Read the book: «Никита Хрущев»

Леонид Млечин

Никита Хрущев

© Млечин Л. М., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

Зачем мы его вспоминаем? Вместо предисловия

Тринадцатого октября 1964 года первый секретарь ЦК КПСС, председатель Совета министров СССР и Совета обороны Союза ССР Никита Сергеевич Хрущев вернулся в Москву из Пицунды, где он проводил отпуск.

В правительственном аэропорту Внуково-2 он не увидел ни одного из членов Президиума ЦК партии. В нарушение заведенного порядка его встречал лишь председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Владимир Ефимович Семичастный.

Хрущев не догадывался, что Семичастный, которого он считал своим воспитанником, приехал в аэропорт не только по долгу службы. Товарищи по партийному руководству, которые сговорились отстранить Хрущева от власти, поручили председателю КГБ важную миссию: заменить личную охрану первого секретаря ЦК и вообще проследить, чтобы темпераментный и непредсказуемый Никита Сергеевич не предпринял каких-то неожиданных действий.

Не всякий решился бы в тот момент оказаться один на один с Хрущевым. Никита Сергеевич многие годы был полновластным хозяином страны, и его боялись.

Спустившись по трапу, Хрущев хмуро спросил Семичастного:

– Где остальные?

– В Кремле.

Никита Сергеевич уточнил:

– Они уже обедали?

– Нет, кажется, вас ждут.

Хрущев из аэропорта сразу поехал в Кремль. Члены Президиума ЦК КПСС уже собрались.

Хрущев, недовольный, что ему сорвали отдых, поздоровался и спросил:

– Ну, что случилось?

Он по-хозяйски занял председательское кресло и повторил:

– Кто будет говорить? В чем суть вопроса?

Конечно же, в ту минуту первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров СССР не сознавал, что его долгая и блистательная политическая карьера уже завершилась и впереди только пенсия, тоска и забвение.

Накануне, 12 октября, около девяти вечера телефонистка коммутатора междугородней правительственной высокочастотной связи соединила Л. И. Брежнева с Хрущевым. Никита Сергеевич наслаждался отпуском на государственной даче в Пицунде. Секретарь ЦК Брежнев оставался в Москве на хозяйстве.

Леонид Ильич сильно волновался. Побледнел, губы посинели, он говорил с дрожью в голосе. От имени Президиума ЦК он настойчиво просил Хрущева срочно вернуться в Москву: необходимо обсудить намеченную им же полную реорганизацию сельского хозяйства.

Никита Сергеевич ответил с нескрываемым неудовольствием:

– Хорошо, я завтра в одиннадцать утра вылетаю.

У Хрущева оставалось примерно полдня, чтобы решить, как ему поступить. Покориться судьбе или расправиться с заговорщиками. Для него это была не первая схватка, в которой на кону стояла власть, а то и жизнь. Все предыдущие он выиграл.

Все действующие лица драматической истории, которая изменит судьбу страны, той ночью спали плохо. Руководители партии и государства, желавшие сменить хозяина страны, все еще боялись его. Никита Сергеевич не раз расправлялся с теми, кто покушался на его кресло. Что он придумает на этот раз?

По сей день ходят слухи, что Хрущев, конечно же, понял, зачем его вызывают в Москву. И собрался лететь не в столицу, а в Киев и заручиться поддержкой командующего войсками Киевского военного округа генерала армии П. К. Кошевого. Украина считалась опорой Никиты Сергеевича, а генерал Кошевой – верным ему человеком.

Хрущев вырос на Украине. Много лет работал в Киеве. Сросся с республикой. Уже будучи хозяином всей страны, чаще всего и с наибольшим удовольствием приезжал на Украину. Повсюду расставленные им и лично ему преданные люди, в том числе в погонах… Говорили, что 13 октября на этот случай по маршруту следования правительственного авиалайнера привели в боевую готовность зенитно-ракетные части, чтобы в крайнем случае сбить самолет первого секретаря.

Заместителя начальника Отдела правительственной связи (ОПС) вызвал председатель КГБ Семичастный.

Властно приказал:

– Мне нужно знать, кто названивает Хрущеву. Докладывайте каждый час.

Если бы Хрущев пожелал побеседовать с кем-то, кто мог представлять опасность для заговорщиков, им об этом сразу стало бы известно. Ну а мог бы Никита Сергеевич и в самом деле обратиться к кому-то из военачальников с просьбой поддержать его всей мощью вооруженных сил?

Даже если бы кто-то из генералов попытался самочинно поднять вверенные ему войска, у него ничего бы не вышло. Председатель КГБ приказал начальнику 3-го управления КГБ (военная контрразведка) генерал-майору Ивану Анисимовичу Фадейкину информировать его даже о незначительных передвижениях войск. В Советской армии ни один приказ не отдавался без ведома особистов.

В реальности Хрущев не собирался лететь в Киев и просить военных о помощи. Решительно все, кто занимал высшие посты в партии и государстве – и не только на Украине, но в первую очередь в Москве, – его ставленники. Своим высоким положением и завидной карьерой они были обязаны ему лично. Он не мог себе представить, что они все его предадут.

Но все-таки Никита Сергеевич что-то подозревал! Он от природы был наделен завидным политическим инстинктом. Иначе бы не выжил в постоянной подковерной борьбе и не добрался до вершины власти. Возможно, именно этим объясняется его неожиданный звонок маршалу Советского Союза Георгию Константиновичу Жукову накануне отъезда в свой последний отпуск.

До этого они семь лет не виделись и не разговаривали! В октябре 1957 года именно Хрущев убрал Жукова с поста министра обороны СССР.

Георгий Константинович заботился об армии, но не уважал политработников и противопоставил себя партийному аппарату. Маршала обвинили в том, что он пренебрегает Центральным комитетом, самовольно сократил полит-органы в Вооруженных силах, что он груб, жесток, да еще и тайно сформировал несколько батальонов армейского спецназа и, следовательно, готовит военный переворот… После оскорбительной и унизительной проработки Жукова сняли с должности министра и вывели из состава Президиума ЦК.

Хрущев не желал видеть рядом с собой популярного, решительного и амбициозного военачальника, полководца Победы. Его пугали жесткий характер, самостоятельность и властность Жукова. А ну как маршал с его всенародной славой захочет сам возглавить государство?

После увольнения с поста министра обороны Жуков рассчитывал, что ему позволят перейти в Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. А его постановлением Совета министров СССР отправили в отставку, хотя у маршалов таковой не бывает. Он жил на даче, подаренной ему после Битвы под Москвой. Его никуда не приглашали. Из истории войны его имя старательно вымарывали.

Хрущев распорядился установить оперативное наблюдение за маршалом. На даче Жукова установили прослушивающую аппаратуру. Записывались даже его разговоры с женой в спальне. Он был лишен всех постов, исключен из политической жизни, но его все равно продолжали держать под постоянным контролем. О настроениях и разговорах маршала председатель Комитета госбезопасности докладывал лично первому секретарю ЦК. Жукова боялись, да еще и завидовали его славе и всенародной любви…

Очередная записка председателя Комитета госбезопасности поступила в Президиум ЦК 27 мая 1963 года. Семичастный информировал руководителей страны о настроениях Жукова, который позволил себе не слишком благожелательно отозваться о них, о недавних соратниках по руководству Вооруженными силами.

Хрущев поручил Брежневу вместе с руководителями Комитета партийного контроля при ЦК КПСС вызвать Жукова и строго предупредить.

– Если не поймет, – грозно добавил первый секретарь ЦК, – тогда исключить из партии и арестовать.

А год спустя, летом 1964 года, Никита Сергеевич, как ни в чем не бывало, вдруг сам позвонил Георгию Константиновичу. Примирительно сказал:

– Тебя оговорили. Нам надо встретиться.

Фактически извинился перед маршалом за то, что отправил его в отставку:

– Знаешь, мне тогда трудно было разобраться, что у тебя в голове. Но ко мне приходили и говорили: «Жуков – опасный человек, он игнорирует тебя, в любой момент он может сделать все, что захочет. Слишком велик его авторитет в армии».

Жуков укорил Никиту Сергеевича:

– Как же можно было решать судьбу человека на основании таких домыслов?

Хрущев даже не стал оправдываться:

– Сейчас я крепко занят. Вернусь с отдыха – встретимся и по-дружески поговорим.

Помощник первого секретаря ЦК записал распоряжение Хрущева: после отпуска в Пицунде запланировать встречу с маршалом.

Никита Сергеевич, чувствуя, что теряет поддержку в стране, явно решил опереться на национального героя. Судя по всему, намеревался вернуть маршала в политику. Точнее, призвать его себе на помощь. Зачем? Если бы Жуков осенью 1964 года был министром обороны СССР и членом Президиума ЦК, противники Хрущева не могли бы рассчитывать на поддержку армии.

Но увидеться им было не суждено.

Из отпуска Хрущев вернулся раньше, чем предполагал. И он уже никого не мог ни назначить на высокую должность, ни снять с нее…

Почему мы вообще вспоминаем Хрущева? Что он сделал для страны, которой руководил целое десятилетие?

Первая заслуга Никиты Сергеевича – создание ракетно-ядерного потенциала, который надежно защищает наше государство и по сей день. Именно Хрущев первым поверил в ракетную технику и дал возможность творить выдающимся конструкторам Сергею Павловичу Королеву и Валентину Петровичу Глушко, которых при Сталине чуть не сгноили в лагерях. Вслед за первым спутником Земли Хрущев отправил в космос Юрия Гагарина и прославил нашу страну.

Второе. Он накормил людей. Британскому премьер-министру Уинстону Черчиллю приписывают фразу о Сталине: «Он принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Черчилль никогда этого не говорил. Сталин «принял страну» не с сохой, а в период расцвета НЭПа, когда Россия не только сама себя кормила, но и экспортировала хлеб. А вот Хрущев принял у Сталина страну полуголодной. При Сталине каждый год тот или иной регион голодал. Статистика свидетельствует: десять лет, когда страной управлял Хрущев – лучшие в советской истории. Вторая половина 50-х – время феноменальных достижений отечественной экономики. А дальше началось затухание экономического роста.

Третье. Он начал строить жилье. При Сталине практически не было гражданского строительства, возводили лишь здания министерств и дома для начальства. Хрущев выводил людей из землянок, из бараков, из общежитий, из огромных коммуналок и переселял в квартиры. Строились детские сады, поликлиники, школы.

Четвертое. Десталинизация была не только актом гуманности – выпустили ни за что оказавшихся в лагерях, реабилитировали невинно убиенных, целые народы вернули в родные края. Это был полный переворот жизни. Исчез страх, люди ощутили себя свободными. Никита Сергеевич создал в стране атмосферу, которая способствовала невероятному духовному подъему. Хрущевские годы – время расцвета литературы, искусства, кинематографа, живописи, театра.

И вот главный показатель успешности развития страны при Хрущеве. В начале ХХ века ожидаемая продолжительность жизни в России была на 15 лет меньше, чем в Соединенных Штатах. В конце 50-х годов, при Хрущеве, произошел столь быстрый рост продолжительности жизни, что разрыв с США был почти полностью ликвидирован! А после Хрущева, при Брежневе, началось снижение продолжительности жизни у мужчин, и разрыв быстро нарастал…

Оставшийся в памяти необузданным бузотером, нелепо выглядевший, Никита Сергеевич недооценен отечественной историей. Он был человеком фантастической энергии, огромных и нереализованных возможностей. Непредсказуемый и неуправляемый, невероятный хитрец, он был наделен взрывным темпераментом, склонностью к новым, революционным идеям и готовностью, ни с кем и ни с чем не считаясь, немедленно воплощать их в жизнь. Его политику можно было бы назвать романтическим авантюризмом.

Автор этой книги под руководством Никиты Сергеевича полтора месяца строил коммунизм.

Я пошел в школу 1 сентября 1964 года, еще при Хрущеве. Наша классная руководительница – не очень грамотная, ее образование ограничивалось педагогическим техникумом в Мордовии, и училась она явно не на пятерки, – вдохновенно готовила нас к скорому приходу коммунизма. И наши скромные успехи в постижении правил правописания и арифметики следовало считать вкладом в общее великое дело.

В середине октября разговоры о коммунизме внезапно прекратились. Я запомнил тот день, когда мои родители достали из почтового ящика свежий номер газеты «Правда», первую полосу которой украшали портреты новых руководителей партии и правительства. А имя Хрущева перестали упоминать, словно и не было Никиты Сергеевича.

И почти шесть десятилетий спустя приходится констатировать, что роль его в истории нашей страны еще не осмыслена, а личность не раскрыта. Так каким же был Никита Сергеевич Хрущев?

Часть первая. Политическая молодость

Он мог стать заводчиком

Чувства и страхи, испытанные в детстве, остаются навсегда и возвращаются вновь и вновь, если начинается стресс. Мы понимаем, что все это было давным-давно, но какая-то часть нашего мозга все еще воспринимает мир так, словно мы маленькие. Эмоциональная память заставляет нас вести себя так же, как мы вели себя в детстве.

Важно, конечно, и поведение тех, кто находится рядом с человеком с юных лет. Реакция окружающих формирует стереотипы поведения, которым человек следует всю свою жизнь.

Детство Никиты Сергеевича Хрущева можно назвать счастливым. Жила семья скудно, но это не имело тогда для него значения. Главной была родительская любовь, и это создавало ощущение гармонии и счастья.

От природы энергичный и прямой, он излучал энергию. Не скрытный. Не таил в себе эмоции. Легко взрывался, выпуская раздражение, и столь же быстро успокаивался. Это свидетельство крепкой нервной системы.

Жизнь лучше, если мы избегаем ссор, скандалов и выяснения отношений. Прекрасно если человек наделен легким нравом и чувством юмора, это избавляет от многих проблем. Но земная жизнь – не райские кущи, без конфликтов не обойтись. И Хрущев считал, что неправильно всеми силами их избегать, не уклонялся от откровенного выяснения отношений. Не считал, что ничего нет хуже спора и ссоры.

Никита Хрущев родился в 1894 году в селе Калиновка Дмитриевского уезда Курской губернии, где крестьянствовали его родители Ксения Ивановна (она ушла из жизни в 1945 году) и Сергей Никанорович (умер в 1937 году). В селе была церковь, помещичий дом, казавшийся дворцом, и земская школа, куда и отдали маленького Никиту.

Хрущев вспоминал: «В 1908 году отец и мать нанялись в богатое имение помещика Васильченко. Я уже был подростком, мне исполнилось четырнадцать лет, и я там работал на пахоте погонщиком волов. Труд для моего возраста был тяжелым, надо было поднимать ярмо, запрягая волов в плуг. Это входило в обязанность погонщика, а не плугаря».

Там он прожил недолго, но позже никогда не забывал односельчан, живо интересовался жизнью курян и заботился о родной деревне Калиновке. Когда Хрущев оказался в зените власти, руководители Курской области проявляли особую заботу о его родной деревне.

Ему было 14 лет, когда семья перебралась в Юзовку¹. Отец, Сергей Никанорович, работал шахтером, и он сам начал трудиться слесарем в 18 лет. Шла Первая мировая война, но в армию его не призвали: как шахтеру, ему была положена отсрочка.

Это были трудные годы. Увиденное и пережитое тогда приучило его к тому, что в жизни возможны неприятности, потери и поражения.

Никита Сергеевич не собирался быть революционером, он хотел учиться горному делу. Не случись революции, стал бы инженером, управлял шахтой, пошел бы по этой стезе и явно добился бы больших успехов. Но 1917 год прервал нормальное течение жизни. Большевистскими идеями его соблазнил Лазарь Каганович, который позже станет одним из самых близких к Сталину людей.

Лазарь Моисеевич присоединился к большевикам в 18 лет. Его самого к революционной деятельности приобщил старший брат Михаил, который уехал в город и поступил на завод.

Когда Михаил Каганович приезжал в деревню навестить родных, крестьяне его расспрашивали:

– Михаль, що робыться на свити?

Михаил снабжал подпольной литературой младшего брата Лазаря, который тоже вскоре уехал в город.

Провожавшие его крестьяне утешали родителей:

– Лейзар у вас хлопэц моторный, а язык у його такый, що нэ тильки, як кажуть, до Кыева доведэ.

Односельчане оказались правы. Бешеная энергия Кагановича быстро привела его в Москву. Правда, перед этим ему пришлось поработать на лесопилке, грузчиком на мельнице. В 1911 году вступил в партию. Февральскую революцию 1917 года Каганович встретил в Юзовке, центре Донецкого угольного бассейна. Там впервые выступал на митинге и был избран заместителем председателя городского совета, чем невероятно гордился. Он запомнил услышанный на митинге разговор.

Один из рабочих говорил о Кагановиче:

– Кажуть, що выступаты будэ жид.

Другой возразил ему:

– Дурак ты. Хоть жид, да наш.

Никита Сергеевич познакомился с Кагановичем в первые дни Февральской революции, когда Лазарь Моисеевич, работавший в Юзовке, выступал на митинге. Хрущев восторженно его слушал.

В 1917 году Украина раскололась. В отречении императора Николая II национально мыслящие украинцы увидели редчайший шанс обрести независимость. В Киеве образовалась власть, которая видела республику самостоятельной. Центральная рада потребовала от советской власти признать независимость Украины.

Большевикам, провозгласившим лозунг «самоопределение народов», возразить было нечего. Однако и отпускать Украину не хотелось. Нашли выход – признали создание независимой Украинской народной республики, но не полномочия самопровозглашенной Центральной рады. А в Харькове образовалась другая власть, большевистская, она желала тесного союза с Россией. Вот эту власть Москва признала и обещала украинским единомышленникам братскую помощь. В 1918 году большевистский Харьков объявил войну самостийному Киеву. Донбасс немедленно отсоединился от остальной Украины. Российский нарком по военным и морским делам Лев Давидович Троцкий исходил из того, что удержание Донецкого угольного бассейна важнее всего.

На территории Украины столкнулись три силы: собственно украинская армия, отстаивавшая независимость республики, большевистские войска и Белая армия генерала Антона Ивановича Деникина, который не признавал самостоятельной Украины.

Гражданская война здесь была особенно жестокой и кровопролитной. Ни одна политическая сила не могла объединить столь разнородное сообщество. Слабая власть постоянно менялась. Киев несколько раз переходил из рук в руки. Целые регионы были охвачены грабежами и насилием, там хозяйничали такие атаманы, как командующий Революционной повстанческой армии Украины Нестор Иванович Махно и намеревавшийся стать новым гетманом Украины Никифор Александрович Григорьев.

Никита Хрущев вступил в Красную армию и оказался на политработе.

Сторонники украинской национальной идеи потерпели поражение.

«Для украинского возрождения, – писал академик Владимир Иванович Вернадский, создатель Академии наук Украины, – совершилось почти историческое чудо, дав возможность достигнуть никем серьезно не чаянного – благодаря стечению исключительно благоприятных обстоятельств. Но едва ли при условиях, какие есть в стране, может возродиться Украина с чисто украинским языком и культурой. Для этого нет ни одного слоя, который бы поддерживал и был охвачен этой идеей».

С каким багажом вернулся в мирную жизнь молодой Хрущев?

Гражданская война, продолжавшаяся долгие годы и завершившаяся полной победой большевиков, сформировала целое поколение, определив представления советских людей о морали и нравственности. Что такое Гражданская война? Одна Россия уничтожала или изгоняла другую. Широко распространилась жестокость, ничем не сдерживаемая. Беспощадность поощрялась с самого верха. За либерализм могли сурово наказать, за излишнее рвение слегка пожурить. Это Хрущев сразу усвоил.

Столицей Советской Украины объявили Харьков. Там обосновалось республиканское правительство. А также штаб Украинского военного округа, которым командовал Михаил Васильевич Фрунзе. Подписывал он свои приказы так: командующий войсками Украины и Крыма или коротко – Комвоенсилукр.

Лазарь Каганович, оценив Хрущева, повел его за собой по партийной линии. Но Никита Сергеевич хотел получить образование. В 1922 году пошел учиться на рабочий факультет Донецкого техникума в Юзовке, проучился три года. Секретарем Юзовского уездного комитета партии был Авраамий Павлович Завенягин, который после прихода Хрущева к власти станет заместителем главы правительства.

Тогда Никита Сергеевич познакомился и с будущим маршалом Климентом Ефремовичем Ворошиловым:

– Приехал товарищ Ворошилов в Донбасс. Мы собрали митинг в Макеевке. Собрались шахтеры. После Ворошилова парка не стало – люди лезли на заборы, повалили их, деревья поломали…

Надо заметить, что у Никиты Сергеевича Хрущева была счастливая семья, и этим он отличался от многих других советских руководителей. Совсем молодым человеком в Юзовке Хрущев женился на Ефросинье Ивановне Писаревой, красивой рыжеволосой женщине, дочери его старшего товарища.

Правнучка Никиты Сергеевича, Нина Львовна Хрущева, ставшая профессором международных отношений в Новой школе в Нью-Йорке, опираясь на семейные архивы, пишет: «Фрося, как называли ее друзья, была на два года младше Никиты. У нее были ярко-рыжие волосы, белая кожа, мягкие черты лица и тонкая талия. Она была из образованной семьи; и сама она, и четыре ее младшие сестры, которых она помогала растить, – все посещали местную гимназию, образовательное учреждение для благородных девиц.

Никита, квалифицированный рабочий с приличным заработком, был выгодной партией, и вскоре после знакомства в 1914 году они поженились. Через год у пары родилась дочь Юлия, а в 1917 году – сын Леонид.

На снимках, сделанных примерно в 1916 году, привлекательная пара в своих лучших воскресных нарядах: Ефросинья в белой блузке, Никита в темном пиджаке и галстуке-бабочке. Он – худой и стройный, но ниже ее ростом и уже начинающий лысеть. Меня поражал респектабельный, почти буржуазный вид дореволюционных Хрущевых, совершенно не похожих на грязных рабочих или замученных крестьян царской поры, фотографиями которых обычно иллюстрировали советские учебники истории».

Но Ефросинья Ивановна умерла в 1919 году от тифа, оставив Никиту Сергеевича с двумя детьми.

Американский биограф Хрущева известный историк Уильям Таубман писал, что, окончив рабфак и вернувшись в Юзовку в 1922 году, Хрущев женился во второй раз на юной девушке. Брак оказался очень недолгим, Никита Сергеевич о второй жене вспоминать не любил, поэтому известно только ее имя – Маруся…

Но откуда такие сведения? В семье Хрущевых об этой загадочной женщине никто ничего не знал.

Подругой жизни стала Нина Петровна Кухарчук, женщина более образованная, чем ее муж, и твердо верившая в коммунистические идеалы. Нина Хрущева пишет о своей прабабушке, в честь которой ее и назвали: «Нина Петровна родилась в 1900 году на Западной Украине в крестьянской семье Петра и Екатерины Кухарчук, живших в деревне Васильево близ города Холм (ныне Хелм) Люблинской губернии, входящей сегодня в состав Польши.

Кухарчуки имели свой дом, надел земли и даже лошадь. “Мы жили получше Хрущевых в России”, – бывало, говорила она с выражением шутливого превосходства. Она также гордилась тем, что всегда очень хорошо училась, настолько хорошо, что местный пастор убедил ее отца, что она должна продолжить образование. Так Нина оказалась в Одессе. Успешно окончив курсы при элитной Мариинской женской гимназии, Нина осталась в Одессе учить науке и манерам юных девушек…

После года учебы на высших пропагандистских курсах в Москве, бабушка получила новое революционное назначение: преподавать историю компартии и теорию марксизма в районных партшколах Донбасса. В 1922 году она приступила к работе в Юзовке».

Нина Петровна была спокойной женщиной с твердым характером. Она родила троих – Раду, Сергея и Елену. Таким образом, Хрущев – редкость среди членов Политбюро – был многодетным отцом, растил пятерых детей. Большая семья его радовала. Он любил вечером сесть за общий стол и видеть вокруг себя счастливые лица.

Первые годы политической карьеры Хрущева – время новой экономической политики. НЭП спас страну от голода, помог восстановить разрушенную во время революции и Гражданской войны экономику.

В России еще оставались миллионы людей, которые хотели и умели работать. И даже ограниченное, опасливое возвращение к рынку позволило им развернуться. Новая экономическая политика, разрешившая частную инициативу, быстро дала результаты: промышленное и сельскохозяйственное производство достигло довоенного уровня. Россия не только полностью обеспечивала свои потребности, но и вновь экспортировала зерно.

НЭП возродил промышленность и дал людям работу. У крестьянина появилась материальная заинтересованность в напряженном труде. Частное владение землей запрещалось, но можно было брать ее в аренду. Разрешили нанимать работников себе в помощь, и это позволило быстро поднять эффективность сельского хозяйства.

Не только обычные граждане, но и члены партии задумались: зачем строить коммунизм, если все необходимое для жизни дает рыночная экономика, основанная на частной собственности? В 1921–1922 годах из партии вышли три четверти вступивших в нее крестьян, в ряде мест партийный аппарат в деревне практически перестал существовать.

НЭП явственно показал ненужность партийного аппарата, который только мешал нормальной жизни. Поэтому аппаратчики, включая Хрущева, считали новую политику опасной и всячески с ней боролись. Ненависть к любому частному предпринимательству сохранилась у Хрущева на всю жизнь.

Никита Сергеевич начинал карьеру, когда в партии шли острые дискуссии о том, как строить новую жизнь. Член Политбюро ЦК партии и председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий предупреждал, что в партии исчезает демократия, дискуссии становятся невозможными, партийные организации привыкают к тому, что не избранные, а назначенные сверху секретари ими просто командуют. Аппарат встал над партией.

Но новый правящий класс – партийно-государственные чиновники – безоговорочно поддерживал линию И. В. Сталина, который устроил аппарату комфортную жизнь. Здесь все было просто: привилегии в обмен на лояльность и беспрекословное исполнение указаний. Аппарат сплотился против инакомыслящих: партийцев, которые хранили верность идеалам, призывали учесть интересы рабочего класса и требовали свободного обсуждения ситуации в стране, сохранения внутрипартийной демократии. А в 1923 году многие партийные организации голосовали в поддержку идей Л. Д. Троцкого, считая их вполне разумными.

Много лет спустя, во время столкновения между руководителями партии в 1957 году, Лазарь Каганович решил нанести Хрущеву самый страшный удар – рассказал, что Никита Сергеевич в молодые годы поддержал троцкистскую платформу.

– Хрущев, – припомнил Лазарь Моисеевич, – был в 23–24-м годах троцкистом. И только в 25-м он пересмотрел свои взгляды и покаялся в своем грехе.

Обвинение в троцкизме было крайне опасным, и Хрущев попросил члена Президиума ЦК КПСС А. И. Микояна прийти ему на помощь. Анастас Иванович втолковывал молодым членам ЦК, плохо осведомленным о реальной истории партии:

– В 23-м году Троцкий выдвинул лозунг внутрипартийной демократии и обратился с ним к молодежи. Он собрал много голосов студенческой молодежи, и была опасность, что он может взять в свои руки руководство партией. Во время этой дискуссии на одном из первых собраний Хрущев выступал в пользу этой позиции Троцкого, но затем, раскусив, в чем дело, в той же организации активно выступал против Троцкого. Не надо забывать, что Троцкий был тогда членом Политбюро, ратовал за внутрипартийную демократию. Надо знать психологию того времени и подходить к фактам исторически…

Забавно, что всякий раз, когда Хрущев, подчиняясь человеческим чувствам, выступал за демократию в партии или в защиту невинно расстрелянных, его обвиняли в троцкизме. Партийные работники и после его отставки уверенно говорили: «Хрущев троцкист, хотя о Троцком высказывался уклончиво. Ему пары лет не хватило, чтобы его реабилитировать».

