У стены стояла узкая кровать с балдахином из той же бархатной ткани винного цвета, что и портьеры. Её тяжёлые складки приглушали даже самый тихий звук, создавая ощущение уединённого кокона, отрезанного от остального мира. Иногда, лёжа под этим балдахином, я представляла, что весь дворец исчез, а осталась только эта комната — и я в ней.
По периметру тянулись невысокие полки, уставленные книгами путешественников и летописцев в кожаных переплётах, а также небольшими предметами, собранными в разных уголках империи: крошечным фарфоровым драконом из восточных земель, осколком янтаря с застывшим внутри насекомым, изящными бронзовыми песочными часами, заполненными сияющим чёрным песком. Всё это не было коллекцией в привычном смысле — скорее следами прожитых дней, молчаливыми напоминаниями о дорогах, по которым я уже прошла.
Бессмертие давно уже вытравило из меня всю суетливость и привычную человеческую спешку. Я собиралась в путешествие с той размеренной, почти отстранённой точностью, какую обретают те, кто видел слишком много рассветов и закатов. Вещевой мешок стоял раскрытым, но в нём не было ни лихорадочного нагромождения вещей, ни предметов, ставших результатом мучительных раздумий на тему «а вдруг понадобится». Я укладывала только то, что пригодится в пути: тонкий плащ, способный укрыть от ледяного ветра горных перевалов и не стеснить движений в переполненной таверне; кинжал с рукоятью, стёртой от бесчисленных прикосновений; карты; несколько необходимых комплектов одежды; огниво; да небольшой мешочек с лечебными травами.
Поверх аккуратно сложенных вещей я положила маленький хрустальный флакон с серебристой жидкостью — мой личный запас бесценного лунного эликсира, который не раз помогал затянуть раны. Рядом лёг моток прочной верёвки, сплетённой из волокон горного льна. А в боковой карман я упрятала компас с потемневшей от времени медной крышкой: стрелка его была зачарована и никогда не сбивалась даже в землях, где привычные законы природы давали сбой.
Завершали сборы маленькая жестяная коробочка с набором тонких игл и крошечным мотком чёрной нити из редчайшего волшебного шёлка — на случай, если придётся штопать не только одежду, но и собственное тело. Убедившись, что всё на месте, я потянула за шнуры, затягивая горловину, и на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине комнаты. Мой взгляд снова упал на золотой медальон, лежавший на краю стола.
Я грустно улыбнулась, и пальцы едва коснулись гравировки — и тут же отпрянули. Я не собиралась брать его с собой… Не потому, что вещь была физически тяжела, а потому, что её вес оседал в памяти. И эта память никуда не исчезнет, даже если оставить медальон здесь.
Задумавшись, я автоматически проверила, надёжно ли затянуты узлы. Руки задержались на грубой ткани — я безуспешно пыталась уловить тень сомнения или искру привычной человеческой тревоги. Но внутри была только тишина. Не пустота, а именно тишина — тяжёлая, выстраданная, сотканная из веков, что легли на плечи.
«Очередное путешествие… — мысль скользнула тихо, почти неслышно. — Сколько их было? Сотни дорог, тысячи рассветов над чужими землями, города, сливающиеся в один бесконечный узор из камня и дыма… И можно ли было хоть одно место, где я побывала, считать своим домом? Пожалуй, что нет… Даже эта комната во дворце любимой подруги — временное пристанище. А теперь, прожив здесь несколько лет, мне снова пора отправляться в путь. И впервые страшно не от того, что ждёт впереди, а от того, сколько осталось позади».
Подойдя к окну, я отодвинула дымчатую ткань и посмотрела на тёмное небо, где звёзды и луна едва пробивались сквозь пелену облаков. Меня продолжала терзать мысль о том, что завтра я отправляюсь на своё, возможно, последнее задание. Часть меня безумно жаждала этого, но другая невыносимо боялась.
Я никогда не считала бессмертие даром. И пусть отец говорил мне, что вечность — это возможность увидеть всё, узнать всё, становиться мудрее с каждым годом: он верил, что время — лучший учитель. Но я… очень рано поняла, что этот учитель безмерно жесток. Он не даёт забыть. Ни одной ошибки. Ни одной потери. Ни одной пролитой слезы. Время не стирает боль — оно делает её тяжелее, потому что она копится, оседая невыносимым грузом на сердце. Пока однажды ты не перестанешь чувствовать себя под этой тяжестью, свыкаясь с таким существованием.
Но, несмотря на всё это, свои немногие счастливые годы я помнила с невероятной чёткостью. В детстве отец, мудрый и тихий Каэрон, сажал меня на колени и рассказывал о звёздах. Его голос был тёплым, как летний вечер, и в нём не было ни упрёка, ни горечи — только бесконечная нежность и тихая грусть по возлюбленной, с которой ему было не суждено встретиться снова.
«Он называл меня своей маленькой звездой, — впервые за долгое время я позволила себе улыбнуться, и улыбка эта была не горькой, а светлой, хоть и тронутой печалью. — Говорил, что звезда должна уметь защищать себя ото всех, кто посягает на её сияние. Что самозащита — не зло, а способ уберечь себя и свою душу».
И я старалась быть такой. Старалась не сломаться. Но иногда мне казалось, что я слишком долго строила свою внутреннюю стену… Слишком сильно хотела научиться убивать. И теперь, когда хочется просто протянуть руки для обьятий, мои когти всё ещё царапают тех, кто подходит близко.
О чём же думала моя мать, когда в порыве безумной любви к человеку получила в «подарок» беременность и ребёнка? Почему не стала воспитывать меня сама? Ни разу не спустилась с небес, не обняла… Она же точно знала, что по земле ступает нога её дочери. Знала и то, что я рано осиротела. Знала, как жестоко погиб её возлюбленный от рук фанатиков Эфилиаса. Но всё это не имело для далёкой Богини никакого значения.
Лишь однажды она помогла мне — уничтожив тайный храм Бога кошмаров, позволив мне сбежать и начать собственную жизнь.
Пальцы снова коснулись медальона — на этот раз не отступая. Я взяла его, почувствовала прохладный металл.
«Я не возьму его с собой, — напомнила себе я, но не с прежней твёрдостью, а с покорностью. — И если я вернусь… если когда‑нибудь смогу снова сесть у очага и слушать, как дождь стучит по крыше, я возьму его снова. А если нет… пусть он останется здесь. Кларисса найдёт ему применение: спрячет в музей или в сокровищницу».
Я положила медальон обратно на стол, и стук, с которым он коснулся дерева, прозвучал в тишине комнаты очень громко.
Пора было готовиться ко сну, и я юркнула в кровать, надеясь, что быстро провалюсь в сон: ранним утром предстояло выходить в дорогу. Я совсем не любила прощаний и надеялась сбежать без лишних объяснений. Но сон всё не шёл. Вместо него наконец пришло ощущение предвкушения скорых приключений, которых мне так не хватало все эти годы.
«Отец говорил, что путь — это не только дорога под ногами, но и дорога внутри сердца. И что самое трудное — не идти вперёд, а не оглядываться с сожалением. Прости, папа, если я слишком часто смотрела назад. С этого момента я постараюсь смотреть только вперёд, ведь Торвейл ждёт, и только я, дочь Астры, могу спасти город и залатать прорехи в пространстве и времени, которые оставило проклятье Эфилиаса. И если вечность научила меня чему‑то, так это тому, что даже самые тёмные ночи когда‑нибудь заканчиваются рассветом. Даже если ты не веришь, что доживёшь до него».
С этими мыслями глаза сомкнулись. А потом пришёл сон, и снился мне Эльмир — но не тот, что был проклят и стёрт с лица земли, а прежний, светлый: с мостовыми, вымытыми дождём, с фонарями, чьи огни дрожали в лужах, как живые звёзды, с улочками, где пахло свежим хлебом и корицей.
По этим улицам я шла не как спасительница, не как дочь Богини, а просто как девушка, у которой впереди целый день и нет нужды спешить. Рядом шагал отец — молодой, без той грусти в глазах, которую я так хорошо помнила. Он смеялся, указывая на толстого голубя, неуклюже взлетевшего с карниза, и говорил:
— Смотри, Рея, даже у таких неуклюжих есть крылья, что уж говорить о нас с тобой? Главное — не бояться ими пользоваться.
Я улыбалась во сне, и эта улыбка была настоящей, без тени горечи. В ней не было ни вины за то, сколько неверных решений я приняла, ни страха перед тем, что ждало впереди. Только покой — редкий, драгоценный, как капля чистой воды в пустыне.
Глава 3. Город-мираж
Как же болит голова! Не прошло и трёх дней с тех пор, как началось моё путешествие, а всё уже летит кувырком. Началось это в первое же утро, когда неугомонная императрица, наплевав на мои попытки сбежать не попрощавшись, явилась ко мне в комнату до рассвета и самым наглым образом растолкала меня, вручив небольшую книгу под названием «Исследование Эльмирии: интересные факты о стране, которой нет».
— И что же это, Ваше Величество? Прощальный подарок?
— Что‑то вроде того, — хмыкнула Кларисса. — Не вредничай. Я потратила целую ночь, чтобы найти эту книгу: пришлось связаться с семьёй автора, потому что из библиотеки она пропала самым таинственным образом.
— Зачем она мне? — проворчала я, потирая виски и пытаясь стряхнуть остатки сна. — Всю необходимую информацию мы уже нашли. Мне пора собираться в путь: некогда, да и нет желания снова зарываться в книги…
— Очень советую всё‑таки потратить пару часов и прочесть её, — невозмутимо отозвалась Кларисса, бесцеремонно усаживаясь на край кровати. — Я не говорю тебе бросить планы и снова сесть за книги, но ты только начинаешь путь, а в этом исследовании находится крайне полезная информация о местах появления Торвейла.