Сталин расширил состав ЦК за счет своих сторонников с мест и стал полным хозяином в партии. Один из главных его лозунгов – обновление партийного руководства за счет молодых выдвиженцев. Высшие должности он отдавал людям, которые своим стремительным восхождением были обязаны не собственным заслугам, а воле генерального секретаря – а этот пост Иосиф Сталин занимал в ЦК с апреля 1922 года. Они его за это боготворили. Молодые партийные секретари помогли Сталину в борьбе против внутрипартийной оппозиции.

В апреле 1925 года в Москве собралась ХIV Всесоюзная партконференция. Хрущева избрали делегатом: «Я рано вставал и пешком шел в Кремль, чтобы прийти раньше других делегатов и занять выгодное место. Каждая делегация имела отведенные ей места, а уж внутри делегации каждый делегат занимал то место, которое было свободно. Вот мы и хотели сохранить за собой первые места перед трибуной. Поэтому надо было вставать пораньше и бежать туда без завтрака. Однажды я вышел и сел на трамвай, не зная маршрутных номеров, а трамвай, оказывается, не туда шел, куда мне нужно, и он меня завез неизвестно куда. Тогда я отказался от услуг транспорта и стал ходить пешком. Приходилось рано вставать и бежать, но зато я приметил путь, как добраться безошибочно в Кремль с тем, чтобы занять в зале место поближе».

Юзовская делегация обратилась к Сталину с просьбой вместе сфотографироваться. Сталин пришел. Снимал известный в ту пору фотограф Петров. Человек опытный, он всем стал объяснять, кому как стоять и куда смотреть.

Сталин не выдержал:

– Товарищ Петров командовать любит, а у нас командовать нельзя. Нельзя командовать!

Всем его слова понравились.

В 1926–1927 годах Хрущев заведовал орготделом Юзовского окружного комитета партии. Слушатели окружной партийной школы поехали в Москву, смотреть столичные достопримечательности. Руководитель партшколы Л. А. Римский позвонил Сталину. Времена были еще простые, и его соединили с генеральным секретарем. Лев Абрамович попросил принять слушателей школы. Сталин согласился. Кремль еще не был закрыт: юзовские коммунисты прошли через Никольские ворота.

Римский обратился к Сталину:

– Товарищ Сталин, сейчас Юзовка переименована и носит ваше имя². Поэтому мы хотели, чтобы вы письмо написали юзовским, сталинским рабочим. Это произвело бы хорошее впечатление на население Сталинского округа.

Сталин ответил:

– Я не помещик, а рабочие завода не мои крепостные. Я им писать не буду и не люблю, когда это делают другие.

Римский всем рассказывал об этом эпизоде. На многих, среди них и на Хрущева, он произвел сильное впечатление. Сталин тогда хотел нравиться: он вел ожесточенную борьбу против очень заметных в партии людей, которые позволяли себе роскошь иметь собственное мнение и которых он зачислил в оппозицию. Эта борьба имела еще одно пагубное для страны последствие – уничтожение любой критики и малейших сомнений в правоте высшей власти.

Сталин на одном из пленумов ЦК предупредил оппозицию:

– Придется их погромить, придется помять им бока. Пусть нас извинят товарищи, что в случае нежелания ликвидировать свои ошибки нам придется поневоле помять бока кое-кому. Уж закон борьбы таков, ничего не поделаешь.

Хрущев вспоминал, как на ХV съезде ВКП(б) в декабре 1927 года делегация металлистов Сталинграда передала в президиум съезда стальную метлу. Председательствовал на заседании глава советского правительства А. И. Рыков. Алексей Иванович взял эту метлу и сказал:

– Я передаю эту метлу товарищу Сталину, пусть он выметает ею наших врагов.

Зал смеялся и аплодировал. Рыков широко улыбался. Он не знал, что вскоре сам будет включен в список врагов и расстрелян.

Сталин принял решение провести «орабочивание» партии – принимать в РКП(б) рабочих «от станка». Под лозунгом борьбы с оппозицией из партии постепенно вымывался более-менее образованный слой. Партия изменилась до неузнаваемости. Люди стремились получить партбилет просто потому, что это давало шанс добиться успеха. Молодые члены партии быстро продвигались по карьерной лестнице. Принцип «кто был ничем, тот станет всем» реализовывался на практике. Выдвиженцы из низов становились большими начальниками. Насаждалась бездумная дисциплина: подчиняйся и не задавай лишних вопросов.

Сталин заботливо относился к аппарату, создавал все условия для приличной по тем временам жизни, раздавал привилегии. Молодые карьеристы в кожанках жаждали власти и комфортной жизни и славили человека, который обещал им все это.

Путевку в жизнь Хрущеву дал Л. М. Каганович. У Лазаря Моисеевича были сложные отношения с украинскими большевиками старшего поколения, поэтому он опирался на партийные организации Донбасса. Хрущев понравился, и Каганович перевел его в Харьков, определив в орготдел республиканского ЦК.

Лазарь Каганович был человеком малограмотным, писал с ошибками, два класса народной школы в Кабанах – все образование. Но он сразу поверил в звезду Сталина и всю свою жизнь преданно ему служил, не зная сомнений и колебаний. Сталин доверял Лазарю Моисеевичу, потому что более преданного человека у него не было. Каганович никогда не возражал вождю, никогда не отстаивал своего мнения, а подхватывал любую сталинскую мысль.

В. М. Молотов сказал о нем:

– Он среди нас был сталинистом двухсотпроцентным. Каганович – преданнейший Сталину человек, в этом его слабость и неподготовленность к самостоятельной мысли, потому что и у Сталина не все правильно.

Каганович помогал Сталину в борьбе за власть. Обеспечивал назначение на высшие посты тех, кто присягнул на верность вождю, отсеивал оппозиционеров. И успешно отбивал атаки тех, кто считал, что такая практика уничтожает внутрипартийную демократию.

Хрущев: «Каганович – четкий и деятельный человек: это действительно буря. Он может даже наломать дров, но решит задачу, которая ставится Центральным комитетом».

В июле 1928 года Сталин вернул Кагановича в Москву, где тот в декабре стал секретарем ЦК, а затем одновременно возглавил Московскую областную (в апреле 1930 года) и городскую (в феврале 1931 года) партийные организации. Лазарь Моисеевич забрал Хрущева с собой в столицу. Многие годы Никита Сергеевич Хрущев воспринимался в партии как человек Кагановича.

Стремительное восхождение

На заседании Политбюро ЦК 10 октября 1938 года Сталин говорил о задачах партийной пропаганды: по случаю выхода в свет «Краткого курса истории ВКП(б)» – сборника исторических догм, на котором воспитывались поколения советских людей. Между делом вождь заметил:

– Товарищ Хрущев думает, что он до сих пор остается рабочим, а между тем он интеллигент [веселое оживление в зале – отмечено в стенограмме]. Он перестал быть рабочим, потому что живет интеллектом, работает головой, отошел от физического труда, вышел из среды рабочих.

Но на деле Никите Сергеевичу отчаянно не хватало образования. В 1929 году его зачислили слушателем во Всесоюзную Промышленную академию, которая готовила руководящие кадры для советской промышленности. Хрущев вспоминал: «Стипендия приличная, столовая неплохая и общежитие хорошее: у каждого – комната». Но в мае 1930 года его избрали секретарем партбюро академии, забот по партийной линии у него значительно прибавилось, что вредило учебе. Трехгодичного курса он так и не окончил.

В Промакадемии училась жена Сталина Надежда Сергеевна Аллилуева, это сыграло важнейшую роль в карьере молодого Хрущева. Никита Сергеевич вспоминал:

«Она была парторгом академической группы. Как-то приходит она ко мне и говорит: “Я хотела бы с вами согласовать нашу линию, сейчас партийная группа обсуждает такой-то вопрос, как нам правильно записать политическую характеристику момента?” Обсуждение было связано с борьбой с “правыми”.

Я ответил ей, а сам потом, когда она ушла, думаю: “Она, придя домой, расскажет Сталину, и что он скажет?” Но на следующий день она ничего не сказала, а я ее не спрашивал. Видимо, моя оценка оказалась правильной.

Когда я стал встречаться со Сталиным, то сначала ничего не понимал, почему он упоминал какие-то факты из моей деятельности в Промышленной академии. Я молчал и не отвечал: не знал, радоваться мне или ежиться из-за этого. А сам думал: “Откуда он знает?” Потом смотрю, вроде он улыбается. Тогда я сообразил: видимо, Надежда Сергеевна подробно информировала его о жизни нашей партийной организации и о моей роли как ее секретаря, представив меня в хорошем свете. Вероятно, Сталин и сказал после этого Кагановичу: “Возьмите Хрущева на работу в МК”».

В январе 1931 года Никиту Сергеевича сделали первым секретарем Бауманского, в июле – Краснопресненского райкома партии, в январе следующего года – вторым секретарем столичного горкома.

Нина Хрущева: «Высокий пост обеспечил Хрущеву квартиру в престижном Замоскворецком районе столицы с видом на красные кремлевские звезды. В распоряжении семьи теперь были пять просторных комнат на пятом этаже “Дома на набережной”³ – пугающего вида серого одиннадцатиэтажного здания, где проживала советская политическая элита».

В первые годы советской власти Москва в административном смысле была частью области, и городской комитет партии оказался на вторых ролях. Когда Хрущев стал одним из руководителей столицы, все изменилось. 20 февраля 1931 года Политбюро ЦК постановило: «Признать необходимым выделение Москвы в самостоятельную административно-хозяйственную единицу с собственным бюджетом и провести соответствующее решение через Московский Совет и Московский областной съезд».

Москвичам это пошло на пользу, столичных жителей стали немного лучше кормить: вскоре последовали новые решения.

Политбюро ЦК:

«Предложить Наркомату снабжения СССР выделить особо план снабжения Москвы продуктами питания и предметами широкого потребления из общего плана снабжения области.

Предложить Наркомснабу СССР не позднее 10 апреля создать в Москве месячные запасы по хлебу, сахару, крупе, керосину, соли, рыбе и сельдям…

Предложить Наркомснабу СССР увеличить план снабжения Москвы хлебом на второй квартал 1931 года на 40 тыс. тонн и Ленинграда – на 25 тыс. тонн».

Столица – витрина советской власти. Неспособность обеспечить продовольствием страну, которая до коллективизации и раскулачивания экспортировала зерно, признать было невозможно. Так что искали виноватых. Обвиняли спекулянтов – дескать, хлеба полно, перекупщики его прячут.

В решение Политбюро ЦК записали: «Считать позором для Московской организации, что хлеб, предназначенный для снабжения рабочих и служащих, попадает в количестве не менее десятков тысяч пудов ежемесячно в руки спекулянтов, благодаря отсутствию контроля со стороны Московской организации. Обязать Московскую организацию положить конец этой вакханалии кормления спекулянтов за счет рабочих».

Никита Сергеевич занимался всеми городскими делами. Каганович, в ту пору ближайший помощник вождя, находил время только для таких колоссальных проектов, как строительство метро. Сам Хрущев вспоминал: «Главные его силы поглощала работа в ЦК, где он был фактически вторым секретарем ЦК, замещая Сталина. Поэтому на мои плечи постепенно перекладывались и большая работа по Москве, и большая ответственность. Это требовало огромного напряжения сил, если учесть, что соответствующих знаний и опыта у меня не было. Приходилось брать усердием и старанием, затрачивая массу усилий. Московская парторганизация была сложным организмом».

Лазарь Моисеевич был тронут, когда Сталин написал письмо столичным властям с просьбой присвоить Московскому метрополитену его, Кагановича, имя.

Журналист Лазарь Константинович Бронтман, работавший в «Правде», записал в дневнике 23 января 1935 года: «Последние предпусковые дни метро. Сегодня вечером я поехал на станцию “Комсомольская площадь”, чтобы дать небольшой очерк об опытном поезде метро. Встретил Петриковского – директора метрополитена. Ходит взволнованный, на вопросы отвечал отрывисто. Тут же вертится начальник штаба особой охраны метро. Стал ждать.

Часов около десяти приехал Л. М. Каганович, с ним вместе Н. А. Булганин, Хрущев – в робе и ватнике. Каганович быстро осмотрел станцию, коротко ее одобрил и предложил поехать по опытной трассе. Поезд стоял, дожидаясь. Сам Каганович встал в кабину машиниста. Доехали до Красносельской. Осмотрели. Одобрил, понравилась – “с большим вкусом”. Дальше поехал в вагоне. “Это что, дерматин на диванах? Немедленно заменить кожей, рваться будет. Лампочек слишком много: зажигать через одну”. Подъезжаем к Сокольникам. Каганович выглядывает в окно: “Вот она, красавица!”

Внимательно смотрел все. Разговорился с начальником службы связи:

– Фамилия?

Каганович твердо смотрит ему в глаза и страшно внимателен.

– Кувшинников.

– Где работали раньше? Кем?

– На Курской, помнач станции.

– За границей были?

– Нет.

– Обязательно надо побывать, и чем скорее, тем лучше. Это же страшно сложное хозяйство. Дело знаете?

– Знаю.

– Любите?

– Люблю.

– Крушений по вашей вине не будет?

– Нет.

– Хорошо. А за границу его все-таки послать надо.

Такой же разговор произошел с нач. движения Зотовым. А через неделю их всех сделали помощниками, а начальниками назначили побывавших за границей».

В середине 30-х на демонстрациях портретов Кагановича было немногим меньше, чем портретов вождя. Но степень самостоятельности Кагановича была невелика. Если вождь уезжал из Москвы, то Лазарь Моисеевич чуть ли не каждый день писал Сталину, спрашивая его мнение относительно всех сколько-нибудь значительных вопросов. Сталин подробно отвечал по каждому пункту, решение принималось только с его санкции.

Председателем Исполкома Моссовета назначили (формально выбрали) Николая Александровича Булганина, которого тоже ждала стремительная карьера. Они с Хрущевым жили в одном доме, даже на одной лестничной площадке, дружили семьями. Сталин всегда приглашал их вместе, с легкой иронией называл «отцами города».

В январе 1934 года Сталин выдвинул Хрущева на самостоятельную работу – поставил во главе столичного горкома партии, а через год также и во главе всей парторганизации Московской области.

Хрущев: «До того времени я постоянно возил с собою и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, это были кронциркуль, литромер, метр, керн, чертилка, всякие угольнички. Я еще не порвал мысленно связь со своей былой профессией, считал, что партийная работа – выборная и что в любое время могу быть неизбранным, а тогда вернусь к основной своей деятельности – слесаря. Но постепенно я превращался в профессионального общественного и партийного работника».

Никита Сергеевич сменил Лазаря Моисеевича в роли хозяина столичного региона. Понимал: стремительным возвышением он обязан лично Сталину.

Как Хрущев к нему относился? В ту пору, несомненно, считал вождем. Наделял высшей мудростью и полностью доверял. Заведомо соглашался с тем, что Сталин вправе смотреть на него критически и свысока, поскольку вождь все делает правильно и противоречить ему немыслимо. Сомневаться в величии вождя способен лишь глупец и упрямец. Позже его взгляд на Сталина начнет меняться, и для Хрущева это будет очень болезненно. Трудно разочаровываться в том, кому безоговорочно доверял, кого наделял мудростью, которой, как выяснилось, нет.

Столицу активно переустраивали. В ноябре 1934 года в Москве взрывами снесли стену Китай-города, Сухареву башню, Иверские ворота. В тот момент казалось, что москвичи радуются переменам в городе.

В 1937 году Николай Булганин, председатель Моссовета, выступил на I Всесоюзном съезде архитекторов с речью «Реконструкция городов, жилищное строительство и задачи архитектора».

Городской голова с гордостью сказал:

– Когда мы ломали Иверскую часовню, многие говорили: «Хуже будет». Сломали – лучше стало.

Стенограмма зафиксировала: в зале аплодисменты.

В процессе реконструкции Москвы вырубили деревья на Садовом кольце. Одновременно пропагандировался лозунг «озеленения» столицы.

Булганину пришлось объясняться по этому поводу на съезде архитекторов:

– Следующий вопрос наиболее пикантный, и я думаю, многие ждут, что я по этому поводу скажу, – это об озеленении [смех в зале]. Мне говорили товарищи: хотелось бы послушать Булганина, как он выкрутится из этого положения [смех в зале, аплодисменты]…

Булганин объяснил, что вырубка деревьев совершенно не противоречит озеленению:

– Вырубили деревья, и стало лучше, товарищи.

В зале опять раздались смех и аплодисменты.

Политбюро ЦК ВКП(б) совместно с СНК СССР приняло 10 июля 1935 года Постановление № 1435 «О Генеральном плане реконструкции Москвы»:

«Стихийно развивающаяся на протяжении многих веков Москва отражала даже в лучшие годы своего развития характер варварского российского капитализма.

Узкие и кривые улицы, изрезанность кварталов множеством переулков и тупиков, неравномерная застройка центра и периферии, загроможденность центра складами и мелкими предприятиями, низкая этажность и ветхость домов при крайней их скученности, беспорядочное размещение промышленных предприятий, железнодорожного транспорта и других отраслей хозяйства и быта мешают нормальной жизни бурно развивающегося города, в особенности городскому движению, и требуют коренного и планомерного переустройства…

Огромные работы по реконструкции городского хозяйства, еще больший размах этих работ в ближайшем будущем придают твердому плану застройки города исключительное значение, ибо широкое развертывание строительства Москвы без единого плана может в дальнейшем чрезвычайно усложнить жизнь и переустройство города».

С разрешения Хрущева 14 августа 1936 года Булганин получил отпуск и вместе с группой инженеров и сотрудников Моссовета поехал знакомиться с городским хозяйством европейских столиц – Берлина, Вены, Парижа и Лондона. Поездка произвела сильное впечатление. В сентябре Булганин телеграфировал в Москву:

«Сталину.

При ознакомлении с коммунальным хозяйством и строительством в Париже, Лондоне видели оборудование и механизмы, представляющие интерес для московского хозяйства. Образцы некоторых наиболее интересных механизмов, не изготовляющихся на наших заводах, считаю полезным купить.

Прошу ассигновать на покупку образцов сто пятьдесят тысяч рублей с покупкой их в Лондоне, Париже, Стокгольме по моему указанию».

Каганович переслал телеграмму находившемуся в отпуске Сталину, приписав: «Мы думаем, что можно отпустить просимые Булганиным 150 тысяч рублей. Просим сообщить Ваше мнение». Сталин согласился.

Хрущев вспоминал: «Город рос, он требовал раздвинуть границы его улиц, появлялся новый транспорт, извозчик исчез, трамвай изживал себя в центре города, заработал метрополитен, появились троллейбусы и новые автобусные линии.

На мою долю выпала честь помогать прокладке первых троллейбусных линий. Я очень много потратил сил для того, чтобы внедрить их. Существовала масса противников этого способа передвижения. Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: “Не делать этого!” Я говорю: “Так ведь уже испытали”. – “Ну и как?” – “Все хорошо”.

Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха.

Когда мы купили двухэтажный (трехосный) троллейбус, Сталин все-таки запретил его использовать: он опять боялся, что тот перевернется. Сколько мы его ни убеждали в обратном, не помогало. Однажды, проезжая по Москве, он увидел такой двухэтажный троллейбус на пробной линии, возмутился нашим непослушанием и приказал: “Снять!”».

Долгое время, когда Сталин уезжал из Москвы, его фактически заменял Каганович. Потом вождь его отодвинул. В предвоенные годы начал критиковать публично. Выяснилось, что Лазарь Моисеевич перестал быть неприкасаемым. Характерная черта Сталина как прирожденного политика состояла в том, что он преспокойно расставался с недавними фаворитами.

Политбюро заседало тогда три-четыре раза в месяц. Начинали в 11 утра, заканчивали иногда в 7 вечера, но делали перерыв на обед. Приглашенные толпились в Секретариате – небольшой соседней комнате; их вызывали по очереди.

Хрущева приглашали на заседания Политбюро, и он знакомился с тем, как делается большая политика: «Тогда Политбюро заседало долго, и час, и два, и больше, делали перерыв, после чего все уходили в другой зал, где стояли столы со стульями и подавался чай с бутербродами. Тогда было голодное время даже для таких людей, как я, занимавших довольно высокое положение, жили мы более чем скромно, даже не всегда можно было вдоволь поесть у себя дома. Поэтому, приходя в Кремль, наедались там досыта бутербродами с колбасой и ветчиной, пили сладкий чай и пользовались всеми благами, как люди, не избалованные яствами изысканной кухни».

Масштабные сталинские планы преобразования экономики – индустриализация и коллективизация – приводили вовсе не к тем результатам, на которые вождь рассчитывал. Признание собственных ошибок исключалось, а следовательно от подчиненных требовалось быстро найти виновных.

Сталин хотел освободиться от тех людей, которые работали с Лениным, которые помогли ему одолеть оппозицию. Не любит диктатор, когда рядом стоит человек, который ему когда-то чем-то помог. Вокруг него уже появились молодые выдвиженцы, которые воспринимали его как полубога. Сталин осуществил смену поколений, причем по всей стране, до последнего сельского райкома.

Понимал ли Хрущев подлинный характер массового террора?

Привычка видеть повсюду врагов, которые виновны во всех недостатках и неудачах, формировалась долгие годы советской власти. Конечно, возникали сомнения, когда брали тех, кого лично знал. Но предпочитали лишнего не говорить: главное самому не попасть под подозрение. Такая жизнь формировала привычку к двоемыслию и полнейшее равнодушие ко всему, что тебя лично не касается.

Хрущев вспоминал: «Сталин тогда выдвинул идею, что секретари обкомов партии должны ходить в тюрьмы и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже ходил. Помню, Реденс был тогда начальником Управления ОГПУ Московской области⁴. Это тоже интересная фигура. Реденс, бедняга, тоже кончил жизнь трагически. Он был арестован и расстрелян, несмотря на то, что был женат на сестре Надежды Сергеевны Аллилуевой, то есть являлся свояком Сталина.

Вот с этим-то Реденсом ходили мы и проверяли тюрьмы. Это была ужасная картина. Помню, зашел я в женское отделение одной тюрьмы. Жарища, дело было летом, камера переполнена… Реденс предупредил меня, что там можно встретиться с такой-то и такой-то, там попадаются знакомые. Действительно, сидела там одна очень активная и умная женщина – Бетти Глан⁵. Была она вторым по счету директором Центрального парка культуры и отдыха имени Горького в Москве. Она была полуголая, как и другие, потому что стояла жарища. Говорит: “Товарищ Хрущев, ну какой же я враг народа? Я честный человек, я преданный партии человек”. Вышли мы оттуда, зашли в мужское отделение.

Тут я встретил Трейваса⁶, с которым работал в Бауманском райкоме. Трейвас тоже говорит мне: “Товарищ Хрущев, разве я такой-сякой?” Я тут же обратился к Реденсу, а он отвечает: “Товарищ Хрущев, они все так. Они все отрицают. Они просто врут”».

Хрущева сделали кандидатом в члены Политбюро, это изменило его аппаратный вес. Он вошел в состав высшего руководства страны и получил право участвовать в заседаниях Политбюро, которое принимало главные решения в стране. Он постоянно приезжал в Москву на заседания Политбюро из Киева, ему по рассылке стали приходить ранее недоступные материалы.

Он стал чаще видеть вождя – и в неформальной обстановке. После заседания Политбюро Сталин приглашал всех поужинать. И это общение было особенно ценным, тем более что вождь утратил интерес к формальным заседаниям.

Хрущев: «Я получал только те материалы, которые Сталин направлял по своему личному указанию. Эти материалы касались чаще всего “врагов народа”: их показания – целая кипа “признаний”, уже якобы проверенных и доказанных. Материалы рассылались для того, чтобы члены Политбюро видели, как опутали нас враги, окружили со всех сторон».

Хрущев вспоминал, как в июне 1937 года арестовали Н. К. Антипова, заместителя председателя Совнаркома и главу Комиссии советского контроля:

«Мне позвонили от Сталина и сказали, чтобы я немедля ехал в Кремль, там гуляет сам, и он вызывает вас. Приехал я в Кремль и вижу: гуляет Сталин с Молотовым. Тогда в Кремле только что парк сделали, дорожки проложили. Подошел к Сталину.

Он смотрит на меня и говорит:

– На вас дает показания Антипов.

Я тогда еще не знал, что Антипов арестован, и сказал, что ни Антипов, ни кто-либо другой не могут на меня дать никаких показаний, потому что нечего давать. Сталин тут же перешел к другому вопросу, по которому он меня вызывал…

Таким образом, это была психологическая провокация. Видимо, Сталин придавал ей определенное значение. Вероятно, следил, как поведет себя человек, и этим способом определял, является тот преступником или нет. Знаете, даже честный человек может быть сбит с толку, как-то дрогнуть, когда отвечает вождю партии, и тем самым создать впечатление у того, кто добивается, будто он тоже замешан».

Часть вторая. Во главе Советской Украины

В конце января 1938 года Сталин сменил руководство Украины, снял с должности первого секретаря республиканского ЦК Станислава Викентьевича Косиора, а на его место из Москвы в Киев перевел понравившегося ему Хрущева.

Никита Сергеевич высказал сомнения: «Я человек русский; хотя и понимаю украинский язык, но не так, как нужно руководителю. Говорить на украинском я совсем не могу, а это тоже имеет большой минус. Украинцы, особенно интеллигенция, могут принять меня очень холодно, и я бы не хотел ставить себя в такое положение.

Сталин:

– Нет, что вы! Косиор – вообще поляк. Почему поляк для украинцев лучше, чем русский?

Я ответил:

– Косиор – поляк, но он знает украинский язык и может выступать на украинском языке, а я не могу. Кроме того, у Косиора больше опыта.

Однако Сталин уже принял решение».

Сталин ввел Хрущева в Политбюро ЦК КП(б). Так Никита Сергеевич перешел в высшую лигу. Ему предстояло сыграть немалую роль в те годы, когда на Украине происходили драматические, а то и трагические перемены.

Республиканское начальство перебралось из Харькова в Киев в 1934 году. Так решили в Москве на Политбюро: «Имея в виду необходимость приближения правительства Украины и центрального партийного и советского аппарата к важнейшим сельскохозяйственным районам, какими являются районы, расположенные на правобережье Украины, а также для дальнейшего и быстрейшего развития национально-культурного строительства и большевистской украинизации на базе индустриализации, коллективизации – перенести столицу Украины в Киев, являющийся ее естественным географическим центром».

Новый хозяин республики разместился в бывшем особняке Шестакова на улице Карла Либкнехта⁷, 14. Его сын, Сергей Никитич, вспоминал, что окна, выходившие на улицу, закрасили, чтобы прохожим ничего не было видно.

Отъезд в Киев отдалил Хрущева от московских дел, от принятия решений, от вождя, что ему не очень нравилось. Но он впервые оказался в роли самостоятельного хозяина огромного региона, посмотрел на жизнь другими глазами и многое понял.

«Вы можете его арестовать?»

Отныне Хрущев отвечал за все, что происходило в республике, которая Сталину сильно не нравилась.

Сталин считал, что на Украине хлебозаготовкам мешает «заговор петлюровцев», которые сохранили в подполье свои кадры. Они и саботируют планы сдачи зерна. Украинские крестьяне восставали против колхозов, а Сталин трактовал их возмущение как войну против советской власти. Вождь писал Кагановичу: «Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять. В Украинской компартии (500 тысяч членов, хе-хе) обретается немало (да, немало) гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец – прямых агентов Пилсудского. Как только дела станут хуже, эти элементы не замедлят открыть фронт внутри (и вне) партии, против партии».