Я тяжело вздохнула и покосилась на томик с выцветшим тиснением. На обложке едва угадывалось схематичное изображение городских стен и зданий, тонущих в тумане.
— Вы изрядно постарались, чтобы найти для меня эту книгу. Пожалуй, изучу её в пути, чтобы ваши труды не пропали даром.
Кларисса лишь хитро прищурилась.
— Ты должна быть готова ко всему. Даже к самому невероятному.
— Ваше Величество?
— Кто‑то уже идёт за тобой, Астрея, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, и от этих слов по спине пробежал холодок. — Он уже похитил копию книги из библиотеки, значит это тот, чьей целью также является Торвейл. Вот только добрые ли у него намерения, мне неведомо.
Она встала, разгладила складки на платье и направилась к двери, но на пороге обернулась:
— Удачи тебе, Астрея. Что бы ни ждало тебя в конце, надеюсь, это будет тебе во благо.
Дверь тихо щёлкнула, и я осталась наедине с тишиной и книгой, которую так старалась найти для меня подруга. Не в силах больше бездействовать, я вскочила, быстро оделась, накинула плащ и, подхватив мешок с вещами, вышла в коридор.
Утро во дворце было обманчиво спокойным: слуги скользили по переходам, не поднимая глаз, стражники застывали в почтительных поклонах, стоило мне пройти мимо. Но в этой тишине чувствовалось напряжение — будто воздух звенел в преддверии нового дня.
Спустившись в нижний зал, я направилась к боковому выходу, ведущему к конюшням. Там меня уже ждал мой конь — чёрный, как ночь, с умными тёмными глазами, всегда понимающий больше, чем положено животному. Его звали Ворон, и он был единственным существом, которое никогда не задавало лишних вопросов.
— Ну что, старый друг, — прошептала я, проводя ладонью по его тёплой шее, — похоже, нам снова предстоит дорога.
Выехав за ворота, я на мгновение остановилась, оглядываясь на дворец. Хотелось в последний раз своими глазами увидеть то, что было создано при моём участии: башни Аурелии, пронзающие предрассветное небо; сады, разбитые стараниями сотен садовников; флаги Сильвэйна на стенах — тёмно‑синие, с золотым солнцем и серебряной луной.
Я никогда не была сентиментальна. Нет. Просто привыкла запоминать…
Ворон переступил копытами по булыжнику, и я направила его вперёд. Дворец остался за спиной, и что‑то внутри меня щёлкнуло — тихо, без боли, как закрывается хорошо подогнанная дверь. Очередная дверь за очередным этапом жизни. Я давно перестала их считать.
Первый день прошёл без происшествий. Тракт на восток к бывшей столице королевства Сильвастрия был ровным, утоптанным, хорошо охраняемым: имперские дороги содержались в порядке, и патрули встречались часто. Для начала, хоть и не хотелось снова чахнуть за книгами, я решила посетить башню магов, чтобы поискать дополнительную информацию в её богатых архивах. Да и маги, обитающие там, наверняка знали много.
Я ехала не торопясь, привыкая к ритму дороги, к поскрипыванию седла, к мерному покачиванию, которое убаюкивало лучше любой колыбельной. Вечером остановилась на постоялом дворе «Приблудный эльф» — место невзрачное, но чистое, где подавали горячую похлёбку и не задавали вопросов.
Именно тогда я и раскрыла книгу Периана Сайфера.
«Эльмир, — писал Сайфер, — не исчез. Он не провалился сквозь землю, не сгорел, не был поглощён морем. Он остался именно там, где стоял всегда. Однако теперь он существует на другом уровне реальности, поэтому увидеть его, побывать в нём и ощутить город физически невозможно».
Я перелистнула страницу.
«Я сам видел Торвейл. Длинная жизнь эльфа позволила мне увидеть его трижды. Первый раз — с холма, в отдалении, недалеко от столицы эльфов: город стоял в долине, залитый солнцем, такой живой, что хотелось немедленно посетить его. Но пока я добирался до Эльмира, на месте города остался луг с одуванчиками. Это и заставило меня посвятить свою жизнь изучению феномена проклятья Торвейла.
Второй раз я увидел его на закате, на месте огромного озера Лунь, находившегося в стране Вален. Времени оставалось мало, и я вновь не успел коснуться легенды.
Третий раз он явился перед моим взором в лесных долинах Сильвастрии. И это было похоже на сон — но страшнее любого кошмара Эфилиаса, потому что город был жив и мёртв одновременно. Люди, замершие на улицах в моменте, смеялись, торговали рыбой на рынке, дети бегали между лотками… Они казались настолько живыми, что хотелось кричать от отчаяния».
По спине пробежал холодок, и я невольно потянулась к плащу, хотя в комнате было тепло. Ощущение чужого взгляда — мимоходом, как если бы кто‑то заглянул через плечо, — мелькнуло и исчезло.
— Спокойно, Рея, — сказала я сама себе. — Ты же не из пугливых. Тебя сам Повелитель кошмаров не напугал, а тут какой‑то рассказ путешественника‑исследователя.
Но рука, державшая книгу, чуть дрогнула.
Дальше автор переходил к конкретике — и вот здесь книга становилась по‑настоящему ценной. Сайфер, в отличие от библиотечных теоретиков, не рассуждал о том, что «должно быть» или «вероятно». Он описывал то, что видел сам, и то, что рассказал ему один старый эльф из Лунного Дола — последний, кто утверждал, что помнит Торвейл ещё до исчезновения.
«Проклятие, наложенное на город, было не простым заклинанием, — писал Сайфер. — Это была многослойная конструкция, сплетённая из страха, боли и извращённой любви. Первый слой — разлучённые Злата и Максим: они застыли на разных берегах ручья, и, пока они не воссоединятся, город не сможет проснуться. Второй слой — сон: город и все его обитатели замерли, но не умерли. Третий слой — барьер Алёны: защитное поле, которое не выпускает никого наружу и не впускает никого внутрь. Но вот что интересно: барьер был создан, чтобы защитить город от Эфилиаса, а в итоге он же не позволяет никому прийти на помощь. Однако в те моменты, когда город является на нашем слое реальности, зайти в него возможно. Четвёртый слой — самое загадочное: прорехи в пространстве. Город не просто спит — он дрейфует. Он перемещается по миру, появляясь в разных местах, как блуждающий огонёк. И каждый раз, когда он появляется и исчезает, ткань бытия рвётся чуть сильнее».
Я отложила книгу и задумалась. Четыре слоя. И каждый из них требует своего подхода. Если верить Сайферу, то просто «разбудить» город не получится: нужно придумать как снять проклятье и его последствия на всех все четырёх слоях, иначе город просто уснёт снова.
Сама не заметив, я провела за книгой всю ночь — за окном уже занимался рассвет. Небо из тёмно‑лилового становилось бледно‑золотым, и первые лучи коснулись крыш ближайших домов. Где‑то прокричал петух — нагло, звонко, желая разбудить всю округу.
Я закрыла книгу и убрала её в вещевой мешок. Сидеть и размышлять дальше — занятие приятное, но сейчас это непозволительная роскошь.
Исходя из прочитанного, мне следовало скорректировать свой маршрут и отправиться к морю: заклятие дало сбой, и Эльмир появлялся каждые двадцать пять лет, перемещаясь между вершинами звезды силы. Последнее появление Торвейла было зафиксировано в центре моря Ветров, а не вблизи Кедрового перевала, как считали историки. Именно туда я и планировала отправиться изначально.
Глава 4. Море Ветров
Касл — так назывался город‑порт Сильвэйна — раскинулся в широкой бухте, обрамлённой скалистыми мысами. Белые домишки сбегали по склонам к берегу, а вода в бухте отливала нестерпимой синевой — такой яркой, что резало глаза.
Гавань кипела жизнью: корабли стояли в три ряда, мачты торчали частым лесом; грузчики таскали тюки и бочки, надрываясь от перекрикиваний; чайки кружили над мачтами, голося и требуя подношений — а то и вовсе не гнушаясь просто утащить что‑нибудь у зазевавшихся хозяев.
Найти корабль оказалось несложно — гораздо труднее было уговорить капитана плыть туда, куда мне нужно.
Рорик Таллвуд, капитан «Луноликой девы», был из породы тех морских волков, которых не пугают ни штормы, ни пираты, ни морские чудовища, но которых охватывает непреодолимый трепет при одном‑единственном слове: «магия». Высокий, плечистый, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, он стоял передо мной в трактире «Медный якорь», скрестив руки на груди, и смотрел с тем самым выражением, которое сулило, что разговор закончится плохо.
— В том месте, которое вы указали на карте, постоянно бушует буря, — произнёс он, ткнув смуглым пальцем в разложенный на столе пергамент. — Мои люди отказываются туда идти. И я их не виню.
— И это всё, что вас останавливает? — я подняла бровь.
— Нет, — Рорик покачал головой. — Я знал, что вы всё равно прикажете плыть. Но цена будет баснословной.
— Рорик, — я откинулась на спинку стула. — Вас нанимает опытный маг. Думаете, я не смогу остановить бурю?
Рорик окинул меня долгим, тяжёлым взглядом. Таким смотрят не на «великого волшебника», а на человека, который вот‑вот сделает последнюю ошибку в своей жизни.
— Эту — не смогли бы, — уверенно произнёс он.
Тишина в трактире стала ощутимой. За соседними столами притихли даже те, кто поначалу не прислушивался к нашей беседе. Я выдержала паузу, подавляя собственное раздражение. Но оно всё-таки поползло наружу.