Никита Сергеевич провел 13–18 июня 1938 года свой первый (а по номеру XIV) съезд Компартии Украины. Завел речь о самом больном – о продовольственном снабжении:

– Перебои с овощами – результат вражеской работы, потому что разве можно допустить, чтобы на Украине не было капусты или огурцов. Ну, кто может поверить, чтобы Украина была без капусты, была без огурцов, была без картошки. Это вообще не укладывается в голове. Когда нам сдавали в ЦК КП(б)У дела, мы спросили старое руководство – как же можно объяснить перебои с овощами. Они вместо ответа вертелись, как все равно карась на горячей сковороде, потому что объяснить это безобразие ничем нельзя. Это только лишь вражеская работа может довести до такого состояния дело с овощами… С помощью ЦК ВКП(б) и лично товарища Сталина, с помощью всего украинского народа мы почистили, очищаем и будем очищать украинскую землю от врагов народа.

Новый первый секретарь ЦК Украины 8 июня 1938 года выступил на партийной конференции Пограничных войск НКВД Украины:

– Товарищи, исключительная любовь в народе к НКВД. Это, товарищи, особенности нашего строя. Везде органы сыска и политического сыска ненавистны, к ним народ питает ненависть, а у нас – исключительную любовь.

Никита Сергеевич сердечно поблагодарил союзного и республиканского наркомов внутренних дел:

– После приезда Николая Ивановича Ежова на Украину, с приходом товарища Успенского в Наркомат внутренних дел Украины начался на Украине настоящий разгром вражеских гнезд. Исключительная заслуга органов НКВД, персонально товарища Успенского в деле разоблачения Косиора. Этот пилсудчик проводил от начала до конца все, что ему приказывал Пилсудский, все, что ему приказывала польская банда.

Предшественник Хрущева – Станислав Косиор – в январе 1938 года был назначен Сталиным заместителем главы союзного правительства и председателем Комиссии советского контроля, а уже 3 мая арестован. 26 февраля следующего года Косиора расстреляли…

Разумеется, Хрущев не предполагал, что оба наркома, союзный и республиканский, очень быстро сами перейдут в категорию «врагов народа». Через несколько месяцев рухнула карьера наркома внутренних дел Украины комиссара госбезопасности 3-го ранга Александра Ивановича Успенского. Уже на пенсии Хрущев вспоминал, как в октябре 1938 года позвонил Сталин. Сказал, что имеются данные, согласно которым надо арестовать наркома Успенского. Слышно было плохо. Хрущеву послышалось: не Успенского, а Усенко. (Степан Иванович Усенко был первым секретарем ЦК ЛКСМ Украины. На главного комсомольского вожака республики тоже собрали показания, и он ждал решения своей участи.)

– Вы можете, – спросил Сталин, – арестовать его?

– Можем, – уверенно ответил Никита Сергеевич.

– Но это вы сами должны сделать.

И Сталин повторил фамилию. Тут Хрущев понял, что арестовать следует не главу республиканского комсомола, а главного чекиста Украины. Впрочем, Степана Усенко тоже арестовали – 1 ноября, а со временем и расстреляли…

Вскоре Сталин перезвонил:

– Мы вот посоветовались и решили, чтобы вы Успенского не арестовывали. Мы вызовем его в Москву и арестуем здесь. Не вмешивайтесь в эти дела…

Хрущев тем временем поехал в Днепропетровск. Здесь, в обкоме партии, его застал звонок из Москвы, у телефона был Лаврентий Павлович Берия, новый первый заместитель Ежова в союзном Наркомате внутренних дел.

– Ты в Днепропетровске, – упрекнул его Берия, – а Успенский сбежал⁸. Сделай все, чтобы не ушел за границу.

Хрущев успокоил Лаврентия Павловича:

– Ночь у нас была с густым туманом, поэтому машиной сейчас доехать из Киева до границы совершенно невозможно.

– Тебе, видимо, надо вернуться в Киев, – посоветовал Берия.

– Хорошо, все, что можно сделать, сейчас сделаем. Закроем границу, предупрежу погранвойска, чтобы они усилили охрану сухопутной и морской границы.

А. И. Успенский оставил в наркомате записку: «Ухожу из жизни. Труп ищите на берегу реки». Его одежду действительно обнаружили на берегу Днепра. Водолазы сетями и крючьями обшарили весь Днепр и речной берег. Нашли утонувшую свинью, а Успенского не оказалось. Бывший нарком скитался по стране, но в апреле следующего года его все-таки отыскали, а в январе 1940-го расстреляли.

Когда Хрущев приехал в Москву, Сталин сказал ему:

– Я с вами говорил по телефону, а Успенский подслушал. Хотя нам объясняют, что подслушать ВЧ⁹ нельзя, видимо, чекисты все же могут подслушать, и он подслушал…

Есть и другая версия, видимо более реалистичная. Разговаривая по телефону с Н. И. Ежовым, Успенский понял по его обреченному тону, что дела союзного наркома плохи и надо спасаться, пока не поздно. Сознавал, что смена хозяина Лубянки влечет за собой и уничтожение прежней команды.

Уже много позже Хрущев вспоминал: «Тысячи невинных людей были в те годы арестованы: и члены партии, и кандидаты в члены партии, и комсомольцы. Собственно говоря, вся руководящая верхушка страны. Думаю, что она была арестована и погибла в составе трех поколений руководителей, если не больше! Партийные органы были совершенно сведены на нет. Руководство было парализовано, никого нельзя было выдвинуть без апробации со стороны НКВД. Если НКВД давал положительную оценку тому или другому человеку, который намечался к выдвижению, только тот и выдвигался. Но и апробация со стороны НКВД никаких гарантий не давала. Имели место случаи, когда назначали человека, и буквально через несколько дней его уже не оказывалось на свободе, он арестовывался».

В декабре 1938 года на Пленуме ЦК ЛКСМ Украины Хрущев мрачно шутил:

– Товарищи, может ли кто-нибудь укрыться в наших условиях, чтобы его никто не увидел? Куда он укроется, особенно если это ответственный работник – все собаки его знают [смех в зале]… Я иной раз фамилию назвать не могу, потому что не знаю, кто сидит здесь, кто в тюрьме [смех в зале].

Настроения изменились. Глава республики уже не благодарил чекистов, а упрекал за ротозейство и благодушие, за неспособность разглядеть шпионов и предателей у себя под носом. 13 декабря на партийном собрании в республиканском Наркомате внутренних дел Хрущев объяснил, почему сам велел арестовать начальника 1-го отдела Управления госбезпасности НКВД Украины – это спецчасть, которая доставляла руководству все секретные документы – старшего лейтенанта госбезопасности Николая Петровича Дальского-Белоуса.

Никите Сергеевичу не нравилось, что вокруг него крутится слишком много чекистов. А вдруг кто-то из них замаскировавшийся враг:

– Если будет выстрел, это организовано первым отделом. Враг думает, что я поехал этой дорогой, а я другой по-ехал. Но первый отдел знает, когда и куда я хожу, и ему легче это сделать. Я бы хотел, чтобы этих людей больше не было. Они говорят, что они меня обслуживают. Ведь Дальский всегда за моей спиной стоял, я его дыхание всегда чувствовал. Я говорил товарищу Бурмистенко¹⁰, так бы и в морду хотелось дать ему…

В разгар Большого террора до Хрущева дошли сведения, что на допросах арестованных и на него собирают показания. Пытаясь предупредить чекистов, пожаловался Сталину. Вождь выслушал Никиту Сергеевича без особого интереса, иезуитски равнодушно заметил:

– Да, бывают такие извращения. И на меня тоже собирают материалы.

Когда наркомом внутренних дел был Ежов, по всей стране арестовывали поляков. Хрущев вспоминал, как приехал в Москву с Украины на заседание Политбюро ЦК:

«Сталин вошел в зал и сразу же направился к нам.

Подошел, ткнул меня пальцем в плечо и спросил:

– Ваша фамилия?

– Товарищ Сталин, я всегда Хрущевым был.

– Нет, вы не Хрущев, – он всегда так резко говорил. – Вы не Хрущев. – И назвал какую-то польскую фамилию.

– Что вы, товарищ Сталин, мать моя еще жива… Завод стоит, где я провел детство и работал… Моя родина Калиновка в Курской области… Проверить можно, кто я такой…

– Это говорит Ежов, – ответил Сталин.

Ежов стал отрицать. Сталин сейчас же в свидетели позвал Маленкова. Он сослался, что Маленков ему рассказал о подозрениях Ежова, что Хрущев не Хрущев, а поляк. Тот тоже стал отрицать. Вот какой оборот приняло дело, начали повсюду искать поляков. А если поляков не находили, то из русских делали поляков».

Никита Сергеевич стал заметной фигурой, и глава союзного правительства Молотов захотел сделать его своим заместителем.

Хрущев: «Молотов просил, чтобы меня утвердили заместителем председателя Совнаркома СССР. Сталин согласился с этим и уже сказал мне об этом. Но я очень не хотел такого назначения и начал просить Сталина не делать этого. Сталин вроде бы прислушался к моим словам.

А я уговаривал: “Товарищ Сталин, дело идет к войне. Сейчас меня более или менее узнали на Украине, да и я узнал эту республику, узнал ее кадры. Придет новый человек, ему будет сложнее. Мне полезнее находиться сейчас на Украине, чем идти к товарищу Молотову, хотя товарищ Молотов много раз меня уговаривал идти к нему”.

Сталин согласился с моим аргументом насчет близости войны и сказал: “Ладно, пусть Хрущев остается на Украине”».

Почему Никита Сергеевич не пожелал вернуться в Москву и занять высокий пост? Не хотел уходить с партийной работы, которая открывала широкие перспективы. И тем более его не прельщала мысль становиться чьим-то заместителем – даже Молотова, считавшегося в ту пору вторым человеком в стране.

Нового наркома внутренних дел для Украины вместо Успенского долго не могли подобрать, пока не остановились на кандидатуре Ивана Александровича Серова, которого взяли в органы в январе 1939 года после окончания Военной академии РККА. 2 сентября 1939 года, на следующий день после начала Второй мировой войны, когда нацистская Германия напала на Польшу, Иван Серов стал наркомом внутренних дел Украинской ССР. Через два дня его произвели в комиссары госбезопасности 3-го ранга.

В Киеве жизнь связала Серова с первым секретарем ЦК компартии Украины, первым секретарем Киевского обкома и горкома партии Никитой Хрущевым. Поначалу они повздорили. Серов даже жаловался Берии на недоброжелательное отношение первого секретаря Украины к чекистам. Но потом отношения наладились.

Через две недели после переезда Серова в Киев Красная армия вступила на территорию Польши. Западную Украину включили в состав Советского Союза, и органы НКВД ускоренными темпами проводили чистку новых областей от антисоветских элементов. Для непосредственного руководства операциями нарком Серов из Киева перебрался во Львов, культурный и исторический центр Западной Украины.

Появление Степана Бандеры

Новый республиканский нарком внутренних дел 24 сентября 1939 года докладывал в Москву: «Части Красной армии вступили во Львов в 14.00. На главной улице из некоторых домов раздались редкие выстрелы. Войсковые части, очевидно, не предупрежденные о том, чтобы не открывать огня, сразу открыли огонь ружейный и пулеметный. Началась паника на главной улице.

Все бойцы Красной армии стреляют, но большинство не видят цели. Многие стреляют по окнам домов. Не попадая в окна, пули поднимают пыль, и другой боец, принимая эту пыль за дым выстрела, открывал огонь. Никакого руководства со стороны командного состава стрельбой не было. Кто хотел, тот и стрелял».

Серов живописал появление весьма раздраженных Хрущева и Тимошенко. Командарм 1-го ранга Семен Константинович Тимошенко возглавил Украинский фронт, созданный для занятия Западной Украины. Первый секретарь ЦК компартии Украины Хрущев стал членом Военного совета фронта.

Тимошенко был недоволен работой штаба группы войск комкора Филиппа Ивановича Голикова:

– Надо весь штаб группы расстрелять, видно, что тут сидят сволочи.

Распорядился сосредоточить танковую бригаду на западной окраине Львова. Но выяснилось, что из 160 танков на ходу только 40, остальные отстали. После этого Тимошенко совершенно рассвирепел. А Хрущев накинулся на начальника Особого отдела фронта капитана госбезопасности Анатолия Николаевича Михеева:

– Что вы по тылам болтаетесь? Вам нужно больше работать! Не видно вашей работы. Ни одного расстрелянного!

Михеев стал оправдываться:

– В Золочеве расстреляли двенадцать человек.

Хрущев переключился на наркома:

– Товарищ Серов, я должен вам заявить, что работой НКВД и Особым отделом я недоволен!

Уверенный в себе посланец Москвы стал возражать первому секретарю.

Хрущев возмутился:

– Ишь ты, гусь какой! Знаем мы, как ваши работники стараются подмять партийное руководство под себя!

Во Львове к Серову присоединился командированный из Москвы первый заместитель союзного наркома внутренних дел Всеволод Николаевич Меркулов.

Он тоже столкнулся с Хрущевым, который возмущался:

– Чекисты зазнались! Надев форму, считают, что они уже не подчиняются партии. Таких чекистов нужно одергивать.

Меркулов давно уже привык к почтительно-опасливому отношению решительно всех, в том числе и партийных секретарей. Он пожаловался Берии на Хрущева: «О нормальном контакте в дальнейшем между нами не может быть и речи. Я старался держать себя максимально выдержанно и не отвечал на грубости грубостями только потому, что не хотел взять на себя инициативу полного разрыва». Промахнулся Меркулов. Со временем его расстреляют вместе с Лаврентием Павловичем. А Серова, который сумел поладить с Никитой Сергеевичем, не тронут.

Ненависть украинцев к полякам была настолько сильной, что вступление Красной армии на территорию Западной Украины осенью 1939 года прошло спокойно. Красноармейцев встречали цветами как освободителей от польского гнета. Поначалу социальная политика советской власти даже нравилась. Но как только началась ускоренная советизация, настроения изменились.

Заместитель наркома внутренних дел Украины старший майор государственной безопасности Николай Дмитриевич Горлинский 4 ноября доложил в ЦК, что первый эшелон с безработными с Западной Украины доставлен в Сталино (ныне Донецк) для работы на угольных шахтах. Николай Дмитриевич бодро сообщал: «Настроения среди прибывших хорошие. В своих выступлениях они подчеркивали благодарность коммунистической партии и Советскому правительству за освобождение от кабалы и угнетения польской шляхтой и за предоставление им человеческих условий к жизни и труду».

Звучит как издевка. Из 1100 человек горняков было всего пятеро, остальные, как сказано в записке замнаркома, «служащие и люди так называемых свободных профессий: скульпторы, адвокаты, художники, литераторы, врачи». Что они могли делать на угольной шахте? Безработными они стали после прихода Красной армии…

Крестьян оттолкнула насильственная коллективизация. Начались массовые высылки «кулаков». Из родных мест органы НКВД под руководством наркома Серова изгнали почти миллион человек.

Известный кинорежиссер и драматург Александр Петрович Довженко в июле 1940 года поехал на Буковину, куда только что вступили советские войска. Делился впечатлениями:

– Народу там, в Буковине, жилось значительно лучше, чем у нас. Когда у нас едешь поездом, то нигде не встретишь радостных лиц, нарядного убранства. Всюду убогость, бедность, придавленность. А там все красочно, весело, приятно.

Он с горечью говорил:

– Но наши ведут себя плохо: на Западной Украине нас встречали в прошлом году изумительно, а теперь мы довели до того, что там ширится повстанческое движение. Теперь то же самое повторяют в Буковине. Хватают без разбору людей правых и виноватых. Мы туда несем нашу грубость, неделикатность, некультурность. Они удивленно видят, как при нас все разрушается, как все жадно расхватывают вещи.

Именно тогда Организация украинских националистов (ОУН) стала представлять себя единственной защитницей украинского народа.

После Первой мировой западноукраинские земли достались Польше, здесь и зародился между двумя войнами воинственный украинский национализм. Самые деятельные и радикальные сторонники соединения всех украинских земель в единое самостоятельное государство вошли в ОУН. Они взяли на вооружение террор. Идеологи движения объяснили свою позицию: если легальные, политические методы ничего не дают, подневольный народ имеет право на революционное сопротивление государственному террору. Главный враг – поляки, поскольку Западная Украина входила на тот момент в состав Польши. Первоочередная задача – противостояние антиукраинской политике польских властей. А заодно и месть большевикам за подавление национального движения в Советской Украине. Боевики из Организации украинских националистов мечтали о своем государстве, в котором установят национальную диктатуру, избавятся от поляков, русских, евреев и останутся, наконец, одни! Украина – только для этнических украинцев, остальные народы, живущие рядом, – враги, лишние на этой земле: их надо изгнать или уничтожить.

Краевую экзекутиву ОУН на западноукраинских землях возглавил молодой и амбициозный уроженец Галиции Степан Бандера. В 1936 году польский суд приговорил его к пожизненному тюремному заключению за организацию убийств директора Львовской академической гимназии Ивана Бабия и студента Якова Бачинского. Судьбу украинского националиста решил Адольф Гитлер, напав на Польшу 1 сентября 1939 года. Бандера отбывал срок в тюрьме в Бресте, который тогда был польским и именовался Брестом-над-Бугом. Польша рухнула, политические заключенные вышли на свободу. Они сразу же потребовали места в руководстве ОУН, в результате чего организация раскололась на две части: «традиционалистов» возглавил Андрей Мельник, «революционеров» – Бандера.

Разгром и оккупация Польши осенью 1939-го стали праздником для украинских националистов: враг повержен и унижен! На оккупированной немцами польской территории оуновцы оказались в привилегированном положении. Учитывая ненависть украинских националистов к полякам, евреям и русским, немцы формировали из них подразделения вспомогательной полиции. Нацистская Германия не случайно проявила интерес к украинцам. В Берлине исходили из того, что они понадобятся.

Оккупационная администрация позволила учреждать в польском Кракове украинские культурно-просветительские организации. В объединения, которым покровительствовали немцы, входило 50 тысяч человек. Издавались украинские газеты, открылись школы с преподаванием на украинском языке.

Абвер, немецкая военная разведка и контрразведка, видел в украинских националистах возможных пособников в будущей войне против Советского Союза. Украинских боевиков обучали в Данциге¹¹. А Бандера решил, что нацисты дадут украинцам то, в чем им отказывали поляки и русские: независимое государство – Гитлер уничтожит Сталина, а Украина достанется украинцам. Степан Бандера абсолютно неправильно истолковал намерения фюрера…

Нарком Серов еще до войны обещал Хрущеву ликвидировать оуновское подполье в западных областях Украины. В декабре 1940 года чекисты провели серию арестов, взяли около тысячи активистов националистического движения – с оружием, литературой и документами.

Хрущев жаловался Сталину, что судьи заменяют расстрельные приговоры оуновцам тюремным заключением: «В дополнение к посланной Вам шифровке сообщаю новые факты либерального подхода Верховного Суда СССР при определении меры наказания оуновцам и другим участникам контрреволюционных организаций в западных областях Украины». Расстрельная мельница работала с полной нагрузкой, но партийным секретарям и чекистам казалось, что врагов советской власти мало наказывают.

Под крылом Хрущева начинал на Украине будущий генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев: 7 февраля 1939 года его избрали секретарем Днепропетровского обкома партии по пропаганде и агитации. Это был по-настоящему высокий пост. Днепропетровский обком по утвержденной ЦК иерархии принадлежал ко 2-й группе (к 1-й относились только Киевский и Харьковский), численность аппарата превысила 150 человек. Но идеологическая работа Брежневу не нравилась. Он настолько не любил читать, что толком не освоил даже обязательный набор догматических установок. Да и не охота было ему корпеть над бумагами! Через много лет, вспоминая свою идеологическую должность, генсек Брежнев в узком кругу заметил брезгливо:

– Я это ненавижу, не люблю заниматься бесконечной болтовней. Так что еле-еле отбрыкался…

Брежнева поддерживал Константин Степанович Грушевой, с которым они вместе учились в Каменском металлургическом институте. Константин Степанович раньше начал делать партийную карьеру. В январе 1939 года его избрали вторым секретарем Днепропетровского обкома КП(б)У. В 1940 году в обкоме по указанию Москвы ввели дополнительную должность секретаря по оборонной промышленности – в связи с тем, что многие предприятия переходили на выпуск военной продукции. Грушевой предложил поручить это дело своему однокашнику. Кандидатуру Леонида Ильича одобрил возглавлявший Компартию Украины Хрущев, который приезжал в область изучать новые кадры. В апреле 1941 года Брежнева утвердили в новой должности. Ему было всего 34 года. Со всей энергией он взялся за дело, ему хотелось показать себя. Но началась война.

Часть третья. Фронт

Хрущев был по должности включен в состав Военного совета Киевского особого военного округа, которым в 1938–1940 годах командовал командарм 1-го ранга С. К. Тимошенко.

«Сталин знал Тимошенко лучше, чем я, – вспоминал Хрущев. – Еще по Первой конной армии Буденного. Тимошенко вообще был на виду, особенно после репрессирования командного состава Красной Армии в тридцатые годы. На фоне оставшихся командиров Тимошенко выглядел довольно заметно.

Когда я уезжал из Москвы в Киев первым секретарем ЦК КП(б)У, Сталин дал о нем благоприятный отзыв и хорошую характеристику. Правда, характеристика заключалась главным образом в том, что это честный человек, на которого можно положиться».

В результате массовых репрессий командного состава войска округа находились в трудном положении. Но уже через месяц после приезда Семен Константинович вместе с Никитой Сергеевичем подписали постановление Военного совета Киевского ОВО «О состоянии кадров командного, начальствующего и политического состава округа». В нем, среди прочего, значилось:

«В результате большой работы по очищению рядов РККА от враждебных элементов и выдвижению из низов беззаветно преданных делу партии Ленина – Сталина командиров, политработников, кадры командного, начальствующего и политсостава крепко сплочены вокруг нашей партии, вождя народа товарища Сталина и обеспечивают политическую крепость и успех в деле боевой мощи частей РККА».

Сражение за Киев

В сентябре 1939 года Тимошенко был назначен командующим войсками Украинского фронта, части которого вступили на территорию входившей в Польшу Западной Украины, а в феврале 1940 года возглавил Северо-Западный фронт с задачей сокрушить финскую оборону. Участников Польской и Финской кампаний вождь щедро наградил. Тимошенко 21 марта 1940-го стал Героем Советского Союза. Сталину казалось, что с такими проверенными в бою военачальниками он может чувствовать себя уверенно.

Седьмого мая 1940 года Президиум Верховного совета СССР принял указ «Об установлении генеральских и адмиральских званий для высшего начальствующего состава Красной Армии и Военно-Морского флота». Командармы 1-го ранга должны были стать генералами армии. Но Сталин сделал широкий жест: все три командарма 1-го ранга – Семен Константинович Тимошенко, начальник Генштаба РККА Борис Михайлович Шапошников и заместитель наркома обороны Григорий Иванович Кулик получили маршальские звезды. Это вообще был большой день для Тимошенко: именно 7 мая 1940 года Сталин назначил его наркомом обороны СССР вместо показавшего свою некомпетентность Клима Ворошилова.

Перед войной, 14 января 1941 года, Киевский особый военный округ принял Михаил Петрович Кирпонос. В 30-е годы он служил начальником Казанского пехотного училища имени Верховного совета Татарской АССР. Оттуда его забрали на финскую войну. Его 70-я стрелковая дивизия отличилась в боях. 21 марта 1940 года Кирпоносу было присвоено звание Героя Советского Союза, а 4 июня он получил звание генерал-лейтенанта и принял командование войсками Ленинградского военного округа. Имея опыт всего лишь дивизионного командира, Кирпонос сразу получил под свое начало целые объединения войск. Не успел освоиться в новой роли – перевели с повышением в Киев.

Хрущев: «У него не было опыта руководства таким огромным количеством войск. Видимо, других, более подходящих командиров, после кровавой мясорубки 1937–1938 годов, просто не осталось. Отсутствие же опыта потом сказалось на организации боев в ходе столкновений с гитлеровскими войсками. Кирпонос был далеко не Якир!»

(Командарм 1-го ранга Иона Эммунуилович Якир, один из самых храбрых советских военачальников, много лет успешно командовал Киевским округом. Якир и командующий войсками Белорусского военного округа командарм 1-го ранга Иероним Петрович Уборевич следили за современной военной мыслью. Они были сторонниками внедрения новой боевой техники, танков, авиации, создания крупных моторизованных и воздушно-десантных частей. Знаменитые маневры Киевского особого военного округа, организованные Якиром, проводились с 12 по 15 сентября 1935 года. В маневрах участвовали все рода войск и свыше тысячи танков, что произвело сильнейшее впечатление на присутствовавших там военных атташе разных стран. Но в 1937 году Якира арестовали и расстреляли.)

В 3 часа 10 минут 22 июня 1941 года Управление Наркомата госбезопасности УССР по Львовской области доложило по телефону в республиканский наркомат в Киеве, что границу в районе Сокаля перешел ефрейтор 221-го саперного полка 15-й дивизии¹² вермахта «Лисков Альфред Германович, 30 лет, рабочий, столяр мебельной фабрики в г. Кольберг (Бавария)». Он сообщил львовским чекистам, что является коммунистом и членом Союза красных фронтовиков. Главное: «Вечером командир роты лейтенант Шульц отдал приказ и заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки их часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах. Как сторонник Советской власти, узнав об этом, он решил бежать к нам и сообщить».

Подобный случай не был единичным. Начальник штаба округа генерал-лейтенант Максим Алексеевич Пуркаев связался с Генеральным штабом. Занимавший на тот момент пост начальника Генштаба генерал армии Г. К. Жуков вспоминал: «Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик – немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня. Я тотчас же доложил наркому и И. В. Сталину то, что передал мне М. А. Пуркаев». Без десяти девять вечера руководители Наркомата обороны вошли в кремлевский кабинет Сталина. Они убедили вождя привести пять приграничных округов в частичную боевую готовность.

Но приказ в войска Киевского особого военного округа, доложил генерал Пуркаев, пришел с опозданием и «войска прикрытия по плану обороны начали выходить на государственную границу в 4–6 часов утра 22 июня 1941 года, то есть тогда, когда война уже началась».

Многие соединения вообще не успели получить никаких указаний – до того, как немцы начали их бомбить.

Округ переименовали в Юго-Западный фронт.

Командир 9-го механизированного корпуса генерал-майор Константин Константинович Рокоссовский прибыл в Киев с докладом к командующему Юго-Западным фронтом генерал-полковнику М. П. Кирпоносу. «Крещатик, обычно в это время кишевший народом, оглашавшийся громкими разговорами, шумом, смехом и сияющий огнями витрин, был пуст, молчалив и погружен в темноту, – вспоминал Рокоссовский. – Ни одной живой души не видно на улицах. Остановив машину для того, чтобы узнать, где можно найти штаб фронта, я закурил папиросу. И тут же из мрака на меня обрушилось: “Гаси огонь!..”, “Что, жизнь тебе надоела?..”, “Немедленно гаси!..” Раздались и другие слова, уже покрепче. Это, должен признаться, меня сильно удивило. Уж очень истерические были голоса. Это походило уже не на разумную осторожность, а на признаки панического страха».

Рокоссовского принял командующий фронтом: «Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. Заметив, видимо, мое удивление, он пытался напустить на себя спокойствие, но это ему не удалось.

Мою сжатую информацию об обстановке на участке 5-й армии и корпуса он то рассеянно слушал, то часто прерывал, подбегая к окну с возгласами:

– Что же делает ПВО? Самолеты летают, и никто их не сбивает… Безобразие!