— Мне нужно попасть к указанному месту. Я заплачу столько, сколько скажете. Или вы боитесь?
— Нет… — Рорик потупился, и морщины на его лице стали глубже. — Но корабль и команда… Вам так необходим быстроходный галеон?
— Да, мне нужен ваш укреплённый корабль, который выстоит в случае непредвиденной ситуации. И опытная команда.
— Хм…
— Вы боитесь, что не сможете удержать их в узде? В случае удачи вы получите десятилетний доход всего за один выход в море. Если со мной что-то случится в ходе нашего рейса, гарантом нашей сделки выступит императорский дом Сильвэйна. Я напишу расписку, с которой вас пропустят на аудиенцию к их величествам. И, конечно, половину обещанной суммы я выплачу сразу. Она останется у вас независимо от того, сможем ли мы добраться до места.
Капитан сжал челюсти так, что проступили желваки. Потом выдохнул — длинно, медленно, принимая решение, от которого уже нельзя отступить.
— Проклятье, женщина! Вы уже дважды обвинили меня в трусости!
— А кому сейчас легко, капитан? Так вы готовы заключить со мной договор, выгодный нам обоим?
— А, гори оно всё! По рукам, леди.
— Я не леди. Я — Мара.
Трактирщик за стойкой выронил кружку.
— По рукам, Мара, — ровно произнёс Рорик, делая вид, что его нисколько не волнует знакомство с печально известной наёмницей.
На рассвете «Луноликая дева» — крепкий трёхмачтовый галеон с прочным корпусом, усиленным такелажем и массивными мачтами — уже была готова к отплытию. Матросы работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими командами, и на меня старались не смотреть — то ли из уважения, то ли из страха.
Я стояла на корме и смотрела, как Касл стремительно уменьшается, пока город не скрылся за горизонтом, оставив передо мной лишь море — бескрайнее, серо-стальное, с белыми барашками волн.
Моя каюта на «Луноликой деве» оказалась тесной: низкий дощатый потолок, окно‑иллюминатор, пропускающее тусклый свет, узкая кровать, пахнущая травами, помогающими от укачивания. Хоть я и не страдала от морской болезни, такая забота капитана была приятной.
День прошёл в каюте — в долгом, тяжёлом сне, сморившем меня после бессонной ночи. Проснувшись, когда уже стемнело, я поняла, что больше не усну, и вышла на палубу.
Тьма окутала океан и ощущалась совсем другой — не такой, как на суше: не было деревьев, домов, заборов, очерчивающих мрак границами человеческого мира. Здесь тьма была абсолютной, первозданной, и, если не смотреть на звёзды и не оборачиваться на фонарь кормовой надстройки, можно было подумать, что ты — единственное живое существо во Вселенной.
Ветер трепал мои волосы, и они струились за спиной, отданные во власть стихии. Волны тяжело бились о борт, и «Луноликая дева» слегка покачивалась — мерно, укачивающе, как колыбель, в которой качают не ребёнка, а взрослую, измученную женщину, притворяющуюся, что ей всё по силам.
И зачем я на это согласилась?
Вопрос прозвучал внутри, тусклый и ноющий, как старая рана, и я не нашла на него ответа. Точнее, нашла, но не тот, который хотела бы признать. Неужели я внутренне сопротивлялась из‑за того, что смирилась со своей жизнью и уже не хотела что‑то менять?
И всё же, начав, я почувствовала себя живой. Радовалась новому заданию, как радуется загоняемому зверю охотничья собака — потому что без погони жизнь теряет вкус.
Однако в то, что я смогу избавиться от своего проклятья, мне не верилось. Я — дочь Астры, и я бессмертна. Но если Боги легко принимают свою суть, то меня, наполовину человека, она терзала… Сколько раз за все мои годы я поражалась, видя, как затягиваются мои раны — глубокие, рваные, такие, от которых любой другой истёк бы кровью за минуты. Кости срастались за дни, порезы — за часы. Моё тело не знало, что такое шрамы, и, возможно, от этого рубцы на душе становились только глубже.
Вдруг вспомнилось, как однажды я слышала сказку о маленьком мальчике, который сделал всё, чтобы получить бессмертие. Он трудился, не жалея себя, прошёл через муки и испытания, пожертвовал всем, что было дорого, и в конце концов добился своего. Но в погоне за желаемым он потерял свою душу — ту самую, ради которой стоило жить вечно. И получилось, что он обрёк себя на существование: вечное, неуязвимое и совершенно пустое, как дом, в котором вынесли всю мебель и заколотили окна. Вот так и со мной, хотя, в отличие от глупого ребёнка, я не мечтала о вечной жизни, но чувствовала себя именно так: время отбирало у меня всё, к чему я привязывалась.
Неожиданно мне в голову пришла бредовая идея — искупаться.