Приказывая бросать в бой то одну, то две дивизии, командующий даже не интересовался, могут ли названные соединения контратаковать, не объяснял конкретной задачи их использования. Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать. Я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным».

Константин Константинович был прав. Сам он лучше бы справился с этой должностью. Но он перед войной сидел в тюрьме, пока другие офицеры быстро поднимались по служебной лестнице.

Рокоссовский вспоминал: «Войска Киевского особого военного округа с первого же дня войны оказались совершенно неподготовленными к встрече врага. Их дислокация не соответствовала создавшемуся у нашей границы положению явной угрозы возможного нападения. Многие соединения не имели положенного комплекта боеприпасов и артиллерии, последнюю вывезли на полигоны, расположенные у самой границы, да там и оставили».

Связь отсутствовала, дивизии и корпуса дрались без взаимодействия с соседями, без поддержки авиацией. Попытки Кирпоноса и его штаба вывести войска из-под удара и организовать надежную оборону натыкались на приказы Ставки наносить контрудары. Фронт исполнял указания Ставки и всякий раз терпел неудачу, что воспринималось в штабе фронта крайне болезненно. 28 июня после доклада о неудаче, постигшей 5-й механизированный корпус, который послали в контрнаступление, а он попал в окружение, член Военного совета фронта корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин побледнел, ушел в свой кабинет и застрелился.

Сохранилась запись разговора Сталина с командующим Юго-Западным фронтом М. П. Кирпоносом и членом Военного совета Н. С. Хрущевым.

Сталин:

– Здравствуйте! Первое. Следовало бы при главкоме создать Военный совет и включить в него товарища Хрущева. В Военных советах обоих фронтов могли бы состоять в качестве членов [председатель СНК УССР] Корниец, Бурмистенко и еще кто-либо из секретарей ЦК компартии Украины. Ваше мнение?

Хрущев, Кирпонос:

– С предложением согласны.

Сталин:

– Очень хорошо… Что касается того, чтобы я поддержал вас в деле пополнения и снабжения ваших частей, то я, конечно, приму все возможные и невозможные меры для того, чтобы помочь вам. Но я все же просил вас больше рассчитывать на себя. Было бы неразумно думать, что вам подадут все в готовом виде со стороны. Учитесь сами снабжать и пополнять себя. Создайте при армиях запасные части. Приспособьте некоторые заводы к производству винтовок, пулеметов, пошевеливайтесь как следует, и вы увидите, что можно многое создать для фронта на самой Украине. Так поступает в настоящее время Ленинград, используя свои машиностроительные базы…

Кирпонос после недели боев принял решение отвести механизированные корпуса, чтобы «за 3–4 дня подготовить мощный контрудар». Но через несколько часов ему передали приказ Москвы: «Ставка запретила отход и требует продолжать контрудар. Ни дня не давать покоя агрессору».

А Кирпонос был прав. Армии ежедневно получали приказ переходить в наступление и… отступали на десятки километров в день, потому что приказы не позволяли им зацепиться и создать прочную оборону. Это была, как признавал позднее маршал Советского Союза Василий Данилович Соколовский, «игра в поддавки». Кирпонос не решался спорить с Москвой и доказывать свою правоту.

Хрущев 5 июля сообщил Сталину шифротелеграммой: «Можно организовать в Киеве народное ополчение 50 тысяч человек, Харькове – 50 тысяч человек, Одессе – 40 тысяч человек, Днепропетровске – 40 тысяч человек, городах Сталинской области – 100 тысяч человек, городах Ворошиловградской области – 80 тысяч человек, Днепродзержинске и Кривом Роге – по 15 тысяч человек. Оружия для ополченцев нет».

– Нам нужно оружие, – обратился Хрущев к члену ГКО Г. М. Маленкову.

– Оружия нет, – отвечал Маленков, – а те запасы, которые были, направляются на вооружение рабочих в Москве и Ленинграде.

– Что же нам делать? – спросил Хрущев. – У нас же нет своих оружейных заводов.

– А вы куйте ножи, пики и вооружайте ими рабочих, – посоветовал Маленков.

И. А. Серова еще в феврале отозвали в Москву на повышение (он стал первым заместителем наркома государственной безопасности), и наркомом внутренних дел Украины назначили старшего майора госбезопасности Василия Тимофеевича Сергиенко. Бдительный нарком поспешил доложить в Москву, что Хрущев намерен сдать Киев, не хочет оборонять город. Сталин обвинил Хрущева и командование Юго-Западного фронта в трусости и 11 июля отправил Хрущеву гневную телеграмму:

«Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра.

Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы Укрепрайонов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров».

В реальности, когда немцы подходили к Киеву, именно нарком внутренних дел Сергиенко, как говорится в документах, «проявил растерянность и трусость». Попав в окружение, обреченно сказал подчиненным: «Я вам теперь не нарком, делайте, что хотите». В результате 800 человек из аппарата республиканского Наркомата внутренних дел либо попали в плен, либо погибли. Сам Сергиенко некоторое время жил в оккупированном немцами Харькове, потом все-таки перешел линию фронта. Берия его прикрыл, и Василий Тимофеевич стал заместителем начальника Центрального штаба партизанского движения, в октябре 1943 года – наркомом внутренних дел Крымской АССР. После того как Берия ушел с Лубянки, Сергиенко впал в немилость. Его назначили начальником одного из лагерей, где он создал из заключенных оркестр и услаждал себя музыкой. После смерти Сталина и прихода Хрущева в декабре 1954 года его вчистую уволили из органов, а через несколько дней – лишили и звания генерал-лейтенанта…

Ситуация на фронте ухудшалась с каждым днем. 29 июля начальник Генштаба РККА Г. К. Жуков доложил Сталину, что Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр.

– А как же Киев? – спросил Сталин.

– Киев придется оставить, – твердо сказал Жуков.

– Что за чепуха? – взорвался Сталин. – Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Жуков писал в мемуарах, что предложение оставить столицу Украины и отойти за Днепр стало причиной его отставки с поста начальника Генерального штаба. Жукова отправили командовать войсками Резервного фронта.

В 20-х числах августа немецкие танки Гейнца Гудериана и Эвальда фон Клейста обошли Юго-Западный фронт с флангов. К концу месяца возникла совершенно реальная угроза глубокому тылу фронта. В любой момент Юго-Западный фронт мог оказаться в гигантском котле.

Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Василий Степанович Петров описал, что происходило с войсками, которые попали в окружение на днепровском рубеже:

«Система оперативного руководства войсками исчерпала свои возможности. Сопротивление пошло на убыль. Прекратилось снабжение. Не пополнялся расход боеприпасов, горючего. Моторы глохли, останавливались танки, автотранспорт, орудия. Ни частей, ни соединений не существовало. Пылали бесчисленные колонны на дорогах, а мимо брели толпой тысячи, десятки тысяч людей. Никто не ставил им задач, не торопил, не назначал срок. Они предоставлены сами себе. Хочешь – иди, хочешь – оставайся в деревушке, во дворе, который приглянулся. Кольцо окружения с каждым днем сжималось. Войска Юго-Западного фронта сделали свое дело в великий час войны и сошли со сцены…

Пришла в упадок организационно-штатная структура… Кольцо окружения с каждым днем сжималось. Выли пикирующие бомбардировщики, рвались бомбы. Все пути на восток перехвачены, на буграх – танки, заслоны мотопехоты».

Одиннадцатого сентября главком Юго-Западного направления маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный телеграфировал Сталину: «Промедление с отходом Юго-Западного фронта может повлечь потерю войск и огромного количества матчасти».

Пока кольцо окружения окончательно не замкнулось, еще можно было прорваться. Военный совет фронта просил Ставку разрешить взять артиллерию из Киева и попытаться перекрыть направление главного удара немцев, чтобы не допустить полного окружения. Вместо ответа прилетел маршал С. К. Тимошенко с предписанием С. М. Буденному сдать ему командование Юго-Западным направлением.

Прощаясь с Хрущевым, Семен Михайлович сказал:

– Вот каков результат нашей инициативы.

Тимошенко прибыл с твердым указанием Сталина «покончить с пораженческими настроениями и удержать Киев». Оказавшись на фронте, маршал своими глазами увидел, что положение окруженных войск ухудшается с каждым часом.

«Переменили главнокомандующего, но обстановка не изменилась, так как новый главнокомандующий приехал с голыми руками, – вспоминал Хрущев. – Следует отдать должное Тимошенко. Он отлично понимал обстановку, все видел и представлял, что для наших войск здесь разразится катастрофа. Но каких-либо средств, чтобы парализовать это, не было.

Несколько раз выезжали мы с Тимошенко в войска, как ездили раньше с Буденным. Выезжали, например, как помню, западнее Полтавы. Там у нас была механизированная группа, командовал ею генерал Фекленко¹³. Когда Фекленко увидел нас, буквально глаза вытаращил от какого-то не то изумления, не то страха. Мы попросили, чтобы он доложил обстановку.

Он кратко доложил и тут же попросил:

– Поскорее уезжайте отсюда!

Обстановка была такая тяжелая, что он не был уверен в нашей безопасности. Действительно, там, кроме остатков войск Фекленко, ничего не было. Над нами совершенно безнаказанно летал похожий на У-2 итальянский самолет-разведчик. Враг пользовался безнаказанностью, и даже в дневное время спокойно летал такой тихоход».

На рассвете 14 сентября, после бессонной ночи, начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Василий Иванович Тупиков через голову М. П. Кирпоноса (командующий отказался подписывать телеграмму) и С. К. Тимошенко обратился напрямую в Генеральный штаб с просьбой разрешить войскам вырваться из кольца окружения. Это был последний шанс. Генерал служил в армии с 1922 года, окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, был начальником штаба 33-го корпуса и Харьковского военного округа, а с декабря 1940-го и до начала войны занимал должность военного атташе при постпредстве/посольстве СССР в Германии и одновременно возглавлял резидентуру военной разведки. Штаб фронта он возглавил всего за две недели до этих событий: 29 июля.

Телеграмма Тупикова заканчивалась словами: «Начало понятной вам катастрофы – дело пары дней». Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников, возвращенный на пост начальника Генерального штаба РККА, доложил о телеграмме вождю. Услышав негативный ответ, перечить не посмел и отчитал командующего фронтом: «Генерал-майор Тупиков представил в Генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия и выдержки командиров всех степеней».

Сталин связался со штабом Юго-Западного фронта 14 сентября.

Сталин: Согласен ли товарищ Кирпонос с содержанием телеграммы Тупикова, его выводами и предложением? Отвечайте.

Бурмистенко: У аппарата член Военного совета, здравствуйте, товарищ Сталин. Командующий и я не согласны с паническими настроениями Тупикова. Мы не разделяем его необъективной оценки обстановки и готовы удерживать Киев любой ценой.

Сталин: Я требую ответа у Кирпоноса, командующего. Кто командует фронтом – Кирпонос или Бурмистенко? Почему за командующего отвечает член Военного совета, он что – больше всех знает? У Кирпоноса разве нет своего мнения? Что у вас случилось после нашего с вами разговора 8 августа? Отвечайте.

Кирпонос: Фронтом командую я, товарищ Сталин. С оценкой обстановки и предложениями Тупикова не согласен. Разделяю мнение Бурмистенко. Примем все меры, чтобы Киев удержать. Соображения на этот счет сегодня направляю в Генштаб. Верьте нам, товарищ Сталин. Я Вам докладывал и повторяю вновь: все, что имеется в нашем распоряжении, будет использовано для обороны Киева. Вашу задачу выполним – Киев врагу не сдадим.

Сталин: Почему Тупиков паникует? Попросите его к аппарату. Вы, товарищ Тупиков, по-прежнему настаиваете на своих выводах или изменили свое мнение? Отвечайте честно, без паники.

Тупиков: Товарищ Сталин, я по-прежнему настаиваю на своем мнении. Войска фронта на грани катастрофы. Отвод войск на левый берег Днепра требуется начать сегодня, 14 сентября. Завтра будет поздно. План отвода войск и дальнейших действий разработан и направлен в Генштаб. Прошу Вас, товарищ Сталин, разрешить отвод войск сегодня. У меня все.

На следующий день, 15 сентября, танки Гудериана и Клейста встретились в районе Конотопа и основные силы Юго-Западного фронта – остатки 5-й, 21-й, 26-й и 37-й армий – были полностью окружены… Только в ночь на 18 сентября из Генштаба по радио пришел приказ войскам, оборонявшим Киев, оставить город. Но было поздно. Выполнить распоряжение Ставки уже было невозможно, тем более что у штаба фронта больше не было с ней связи. Окруженные армии были рассечены и утратили боеспособность. Кто мог, вырывался из окружения поодиночке или небольшими группами.

В Киев немцы вошли 19 сентября. В плен попали более 600 тысяч бойцов и командиров, три с лишним тысячи орудий, более 800 танков. При попытке выйти из окружения была разгромлена в роще Шумейково, в 12 километрах от Лохвиц, колонна штаба фронта, погибли командующий фронтом Кирпонос, начальник штаба генерал Тупиков, член Военного совета Бурмистенко.

Из окружения вышел будущий маршал Советского Союза, а тогда командующий 15-м стрелковым корпусом генерал-майор артиллерии Кирилл Семенович Москаленко. «Он был очень злобно настроен в отношении своих же украинцев, ругал их, что все они предатели, что всех их надо выслать в Сибирь, – вспоминал Хрущев. – Мне, конечно, неприятно было слушать, как он говорит несуразные вещи о народе, о целой нации в результате пережитого им потрясения. Народ не может быть предателем.

И я спросил его:

– А как же тогда поступить с вами? Вы, по-моему, тоже украинец? Ваша фамилия – Москаленко?

– Да, я украинец, из Гришино.

– Я-то знаю Гришино, это в Донбассе.

– Я совсем не такой.

– А какой же вы? Ты же Москаленко, тоже украинец. Вы неправильно думаете и неправильно говорите.

Тогда я первый раз в жизни увидел разъяренного Тимошенко. Они, видимо, хорошо знали друг друга.

Тимошенко обрушился на Москаленко и довольно грубо обошелся с ним:

– Что же ты ругаешь украинцев? Что они, предатели? Что они, против Красной армии? Что они, плохо с тобой поступили?

Москаленко, ругая их, приводил такой довод: он спрятался в коровнике. Пришла крестьянка-колхозница, заметила его и выгнала из сарая, не дала укрыться.

Тимошенко реагировал очень остро:

– Да, она правильно сделала. Ведь если бы ты залез в коровник в генеральских штанах и в генеральском мундире… А ты туда каким-то оборванцем залез. Она разве думала, что в ее коровнике прячется генерал Красной армии? Она думала, что залез какой-то воришка».

После гибели М. П. Кирпоноса войска Юго-Западного фронта, вернее, то, что от них осталось, 30 сентября возглавил С. К. Тимошенко. Фактически фронт приходилось формировать заново. Штаб Тимошенко разместился в большом деревянном доме. Там его нашел заместитель военного прокурора диввоенюрист Николай Порфильевич Афанасьев. Сам маршал вместе с Хрущевым расположились на втором этаже. Посредине стоял большой стол, на котором накрыт ужин, у стены – другой стол с картами.

– А, прокуратура уже здесь, – сказал Семен Константинович. – Садись, ужинать будем. Что, судить нас приехал за то, что вместо Берлина мы здесь, как в берлоге медведи, сидим?

Он налил прокурору водки. Афанасьев отказался, сославшись на язву желудка.

Тимошенко не поверил:

– Как хочешь. Знаю я этих юристов. Пьете не меньше других, но втихую.

Тимошенко объяснил, что ситуация тяжелая:

– Некоторые части выходят из окружения. Подходят подкрепления. Так что немцев в Харьков не пустим.

Но немцы взяли Харьков 25 октября. Трагические события первых месяцев войны Хрущев никогда не сможет забыть, этот опыт повлияет на Никиту Сергеевича, когда возникнет спор о роли Сталина в войну.

Сталинград. Кипящие в котле

Почти всю войну Хрущев провел на фронте в роли члена Военных советов различных фронтов.

Еще до Великой Отечественной в военных округах, армиях и на флотах создавались Военные советы в составе командующего (председатель) и двух членов. По Положению, утвержденному 16 мая 1937 года, «Военный Совет является высшим представителем военной власти в округе. Военному Совету подчиняются все войсковые части и учреждения, расположенные на территории округа… Военный Совет подчиняется непосредственно Наркому Обороны». Иначе говоря, командующий лишался единоличной власти над подчиненными ему войсками. Без подписи члена Военного совета его приказ был недействителен. Все приказы должны были подписываться командующим, членом Военного совета и начальником штаба.

В июле 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило, что одним из членов Военного совета становится местный партийный руководитель – секретарь обкома, крайкома или ЦК национальной республики. Это должно было усилить контроль над армией со стороны партийного аппарата.

Должность члена Военного совета фронта требовала высказывать свое мнение по чисто военным вопросам, но у Хрущева, как и других партийных работников, отправленных в армию, военное образование и опыт отсутствовали.

Так чем же должен был заниматься член Военного совета? Тылом? Для этого существовал второй член Военного совета. Политработой? Этим ведал начальник Политуправления со своим аппаратом. Задача первого члена Военного совета – контролировать командующих и докладывать лично Сталину обо всех непорядках.

В январе 1942 года маршал Советского Союза С. К. Тимошенко предложил организовать наступление с Барвенковского выступа, чтобы для начала освободить Харьков, затем Донбасс. Начальник Генштаба маршал Советского Союза Б. М. Шапошников возражал: нельзя наступать, подставляя левый фланг под удар противника. Не слушая голоса скептиков, Сталин охотно подхватил идею наступления, план утвердил и даже запретил Генштабу вмешиваться в эту операцию, чтобы не мешать Тимошенко. Член Военного совета фронта Хрущев, который оставался первым секретарем ЦК компартии оккупированной немцами Украины, конечно же, всей душой стремился к освобождению республики и поддерживал замысел Тимошенко.

Наступление началось 12 мая. Поначалу войска успешно продвигались к Харькову. Сталин упрекнул Генштаб за недооценку идеи С. К. Тимошенко и поздравил маршала. Семен Константинович был на седьмом небе от счастья. Ни в Москве, ни в штабе Тимошенко не заметили, что в районе Краматорска скрытно сосредоточились части 1-й немецкой танковой армии генерал-полковника Эвальда фон Клейста с большим количеством танков.

Через четыре дня, 17 мая, фон Клейст нанес удар. Темп и напор немецкого наступления с каждым днем нарастали. В Москве первый заместитель начальника Генштаба РККА генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский, сознавая грозящую войскам опасность, забеспокоился. Он предложил немедленно прекратить наступление и развернуть имеющиеся силы против танков Клейста.

Сталину жаль было останавливать наступление, и он не прислушался к Василевскому. Тем более что Тимошенко поддерживал в Верховном оптимистическое настроение и по-прежнему сулил победу. 18 мая ситуация ухудшилась. Теперь уже забеспокоилось командование фронта. Решили прекратить наступление и приготовиться к обороне.

Вечером Хрущев вернулся к себе, собираясь лечь спать. Вошел начальник штаба фронта будущий маршал Советского Союза Иван Христофорович Баграмян:

– Я к вам, товарищ Хрущев. Наш приказ отменен Москвой.

– А кто отменил?

– Не знаю, потому что с Москвой разговаривал по телефону Семен Константинович. Он отдал мне распоряжение отменить наш приказ, а сам пошел спать. Я совершенно убежден, что отмена нашего приказа и распоряжение о продолжении операции приведут в ближайшие дни к катастрофе. Я очень прошу вас лично поговорить со Сталиным. Это единственная возможность спастись.

В таком состоянии Хрущев еще Баграмяна не видел.

«Я знал Сталина и представлял себе, какие трудности ждут меня в разговоре с ним, – вспоминал Хрущев. – Повернуть его понимание событий надо так, чтобы Сталин поверил нам. А он уже нам не поверил, раз отменил приказ. Следовательно, теперь следует доказать, что он не прав, заставить его усомниться и отменить свой приказ. Я знал самолюбие Сталина в этих вопросах. Тем более при разговорах по телефону».

Никита Сергеевич решил позвонить сначала в Генеральный штаб. Ответил Василевский.

– Александр Михайлович, отменили наш приказ.

– Да, я знаю. Товарищ Сталин отдал распоряжение.

Хрущев попросил его:

– Александр Михайлович, вы знаете по штабным картам и расположение наших войск, и концентрацию войск другой стороны, более конкретно представляете себе, какая сложилась у нас обстановка. Возьмите карту, Александр Михайлович, поезжайте к Сталину.

– Товарищ Сталин сейчас на Ближней даче.

– Вы поезжайте туда, он вас всегда примет, война же идет. Вы с картой поезжайте – с такой картой, где видно расположение войск, а не с такой картой, на которой пальцем можно закрыть целый фронт. Сталин поймет, что мы поступили совершенно разумно, отдав приказ о приостановлении наступления и перегруппировке наших главных сил, особенно бронетанковых, на левый фланг.

– Нет, товарищ Хрущев, товарищ Сталин уже отдал приказ!

«Я положил трубку и опять стал думать, что же делать? – рассказывал Хрущев. – Звонить Сталину? Она меня обжигала, эта трубка. Обжигала не потому, что я боялся Сталина. Нет, я боялся того, что это может оказаться для наших войск роковым звонком. Если я ему позвоню, а Сталин откажет, то не останется никакого другого выхода, как продолжать операцию. А я был абсолютно убежден, что тут начало катастрофы наших войск…»

Он еще раз позвонил Василевскому:

– Александр Михайлович, вы же отлично понимаете, в каком положении находятся наши войска. Вы же знаете, чем это может кончиться. Единственное, что нужно сейчас сделать, это разрешить нам перегруппировку. Иначе войска погибнут. Я вас прошу, Александр Михайлович, поезжайте к товарищу Сталину.

Но Василевский тем же ровным голосом ответил:

– Никита Сергеевич, товарищ Сталин дал распоряжение.

Пришлось Хрущеву самому звонить Сталину:

«Я знал, что Сталин находится на ближней даче, хорошо знал ее расположение. Знал, что и где стоит и даже кто и где стоит. Знал, где стоит столик с телефонами, сколько шагов надо пройти Сталину, чтобы подойти к телефону. Сколько раз я наблюдал, как он это делает, когда раздавался звонок».

Трубку снял Г. М. Маленков. Поздоровались.

– Прошу товарища Сталина.

Маленков громко сказал вождю, что звонит Хрущев и просит к телефону. Слов Сталина не было слышно.

Маленков сообщил:

– Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему.

Никита Сергеевич повторил:

– Товарищ Маленков, я прошу товарища Сталина. Я хочу доложить товарищу Сталину об обстановке, которая сейчас складывается у нас.

Маленков повторил:

– Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему.

Хрущев: «Не захотел меня выслушать. Вероятно, ему доложил Генеральный штаб, что командованием фронта решение принято неправильное: операция проходит успешно, наши войска, не встречая сопротивления, движутся на запад, а приказ о перегруппировке вызван излишней осторожностью командующего фронтом и члена Военного совета.

Когда я просил, чтобы Сталин взял трубку, он про-ворчал:

– Хрущев сует свой нос в военные вопросы. Он не военный человек, а наши военные разобрались во всем, и решение менять не будем.

Об этом рассказал Анастас Иванович Микоян, который присутствовал при этом».

Хрущев объяснял Маленкову:

– Мы растягиваем фронт, ослабляем его и создаем условия для нанесения нам удара с левого фланга. Этот удар неизбежен, а нам нечем парировать.

Маленков передал все Сталину.

Повторил его ответ:

– Товарищ Сталин сказал, что надо наступать, а не останавливать наступление.

– Перед нами нет противника. Это-то нас и тревожит. Мы видим, что наше наступление совпадает с желанием противника. Мы, принимая решение, все взвесили.

– Товарищ Сталин говорит, что это ты навязал его командующему.

– Вы знаете характер Тимошенко. Если он не согласен, то навязать ему решение невозможно, да я никогда такой цели и не преследовал.

Маленков опять повторил слова вождя:

– Надо наступать.

Разговор окончился…

Только к концу дня 19 мая Тимошенко остановил наступление на Харьков и приказал развернуть войска навстречу танкам Клейста. Но было поздно. 30 мая на Военном совете Юго-Западного направления Тимошенко подвел печальные итоги операции. Общие потери – 230 тысяч красноармейцев, полтысячи танков, три с половиной тысячи орудий и минометов…

Смелости Хрущеву было не занимать.

Его личный пилот полковник Николай Иванович Цыбин во время войны вел дневник. Летал Хрущев на полученных по ленд-лизу американских военно-транспортных самолетах «Дуглас» DC-3 и С-47. Полеты были трудными и опасными:

«19 августа 1941 года. Перелет Харьков – Полтава. Взлет и посадка ночью. Истребители сопровождения побились. Летчики получили легкие ранения».

Машину Хрущева полагалось охранять. Прикрывать полет члена Политбюро отправляли хороших летчиков-истребителей. Но их не учили летать ночью.

«21 декабря 1941 года. Перелет Москва – Рязань – Мичуринск – Воронеж. Плохая погода. Туман. По выходе из тумана обстрел из зенитной артиллерии (района г. Ряжск). Два самолета П-3 сгорели. Экипажи погибли. Остальные четыре самолета вернулись на аэродром».

«12 февраля 1942 года. Перелет Нижняя Дуванка – Россошь – Воронеж. Полет в плохую погоду по всему маршруту: туман и обледенение. Самолеты сопровождения: один сгорел, экипаж погиб; второй сел вынужденно».

«28 февраля 1942 года. Перелет Ростов-на-Дону – Сватово. Полет в плохую погоду, туман в районе Донбасса. Самолеты сопровождения вернулись на свой аэродром».

«4 марта 1943 года. Полет Москва – Мичуринск – Воронеж – Уразово. Полет в плохую погоду. Туман и снегопад в районе Мичуринска и Воронежа. Самолеты сопровождения рассеялись вынужденно, и только один пришел в Уразово спустя несколько минут».

«28 октября 1944 года. Перелет Киев – Ровно – Львов. Участок Ровно – Львов – снег с туманом, обледенение, град. Истребители сопровождения вернулись обратно».

С полковником Цыбиным Никите Сергеевичу повезло. И он ценил своего пилота. А Хрущева ценили в войсках.

Будущий генерал армии Семен Павлович Иванов, во время войны – начальник штаба Юго-Западного, Воронежского, 1-го и 3-го Украинских фронтов – вспоминал:

«Колоритной фигурой был член Военного совета фронта Н. С. Хрущев. Этот небольшого роста, полноватый человек с простецкой улыбкой всегда оставался, если допустимо так сказать, стабилизатором обстановки внутри того круга военачальников, которые руководили войсками в Сталинградской битве.

Ситуация была напряженная, трудились все буквально до изнеможения, поэтому нередко случались нервные срывы, обострялись взаимоотношения. Никита Сергеевич, похоже, предугадывал возникновение таких моментов и сейчас же находил верный тон, успокаивающий конфликтующих. Ведь тогда у нас при одном командующем было два в общем-то равнозначных штаба, причем амбиций у некоторых работников имелось немало.

Если затевался спор, то член Военного совета предлагал обеим сторонам поочередно доложить свои соображения, а затем говорил, что не видит между ними принципиальных расхождений, и очень убедительно высказывал третью, так сказать синтезирующую точку зрения, с которой обычно соглашались все.

Много он делал и в организации снабжения фронтов продукцией сталинградских заводов и фабрик. Постоянно бывал в рабочих коллективах, помогал оперативно решать вопросы взаимодействия предприятий и всех городских служб.

Хрущев отличался неиссякаемым оптимизмом. Ему было свойственно чувство юмора, он умел поднять настроение в самых критических обстоятельствах.

При разговорах со Сталиным Хрущев совершенно преображался. Исчезала его напускная простоватость, он не позволял себе ни одного лишнего слова. Говорил четко, лаконично, показывая свою осведомленность во всех фронтовых делах. Никита Сергеевич не боялся высказывать просьбы, которые, как правило, удовлетворялись. Трудиться рядом с ним было легко и спокойно».

На долю Хрущева выпало участие в Сталинградской битве.

Летом 1942 года немецкие войска перешли в наступление и прорвали оборону в полосе около 300 километров. Ими руководил генерал танковых войск Фридрих Паулюс. В должности 1-го обер-квартирмейстера Генерального штаба сухопутных войск он с мая 1940 года участвовал в разработке всех планов вермахта, в том числе нападения на Советский Союз. В январе 1942-го он принял 6-ю армию, считавшуюся лучшей в вермахте. В августе получил Рыцарский крест. После взятия Сталинграда Гитлер планировал вернуть Паулюса в Ставку. Его ждал пост начальника Штаба оперативного руководства вермахтом. Генерал стал бы ближайшим советником фюрера по военным делам.

Наступление Паулюса поддерживала 4-я танковая армия генерал-полковника Германа Гота. Один из самых известных немецких танкистов, он участвовал во всех кампаниях вермахта, начиная с Польской осенью 1939 года. 23 августа 1942-го танки Гота вышли к Волге.

Через неделю, 31 августа, генералу армии Г. К. Жукову, командовавшему Западным фронтом, позвонил Сталин:

– Оставьте за себя начальника штаба, а сами немедля выезжайте в Ставку.

Вызов Жукова в Кремль почти всегда означал, что на фронте беда. Этот беспредельно жесткий и уверенный в себе человек вселял в вождя уверенность.

Сталин сказал:

– Плохо получилось у нас на юге. Может случиться то, что немцы захватят Сталинград. Не лучше обстоят дела и на Северном Кавказе. Очень плохо показал себя Тимошенко. В самые тяжелые моменты Тимошенко бросал штаб фронта и уезжал с адъютантом на Дон купаться. Мы его сняли. Решили назначить вас заместителем Верховного главнокомандующего и послать в Сталинград для руководства войсками на месте.

Начались переформирования, в конце сентября – начале октября были практически заново созданы сразу три фронта: Сталинградский, Донской и Юго-Западный.

Кого назначить командующим? Вождь уже разочаровался в большинстве своих любимцев. В 1941 году он перепробовал 28 генералов на роль командующих фронтами. Через месяц-другой снимал их с должности. Те, кого он выдвинул в годы массовых репрессий, уничтожив более талантливых и опытных, оказались никудышными полководцами.

Донской фронт принял генерал-лейтенант Константин Рокоссовский. Он чудом уцелел, когда шло уничтожение командных кадров Красной армии. В августе 1937 года Рокоссовский был арестован как польский шпион. Но ему повезло – следствие по его делу затянулось, а потом из тех, кого не успели расстрелять, кое-кого даже освободили. В марте 1940 года отпустили и будущего маршала. Рокоссовский понадобился в самые тяжелые дни.

Сталин был мрачен. Серо-землистое лицо казалось осунувшимся. Глядя Рокоссовскому в глаза, сказал:

– Надо спасать Сталинград!

«Поверьте мне – я вздрогнул, – вспоминал Рокоссовский. – Я знал, что дела на юге идут плохо. Но такая смертельная угроза Сталинграду?»

Рокоссовский был военным до мозга костей. Сражаясь с немцами, нисколько не ощущал их превосходства. Он был не менее талантлив в военном деле, чем его противники. Рокоссовский не выносил командиров, отдававших приказ: стоять насмерть! За этим приказом стояла профессиональная беспомощность. Люди, допустившие немцев к Волге, не умели воевать. А он не считал возможным требовать от солдат, чтобы они стояли насмерть и умирали, компенсируя бездарность своих командиров. Он неизменно находил военное решение, которое позволяло с блеском выполнить задачу без лишних потерь.

Юго-Западный фронт возглавил генерал-лейтенант Николай Федорович Ватутин, недавний первый заместитель начальника Генерального штаба. Его явно ждала виднейшая должность начальника Генштаба, но ему хотелось самому громить врага. Одаренный военачальник, он стал самым молодым командующим фронтом.

Сталинградский фронт принял генерал-полковник Андрей Иванович Еременко. По мнению историков, стойкий и упорный командир, но излишне самоуверенный и непомерно честолюбивый. Но вождь чувствовал себя спокойнее, когда рядом самоуверенные и бравые генералы…

Ожесточеннее боев еще не было. Накануне контрнаступления советские войска удерживали лишь узкую полоску берега и небольшую часть города, от которого остались одни развалины. То и дело схватывались врукопашную. Дрались штыками и ножами. Но сбросить красноармейцев в Волгу и овладеть городом у немцев не получалось.

Девятнадцатого и 20 ноября 1942 года армии всех трех советских фронтов перешли в наступление. Ключевую роль сыграли сосредоточенные на главных направлениях удара четыре танковых и два механизированных корпуса – в общей сложности 900 танков. За три дня наступающие советские войска окружили 17 дивизий 6-й немецкой армии и 5 дивизий 4-й танковой. Рассчитывали, что легко задавят Паулюса, но немцы не собирались капитулировать. Ошиблась и советская разведка: в котле оказалось вдвое, а то и втрое больше немецких войск, чем предполагали.

Немцы сражались упорно. Суровая зима – морозы до 32 °C, сильные ветры с метелями – для советских войск была столь же тяжелой, как и для немцев: войска располагались в открытой степи. Гитлер запретил прорываться из окружения. Обещал Паулюсу, что его выручит генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн. Созданная под его началом группа армий «Дон» должна была пробить кольцо окружения и восстановить связь с 6-й армией. Манштейн считался одним из самых способных немецких генералов. Именно он разработал в 1940 году план операции на Западе, закончившейся полным разгромом объединенных сил французов и англичан. Нажим танковых частей Манштейна был сильным. Фронт генерала Еременко нес потери и пятился назад.

Никита Сергеевич Хрущев, член Военного совета Сталинградского фронта, вспоминал, как Г. К. Жуков, вернувшись с боевых позиций, рассказал:

– Ты знаешь, ехал я к линии фронта, а раненые шли оттуда. И выругался: “А, леворучники!” (тогда гуляло такое слово: подставляли левую руку под пули, чтобы получить ранение и уйти в тыл). Один из них говорит: “Товарищ генерал, леворучники идут потому, что они еще могут ходить, а вот те, которые получили пули в голову, они все там лежат. Я-то видел, сколько их там лежит”. И глянул на меня выразительно. А ведь правду он сказал. Не могу забыть, как он на меня посмотрел пронзительно…

Возникла реальная угроза, что Манштейн прорвется. От окруженных войск Паулюса его танкистов отделяло каких-нибудь сорок километров.

«Если они соединятся, – рассуждал начальник Генерального штаба РККА генерал-полковник А. М. Василевский, – Паулюс уйдет из Сталинграда. Рухнет надежда на уничтожение его группировки в кольце, созданном с таким трудом. И вообще это будет иметь большие последствия для всего хода военных действий».

Василевский уговорил Ставку бросить против Манштейна 2-ю гвардейскую армию под командованием будущего министра обороны СССР и маршала Советского Союза, а тогда генерал-лейтенанта Родиона Яковлевича Малиновского, полководца с непростой судьбой. Летом 1942 года немцы, наступая, смяли Южный фронт, которым командовал Малиновский, и без боя заняли хорошо укрепленный Ростов. Сталин был вне себя. Тогда же у Малиновского исчез адъютант, и это взяли на заметку: а не к немцам ли сбежал? А 25 декабря 1942 года покончил с собой генерал-майор Илларион Иванович Ларин, член Военного совета 2-й гвардейской армии. Он был другом Малиновского с довоенных времен, и воевали они все время вместе. Рассказывали разное. Генерал Ларин вроде бы искал смерти. Выехал на передовую и даже не пытался укрыться от пуль. Он был ранен, а потом застрелился. Ларин оставил записку, которая заканчивалась словами: «Да здравствует Ленин!» В Москве заинтересовались, а почему генерал Ларин написал так, а не «Да здравствует Сталин!». Один из высших чиновников произнес зловещую фразу:

– Может быть, он против товарища Сталина?

Самоубийство видного армейского политработника вызвало подозрение у вождя:

– Что-то у Малиновского не так. Надо проверить. Так все просто не бывает.

Вождь собирался отдать генерала своим чекистам.

Но Хрущев поручился за Малиновского. Тогда Сталин фактически отозвал Хрущева с фронта и отправил проверять, что происходит у генерала. Он продиктовал записку Никите Сергеевичу:

«Тов. Хрущеву

Получил Вашу шифровку насчет Вашего выезда во 2-ю гвардейскую армию для работы там. Я считаю, что Вам придется в ближайшие два месяца остаться там, в Военном Совете 2-й гвардейской армии, и иметь серьезное наблюдение за работой Малиновского.

Не случайно, что во время отступления Южного фронта личный адъютант Малиновского покинул наш фронт и ушел будто бы в партизаны, а на деле, видимо, ушел к немцам. Не случайно также, что член Военного Совета 2-й гвардейской армии и личный друг Малиновского Ларин кончил самоубийством, оставив записку непонятного, странного содержания. Что должна означать в записке Ларина фраза “я не причем”. В чем он здесь оправдывается? Почему Ларин мог думать, что мы тронем его семью, тоже непонятно. Почему в записке Ларина говорится о Родионе как об умном человеке?

А Малиновский набрал в рот воды и молчит, как будто это его не касается. Порасспросите обо всем этом Малиновского, а также об его личном адъютанте, – посмотрим, что скажет. Заберите к себе несколько человек, опытных особистов, и с их помощью организуйте строжайшее наблюдение за Малиновским.

Если вскроется какая-либо фальшь в поведении Малиновского, немедленно сигнализируйте мне, чтобы сразу освободить его под тем или иным благовидным предлогом и заменить другим. Соберите данные о Крейзере¹⁴, возможно, что вполне подойдет для замены Малиновского, если эта замена окажется необходимой.

Регулярно информируйте меня о результатах Вашего наблюдения».

Хрущев выполнил поручение. Он неотлучно находился у Малиновского. Они сдружились. Малиновский вытащил счастливый билет – он понравился Хрущеву, и это определило всю его будущую жизнь.

Никита Сергеевич целый год опекал Родиона Яковлевича. Когда жена покойного члена Военного совета Ларина прислала письмо с обвинениями в адрес Малиновского, Хрущев переслал его Сталину с рекомендацией арестовать ее и допросить, что и было сделано. Все подозрения с Малиновского сняли. Спас его Никита Сергеевич.

Воевал Родион Яковлевич умело. Его 2-я гвардейская армия, свежая, хорошо обученная, оснащенная боевой техникой, остановила танкистов Манштейна, а затем погнала назад. Известный историк Александр Моисеевич Некрич вспоминал: «Это было в ночь под Рождество, 24 декабря 1942 года, под Сталинградом, на внешнем обводе Сталинградского “котла”.

“Некрич, быстро!” – в дверях появился мой начальник капитан Аркадий Квасов. Застегивая на ходу шинель, я полу-бежал вместе с Квасовым к окраинному дому. Сейчас будут допрашивать немцев из армии Манштейна.

В просторной горнице несколько человек. Поглядывают на дверь, видимо, ожидают начальство. Дверь распахивается, и вместе с порывом морозного декабрьского ветра в двери появляется и на секунду замирает фигура приземистого человека. За ним еще кто-то. Хрущев! Член Военного Совета фронта Никита Сергеевич Хрущев, собственной персоной. “Черт побери, – думаю я про себя, – дело-то, видимо, предстоит серьезное”.

Хрущев поочередно здоровается со всеми. Я самый младший по званию, поэтому и представляюсь последним.

“Лейтенант Некрич”, – отчеканиваю я.

Хрущев, улыбаясь, пожимает мне руку.

Итак, Хрущев будет сам беседовать с военнопленными. Он предложит им отправиться в “котел”, в окруженную армию Паулюса и быть как бы живыми свидетелями поражения, которое понес спешивший на выручку Паулюсу генерал-полковник Манштейн.

Хрущев говорит дружелюбно, чуть насмешливо, рассказывает немцам, как гибнет окруженная 300-тысячная армия. “Это бессмыслица!” – восклицает он. И объясняет немцам, что они могут помочь избежать излишнего кровопролития, помочь своим землякам, рассказав им правду. А она очень проста: Манштейн никогда не придет на выручку Паулюсу – он разбит… Военнопленные ушли в “котел”. Они приняли на себя миссию, предложенную Хрущевым».

Окончательный разгром Паулюса поручили Рокоссовскому. Генерал-полковник Еременко обиделся: самая престижная операция – ликвидация окруженных немцев – досталась Константину Константиновичу.

На рассвете 31 января 1943 года советские солдаты стояли у входа в сталинградский Центральный универмаг. Верхние этажи были разрушены, дом выгорел, но в подвале, где до войны был склад, скрывались немецкие генералы во главе с командующим 6-й полевой армией Фридрихом Паулюсом. В этот день фюрер и рейхсканцлер германского рейха Адольф Гитлер присвоил ему высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. Адъютант командующего сделал запись в военном билете. Но положенный жезл и новенькие погоны сдавшийся в плен Паулюс получить не успел.

Красноармейцам бросилось в глаза чисто нацистское объявление: «Не для русских!». Последнее убежище генерал-фельдмаршала Паулюса больше походило на отхожее место, чем на штаб командующего армией. В подвале были два туалета. Повсюду грязь, гадость, нечистоты, человеческие экскременты и еще Бог знает что… Немцы боялись выходить на улицу и справляли нужду прямо в подвале. Спальню Паулюса от помещения штаба отгородили ширмой. Но и сюда проникали смрад и зловоние.

«Паулюс лежал на кровати, когда я вошел, – вспоминал один из советских офицеров. – Он был в шинели и в фуражке. На щеках двухнедельная щетина. Похоже, он начисто утратил мужество».

У схоронившихся в подвале офицеров вермахта оставалось личное оружие. Могли застрелиться. Но предпочли этого не делать. Взявшие их в плен советские офицеры презрительно говорили, что Паулюс и его подчиненные явно не хотели отдавать свою жизнь за Германию.

Жалко выглядевшие сталинградские немцы не походили на победоносных солдат вермахта, покоривших пол-Европы, каких показывала немецкая кинохроника. И уверенные в себе советские солдаты тоже ничем не напоминали жалкие фигуры красноармейцев, которые мелькали в фильмах нацистского министра пропаганды Йозефа Геббельса.

На следующий день после окончания Сталинградской битвы, 3 февраля, самый яркий публицист Великой Отечественной Илья Григорьевич Эренбург, статьи которого на фронте читали и перечитывали, писал в «Красной звезде»: «Немцы называют окружение “котлом”. Что же, большой Сталинградский котел откипел. Но немцам теперь приходится привыкать к окружениям: котлов и котелков довольно много, и в каждом из них варятся немцы. Мы теперь тоже кое к чему привыкли: мы привыкли бить немцев оптом, и это дело мы доведем до конца».

Рокоссовский был произведен в генерал-полковники. Получил только что учрежденный полководческий орден Суворова 1-й степени. 4 февраля 1943-го его вызвали в Ставку. На Центральном аэродроме в Москве он увидел офицеров с золотыми погонами и недоуменно спросил:

– Куда это мы попали?

Тут только ему объяснили, что еще 6 января Сталин ввел погоны. Это стало большим событием, ведь командиры Красной армии с гордостью рассказывали, как в Гражданскую «рубали золотопогонников».

«Сталин увидел нас и бросился навстречу, – вспоминал Рокоссовский. – Не пошел, а побежал, как давно уже не бегал в свои шестьдесят с лишним лет. Невысокий, по-стариковски приземистый и отяжелевший, он пробежал по всему кабинету к нам.

Сталин схватил мою руку и с кавказским акцентом сказал:

– Харашо, харашо, замечательно у вас получилось!»

Позже, в хрущевские годы, военные историки быстро перестроились, и главным в истории битвы стал Сталинградский фронт, где Никита Сергеевич был членом Военного совета, а главным полководцем – Андрей Иванович Еременко. Хрущев произвел его в маршалы Советского Союза.

Возвращение на Украину

Никита Сергеевич Хрущев оставался руководителем Украины и, конечно же, всей душой жаждал освобождения ее от захватчиков.

Когда немецкие войска выбили из Донбасса, руководители украинского комсомола доложили первому секретарю ЦК КП(б)У о подпольной организации в шахтерском поселке Краснодон. 8 сентября 1943 года Хрущев отправил докладную записку Сталину с предложением наградить руководителей подпольной организации «Молодая гвардия». Вождь согласился с предложением. На следующий день был подписан указ Президиума Верховного совета СССР: Олегу Кошевому, Ивану Земнухову, Ульяне Громовой и Любови Шевцовой присвоили звания Героев Советского Союза, еще 45 человек, среди них мать Кошевого, получили ордена. Это был первый случай массового награждения подпольщиков.

Восхищенный подвигом молодежи, в Краснодон поехал генеральный секретарь Союза советских писателей Александр Александрович Фадеев. Думал, ненадолго – написать материал для «Правды». Статья под названием «Бессмертие» появилась в газете 15 сентября 1943 года. Но он увлекся темой. Меньше чем за два года, словно в лихорадочном возбуждении, написал роман «Молодая гвардия»: он вышел в 1945 году и пользовался большим успехом. Читателей подкупало не столько мастерство писателя, сколько сама трагическая история юношей и девушек, которые мужественно и героически держались в застенках немецкой полиции.

Для Восточной Украины возвращение Красной армии означало долгожданное освобождение от немецкой оккупации. Западная Украина, которая вошла в состав СССР лишь осенью 1939 года, встретила восстановление советской власти со смешанными чувствами. Одни были счастливы и видели в красноармейцах спасителей, другие помнили предвоенную ускоренную коллективизацию, когда в Сибирь выселяли мнимых «кулаков» и «врагов советской власти».

В западных областях советская власть вновь столкнулась с украинскими националистами. Но теперь это были вооруженные, обученные и многочисленные силы. В Украинскую повстанческую армию (УПА) охотно вступала молодежь, крестьян постарше – заставляли. Отряды украинских националистов под руководством Степана Бандеры вели кровавую борьбу против наступающей Красной армии и советской власти. Партизанская война развернулась во всех западных областях. Действуя в советском тылу, они отвлекали немалые силы Красной армии от войны с вермахтом. Тем самым бандеровцы затягивали Вторую мировую войну, помогая немцам держать Восточный фронт. Гибли в боях бойцы Красной армии. А внутри Третьего рейха продолжала работать машина массового уничтожения. И в этом тоже есть доля вины бандеровцев.

Отряды УПА численностью от 300 до 500 человек пытались нападать на колонны молодежи, мобилизованной в Красную армию и отправленной на призывные пункты. Обстреливали из укрытий военнослужащих. Нападали на военный транспорт. Минировали железнодорожное полотно, разбирали сотни метров железнодорожных путей, подпиливали рамы мостов. Профессионалы отмечали, что оуновцы продуманно ведут пулеметный, винтовочный и минометный огонь, умело организуют оборону, отрывают окопы и ходы сообщения в полный профиль… Оуновцы убивали всех, кто представлял советскую власть или сотрудничал с ней: директоров машинно-тракторных станций, районных чиновников, занимавшихся хлебопоставками, сельский актив. Поляков вырезали целыми селами, дома их сжигали, имущество забирали.

Руководитель республики Никита Сергеевич Хрущев негодовал. Он пребывал в уверенности, что подавить сопротивление оуновцев не составляет большой сложности. Еще не осознавал, с кем имеет дело. 5 января 1945 года он выступил на совещании секретарей райкомов, начальников райотделов госбезопасности и внутренних дел Ровенской области:

– Я прямо ставлю задачу и требую: до 1 марта расправиться с вооруженными бандитами и ликвидировать их. После 1 марта мы будем наказывать руководство за то, что оно позволит в своем районе какое-нибудь бандпроявление, нападение на наш актив.

Когда во Львов приехал Хрущев, собрали первых секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов. Никита Сергеевич инструктировал аппарат:

– Здесь, в Львовской области, как и в других западных областях, бандеровские кадры старые, испытанные. Вы их не переубедите. Их нужно арестовывать и судить. Не может быть, чтобы крестьянин не знал своих бандитов. У крестьянина, если пропадет гуска, он знает, кто украл его гуску, он знает, кто у него ворует яблоки или мед. Чтобы вас уважал народ, надо показать свою силу в селе, которое особенно поражено бандеровцами. Нужно завести своих людей, свою агентуру, узнать о наиболее враждебно настроенных, выселить их – и прямо днем, не стесняясь. Раз боятся Сибири, прямо и говорить, что в Сибирь их выселяем.

Продемонстрируйте свою силу, требовал Хрущев:

– Один чекист, хороший парень, рассказывал мне, что в хате находился бандеровец и они ничего с ним не могли сделать, так как он спрятался за жену, а жена беременная, он из-за нее и стреляет. Один из наших все-таки как-то смог попасть ему в ногу… А я говорю: чудаки! Бандит не жалеет ни своей жены, ни ребенка. А мы боимся в него стрелять, потому что он спрятался за жену. Вот и скажет народ, что большевики не львы, а куры, нас никто не будет уважать…

Через месяц на собрании львовского областного партийного актива Хрущев вновь вернулся к этой теме:

– Товарищи, в борьбе с оуновцами мы имели большие недостатки и в 41-м году, когда наши партийные товарищи страдали либерализмом. Либерализмом страдали и наши партийные работники, и работники НКВД, и НКГБ. Надо громить врага, надо обязательно громить и тех, кто укрывает бандитов. Надо выселить целые села. Разве можно допустить, чтобы абсолютное большинство населения Западной Украины сочувствовало оуновцам?

Поляки надеялись на восстановление довоенных границ, рассчитывали, что в состав Польского государства вновь войдут Западная Украина и Западная Белоруссия. Но Сталин решил иначе. 1 марта 1944 года Хрущев, выступая на сессии Верховного совета УССР, сказал об этом ясно и определенно:

– Сейчас, когда уже виден конец разгрома немецко-фашистской армии, на законные права народа Украины посягают наши некоторые незадачливые соседи. Товарищи депутаты! Я хочу по этому вопросу сказать несколько слов. Как вам известно, польское эмигрантское правительство в Лондоне предъявляет свои незаконные претензии на земли, принадлежавшие украинскому народу, – на западные области Украины. Украинский народ не допустит того, чтобы исконно украинские земли, воссоединенные в едином государстве по воле самого же населения западных областей Украины, были бы отторгнуты от Советской Украины.

Зал откликнулся бурными продолжительными аплодисментами. В 1944 году польские коммунисты договорились с Москвой и Киевом: поляки уйдут с Волыни и Галиции, украинцы оставят Бещады и Хельмский край. Началось переселение народов. Договор об эвакуации украинского населения с территории Польши, а польских граждан с территории УССР подписали 9 сентября 1944 года в Люб-лине председатель Совнаркома Украины Хрущев и глава Польского комитета национального освобождения Эдвард Осубка-Моравский.

В 1944 году Сталин формально предоставил национальным республикам право ведения внешних сношений, в марте был образован Наркомат иностранных дел УССР. Пост наркома достался драматургу Александру Евдокимовичу Корнейчуку, автору понравившейся Сталину пьесы «Фронт». Подписанный Хрущевым договор с Польшей был его первым опытом в межгосударственной сфере. Уполномоченным по исполнению соглашения назначили молодого тогда Николая Викторовича Подгорного, которого ждала большая карьера.

– Мы заинтересованы в том, чтобы поляки выехали, – внушал Хрущев львовским партийным работникам, – пусть выезжают. Но нужно проводить их не врагами. Мы хотим установить дружеские отношения с польским народом, поэтому надо сделать, чтобы поляки поехали, но не нашими врагами.

Выступавшие на совещании жаловались, что поляки Львов покидать не хотят.

– Я уверен, что лондонское эмигрантское правительство дало директиву не выезжать, – объяснил Никита Сергеевич, – потому что там знают: если поляки выедут, то всякая почва уходит для оспаривания этой территории. В самом Львове, я думаю, большинство поляков будет прислушиваться к Лондону, и я уверен, что будет директива сидеть здесь и готовиться для борьбы за включение этой земли в состав Польского государства. Конечно, это чепуха, этого никогда не будет. Границы установлены, и вопрос решен…

Поляки действительно не хотели уезжать из мест, где родились и выросли. 16 июля 1945 года Хрущев выступал во Львове на совещании секретарей обкомов, начальников областных управлений НКВД И НКГБ западных областей:

– Советское правительство добилось успешного разрешения польского вопроса, в результате чего победило наше толкование Ялтинского соглашения. Я убежден, что часть бандпроявлений, которые мы имели, совершены польскими националистами. Но так как мы поляков мало ловили, то это идет на счет украинских националистов… Нужно сейчас взять хорошенько под наблюдение деятельность поляков, усилить чекистскую работу. Необходимо тех людей, которые у нас на подозрении и есть факты об их реакционной деятельности, арестовывать.

Значительная часть местных жителей принадлежали к униатской, то есть грекокатолической церкви. Собственная церковь делала обитателей западных земель обособленной общностью. Предстоятель униатской церкви митрополит Галицкий и архиепископ Львовский Андрей (Шептицкий) пользовался на Западной Украине непререкаемым авторитетом. Церковь воспринималась западными украинцами как оплот национального духа.

В 1941-м во Львове – центре униатской церкви – духовенство встречало немецкие войска повсеместным звоном колоколов, вручением хлеба и соли, благодарственными речами в адрес фюрера. Советская власть однозначно считала униатскую церковь цитаделью антисоветизма. Униатские священники подозревались в поддержке ОУН-УПА, националистического подполья.

В начале января 1945 года глава Украины Хрущев провел совещание во Львове. Высказался и относительно религиозных дел:

– Нужно знать, сколько у нас православных приходов, сколько католических, сколько униатских, посмотреть монастыри, что там за люди.

– У нас в монастыре около двухсот монахов, – информировал Никиту Сергеевича один из руководителей областного управления госбезопасности.

– Давайте их переселим в Воркуту, – предложил Хрущев.

В Наркомате госбезопасности УССР пришли к выводу, что «грекокатолическая униатская церковь в том виде, в каком она существует в настоящее время, является чуждой нам по влиянию легальной резидентурой Ватикана и активно действующей украинской националистической организацией на нашей территории». Задачу сформулировали так: полностью ликвидировать униатство на советской территории, оторвать грекокатоликов от Ватикана и воссоединить с Русской православной церковью. НКГБ Украины провел грандиозную оперативную комбинацию, которая привела к развалу униатской церкви. Нарком госбезопасности генерал-лейтенант Сергей Романович Савченко доложил Хрущеву, что сформирована Центральная инициативная группа по переводу униатских приходов в православие в городе Львове.