Не «я подумала», не «я решила» — именно пришла идея, из тех, что рождаются не в разуме, а где-то глубже, на уровне инстинктов, которым невозможно найти объяснение.
Я огляделась по сторонам. Палуба была почти пуста: оставшиеся ночью на палубе матросы не обращали на меня внимания, вахтенный стоял неподалёку, наблюдая за порядком на судне. Недолго думая, я отправила его за капитаном.
Рорик явился бодрый и опрятный, будто и не спал вовсе.
— Надо сделать небольшую остановку, — объяснила я. — Я хочу искупаться.
Рорик несколько мгновений смотрел на меня, ожидая, видимо, что я рассмеюсь и признаюсь в шутке.
— Искупаться? — переспросил он наконец. — Посреди океана? Ночью?
— Именно.
— Мара, при всём уважении, вы в своём уме?
— Этот вопрос мне задают с завидной регулярностью, — вздохнула я. — Капитан, мне не нужна ваша оценка моего душевного здоровья. Просто прикажите остановить корабль и оставайтесь в дрейфе неподалёку. Интуиция подсказывает мне: в море здесь что-то есть, а значит, надо проверить. Я оставлю вам маяк, который активирую, когда поднимусь на поверхность. Он подскажет, откуда нужно меня забрать. Если меня долго не будет — действуем по договору.
— Вы хоть представляете, какая тут глубина?! — возмутился он. — А течение? Здесь сильное течение. Отнесёт от корабля — и поминай как звали.
— Я маг, Рорик. И, поверьте, утонуть мне не грозит.
— Вот же сумасшедшая баба, — пробормотал капитан, и я расхохоталась от абсурдности ситуации.
Несмотря на внешнее сопротивление, он отдал необходимые распоряжения. Матросы, узнав причину остановки, принялись переглядываться, а один даже осенил себя каким-то незнакомым мне священным знаком.
Вскоре «Луноликая дева» легла в дрейф. Я сняла сапоги и, не пожелав спускаться в воду по трапу, с разбегу вскочила на кормовой фальшборт. На мгновение застыла, балансируя на краю и чувствуя под босыми ступнями скользкое, мокрое дерево. Море внизу было чёрным, бездонным и манило меня к себе.
Я прыгнула.
Ледяная вода обожгла кожу — не холодом, а ощущением раскалённой лавы, прошедшей по каждому сантиметру тела. Я вынырнула, хватая ртом воздух, и на секунду пожалела — но не о прыжке, а о том, что не сделала этого раньше. Вода подарила ощущение реальности и вытащила из самокопания: она обнимала, сжимала, тискала, стремясь вытеснить всё лишнее.
Произнеся заклинание, позволяющее дышать и видеть под водой, я вновь нырнула. Тьма смыкалась над головой, и в этой тьме было покойно — так, как не бывает нигде на суше, потому что здесь не было ни прошлого, ни будущего, ни боли, ни памяти. Только давление воды, слабеющий свет и баюкающая тишина, в которой стук собственного сердца звучал в ушах далёким барабаном.
Вдруг я что‑то увидела.
Впереди и чуть ниже — светлое пятно, слабо светящееся, как догорающий уголёк. Оно покачивалось в воде, подобно медузе, но было угловатым, неровным. Это был клочок бумаги — пожелтевший, изъеденный солью, с расплывающимися строками, едва различимыми в темноте. Он не всплывал на поверхность благодаря наложенной на него защитной магии: лёгкое свечение на уголке подтверждало мою теорию.
Не осознавая, что делаю, машинально я схватила его, сжав в кулаке, и резко поплыла вверх.
И тут я допустила фатальную ошибку.
Ни в коем случае нельзя так резко всплывать: разница давлений мгновенно ударила в голову, и в глазах вспыхнуло многоцветье. Мир завертелся, накренился, море и небо менялись местами, лишая меня ориентира.
Я почувствовала, как теряю сознание и опускаюсь всё глубже…
Глава 5. Тайна, которую хранило море
Приходит время, и каждый человек задумывается о смерти. Конечно, о ней думают многие существа, но, как правило, это люди, ибо их век намного короче. Кто‑то боится её, а кому‑то смерть дарит облегчение. Мне же никогда не приходилось задумываться о приближении смертного часа — бессмертие избавляло меня от этой заботы. Но сейчас…
Я испугалась.
Не смерти — нет. Я давно утратила страх перед ней, как утратила страх перед болью, перед ранами, перед всем, что можно залечить при помощи времени и эликсиров. Я испугалась другого: беспомощности. Того мерзкого, липкого ощущения, когда тело перестаёт слушаться, когда руки и ноги становятся чужими, а сознание ускользает и ты ничего не можешь с этим поделать.
Тёплая, мягкая, обволакивающая тишина… Время исчезло, и не было ни верха, ни низа, ни темноты, ни света — только покой, настолько глубокий, что хотелось остаться в нём навсегда.