Хрущев, проводя 16 июля 1945 года совещание во Львове, с удовлетворением отметил:

– Об униатах. С ними получилось замечательно. Удар, который мы нанесли по руководству униатов, явился очень удачным. Нам нужно поддержать инициативную группу по переходу в православную веру. Из двух зол выбирают меньшее. Нам выгодно, чтобы униаты перешли в православную веру. Это политика – чтобы оторвать от Рима…

Седьмого декабря 1945 года патриарх Московский и Всея Руси Алексий (Симанский) отправил письмо председателю Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР генерал-майору госбезопасности Георгию Григорьевичу Карпову: «Мы не будем настаивать на быстром и насильственном изменении внешних форм богослужения и даже внешнего вида священнослужителей (одежда, бритье бороды и усов). Важно существенное: православный символ веры; непоминовение Папы, а поминовение Патриарха и своего православного епископа как знак единения с православной церковью; празднование пасхи по Восточной пасхалии; принятие православного календаря с прекращением чествования католических святых».

Менее чем через две недели, 18 декабря, нарком С. Р. Савченко отправил записку союзному наркому госбезопасности В. Н. Меркулову:

«Мы пришли к выводу о необходимости созвать “общегалицкий” собор. Ликвидировать посредством его унию, оформить разрыв с Ватиканом и окончательно воссоединить грекокатолическую церковь с русской православной. Собор мы считаем политически и практически целесообразным провести после выборов в Верховный Совет СССР, то есть ориентировочно во второй половине февраля или первой половине марта 1946 года.

Для проведения собора просьба войти с ходатайством к Правительству СССР об отпуске 500 тысяч рублей – с тем, чтобы эта сумма была переведена Московской патриархии, которая, в свою очередь, должна перевести деньги в адрес Центральной инициативной группы».

Работа собора во Львове началась 9 марта 1946 года с православного богослужения в кафедральном соборе Святого Юра, который был центром униатства. После богослужения православные епископы приступили к церковно-каноническому воссоединению делегатов собора с православием. Была зачитана специальная молитва. Каждый из делегатов исповедовался у епископа и был благословлен уже как православный священник. Униатская церковь прекратила свое существование. Делегацию собора приняли Хрущев и председатель Верховного совета Украины Михаил Сергеевич Гречуха. Спецоперация завершилась. И только через много лет станет ясно: униатская церковь не исчезла, а ушла в подполье, и со временем окажется объединяющей силой в противостоянии московской власти…

Борьба с повстанческим подпольем продолжалась. Руководитель Советской Украины старательно демонстрировал жесткость. 20 мая 1945 года заместитель наркома внутренних дел СССР комиссар госбезопасности 2-го ранга Василий Васильевич Чернышов направил своему начальнику Лаврентию Павловичу Берии докладную записку:

«НКВД СССР получено на заключение письмо секретаря ЦК КП(б)У тов. Хрущева и проект Указа Президиума Верховного Совета СССР “О применении каторжных работ в качестве меры наказания”.

Тов. Хрущев в своем письме пишет, что есть такие случаи в судебной практике, когда лишение свободы на 10 лет является слишком мягким наказанием и суды в этих случаях вынуждены применять расстрел, не имея в своем распоряжении иного более сурового наказания, чем 10 лет лишения свободы.

В связи с этим тов. Хрущев предлагает почти по всем статьям Уголовного Кодекса, предусматривающим в виде предельной санкции высшую меру наказания, дополнительно ввести осуждение к каторжным работам на срок от 15 до 20 лет.

Эта мера наказания тов. Хрущевым мотивируется также желанием сохранить физически здоровых людей для использования на работах в отдаленных и особо тяжелых местностях Советского Союза.

Докладываю наши соображения:

1. Каторжные работы, как специальная мера наказания, введена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года за преступления, совершенные в военное время, применяются к лицам – пособникам врагу в расправах и насилиях над гражданским населением и пленными красноармейцами.

За все время применения данного Указа осуждено к каторжным работам немного более 29 тысяч человек.

Широкое распространение новой тяжелой санкции наказания в виде каторжных работ к концу победоносной войны вряд ли явится целесообразным. Тем более, что фактическое применение высшей меры наказания за последние годы было очень незначительным и в случаях действительно крайней нужды.

2. Опыт принуждения к каторжным работам, проводившийся до настоящего времени, показывает, что большое число осужденных каторжников является нетрудоспособными (из 29 000 человек почти 10 000 нетрудоспособны) и не могут быть привлечены ни к каким работам, в том числе каторжным. В целях реальности наказания пришлось бы в законе “О введении каторжных работ” делать оговорку о применении этой санкции только к физически здоровым людям, что осложнило бы на практике работу судов, а закон сделало бы менее устойчивым.

3. Применение труда каторжников в условиях лагерей НКВД СССР является сложным, так как из одних каторжников, как правило, укомплектовать производственный лагерь невозможно и приходится добавлять специалистов из вольнонаемных или осужденных к другим мерам наказания.

Опыт работы с каторжниками в Воркутинском угольном лагере показывает, что осужденные к каторжным работам на 15–20 лет в условиях специального режима для каторжников теряют перспективу выдержать до конца срока, 15–20 лет, режим и условия каторжных работ. Отсюда моральная подавленность и полное отсутствие стимула для труда, а в результате труд каторжников значительно менее эффективен, чем труд обычных лагерников, при этом потеря трудоспособности через 5–6 лет почти обязательна.

Исходя из вышеизложенного, считал бы целесообразным предложение тов. Хрущева не принимать».

Недовольный Никита Сергеевич объяснял чекистам, как следует работать:

– Я придаю большое значение служебным собакам. Надо с товарищами [министром внутренних дел СССР С. Н.] Кругловым и [министром госбезопасности В. С.] Абакумовым поговорить, может быть, в войсках взять. Надо, чтобы из других республик помогли лучшими, хорошо дрессированными собаками. Преследовать бандитов в лесах – собаки лучшее средство, потому что собака ведет по следу. Охотники ими пользуются, а тут некоторая аналогия есть…

Идея использовать служебных собак Хрущева не оставляла. Через несколько лет, в марте 1949 года, на межобластном совещании он вновь к ней вернулся:

– Это замечательное животное и незаменимое. Говорят: снег стаял и трудно искать бандита. А вы возьмите собаку, она по свежему следу поведет вас прямо к схрону. Вы найдете свою дичь.

Он обратился к заместителю министра госбезопасности УССР генерал-майору Виктору Александровичу Дроздову:

– Товарищ Дроздов, разве не можем завести на Украине несколько десятков хороших собак? Посмотрите, как мы напугаем бандитов! Бандит оставляет след, а пес найдет. Если этот слух разнесется, то во всяком случае будет полезен.

В зале смех.

– Оуновцы, наверное, удивляются, почему чекисты не пользуются собаками. Немцы против наших партизан часто применяли собак. Партизаны жаловались, что им очень трудно бывало…

Хрущев требовал от чекистов вести себя храбрее:

– Надо, товарищ Савченко, предложить некоторым нашим людям переодеваться в штатское, ходить по ночам. Бандиты ходят ночью по двое и не боятся, а почему наши люди должны обязательно ходить со взводом? Надо маскироваться, переодеваться, чтобы проникать в район без чекистской формы, которая демаскирует людей. И надо улучшить работу с дворниками, иметь свою агентуру. Поставить лучше обслуживание города, следить за передвижением, выявлять беспаспортных. Паспортный режим во Львове имеется, его надо только усилить.

– Существовал здесь режим так называемой запретной зоны, – с надеждой в голосе подсказал первый секретарь Львовского обкома партии Иван Самойлович Грушецкий.

– Этого нельзя, – осадил хозяина области Хрущев. – Тогда вы в городе поставите такую цепочку, чтобы никто не выезжал и не приезжал. Но это город, где живет народ. Мы призваны обслуживать народ, служить. И нельзя создавать такие условия, чтобы никто не приезжал и не выезжал ради того, чтобы нашим бюрократам легче жилось. Нельзя, чтобы десять или сто бандитов держали в напряжении полмиллиона людей. Уж вы действительно преувеличиваете силы врага.

Хрущев советовал партийным работникам и чекистам:

– Нужно, чтобы секретари обкомов и начальники управлений НКВД и НКГБ и, соответственно, районные руководители, составили справки – списки банд. Сводки, которые я получаю от вас, очень скудные, от них уже мутит, там столько пишут глупостей. Некоторые из вас подписывают, не читая, а я должен читать.

Начальники райотделов жаловались, что у них нет автотранспорта. Пока войска приезжают в село, бандиты уже ушли в лес:

– Мы пешком идем, машины у нас нет.

Хрущев недовольно отвечал:

– Банды тоже не на машинах! На машины не рассчитывайте, машин не дадим. А нужно за счет увеличения скорости вокруг своей оси.

Еще не закончилась война, а Хрущев, выступая 6 января 1945 года во Львове на совещании секретарей обкомов, начальников областных управлений НКВД И НКГБ западных областей, призвал:

– Нужно провести перепись населения каждого села и хутора… Такой-то где – не знаем. Значит, сказать, что предупреждаем: если не явится, ну, предположим, через десять дней, вся ваша семья будет выселена. Распишитесь в том, что вам об этом объявлено. Это, конечно, наведет страх, ну, а нам это и нужно.

Хрущев советовал руководителям карательных органов: среди бела дня вызывайте уважаемых в селе людей в райотдел, а потом распускайте слухи о том, что они сотрудничают с чекистами… За это бандеровцы убивали. Никиту Сергеевича это, похоже, не смущало. Из его выступления 19 сентября 1946 года на межобластном совещании секретарей обкомов, начальников областных управлений госбезопасности и внутренних дел:

– Нужно выезжать в села, вызвать 5—10 человек, в том числе можно вызвать несколько кулаков. Мы имели случаи, когда вызывали кулаков, говорили с ними о хлебе, а потом бандиты приходили к ним и убивали. Пусть уничтожат несколько кулаков. Если бандиты начнут применять массовый террор, то народ вынужден будет еще более активно стать вокруг нас.

Никита Сергеевич настаивал на том, чтобы партийные работники контролировали чекистов:

– От секретарей обкомов мы требовали, чтобы они знали о состоянии работы с агентурой, требовали улучшения этой работы. И это правильно. Ведь партийный руководитель стоит выше, чем работник МГБ, он более развит, имеет больший опыт, лучше подготовлен политически. Кто контролирует работу МГБ? Как правило, только вышестоящие начальники. Я считаю, что партийные руководители должны проверять работу органов МГБ. Нужно сговориться с товарищем Абакумовым и определить, как нужно проверять агентурную работу органов МГБ. Агентурная работа – это главное в борьбе с украинско-немецкими националистами.

Часть четвертая. До и после смерти Сталина

Хрущев пытался наладить жизнь на Украине. Получалось не очень. Выступая на совещании по производству товаров широкого потребления, он демонстрировал товары, выпускаемые промышленностью республики:

– Вот, товарищи, мне дали детские ботиночки. Эти ботиночки надеть ребенку невозможно, потому что гвозди в пятку впиваются. Это мелочь, сам потребитель может это исправить, но зачем же фабрика выпускает товар, который в магазине надеть на ногу нельзя? Вот кукла. Какая уродливая кукла! Такие куклы сделаны не для развлечения детишек, а для того, чтобы их пугать.

Вместе с Кагановичем. И без него

Жизнь на освобожденной от оккупантов территории была крайне тяжелой. Даже столицу республики – Киев – не сразу смогли восстановить. Первомайская демонстрация шла по Крещатику, но самого Крещатика фактически не существовало, вместо домов – руины.

– Вчера ехал по одной улице, – негодовал Хрущев, – и видел, как лежали два инвалида с костылями и просили милостыни. Это позор! Почему такое допускают? Я считаю, что это недосмотр милиции. Молодые люди, а просят милостыню. Куда это годится? Что мы, не можем инвалидов устроить? Есть среди них и неплохие люди. Но они морально опустились. Надо их выравнять, надо поработать с ними.

Никому не нужных инвалидов войны не только в Киеве, а по всей стране милиция убирала с улиц, чтобы они своим видом не портили настроение начальству.

Никита Сергеевич приехал в Ровно. На совещании отчитал первого секретаря обкома Василия Андреевича Бегму:

– Город приведите, товарищи, хотя бы в относительный порядок. Заезжаю в райком. Кто будет уважать таких людей? Сидят – холод, грязища, стыдно смотреть. Заезжаю в другой райком – лестница и окна разбиты, помои выливают здесь же. В старое время за это бы посадили. И секретаря райкома за это надо бы посадить на десять суток, чтобы ему жена приносила обед в каталажку. Наведите порядок, товарищи! Товарищ Бегма, проверьте – это дело государственное. Некоторые были, которые говорили, что это буржуазные предрассудки, без мытья жить можно.

В зале охотно смеялись.

– Я рабочий, котлету рукой буду есть, – с готовностью подтвердил Алексей Илларионович Кириченко, секретарь ЦК компартии Украины. Недовольный Хрущев оборвал его:

– У хорошего культурного рабочего квартира была чистенькая, и сам одевался бедно, но по возможности чисто, аккуратно.

Никита Сергеевич остался крайне недоволен областным руководством:

– Город нужно привести в порядок. Ровно отопить надо. Что вы за руководители? Как вас городское население может уважать, когда вы никакой заботы не проявляете? Я приехал в Чертков – совещание в театре. Пришел, снимаю пальто, но мне говорят: «Товарищ Хрущев, не снимайте пальто, там холодно». Зашел – холод ужасный. Секретарь обкома приглашает: «Оставайтесь, вечером у нас спектакль будет, хорошие актеры выступают». Я говорю: «Товарищи, мне стыдно будет смотреть, как будут корчиться от холода актеры, а тут сидит председатель Совнаркома Украины¹⁵». Это просто позор. Избавьте меня от этого несчастья! Вы ждете меня, чтобы я приехал и сказал, что надо убирать уборную? Это каждой женщине известно, что надо убирать, чтобы было чисто…

В Тернопольской области неспособность секретарей райкомов обустроить здания собственных партийных комитетов вызвала нескрываемое раздражение хозяина республики:

– В таком состоянии помещение райкома партии может держать только плохой хозяин. Это же позор: окна разбиты, перекошены, грязные. Кто из коммунистов может уважать руководителя, если он не в состоянии помещение отопить? Коммунисты говорят: лучше бы вы замерзли, тогда другие пришли бы вместо вас!

Зал зааплодировал.

В каждой области Хрущеву наперебой жаловались на невозможность обеспечить людям элементарно комфортную жизнь. Секретари райкомов робко информировали Никиту Сергеевича о том, что им не только газеты, но и срочные телеграммы из обкома не доставляют. Хрущев злился:

– Почему так выходит? Четыре раза в месяц районы получают газеты. Куда это годится? Во время Екатерины почта работала лучше, а машин тогда не было. Болтаем, болтаем, а воз и ныне там. Газет не даем, связи не даем. Куда это годится!

– У нас нет кино, – робко обратился к нему один секретарь райкома. – Сколько ни ставили этот вопрос, ничего не выходит. Я поехал сам в трест кинофикации и взял аппарат. Но вот уже две недели, как киномеханик испортил аппарат. Сами не можем отремонтировать. И сколько я ни просил мастера прислать…

Хрущев вышел из себя:

– Что, без меня нельзя решить этот вопрос? Что это за обком такой безрукий!

Он не переставал поражаться беспомощности и неумелости своих подчиненных. Это удивление не оставит его до самого конца политической карьеры. Предположить, что это неминуемое следствие кадровой политики советской системы, он себе позволить не мог…

Осенью 46-го начался жестокий голод. Это был тяжелейший год – из-за небывалой засухи собрали втрое меньший урожай, чем рассчитывали. 16 сентября 1946 года Совет министров СССР поднял цены на товары, которые продавались по карточкам. 27 сентября вышло Постановление Совмина СССР и ЦК ВКП(б) «Об экономии в расходовании хлеба» – оно сокращало число людей, которые получали карточки на продовольствие. Лишиться карточек было тяжким ударом: чем кормить семью? Купить в магазинах было нечего!

Зато номенклатура обосновывалась со всеми удобствами. Обустройством быта Хрущева занимались на высшем уровне. В феврале 1945 года было принято Постановление Политбюро ЦК КП(б) Украины под высшим грифом секретности «Особая папка»:

«а) Создать спецбазу Наркомата торговли при Шестом отделе НКГБ УССР (с которой питается член Политбюро ЦК ВКП/б/). Открыть для этой базы отдельный счет и выделить оборотные средства;

б) выдавать наряды на необходимый ассортимент продуктов, а также на промтовары через Совнарком УССР и наркоматы, по заявкам начальника Шестого отдела НКГБ УССР;

в) при спецбазе создать подсобное хозяйство, портняжную и сапожную мастерские».

Упомянутый 6-й отдел НКГБ Украины ведал охраной члена Политбюро ЦК ВКП(б) Хрущева, отвечал за продовольственное снабжение Никиты Сергеевича и его семьи, нанимал сапожников и портных, которые шили ему обувь и одежду…

Когда карточную систему, введенную во время войны, отменили, это сказалось и на положении номенклатурных работников. В соответствии с указаниями Москвы украинские ЦК и Совет министров 14 января 1948 года приняли Постановление:

«1. Отменить с 1 января ныне действующий порядок бесплатного отпуска продовольствия, выдачу денежно-продовольственных лимитов на промтовары руководящим советским и партийным работникам.

2. Прекратить расходование средств из фонда улучшения социально-бытового обслуживания на бесплатный отпуск продуктов на дачи и другие виды бесплатной выдачи продовольствия и промтоваров руководящим советским и партийным работникам.

3. Установить с 1 января руководящим советским и партийным работникам УССР, которые получают в настоящее время бесплатно продовольствие, выдачу дополнительно к получаемой ими заработной плате временного денежного довольствия в размере от 2-х до 3-х должностных окладов в месяц».

Партийное начальство продолжали снабжать закрытым порядком. Только за продукты и одежду теперь нужно было платить. Но оклад у первого секретаря обкома был высоким, а цены низкими. Вопрос о деньгах не стоял.

Хлебозаготовки 1946 года оставили Украину без хлеба. Однако же в нехватке хлеба обвиняли колхозников, «разбазаривавших государственный хлеб». Пересажали председателей колхозов. Сталин приказал выкачивать зерно и оставил деревню без хлеба.

«Голод 1946 года как бы продолжал трагедию голодомора 1933 года, – вспоминал секретарь ЦК КПУ Александр Семенович Капто. – Умерших не успевали выносить не только из сельских хат. Они лежали у забора, у опустевшего магазина, просто во дворе. Многие высохли настолько, что тела, казалось, хватало только для заедавших вшей, другие опухли до неузнаваемости».

По данным органов внутренних дел республики, к лету 1947-го больше миллиона человек страдали от дистрофии. Триста с лишним тысяч, надеясь спасти, госпитализировали. 46 тысяч жителей Украины умерли от голода. Попытки Хрущева добиться от Сталина выделения хлеба успехом не увенчались. Никита Сергеевич представил вождю записку с описанием бедственной ситуации в республике. 20 октября 1946 года он получил уничтожающий ответ:

«Тов. Хрущеву

Копия: членам и кандидатам Политбюро.

Я получил ряд Ваших записок с цифровыми данными об урожайности на Украине, о заготовительных возможностях Украины, о необходимом количестве пайков для населения Украины и тому подобное.

Должен Вам сказать, что ни одна из Ваших записок не заслуживает внимания. Такими необоснованными записками обычно отгораживаются некоторые сомнительные политические деятели от Советского Союза для того, чтобы не выполнять задания партии.

Предупреждаю Вас, что если Вы и впредь будете стоять на этом негосударственном и небольшевистском пути, дело может кончиться плохо».

Хлебная история не прошла Хрущеву даром: Никита Сергеевич попал у Сталина в опалу. В марте 1947 года вождь лишил его положения единоличного руководителя республики. Формально произошло разделение постов первого секретаря ЦК КП(б) Украины и председателя Совмина: Хрущев остался главой республиканского правительства, а первым секретарем украинской Компартии Сталин отправил в Киев своего проверенного соратника – члена Политбюро ЦК ВКП(б) Лазаря Кагановича.

Одновременно секретарем ЦК республики по сельскому хозяйству назначили Николая Семеновича Патоличева, начальника Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б). Они вместе с Кагановичем 3 марта 1947 года на поезде двинулись в Киев. На вокзале их провожали родственники и многочисленные подчиненные. «Настроение у Кагановича было великолепное, – вспоминал Патоличев. – Он безмерно радовался назначению на Украину. Со многими обнимается, жестикулирует, громко смеется, шутит. К некоторым подходит прощаться по два-три раза. Впопыхах попрощался даже со мной».

Николай Семенович принял безудержный энтузиазм Лазаря Моисеевича за чистую монету. На самом деле едва ли Каганович стремился на Украину. Ему не хотелось покидать столицу и отдаляться от Сталина. Но по въевшейся в плоть и кровь привычке демонстрировал счастье и радость при исполнении нового указания вождя. Потому и выжил. А если бы позволял себе выражать сомнение в мудрости сталинских назначений и поручений, отправился бы в мир иной вслед за многими другими членами Политбюро.

Освобожденный от партийной должности Хрущев сказал, что «доволен приездом Лазаря Моисеевича», но затаил обиду. Каганович с его бешеным темпераментом снимал тех, кто ему не нравился, и продвигал новых людей. Он был резким и жестким, мог вспылить и накричать… Но Сталин недолго продержал его на Украине. Лазарь Моисеевич в том же году вернулся в Москву, и в декабре Хрущев вернул себе должность первого секретаря республиканского ЦК. Правда, пост председателя Совмина пришлось уступить, его занял Демьян Коротченко, уже возглавлявший украинское правительство в 1938–1939 годах.

Вновь возглавив Компартию, Хрущев 17 января 1948 года отправил Сталину записку с предложением издать закон о мерах воздействия колхозной общественности на «преступные и паразитические элементы на селе». Доложив об успехах колхозного строительства на Украине, он попросил помощи в борьбе с теми, кто «не желает приобщаться к общественно полезному труду, а живут тунеядцами на шее у честных колхозников – многие разложились и встали на порочный путь еще во время немецкой оккупации и не хотят возвращаться к честному труду». Никита Сергеевич хотел получить право изгонять «сомнительных» людей из республики: «Мне кажется, следует издать закон, которым предоставить общим собраниям колхозников или общим собраниям крестьян села право выносить приговоры о выселении из села за пределы Украинской ССР наиболее злостных и неисправимых преступников».

Союзные министры госбезопасности В. С. Абакумов и внутренних дел С. Н. Круглов в 1948 году выполнили директиву Политбюро ЦК ВКП(б) о высылке с Украины «вредных элементов в деревне, которые могут подорвать трудовую дисциплину в сельском хозяйстве, угрожать своим пребыванием в селе благосостоянию колхоза». Фактически это было решение о новом раскулачивании.

Под началом Хрущева делал карьеру Леонид Ильич Брежнев. Через год после войны, 18 июня 1946 года, его уволили в запас, а 30 августа утвердили первым секретарем Запорожского обкома и горкома КП(б)У. Вторым секретарем сделали Андрея Павловича Кириленко, который на многие годы станет его верным соратником. Кириленко был человеком надменным и сухим, но, разумеется, не с начальством. У них с Брежневым сложились дружеские отношения, сохранившиеся до конца жизни.

Город был совершенно разрушен войной. Пострадал крупнейший в стране металлургический завод «Запорожсталь». Знаменитая Днепровская гидроэлектростанция была взорвана. Восстановительные работы начались еще до Брежнева, но «Запорожсталь» никак не удавалось запустить. Начальником строительства утвердили Вениамина Эммануиловича Дымшица, потом он станет заместителем председателя Совета министров СССР. Брежнев ценил его строительные таланты и полностью ему доверял.

Леонид Ильич запомнился человеком, который не хотел себя утруждать и отлынивал от работы. Но это произошло, когда он стал пожилым. А пока был молодым и еще только поднимался по карьерной лестнице, сил не жалел.

Брежнев и Дымшиц рапортовали Сталину о восстановлении первой очереди «Запорожстали». Леонид Ильич получил свой первый орден Ленина. Как положено, его выдвинули в депутаты областного совета и в Верховный совет Украины. Но в Запорожье он не задержался.

Каганович и Хрущев перевели понравившегося им Брежнева в Днепропетровскую область, одну из крупнейших на Украине. Днепропетровск Леонид Ильич нашел в столь же бедственном положении, что и Запорожье, – шахты затоплены, заводы разрушены, дома сожжены, центр города лежал в руинах. «Города по существу не было, – вспоминал крупный партийный работник Федор Тимофеевич Моргун, который после войны учился в Днепропетровском сельскохозяйственном институте, – город был мертв. Водопровод и транспортные коммуникации бездействовали». Восстановлением города днепропетровцы в немалой степени обязаны Брежневу. Работа в Днепропетровске оставила у Леонида Ильича добрый след в памяти. Он всегда с удовольствием приезжал в город, заходил в обком, где был равно внимателен со всеми – от уборщицы до первого секретаря. У него была завидная память на лица. Впоследствии в особом фаворе оказались те, кто начинал с ним в Днепропетровске. Преданные Брежневу люди, они составили костяк его команды. Будущий член Политбюро ЦК КПСС и глава Советской Украины Владимир Васильевич Щербицкий начинал свою партийную карьеру на родине Леонида Ильича в Днепродзержинске, а потом его еще и перевели в Днепропетровск, где он сменил Кириленко. Дружеские отношения с тех пор связывали всех троих – Брежнева, Кириленко, Щербицкого.

В июле 1950 года Леониду Ильичу пришлось распрощаться с Днепропетровском. Никите Сергеевичу Хрущеву поручили подыскать нового первого секретаря для Молдавии. Он отправил в Кишинев Брежнева. На пленуме ЦК компартии Молдавии зачитали представление ЦК ВКП(б):

– Товарищ Брежнев в партии свыше двух десятков лет, молодой сравнительно товарищ, сейчас в полной силе. Он землеустроитель и металлург, хорошо знает промышленность и сельское хозяйство, что доказал на протяжении ряда лет своей работой в качестве первого секретаря обкома. Человек опытный, энергичный, моторный, он прошел всю войну, у него есть звание генерала, и руку он имеет твердую…

Возращение в Москву

В конце 1949 года первый секретарь ЦК Компартии Украины Никита Сергеевич Хрущев поехал во Львов. В Лесотехническом институте он провел митинг, посвященный убийству писателя Галана. Прозаик, драматург и публицист Ярослав Александрович Галан был последовательным противником украинского национализма и поклонником советского строя. После войны он писал страстные статьи против ОУН и УПА и антицерковные памфлеты. Националистическое подполье ненавидело писателя. В октябре 1949 года оуновский боевик 11 раз ударил гуцульским топором Ярослава Галана в его собственной квартире. Это была месть за его статьи против униатской церкви. Боевика поймали, судили и приговорили к смертной казни.

Во время выступления Хрущеву передали записку, что Сталин просит позвонить. Хрущев закончил речь, поехал на временную квартиру, на которой остановился во Львове. Здесь была развернута ВЧ-связь, Никита Сергеевич соединился с Москвой. Сталин только что вернулся из отпуска, в котором находился три месяца.

Ничего не объясняя, вождь спросил у Хрущева:

– Когда вы можете приехать в Москву?

– Если нужно срочно, могу завтра.

– Хорошо, – сказал Сталин и, по обыкновению не прощаясь, повесил трубку.

Разговор был настолько коротким, что опытный Хрущев встревожился: зачем вызывают, что его ждет в Москве? Позвонил главному кадровику Г. М. Маленкову, который знал все, что происходит в аппарате.

Георгий Максимилианович успокоил Никиту Сергеевича:

– Тебя вызывают из хороших побуждений. Подробности узнаешь, когда приедешь.

В Москве развивалась сложная интрига. В октябре 1949 года на имя вождя пришло письмо, под которым стояли заведомо придуманные подписи. В письме говорилось, что в Москве возник заговор против Сталина, совсем как в Ленинграде. А по «Ленинградскому делу» уже начались аресты высших чиновников и партфункционеров, которые, как показалось Сталину, позволили себе излишнюю самостоятельность. Многих ждал расстрел, остальных – лагеря и «волчьи билеты».

Теперь главной мишенью авторов малограмотного письма был руководитель Москвы Георгий Михайлович Попов:

«Большевики Московской организации вполголоса заговорили, пока в кулуарах, о том, не пришел ли момент своевременного вскрытия давно назреваемого гнойника в головке нашей организации. Речь идет о весьма подозрительной политике, проводимой секретарем МК ВКП(б) т. Поповым…

Попов самый молодой из секретарей ЦК. Будучи одержим титовской манией вождизма, его одолевает мысль в будущем стать лидером нашей партии и народа…

На банкете по случаю 800-летия Москвы один из подхалимов поднял тост:

– За будущего вождя нашей партии Георгия Михайловича.

Присутствующий Попов пропустил мимо ушей и будто согласился с прогнозом. Тогда как нужно было одернуть дурака или после обсудить о его партийности…

Попов расставляет свои кадры везде, где может, с тем что бы в удобный момент взять баранку руля страны в свои руки. Таким образом, Попов соревновался с ленинградцами в расстановке “своих” людей. Шла подготовка к захвату лидерства. В Москве начали поговаривать, что Попову дорога расчищена на этом пути.

В кругах МК открыто говорят, что за плечами Попова тов. Сталин, и что пост великого вождя перейдет Попову».

Кем был Георгий Попов?

Весной 1938 года он окончил Промышленную академию, получил специальность «инженер по организации труда и производства». Но на производство не попал. В июле его откомандировали «в распоряжение ЦК ВКП(б)». Уже в ноябре он стал вторым секретарем МГК ВКП(б), а в декабре 1944 года стал также еще и председателем Исполкома Моссовета.

Попов был грубым и малограмотным. Но понравился вождю. В конце апреля 1945 года Сталин пригласил Попова вместе проехать по Москве на автомобиле. После прогулки сели обедать. Сталин изложил свои впечатления. Он хотел, чтобы из центра убрали трамваи, построили красивые дома и позаботились о том, чтобы город стал зеленым. Гордый доверием вождя, Георгий Михайлович распорядился о массовой посадке деревьев в центре столицы, в первую очередь на улице Горького (ныне Тверская). 12 июня 1945 года на Объединенном пленуме МК и МГК ВКП(б) Попова избрали первым секретарем обкома и горкома партии. На следующий год, 18 марта, на Пленуме ЦК он стал еще членом Оргбюро и секретарем ЦК ВК(б). Вождь поднял московского хозяина на вершину власти.

– Он выдюжит, – уверенно сказал Сталин. – Он на тридцать лет моложе меня. У нас Москве сейчас главное внимание – пусть Попов и занимается.

Столичные власти пытались украсить жизнь горожан, но в их распоряжении были довольно скромные возможности. 31 марта 1947 года Попов в роли председателя Исполкома Моссовета подписал распоряжение об открытии коктейль-холла в доме № 32 по улице Горького. Это местечко станет знаменитым на всю страну и будет увековечено в литературе. Коктейль-холл был зримым свидетельством новой, невиданной жизни. Впрочем, многие воспринимали его как гнездо разврата.

Георгий Попов умело использовал юбилей столицы, чтобы укрепить свои позиции. Сталин разрешил ему в сентябре 1947 года с размахом отпраздновать 800-летие основания Москвы. От имени московской власти Попов устроил прием. Иностранные гости поразились роскошью (в скудное послевоенное время!) угощения. Меню сохранилось: икра зернистая, икра паюсная, расстегаи с рыбой, балык белорыбий, лососина малосоленая, раки в пиве, поросенок, галантин из пулярки, стерлядь волжская в шампанском, рябчики сибирские… Когда Попову показали вырезки из иностранных газет, он был раздражен:

– Они что, голодают там? Только о еде и пишут. А о выставках, канале, метро, новых домах – почти ни слова. Это же главное у нас!

Сталин верил, что молодой и напористый московский секретарь легко решит все проблемы, заниматься которыми вождю уже не хотелось. Акции Георгия Михайловича стремительно росли. Вокруг московского хозяина группировались московские прозаики и драматурги, готовые воспевать дела главы города. Стремительно делавший карьеру в писательском цехе Анатолий Софронов написал по заказу первого секретаря пьесу «Московский характер». Ее поставили лучшие театры страны – МХАТ и Малый. На спектакль Попов уговорил прийти Сталина.

Избалованный вниманием вождя, он даже с высокопоставленными чиновниками разговаривал высокомерно. Георгий Михайлович считал, что ему остался всего один шаг до олимпа – Политбюро. И этот шаг скоро будет сделан. Ошибся. 29 октября 1949 года Сталин из Сочи отправил записку оставшемуся на хозяйстве в Москве члену Политбюро и секретарю ЦК Г. М. Маленкову:

«На днях получил письмо, подписанное инженерами коммунистами завода имени Сталина Марецким, Соколовой, Клименко о недостатках в работе секретаря МК тов. Попова.

Я не знаю подписавших это письмо товарищей. Возможно, что эти фамилии являются вымышленными (это нужно проверить). Но не в этом дело. Дело в том, что упомянутые в письме факты мне хорошо известны, о них я получал несколько писем от отдельных товарищей Московской организации. Возможно, я виноват в том, что не обращал должного внимания на эти сигналы. Не обращал должного внимания, так как верил тов. Попову…

Мое предложение:

а) назначить комиссию Политбюро для проверки деятельности т. Попова с точки зрения отмеченных в письме трех инженеров фактов;

б) установить, чтобы не только секретари райкомов по Московской (и Ленинградской) областной и городской организаций, но и предрайисполкомы утверждались ЦК ВКП(б);

в) письмо трех товарищей, а также настоящее мое письмо разослать членам Политбюро и секретарям Цека».

Само «письмо троих», возможно, и появилось именно потому, что вождь уже выражал недовольство Поповым. Для формального разбирательства в деле первого секретаря Московского обкома и горкома нужен был повод, который и организовали с помощью письма. Вождь органически не был способен к искренности.

Машина закрутилась. 31 октября послание вождя разослали членам Политбюро и секретарям ЦК. 1 ноября сталинское распоряжение оформили Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б): «Поручить комиссии в составе тт. Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова проверить деятельность т. Попова Г. М., исходя из указаний т. Сталина, изложенных в письме от 29 октября с. г.».

Позиция Сталина была ясна: снять Попова с должности. Так что задача комиссии упростилась – обосновать уже принятое решение. Через полтора месяца обвинительное заключение по делу Попова было готово. 7 декабря Сталин вернулся в Москву из отпуска. Он уже решил, кем заменит Попова. 8 декабря Попов отправил Маленкову письмо. Он напомнил о своем предложении переименовать улицы и площади Москвы – к юбилею Сталина – и выдвинул новое: «Присвоить товарищу И. В. Сталину звание почетный гражданин города Москвы». Попов плохо понимал вождя, который не собирался получать из рук своего подчиненного ненужные ему звания. 10 декабря Сталин в первый раз после отпуска принимал подчиненных в своем кремлевском кабинете. В половине десятого вечера к нему пришли члены Политбюро Л. П. Берия, Л. М. Каганович, Г. М. Маленков и секретарь ЦК М. А. Суслов. Они привели с собой Г. М. Попова.

«Он протянул мне пачку моих бумаг, – вспоминал сам Попов. – На верхнем листе синим карандашом было размашисто написано: “Все это чепуха!”».

Зачем Сталин напоследок пожелал увидеть своего прежнего любимца? Снятие Попова провели бы и без него. Наверное, хотел окончательно решить для себя, что делать со ставшим ненужным хозяином Москвы: ограничиться лишением должности или окончательно его уничтожить?

Через полтора часа Суслов увел Попова. А еще через 15 минут, в четверть двенадцатого, в сталинский кабинет запустили Хрущева, в жизни которого начиналась новая глава.

– В столице, – оповестил его вождь, – неблагополучно. Мы бы хотели, чтобы Москва стала настоящей опорой Центрального комитета, поэтому предлагаем вам перейти сюда.

И добавил доброжелательно:

– Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились в украинского агронома.

Тринадцатого декабря 1949 года Политбюро постановило избрать Хрущева секретарем ЦК – для укрепления его аппаратных позиций. В тот же день провели Объединенный пленум МК и МГК, собрали руководителей города и области. Г. М. Маленков зачитал постановление Политбюро «О недостатках в работе Попова Г. М.». Московские чиновники, затаив дыхание, слушали, как сокрушают многолетнего хозяина столицы.

Наверное, если бы Хрущев пожелал, Попов угодил бы в руки чекистов. Но Никита Сергеевич не пожелал затевать в Москве новую чистку. Он доложил, что безобразий в столице много, но контрреволюции нет. Хрущева избрали первым секретарем горкома и обкома. Провели партийный актив столицы.

Никита Сергеевич начал с шутки:

– Товарищи, мне, как молодому москвичу [смех, аплодисменты], выступать на активе, собранном по такому важному вопросу, довольно сложно… У меня сложилось такое мнение, что тов. Попов не понял своих ошибок… Партия наказала заслуженно, приди, раскрой себя и сделай все, чтобы не повторились ошибки…

Зал откликнулся возгласами «Правильно!» и зааплодировал. Это были те же люди, которые еще недавно встречали аплодисментами любое слово Попова. Хрущев же считал Попова неумным человеком и грубым администратором:

– Тов. Попов пошел по линии зазнайства. Большое доверие вскружило голову… Я прямо скажу, я всегда с завистью смотрю на годы, когда мне пришлось работать в Москве. Почему? Потому что, работая в Москве, работник получает такое преимущество, как ни в какой иной организации: он может видеть и чувствовать близость Центрального комитета партии… Здесь имеется возможность слышать чаще товарища Сталина и руководствоваться непосредственно его указаниями… Могут мне сказать, что ты, тов. Хрущев, новый человек, так почему не лягнуть старого с тем, чтобы приукрасить свое будущее в области строительства. [Смех.] Нет, товарищи. Знаете, если неправильно лягнешь уходящего, то это лягание обернется против того, что лягает. [Смех.] Это неизбежно. Я не это преследую…

Никита Сергеевич обещал московским партийным кадрам полную поддержку и тем самым расположил к себе москвичей:

– На пленуме Московского комитета партии выступали секретари и говорили, что по три года добиваются приема у тов. Попова, чтобы встретиться и поговорить. Товарищи, это же немыслимое дело. Чтобы руководить такой большой партийной организацией, надо же знать кадры… Надо же знать имя, отчество, фамилию каждого из них, надо знать способности, понимание дела надо оценить… Тов. Попов не принимает секретарей райкомов. А ведь секретарь райкома – это центральная фигура…

Хрущев возглавил Московский обком, а первым секретарем столичного горкома сделал Ивана Ивановича Румянцева, который бо́льшую часть трудовой жизни провел на заводе № 24 имени М. В. Фрунзе: начал учеником фабрично-заводского училища, поработал токарем и слесарем, пошел по комсомольской линии и стал заместителем секретаря, секретарем парткома. После войны его сделали первым секретарем Ленинградского райкома партии в Москве. Хрущев предпочитал не профессиональных партийных работников, а людей с производства.

Вторым секретарем горкома утвердили молодого партийного работника Екатерину Алексеевну Фурцеву. Она была обязана внезапным повышением Хрущеву, который искал дельных работников.

Много внимания Никита Сергеевич стал уделять снабжению и обустройству бытового обслуживания москвичей: Москва – столица страны, ее визитная карточка. 14 декабря 1950 года он, выступая на московском активе, распекал чиновника, ответственного за поставку овощей в город:

– Вы критиковали сейчас двух секретарей райкомов. Вы не думайте, что я хочу их защищать. Они сами сильны и сами могут защититься, если в этом будет нужда… Но товарищ Федоров, дорогой мой, когда мы летом собирались в МК и рассматривали вопрос о ходе заготовок овощей, я спросил, а где начальник, который занимается обеспечением Москвы. Мне ответили – я точно не помню, вы можете поправить – или в Кисловодске купается в кислых водах, или же в Сочи распаривается под южными лучами нашего замечательного кавказского солнышка. Тут надо возить огурцы, овощи, надо давать другие продукты, а начальник, который отвечает за это дело, большевик, видите ли, изволил уехать и там прохлаждается… Вы говорите, капусту завезли. Дорогой товарищ Федоров, если мы вас посадим – утром капуста, днем капуста, вечером капуста, сегодня капуста, завтра капуста, послезавтра капуста. Что вы скажете нам? Люди хотят получать овощи в ассортименте… У нас имеется пятьдесят тысяч тонн двух- и трехлетней капусты. Меня очень убеждали в том, что эта капуста отличного качества. [В зале смех.] Я товарищам советовал, которые меня в этом убеждали, давайте мы вас посадим на эту капустку. Как она может быть отличного качества, когда она годами киснет! Эта капуста может быть уже черной, заплесневелой, и потом она просто-напросто прокисла. И вместо того, чтобы освежить от нее емкости, этого не делается потому, что по статистике у них не будет значиться столько-то тысяч тонн заготовленной капусты. Но от такой капусты блохи дохнут!

Хрущев негодовал по поводу непорядков в городской торговле:

– Все остродефицитные товары (меховые шубы, хорошая обувь и шелковые ткани) в основном попадают к людям, которые работают в магазинах и близко находятся с заведующими секциями и складами, или же в руки перекупщиков, которые систематически ежедневно посещают магазин… Ремонт обуви, одежды, чистка должны быть организованы. Ведь почистить костюм, пятна снять – это надо иметь знакомства. Без знакомства вам не почистят…

Никита Сергеевич процитировал полученное им письмо: «Никак не назовешь московскую торговлю культурной. Не купишь ничего без очереди, даже папиросы или спички, везде очереди или к продавцу, или в кассу. В Центральном универмаге очереди бесконечные, давка, духота. Чтобы купить что-либо, надо несколько часов в этой костоломке попариться, да еще и не купишь, чего хочется. Так я не смог купить сыну костюм приличный. Не нашел жене резиновых бот и шелка подходящего на платье и себе костюм».

Хрущев требовал от секретарей горкома и райкомов контролировать ателье и мастерские, столовые и кафе, и прежде всего магазины:

– Возьмите дамские головные уборы. Мне дважды их приносили в МК, выставку делали. Красивые шляпы, но сколько их делают? Что же за хорошей шляпой женщина пошла и стала навеки калекой, она не пробьется через очередь. Нам нужно много миллионов хороших шляп, потому что всех московских женщин нужно обеспечить и приехавших в командировку в Москву мужчин, чтобы они сделали достойный подарок от хорошего мужа своей жене…

Строили тогда в столице кустарными методами, господствовал ручной труд. Хрущев добился централизации строительного дела. Объединив строительные организации, проектные институты и заводы строительных материалов, образовал управление жилищного строительства, управление культурно-бытового строительства, архитектурно-планировочное управление.

В городе катастрофически не хватало детских садов и яслей, больниц и поликлиник. За пару лет Хрущев удвоил объем строительства. Он поддерживал инженеров и строителей, предлагавших новые методы и новые материалы. 21 октября 1952 года Хрущев выступал на активе сотрудников Архитектурно-планировочного управления. Обсуждали, что и как строить в Москве. Многое было в новинку.

– Правильно ли, что мы вводим мусоропроводы в жилье, или неправильно? – рассуждал с трибуны Хрущев. – Казалось бы, удобство хорошее. Но в эти мусоропроводы будут и мусор валить, и остатки кухонные, каким зловонием несет из этой трубы, и загрязняем лестничную клетку и всю секцию. Это неизбежно. Надо подумать с точки зрения санитарных условий, может быть, есть другое решение по этому вопросу. Может быть, какие-то сосуды раздавать по квартирам, как-то организовать это дело и утилизовать эти ценные отбросы и создать лучшие санитарные условия…

Хрущев жаловался на свою сложную жизнь – приходится работать и в отпуске. Увидев в зале председателя ВЦСПС Виктора Васильевича Гришина, балагурил:

– Тут вот присутствует товарищ Гришин. Мы аккуратно платим членские взносы, но защиты от него очень мало. [Аплодисменты.] Идет почта, и сидишь на берегу моря и слушаешь ВЧ. Ты в море прыгнул, а тебя просят к телефону. Я не жалуюсь, раз попал в такое положение, надо нести крест в интересах нашей партии и народа…

Никита Сергеевич сам много работал и от других требовал полной отдачи. Сотрудники горкома и обкома не покидали своих кабинетов, пока Хрущев был на месте. А он уезжал домой под утро. Московским секретарям полагались комнаты отдыха с диваном, если уж совсем было невмоготу, могли прилечь. А рядовые работники тосковали.

Однажды кто-то не выдержал и позвонил в приемную Хрущева:

– Ну, что, дед уже уехал?

– А что?

– Так мы можем по домам разъезжаться?

– Можете, – последовал ответ.

Это был сам Хрущев.

На следующий день он собрал аппарат и велел по ночам не сидеть:

– Если кто-то понадобится, оставлю! Остальные пусть спят по ночам. Сонные люди не должны руководить городом.

Власть Никиты Сергеевича была куда больше власти любого другого первого секретаря обкома. Он входил в состав высшего партийного руководства, обедал у Сталина на даче, и сотрудники аппарата ЦК по собственной инициативе не могли предъявить ему никаких претензий. Впрочем, личный контроль вождя был ничуть не менее пристальным.

Через пять лет после смерти Сталина Хрущев пустился в воспоминания:

– Когда я приехал с Украины и стал секретарем МК, я пообедал, а потом сел и поехал в Луховицы – это 120 километров в сторону от Москвы. А мне звонят и спрашивают, куда я уехал. Сталин приглашал вас на обед и спрашивал, где вы. Так ведь я же секретарь Московского комитета, если я не буду ездить, то что же я буду стоить? Мне говорят – этого делать нельзя. Вот и получилось – я поехал и должен давать объяснения, почему поехал. Нельзя было этого делать.

Это не единственный случай, когда вождь демонстрировал недовольство Хрущевым. Тогдашний главный редактор «Правды» Леонид Федорович Ильичев вспоминал историю с публикацией статьи Хрущева о проблеме деревень в 1951 году:

– Статья вызвала высочайший гнев. В чем же дело? Оказалось, что статья «не понравилась» Сталину. Он воспринял ее крайне нетерпимо и болезненно. Мне, бывшему в то время главным редактором, была поставлена в вину политическая незрелость.

На следующий день редакции предложили опубликовать исправление: «По недосмотру редакции при печатании во вчерашнем номере газеты “Правда” статьи тов. Н. С. Хрущева “О строительстве и благоустройстве в колхозах” выпало примечание от редакции, где говорилось о том, что статья тов. Хрущева печатается в дискуссионном порядке. Настоящим сообщением эта ошибка исправляется». Это была очень болезненная для Никиты Сергеевича история.

Вождь постарел и устал. Возраст и состояние здоровья не позволяли ему полноценно заниматься делами страны. Но снимать и сажать он еще мог. Однажды ночью, собрав соратников у себя на даче, предупредил:

– Вы состарились. Я вас всех заменю.

Ветераны надоели Сталину. Он хотел видеть вокруг себя новых людей. Методично отстранял от власти «старую гвардию». Лишал ключевых должностей. Подрывал их авторитет. И все же некоторые сталинские соратники чуть-чуть не дожили до ста лет. Помимо природного здоровья от всех испытаний спасала устойчивая нервная система и полная безжалостность.

Старческий ум вождя замкнулся на заговорах и интригах. Сталин почти не собирал Политбюро в полном составе, а создавал для решения тех или иных проблем пятерки, шестерки, тройки. Фавориты менялись. Хрущева спасало то, что соратники не считали его опасным конкурентом.

«В лице Хрущева московский актив получил надежную защиту, – вспоминал Николай Григорьевич Егорычев, будущий первый секретарь столичного горкома, а тогда еще начинающий партработник. – Хрущев был талантливый руководитель».

Никита Сергеевич, руководитель жесткий и требовательный, своих работников в обиду не давал. Помимо экстраординарных случаев.

Иван Румянцев недолго продержался в кресле первого секретаря Московского горкома партии. Его карьеру – редкий случай – сломала не политика, не интриги, а дамская история. Кто-то стал свидетелем интимной встречи первого секретаря МГК с женщиной (не женой!), хотя он надеялся остаться неузнанным – поднял воротник пальто, поглубже надвинул шляпу… Вольности партийным чиновникам – раз уж они становились известны – не позволялись. История обсуждалась на Пленуме МГК, в сентябре 1952 года Румянцева с треском сняли и, понизив на много ступенек, отправили заместителем директора авиационного завода № 43. Через два года повысили – перевели директором авиационного завода № 124. Недавний хозяин города командовал небольшим в этой мощной отрасли заводом. И только в 1963 году ему доверили более серьезное предприятие – «Знамя Революции», он стал Героем Социалистического Труда…

Вместо Румянцева партийным руководителем города в 1952 году утвердили Ивана Васильевича Капитонова. Строитель по профессии, он в 30-е годы работал на Украине, а за год до войны стал в Москве начальником планово-производственного отдела Краснопресненского трамвайного хозяйства. В 1941 году Капитонова сделали секретарем партбюро, оттуда перевели в райком, и он начал взбираться по аппаратной лестнице. У него была репутация надежного служаки, аппаратчика до мозга костей, который не подведет: звезд с неба, может быть, и не хватает, зато и ошибки не совершит. В те годы такие качества ценились.

Иван Васильевич практически одновременно с Фурцевой начал партийную карьеру в Москве – в 1943 году Капитонова избрали секретарем Краснопресненского райкома. Но он быстрее Фурцевой поднимался по должностной лестнице. Не потому, что считался более сильным работником. Женщин продвигали со скрипом.

В июле 1952 года Хрущев доложил Сталину: «После Вашей критики и замечаний о том, что в Московской партийной организации имеют место факты, когда на партийную работу и другие важные участки пробирались люди, не внушающие политического доверия, мы собрали секретарей райкомов гор. Москвы, рассказали им о фактах неправильного подбора кадров и притупления большевистской бдительности в некоторых партийных организациях столицы и дали им политическую оценку».

Речь шла о новой кампании выявления старых врагов – мнимых троцкистов и других оппозиционеров. Люди, которые давным-давно отошли от политической жизни, вновь арестовывались органами госбезопасности. Критике подверглись секретари Щербаковского и Краснопресненского райкомов, которые «проморгали» оппозиционеров на своей территории.

Хрущев обещал вождю навести порядок в городе: «В ближайшее время на бюро заслушаем отчет Щербаковского райкома партии о партийной работе и практике подбора и воспитании кадров. Предварительно мы проведем глубокую проверку. Это тем более необходимо, что первым секретарем Щербаковского райкома около года работал Жиленков, который во время войны вместе с Власовым изменил Родине».

Упомянутый Хрущевым Георгий Николаевич Жиленков начинал в Воронеже на машиностроительном заводе, из слесарей стал секретарем райкома комсомола. В 1930 году он переехал в Москву. После индустриально-технического техникума стал директором фабрично-заводского училища, секретарем парткома завода «Калибр». В январе 1940 года Жиленкова утвердили вторым, а 31 декабря того же года – первым секретарем Ростокинского райкома¹⁶.

После начала войны он ушел на фронт. Ему присвоили звание бригадного комиссара и утвердили членом Военного совета 32-й армии. Первые секретари столичных райкомов котировались высоко, секретаря Днепропетровского обкома Л. И. Брежнева тоже произвели в бригадные комиссары, но должность дали поскромнее… В октябре 1941 года 32-я армия попала в окружение под Вязьмой. Жиленков оказался в плену вместе с офицерами штаба. Он, вероятно, самый высокопоставленный политработник, пожелавший служить немцам. Он присоединился к генералу А. А. Власову и занялся знакомым делом, став в конце концов начальником Главного управления пропаганды власовского Комитета освобождения народов России и главным редактором газеты «Воля народа». Даже среди власовцев, где собрались не ахти какие моралисты, Жиленкова считали абсолютно беспринципным человеком. После войны он был повешен вместе с Власовым во дворе Бутырской тюрьмы.

«Большинство секретарей райкомов, – оправдывался Хрущев, – это молодые работники. Понятно, что они сами не принимали и не могли принимать участия в борьбе с троцкистами, правыми и другими враждебными группировками. Некоторые из этих товарищей формально подходят к изучению истории партии, ошибочно думая, что борьба с врагами отошла в область истории… Многие партийные работники изучают кадры по анкетным данным… Вместо глубокого изучения политических и деловых качеств зачастую ограничиваются справками, полученными от МГБ. Достаточно получить справку о том, что на того или иного работника нет компрометирующих данных, райком партии считает такого человека непогрешимым».

В середине 1952 года вторым секретарем Московского обкома стал Виктор Васильевич Гришин. В тот момент Гришин сдавал выпускные экзамены в Высшей партийной школе. Защитить дипломную работу он не успел и диплома о высшем образовании не получил. Это не помешало ему со временем стать членом Политбюро.

Хрущев предупредил Гришина, что в городе берет на себя строительство, а в области – сельское хозяйство:

– А вам все остальное.

Иначе говоря, Хрущев перепоручил Гришину всю организационно-партийную работу в области. Тем же самым Фурцева занималась в горкоме партии.

Секретарем обкома по пропаганде Никита Сергеевич еще в декабре 1950 года сделал Елену Ивановну Третьякову, которая, будучи первым секретарем Ленинского райкома партии получила Золотую Звезду Героя Социалистического Труда «за перевыполнение плана сдачи государству продуктов сельского хозяйства». Таким образом, в руководство и обкома, и горкома Хрущев ввел по одной женщине. С Еленой Третьяковой в 1954 году Никита Сергеевич расстался, а Фурцеву двинул дальше.

Бюро Президиума ЦК. Новый орган власти

Послевоенные годы для кремлевских обитателей прошли в бесконечных интригах и борьбе за власть. Сталин никогда не обнародовал свои планы. Никого не предупреждал. Ни с кем не советовался. И не доверял свои мысли бумаге. Поэтому его окружению так трудно было угадать замыслы вождя. А не угадал – лишился всего.

В 1952 году, 5 октября, в Москве открылся ХIХ съезд партии. В нарушение Устава этот высший партийный орган не собирали уже много лет: предыдущий состоялся еще до войны, в марте 1939 года. Сталин был уже слаб и отказался выступать с основным докладом. Отчет зачитал Георгий Максимилианович Маленков. Он был одновременно секретарем ЦК и заместителем председателя Совета министров СССР и многими воспринимался как заместитель Сталина.

Намеченные изменения в Уставе партии поручили изложить Хрущеву. Менялось название: Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) решили впредь именовать Коммунистической партией Советского Союза (КПСС). Договорились созывать съезды раз в четыре года, Пленумы ЦК – раз в полгода, а от Всесоюзных партийных конференций отказаться. Политбюро преобразовали в Президиум, а Оргбюро ЦК перестало существовать: для ведения текущей работы достаточно и Секретариата ЦК.

Все выступления были на редкость серыми и скучными, ни одного живого слова. Сидевшие в зале внимательно следили, кому и когда предоставляют слово (это свидетельствовало о положении в иерархии власти), кого критикуют и кого хвалят. Первым в прениях получил слово второй после Хрущева человек в московском партийном аппарате – Виктор Гришин.

Он рассказал о подборе и расстановке кадров в столице и области:

– В настоящее время 70 процентов секретарей горкомов и райкомов партии имеют высшее, а остальные среднее образование… С каждым годом растет число членов и кандидатов партии, изучающих «Краткий курс истории ВКП(б)» и другие произведения классиков марксизма-ленинизма, философию и политическую экономию.