Но бессмертие не отпускало. Оно тянуло назад — настойчиво, грубо, как рука, хватающая за шиворот над пропастью. Сознание возвращалось рывками: сначала — ощущение тела, тяжёлого, непослушного; потом — давление воды со всех сторон; потом — далёкий, глухой стук собственного сердца, бьющегося ровно и упрямо.
Туман в голове начал рассеиваться. Мир перестал вращаться, цвета обрели свои места. Я медленно приходила в себя, как просыпаются после глубокого обморока, держась за единственную мысль: что за клочок бумаги я схватила перед тем, как потерять сознание?
Что ж, раз я снова в своём уме, вполне могу рассмотреть его.
Резкое движение тут же спугнуло шуструю стайку мелких рыб, а чуть дальше я заметила затаившегося неподалёку удильщика. Двухметровый морской чёрт предпочёл отплыть от меня подальше, но я продолжила приглядывать за чудищем одним глазом.
«Вот уж страшила», — мелькнула в сознании мысль, и я наконец взглянула на обрывок.
Она безумие и яд искоренит,
Навеки уничтожив злую волю.
Снимет проклятие, людей освободит,
И обретёт душа желанную ей долю.
Как странно… Такое знакомое чувство. Нет, ерунда. Но всё же я сунула бумагу в кармашек и попыталась сориентироваться. Людей и магов надо мной не ощущалось: только толща воды, воздух и звёздное небо надо мной. Видимо судно отдалилось от меня на приличное расстояние.
Пожалуй, всё же стоило всплыть на поверхность и попытаться сориентироваться по звёздам. Едва я приняла это решение, как взгляд зацепился за странные тёмные очертания. Приблизившись к таинственной громадине, я едва не вскрикнула от удивления — передо мной возник корабль.
В детстве я часто мечтала о том, что найду затонувший корабль, но и не подозревала, что мечта, когда‑нибудь сбудется. В душе проснулся азарт. Естественно, я не могла упустить такой шанс!
По виду судна было понятно, что корабль затонул довольно давно. С трудом я протиснулась в открытый иллюминатор и попала внутрь корабля, оказавшись в довольно просторной каюте. Более того, эта каюта была королевской.
Добротный деревянный стол сохранился в прекрасном состоянии, несмотря на столетия пребывания в морской воде: дерево потемнело, но не рассыпалось, не пошло гнилью, а линии резьбы оставались чёткими. Лёгкая, едва уловимая аура магии вилась вокруг столешницы — та самая печать сохранения, оберегавшая корабль и его вещи. Заклятие ещё держалось, но чувствовалось, что его сила истончается: вещи уже не лежали так ровно, как прежде, а края некоторых предметов тронула хрупкая патина, предшествующая началу разрушения.
«Неужели листок с пророчеством был отсюда?» — промелькнуло у меня в голове.
— Быть того не может! — вырвалось у меня, когда я приблизилась к документам, всё ещё покоившимся на столешнице.
Пальцы дрогнули над пожелтевшими листами. «Её Величеству, королеве Сильвастрии, от её непокорной и непочтительной дочери…».
Теперь я знала, почему интуиция толкнула меня на внезапное «купание». Ведь это тот самый корабль — «Стремительный», который вместе с родителями первого воплощения императрицы Клариссы — королевой Сильвастрии, страны магов, Исабель Селестиан и королём Лоуэном Селестианом, — пропал в море много сотен лет назад...
«О, Астра… — подумала я, чувствуя, как в глазах пощипывает от набегающих слёз, смешивающихся с морской водой. — Не может быть! Их Величества… Добрейшие люди, обожавшие Клариссу и с огромным трудом пережившие утрату любимой дочери…»
Сознание плавало где‑то на грани, а я бормотала что‑то бессвязное, не слыша собственных слов. Грусть и непонимание сплетались в тугой узел, терзая душу воспоминаниями о потерях, о боли, пережитой столетия назад.
С трудом собравшись с силами, я решительно выдвинула ящик письменного стола. Внутри лежали письма — множество писем Клариссы к родителям. Я взялась за первое, осторожно, чтобы не повредить бумагу.
«Дорогая матушка, — начиналось оно, — я очень скучаю по тебе и отцу, но смею заверить, что со мной всё в порядке. Впервые в жизни я переживаю такие приключения и такие чувства — и сладко, и горько одновременно. Но я верю, что всё завершится хорошо. Главное — верить. С любовью, ваша дочь».
Я взяла следующее письмо.
«Матушка и отец! У меня всё хорошо, хотя страна, где я нахожусь, переживает тяжёлые времена. Как вы знаете, наследник Валена утерян, и Эфилиас стремится занять его место, чтобы потом захватить весь континент, объединив нас единой верой Бога кошмаров. Но силы сопротивления велики, и у него мало шансов на победу. С любовью и уважением, Кларисса».
Письма были такими короткими, что складывалось впечатление, будто она опасается доверить бумаге слишком многое. Или просто не было времени на длинные послания.
Третье письмо дышало волнением и трепетом.
«Матушка! Спешу заверить тебя, что твои опасения беспочвенны. Да, на меня напали, но меня спас принц Элиен — тот самый пропавший наследный принц Валена. Матушка, он настоящий герой!
Знаю, отец скажет, что Элиен не достоин трона, раз скрывался в смутные для собственной страны времена, но это не так. Он возглавляет сопротивление, и многие знают, кто он на самом деле. Сейчас я нахожусь в лагере повстанцев, и все здесь добры ко мне. Элиен вот‑вот отвоюет свой замок, и мы сможем занять его.
Мама, мне кажется, я люблю Элиена. Да, мы были знакомы уже давно, но лишь встретив его после долгой разлуки, я поняла, как сильно скучала по нему! Он добрый, смелый и так внимательно заботится обо мне!
А заботиться ему приходится весьма часто — впервые я оказалась так близко к линии фронта. Мне страшно, но я не хочу быть обузой и готова поднять меч, если понадобится: не зря же отец нанимал для меня учителя фехтования.
Пока я держу в тайне то, что владею магией, но с клинком тренируюсь ежедневно — надеюсь, отец мной гордится. Всегда ваша, Кларисса».
Следующие три письма разлезлись у меня в руках, едва я коснулась их. И неудивительно — столько лет под водой! Поразительно, что они сохранились до сих пор даже с магией.
И тут мой взгляд зацепился за ещё один лист — письмо от Элиена.
«Уважаемые король Лоуэн и королева Исабель! Сознавая всю дерзость своего поступка, сообщаю, что мы с вашей дочерью, принцессой Клариссой, сочетались браком. Вы приглашали нас на бал в честь дня рождения вашей дочери? Я осмелюсь принять приглашение за себя и Клариссу и, если это возможно, хотел бы объявить о наших отношениях и новом статусе.
Знаю, что все планы относительно нашей помолвки и объединения двух королевств канули в лету с утратой трона и началом войны, но я люблю вашу дочь, а она любит меня. Мы завоюем победу и создадим новую империю, которая соединит Сильвастрию и Вален. Уже сейчас многие относятся к нам как к законным правителям объединённых земель, хотя, конечно, это несколько преждевременно.
Прошу, не вините Клариссу: она и так достаточно настрадалась. В этой войне она стала и героиней, сокрушающей врага, и матерью милосердия, исцеляющей раненых.
Позволю себе считать себя вашим сыном. Принц Элиен, будущий король Валена».
Я едва улыбнулась сквозь нахлынувшую грусть. Вот он, тот самый Элиен, которого когда‑то называли «Королём без королевства». В этих строках мне виделось столько волнения, столько желания быть достойным — и столько любви.
А потом я нашла ещё одно письмо. Без подписи. Но почерк выдавал автора.
«Прошло три года с тех пор, как погибла моя дочь. Кларисса. Как ужасно, когда родители переживают своих детей… Моя девочка, погибшая ради мира. Не знаю, смогу ли я жить дальше с этим вечным чувством вины. А я виновата. Очень виновата. Я не сказала ей, что она — Избранная. Не сказала, что Астрея — дочь Астры, что она могла ей помочь. Хотя знала это. Знала!
И потому я совершу ещё один грех: утаю от всех, что этому судну суждено затонуть. Пока мы не вышли в море и не прошли точку невозврата, будущее было скрыто от меня, но теперь оно предстало во всей полноте. Его не изменить. Я сообщила об этом Лоуэну, и он согласен с тем, что не стоит сеять панику среди экипажа. Наша гибель будет внезапной и очень скорой, ведь наше судно уже обнаружил демон Моря Ветров, на которого не действует ни магия, ни оружие.
Знаю, что мои письма когда‑нибудь пригодятся той, кто найдёт судно. Пригодится ей и Перстень Незамутнённого Сознания, спрятанный на корабле…»
Это писала королева Исабель.
Холодок пробежал по спине. Откуда она знала, что я — дочь Астры? Она же не была астромагом… Неужели это был скрытый дар? Этот вопрос свербел в сознании, как заноза. Но сейчас было важнее другое.
«Надо найти перстень. Этот весьма полезный артефакт, утерянный со „Стремительным“, действительно может мне пригодиться…» — подумала я, уже оглядываясь по сторонам, пытаясь угадать, где могла быть спрятана реликвия.
Лёгкое движение воды рядом неожиданно выдало чьё‑то присутствие. Укол в шею и головокружение накатили тёплой волной, а перед глазами снова потемнело.
Подробнее о своём прошлом Астрея рассказывает в книге «Эхо забытой клятвы».
[Закрыть]
Этот сюжет подробно раскрывается в книге «Эхо забытой клятвы».
[Закрыть]
The free sample has ended.