Второй секретарь столичного горкома Екатерина Фурцева обещала съезду:

– Московская городская партийная организация и впредь будет верной и надежной опорой Ленинско-Сталинского Центрального комитета и приложит все силы к тому, чтобы выполнить исторические решения ХIХ съезда. Да здравствует гениальный вождь и учитель Коммунистической партии и советского народа, родной и любимый товарищ Сталин!

После закрытия съезда, 16 октября провели традиционный первый Пленум нового состава ЦК, на котором предстояло избрать руководящие органы – Президиум и Секретариат. Стенограмма пленума, к сожалению, не велась. О том, что в тот день произошло в Свердловском зале Кремля¹⁷, известно лишь по рассказам участников Пленума. В деталях они расходятся, но главные события излагают одинаково.

Перед началом очередного пленума высшее партийное руководство обычно собиралось в комнате рядом со Свердловским залом. Сталин приходил за 10–15 минут до начала и предупреждал своих соратников о намерении кого-то снять или назначить. На сей раз Сталин пришел к самому открытию, зашел в комнату Президиума и, не присаживаясь, сказал:

– Пойдемте на пленум.

Все, что происходило потом, стало сюрпризом даже для его близких соратников. Начало не предвещало никаких неожиданностей. Новички следили за тем, как в президиуме рассаживались члены Политбюро старого созыва. Новенькие члены ЦК встали и зааплодировали.

Сталин махнул рукой и буркнул:

– Здесь этого никогда не делайте.

На Пленумы ЦК обычные ритуалы не распространялись, о чем новички не подозревали. Г. М. Маленков сразу же предоставил слово вождю. Сталин в сером френче из тонкого коверкота по обыкновению прохаживался вдоль стола Президиума и говорил:

– Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства. Некоторые выражают несогласие с нашими решениями.

…Спрашивают, для чего мы значительно расширили состав Центрального комитета? Мы, старики, все перемрем, но нужно подумать, кому, в чьи руки передадим эстафету нашего великого дела. Для этого нужны более молодые, преданные люди, политические деятели. Потребуется 10, нет, все 15 лет, чтобы воспитать государственного деятеля. Вот почему мы расширили состав ЦК.

…Спрашивают, почему видных партийных и государственных деятелей мы освободили от важных постов министров? Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра – это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Что касается самых видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями председателя Совета министров. Так что я не знаю, сколько у меня теперь заместителей…

Его слова звучали откровенной издевкой над «старой гвардией». Но это было лишь вступлением. Вождь неожиданно обрушился на своих ближайших соратников В. М. Молотова и А. И. Микояна. У сидевших в зале был шок, хотя Вячеслав Михайлович и Анастас Иванович должны были ожидать чего-либо подобного:

– Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших рядах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Зал замер. Новенькие и не предполагали, что вождь так относится к людям, чьи портреты они десятилетиями носили на Красной площади. На Пленуме ЦК Сталин предъявил своим соратникам обвинения, тянувшие на высшую меру политического наказания.

– Молотов – преданный нашему делу человек, – продолжал Сталин. – Позови, и, не сомневаясь, не колеблясь, он отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь «под шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. На каком основании? Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Это первая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро…

«Ощущение было такое, будто на сердце мне положили кусок льда, – рассказывал находившийся тогда в Свердловском зале Кремля новый главный редактор «Правды» Дмитрий Тимофеевич Шепилов. – Молотов сидел неподвижно за столом президиума. Он молчал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Через стекла пенсне он смотрел прямо в зал и лишь изредка делал тремя пальцами правой руки такие движения по сукну стола, словно мял мякиш хлеба».

– Товарищ Молотов, – говорил Сталин, – так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится достоянием товарища Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.

Писатель Константин Михайлович Симонов, присутствовавший на Октябрьском пленуме – его избрали кандидатом в члены ЦК, – вспоминал: «Сталин бил по представлению о том, что Молотов самый твердый, самый несгибаемый последователь Сталина. Бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников… Он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и в партии. И речь его окончательно исключала такую возможность».

– Теперь о товарище Микояне. – Сталин обрушился на другого своего верного соратника. – Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно? С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами землю навечно. И они должны отдавать положенный долг государству, поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна.

В зале стояла мертвая тишина. Ничего подобного давно не звучало в Кремле – со времен предвоенных массовых репрессий. Вождь выступал почти полтора часа, а весь Пленум ЦК продолжался два часа с небольшим. Когда вождь закончил речь, Микоян поспешно спустился к трибуне и стал оправдываться, ссылаясь на экономические расчеты.

Сталин оборвал его и, погрозив указательным пальцем, угрожающе произнес:

– Видите, сам путается и нас хочет запутать в этом ясном, принципиальном вопросе.

Анастас Иванович пробормотал:

– Товарищи, признаю, что и у меня были ошибки, но не преднамеренные…

Сталин махнул рукой, и зал послушно отреагировал:

– Хватит заниматься самооправданием! Знаем вас, товарищ Микоян! Не пытайтесь ввести ЦК в заблуждение!

Ошеломленный Микоян замолчал и покинул трибуну. Молотов тоже признавал свои ошибки, оправдывался, говорил, что он был и остается верным учеником Сталина. Тот резко оборвал Молотова:

– Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина.

Иначе говоря, вождь не захотел выслушивать оправдания. Это был плохой признак. Иногда раскаяние спасало от кары. Сталин часто устраивал такие провокации и внимательно смотрел, как реагирует обвиняемый. Он считал, что если человек в чем-то виноват, то обязательно себя выдаст. Главное – застать его врасплох.

Но тут стало ясно, что вождь миловать не намерен.

Разделавшись с Молотовым и Микояном, Сталин сказал, что нужно решить организационные вопросы, избрать руководящие органы партии. Он достал из кармана френча собственноручно написанную бумагу и сказал:

– В Президиум ЦК можно было бы избрать, например, таких товарищей…

Он огласил длинный список. Вождь включил в новый высший партийный орган ряд новых и сравнительно молодых партработников. Сталин хотел к ним присмотреться, чтобы заменить ими старое руководство. Потом он неожиданно для присутствующих предложил избрать Бюро Президиума ЦК (этот орган прежде не существовал и исправленным Уставом партии предусмотрен не был) – по аналогии с уже существовавшим Бюро Президиума Совета министров СССР. В Бюро вождь ввел, помимо себя, своих заместителей по правительству – Л. П. Берию, Н. А. Булганина, К. Е. Ворошилова, Л. М. Кагановича, Г. М. Маленкова, М. З. Сабурова, а также секретаря ЦК Н. С. Хрущева. В. М. Молотова в Бюро Президиума ЦК Сталин не включил. Как, впрочем, и А. И. Микояна.

Когда приступили к выборам Секретариата ЦК, Сталин зачитал фамилии секретарей. Себя не назвал. Сидевший в президиуме Г. М. Маленков протянул руку в направлении трибуны, где стоял Сталин.

Из зала раздался хор голосов, так как жест был всем понятен:

– Товарища Сталина!

Вождь негромко произнес:

– Не надо Сталина, я уже стар. Надо на отдых.

А из зала все неслось:

– Товарища Сталина!

Все встали и зааплодировали.

Сталин махнул рукой, призывая успокоиться, и сказал:

– Нет, меня освободите от обязанностей и генерального секретаря ЦК, и председателя Совета министров.

Все изумленно замолчали.

Маленков поспешно спустился к трибуне и сказал:

– Товарищи, мы должны все единогласно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь генеральным секретарем.

Опять началась овация и крики:

– Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!

Сталин прошел к трибуне:

– На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей генерального секретаря и председателя Совета министров. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого!

Встал маршал Советского Союза С. К. Тимошенко:

– Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все, как один избираем вас своим руководителем. Другого решения быть не может.

Зал, стоя, аплодировал.

Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой, словно в досаде:

– Ну ладно, пусть будет и Сталин.

От должности генерального секретаря формально отказались. Вождя избрали «простым» секретарем ЦК КПСС.

Последний ужин на Ближней даче

В 11 часов вечера 28 февраля 1953 года на Ближнюю дачу к Сталину прибыли приглашенные на ужин хозяином четверо гостей – члены Бюро Президиума ЦК КПСС Л. П. Берия, Н. А. Булганин, Г. М. Маленков и Н. С. Хрущев. Для ужина было поздновато, но они привыкли к полночным трапезам.

В тот последний февральский день вождь находился в прекрасном расположении духа и даже выпил больше обычного. Гости разъехались после 5 часов утра. Хрущев вспоминал: «Когда мы вышли в вестибюль, Сталин, как обычно, вышел проводить нас. Он много шутил». Вечеринка оказалась последней в жизни хозяина дачи.

Сталин всегда вставал очень поздно. Включал свет в комнате, и охрана знала, где он находится. В полдень он, как правило, уже поднимался. Если Сталину что-то было нужно, он снимал трубку внутреннего телефона, и отзывался дежурный офицер. Последний неотлучно находился у телефонного пульта, размещенного в одной из служебных комнат. Сюда же поступали звонки из города. Но 1 марта офицеры охраны напрасно ждали какого-либо сигнала. Вождь не звонил. Никого не вызывал. Ни о чем не просил. А сами они в большой дом зайти не решались. Вождь запретил его беспокоить. Из-за его собственных маниакальных страхов охрана и прислуга в тот день не смели нарушить запрет. Сидели и ждали.

В половине 11 вечера, как всегда, сотрудники специального подразделения отдела фельдъегерской связи Министерства внутренних дел доставили из города почту для вождя. Ее полагалось вручать немедленно. Помощник начальника хозяйственной части Ближней дачи майор Петр Васильевич Лозгачев понес запечатанные пакеты в кабинет адресата. И увидел впавшего в беспамятство Сталина:

«Прошел одну комнату, заглянул в ванную комнату, осмотрел большой зал, но Сталина ни там, ни тут не было. Уже вышел из большого зала в коридор и обратил внимание на открытую дверь в малую столовую, из которой просачивалось электроосвещение. Заглянул туда и увидел перед собой трагическую картину. Сталин лежал на ковре около стола, как бы облокотившись на руку. Все во мне оцепенело. Он еще, наверное, не потерял сознание, но и говорить не мог.

Я подбежал и спросил: “Товарищ Сталин, что с вами?” Он, правда, обмочился за это время и левой рукой что-то поправить хочет, а я ему: “Может, врача вызвать?” А он в ответ так невнятно: “Дз… Дз…” – дзыкнул и все. На полу валялись карманные часы 1-го часового завода, газета “Правда”».

Сталин был без сознания и только хрипел. Лозгачев по внутреннему телефону призвал на помощь обоих прикрепленных – подполковников Михаила Гавриловича Старостина и Василия Михайловича Тукова. Вместе с ними прибежала и подавальщица-официантка объекта «Ближняя» сержант госбезопасности Матрена Ивановна Бутусова. Она робко спросила вождя:

– Товарищ Сталин, вас положить на кушетку?

Показалось, он кивнул. Переложили его на большой диван, укрыли пледом.

Видимо, после отъезда гостей Сталин пошел в библиотеку. Здесь у него произошло внезапное кровоизлияние в мозг, и он не успел никого позвать. Потерял сознание и упал на пол у дивана. Так он и пролежал несколько часов без медицинской помощи.

Прикрепленные, следуя инструкции, позвонили своему начальнику министру госбезопасности СССР Семену Дмитриевичу Игнатьеву. Он же исполнял обязанности начальника Управления охраны после отстранения и ареста генерал-лейтенанта Николая Сидоровича Власика. Доложили, что нашли вождя на полу. Министр госбезопасности не знал, как поступить, и предпочел снять с себя ответственность. Он распорядился:

– Звоните товарищу Берии или товарищу Маленкову.

В два часа ночи Л. П. Берия и Г. М. Маленков приехали на Ближнюю дачу. Офицеры охраны доложили, что нашли Сталина на полу, подняли его и положили на диван. Теперь он вроде как спит. Вождь лежал на диване, укрытый одеялом, и не реагировал на их появление. Отдыхает? Дремлет? Берия и Маленков даже не вошли в комнату. Боялись: вдруг Сталин проснется и увидит, что его застали в таком положении? Да как они посмели явиться без спроса? Развернулись и поспешно уехали.

Утром сотрудники охраны доложили, что Сталин так и не пришел в себя. Тогда приехали уже втроем – Берия, Маленков и Хрущев. И только утром 2 марта у постели Сталина появились первые врачи – из Кремлевской больницы, находившейся на улице Грановского. Они объяснили членам Бюро Президиума ЦК, что состояние больного безнадежно.

Рассказывают, что соратники вождя с Ближней дачи уехали в Кремль. Сразу прошли в сталинский кабинет. Поговаривали, будто они искали некую черную тетрадь, куда усопший вождь записывал нечто важное – не то политическое завещание, не то нелицеприятные оценки соратников. Сталинского завещания не обнаружили. И вообще есть большие сомнения, что оно существовало. Вождь умирать не собирался.

Да его воспитанники и не нуждались в советах, как делить наследство. Кто станет преемником вождя – тогда на сей счет ни у кого не было сомнений. Об этом свидетельствовал номер партийного билета члена Бюро Президиума ЦК, секретаря ЦК и заместителя председателя Совета министров СССР Г. М. Маленкова. У него был билет № 3. При обмене партийных документов билет № 1 выписали на имя В. И. Ленина, второй – И. В. Сталину, а № 3 – Георгию Максимилиановичу. Маленков считался самым близким к Сталину человеком.

Однако сразу стало ясно, что ключевая фигура новой конструкции власти – Л. П. Берия. После смерти вождя остальные руководители страны с трудом осваивались с новой ролью. Они так долго привыкли исполнять приказы Сталина, что у многих наступил паралич воли. А у Лаврентия Павловича сомнений не было: он справится с любой задачей. Планы у него были большие. Ему, как выразится позднее другой член Политбюро, чертовски хотелось поработать. Он действовал самостоятельно и самоуверенно. Ни у кого разрешения не спрашивал и в советах не нуждался. У него в руках сосредоточились все рычаги управления, подчиненный ему аппарат госбезопасности всесилен, так что никто не смел спросить: а с какой стати вы этим занимаетесь?

Через два года после смерти вождя Хрущев выступал на Пленуме ЦК КП Украины. В своем кругу поделился воспоминаниями:

– Мы вместе с врачами дежурили неотступно у постели Сталина. Я дежурил вместе с Булганиным, Берия – с Маленковым, а Каганович – с Ворошиловым… Настал кризис. Сталин умер. Маленков и Берия находились наверху. Я с Булганиным был внизу, у постели Сталина. Мы выскочили оба и сказали, что Сталин умер.

Маленков в серой гимнастерке-толстовке – безучастный, усталый, с серыми мешками под глазами, вошел в комнату, которую Сталин использовал как столовую, и начал прохаживаться взад-вперед. Хрущев предполагал, что Маленков и Берия обо всем уже договорились. Но все же подошел к Маленкову:

– Сталин умер, надо бы поговорить.

– О чем? – уточнил Георгий Максимилианович.

– Как о чем? О руководстве. Надо подумать, как лучше расставить силы.

Маленков холодно ответил:

– Ни о чем говорить не хочу. Соберется Президиум, и тогда будем говорить.

Маленков еще 4 марта своим аккуратным почерком составил список нового состава правительства. Точнее, они сделали это вдвоем с Берией. Список потом обнаружили в сейфе маленковского помощника.

– Кто выдвигал кандидатуру Маленкова на пост председателя Совета министров? – рассказывал Никита Сергеевич. – Берия. Это было даже не заседание, а стояние. Тело Сталина находилось в большой столовой, а мы находились в малой столовой, где Берия и выдвинул Маленкова на этот пост.

Никита Сергеевич пытался опереться на первого заместителя председателя Совета министров СССР маршала Советского Союза (никогда не служившего в воинских частях) Н. А. Булганина, с которым у него еще в предвоенные годы сложились близкие отношения.

С ним Никита Сергеевич и затеял важный для них обоих разговор. Во всяком случае, так они поведали Пленуму ЦК, созванному в июле 1953 года, сразу после ареста Берии. Хрущев поведал:

– Это было, наверное, за сутки до смерти товарища Сталина. Я товарищу Булганину тогда сказал: “Николай Александрович, вот Сталин безнадежно болен, умрет, что будет после Сталина?” Это же каждого волнует. Я говорю, вот моя тревога: после смерти Сталина Берия будет всеми способами рваться к посту министра внутренних дел. Зачем ему этот пост? Этот пост ему нужен для того, чтобы захватить такие позиции в государстве, с тем чтобы через свою разведку установить шпионаж за членами Политбюро, подслушивать, следить, создавать дела, интриговать, и это приведет к очень плохим последствиям, а может быть и больше, для партии.

Булганин подтвердил:

– Был такой разговор.

Хрущев продолжал:

– Нельзя, я говорю, допустить до этого, гибель будет всем.

Они боялись Берии.

Маленков, Берия и Хрущев поделили власть, когда Сталин еще был жив и врачи даже сообщали о некотором улучшении в его состоянии. Но они понимали: если Иосиф Виссарионович и оклемается, то руководить страной уже не сможет.

В 8 часов 40 минут вечера 5 марта 1953 года в Свердловском зале Кремля открылось совместное заседание ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного совета СССР. Все собрались задолго до назначенного часа. Никто ни с кем не разговаривал, сидели молча. Смерть Сталина наступила в 9 часов 50 минут, когда дележ руководящих кресел закончился.

Никита Сергеевич предоставил слово Г. М. Маленкову. Георгий Максимилианович объяснил, что товарищ Сталин борется со смертью, но состояние его настолько тяжело, что, если даже он победит подступившую смерть, еще очень долго работать не сможет:

– Все понимают огромную ответственность за руководство страной, которая ложится теперь на всех нас. Всем понятно, что страна не может терпеть ни одного часа перебоя в руководстве.

После этой преамбулы на трибуну вышел Л. П. Берия и сообщил, что в создавшейся обстановке, когда в руководстве партией и страной отсутствует товарищ Сталин, необходимо теперь же назначить главу правительства:

– Мы уверены – вы разделите наше мнение о том, что в переживаемое нашей партией и страной трудное время у нас может быть только одна кандидатура на пост председателя Совета министров, кандидатура товарища Маленкова.

В зале с готовностью закричали:

– Правильно! Утвердить!

Маленков, в свою очередь, предложил назначить первыми заместителями главы правительства Л. П. Берию, В. М. Молотова, Н. А. Булганина и Л. М. Кагановича. Хрущева освободили от обязанностей первого секретаря Московского комитета партии, чтобы он «сосредоточился на работе в Центральном комитете КПСС». Но власть в те дни принадлежала другим. Берия и Маленков считали, что правительство важнее ЦК. Так сложилось при Ленине, так было и в последние годы при Сталине.

Что делать с Берией?

Л. П. Берия говорил, что в стране не должно быть двух хозяев – двух властей: партийной и советской. Поскольку сам он сидел в Совете министров, то партийный аппарат ему только мешал.

В Москву как раз приехал руководитель Венгрии Матьяш Ракоши, одновременно возглавлявший и партию (в качестве первого секретаря ЦК Венгерской партии трудящихся) и правительство (как председатель Совета министров) Венгрии. Он вежливо обратился к советским товарищам:

– Я прошу дать совет, какие вопросы следует решать в Совете министров, а какие в Центральном комитете?

Берия пренебрежительно ответил:

– Что ЦК? Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой.

В вышедшей 8 мая правдинской передовой «Совершенствовать работу государственного аппарата» говорилось: «Партийные комитеты подменяют и обезличивают советские органы, работают за них… Берут на себя несвойственные им административно-распорядительные функции». Необычную передовую заметили все.

Лаврентий Павлович не скрывал презрения к партийным секретарям:

– На пост секретаря партийного комитета МВД поставь хоть пустую бутылку, это не будет иметь никакого значения.

Если он вызывал кого-то из работников аппарата, а тот сидел на партийном собрании, распекал:

– Лодырь, бездельник!

Сотрудники Отдела административных органов ЦК КПСС, который курировал МВД, не рисковали лишний раз побеспокоить своих подопечных-чекистов, потому что Берии это не нравилось. Он выговаривал Хрущеву:

– Ваш работник Административного отдела позвонил Кобулову и спрашивает его, как идут дела. Это невозможно! Я – член Президиума ЦК, а кто-то вызывает моего первого зама.

Лаврентий Павлович, похоже, собирался со временем стать руководителем партии и государства. Наверное, думал про себя: чем он хуже Сталина? К соратникам он относился презрительно-пренебрежительно. А товарищи по Президиуму ЦК его боялись, исходили из того, что когда Берия станет полновластным хозяином, они все отправятся за решетку, а то и на тот свет.

Никита Сергеевич отчетливо понимал, насколько опасен Берия. А Лаврентий Павлович недооценил Хрущева. Именно он стал мотором заговора против всесильного главы МВД. Вместе с Молотовым и Маленковым он обрабатывал других членов Президиума ЦК. Все они рисковали головой. Важные разговоры вели на улице. Исходили из того, что нельзя пользоваться телефоном, обсуждать нечто серьезное в рабочих кабинетах или у себя на квартирах и дачах. Ведь и служба правительственной связи (Отдел «С»), и охрана правительства (9-е управление) подчинялись Берии.

Булганин рассказывал потом на Пленуме ЦК:

– Товарищи, разоблачение Берии, я скажу вам, в особенности завершение этого разоблачения и сам арест Берии были трудным делом и рискованным делом. И здесь надо отдать должное товарищам Маленкову, Хрущеву и Молотову [в зале бурные аплодисменты], которые организовали хорошо это дело и довели его до конца.

Хрущев прервал его:

– Одна поправка есть: и себя ты не исключай из этого.

Раздались аплодисменты.

Булганин:

– Я очень тебе благодарен, Никита, за эту реплику и заявляю тебе и всем другим товарищам, что я поступил так, как должен поступить каждый порядочный член партии.

Маленков говорил, что госбезопасность его подслушивала. Хрущев возразил, что это его подслушивали. Они прекрасно знали, что подслушивали обоих. Маршала Ворошилова подслушивали с 1942 года, когда Сталин разозлился на него за провалы на фронте и назначил на незначительную для бывшего наркома обороны должность главнокомандующего партизанским движением.

Как же получилось, что Берия, такой опытный человек, такой умелый интриган, который выжил при Сталине, позволил себя арестовать? Расслабился, потерял бдительность, недооценил товарищей, в особенности Никиту Сергеевича Хрущева.

– Он считал нас простаками, – скажет потом на Июльском пленуме ЦК Маленков.

– Но мы не такие простаки оказались, – довольно отзовется Хрущев.

Судьбу Лаврентия Павловича решил деятельный и напористый Хрущев. Маленков полагал достаточным передать пост министра внутренних дел кому-то другому, лишить Берию должности первого заместителя председателя Совета министров, но назначить его министром нефтяной промышленности. Микоян и Ворошилов тоже предлагали использовать Берию на другой работе. Хрущев и Молотов были сторонниками полного устранения бывшего соратника.

Арест Берии взял на себя получивший пост министра обороны Н. А. Булганин. Непосредственное руководство он перепоручил своему новому первому заместителю маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Двадцать шестого июня Булганин и Жуков в своих машинах, не подлежащих проверке, провезли группу вооруженных офицеров в Кремль будто бы для доклада о ситуации в системе ПВО Москвы. Захватили с собой карты, схемы и другие секретные материалы, чтобы часовые у входа в зал заседаний не могли изъять у офицеров личное оружие, как это полагалось.

Началось заседание Президиума Совета министров СССР. Маленков сказал:

– Раз собрались все члены Президиума ЦК, вначале обсудим партийные дела.

– Обсудим дело Берии, – уточнил Хрущев.

Берию обвинили в том, что он поставил Министерство внутренних дел над партией и правительством, что он высокомерен и груб с товарищами. За это не расстреливают, справедливо считал Лаврентий Павлович. Он забыл, что сам расстреливал и за меньшее. Товарищи смертельно боялись даже арестованного Берию. Хотели себя обезопасить. Поэтому его не просто сняли с должности, а решили уничтожить.

Вошли офицеры во главе с Г. К. Жуковым. С оружием в руках. Жукова выбрали еще и потому, что он был физически крепким. Но применять силу не понадобилось. На Берию как столбняк нашел. Жуков резким движением отбросил лежавшую перед ним папку, думая, что в ней оружие. Оружия не было. Берию увели. Сказать он ничего не успел.

Следствие по делу Берии и его помощников стало первым шагом в расчете с прошлым. Союзная прокуратура и аппарат ЦК занялись составлением реестра обвинений против Берии. Подняли документы ведомства госбезопасности, стали допрашивать недавних подчиненных Лаврентия Павловича, и открылась чудовищная картина массовых репрессий.

На Пленуме ЦК после ареста Берии говорили не только о нем самом.

– Давайте разберем, – обратился к членам ЦК Хрущев, – какие заговоры внутри нашей страны были открыты Министерством внутренних дел, Министерством госбезопасности? За исключением липовых, дутых – никаких.

– Правильно, – поддержал его маршал Ворошилов, – никаких.

– Мы же с вами знаем, – продолжал Хрущев, – до 1937 года и после 1937 года – больше половины липы.

– Правильно, – вновь поддержали его из Президиума.

– Если сейчас разобрать архив МВД, я убежден, на 80 процентов населения есть анкеты МВД, на каждого дело разрабатывают.

В зале сочувственный смех.

– Меч надо держать острием против врагов и чтобы он не был направлен против своих людей. А для этого нужно МВД посадить на свое место. Надо создать хорошие разведывательные и контрразведывательные органы. Но МВД будет подконтрольно партии, подконтрольно правительству.

Хрущев, как он часто это делал, вспомнил прошлое:

– Товарищи, я человек, как говорится, «старого» режима [в зале смех]. Я в первый раз увидел жандарма, когда мне уже было, наверное, 24 года. На рудниках не было жандармов. У нас был один казак-полицейский, который ходил и пьянствовал. В волости никого, кроме одного урядника, не было. Теперь у нас в каждом районе начальник МВД, у него большой аппарат, оперуполномоченные. Начальник МВД получает самую высокую ставку, больше, чем секретарь райкома партии.

Из зала Никиту Сергеевича охотно поддержали:

– В два раза больше, чем секретарь райкома.

– Но если ему создали такую сеть, нужно что-то делать. – продолжал Хрущев. – Конечно, если деньги платят, то нужно что-то делать. А если проступков нет, а начальство спрашивает, ты, сукин сын, работаешь. Если нет, так надо сделать. Я знаю по Москве, в прошлом году человека осудили на 25 лет, потому что агент сам выдумал дело на этого человека, и его осудили.

Хрущева поддержал министр обороны Н. А. Булганин:

– Надо завести контроль над этими органами по конкретным практическим вопросам. Бюро обкома, крайкома, ЦК республики, Президиум ЦК должны знать, кого арестовывают, как допрашивают, кто сидит в тюрьме, каковы там порядки.

Хрущев стоял на своем:

– Главное – усилить партийную работу среди работников МВД.

Не только Хрущев, весь корпус партийных секретарей не хотел, чтобы чекисты за ними присматривали. Поэтому положение органов госбезопасности в хрущевские годы изменилось, их полномочия и влияние сократились.

Заговорили и об экономической ситуации.

Хрущев:

– Довели до последней степени сельское хозяйство. Дальше терпеть нельзя: молока нет, мяса мало. Объявили переход от социализма к коммунизму, а муку не продаем. А какой же коммунизм без горячих лепешек, если говорить грубо.

Голос из Президиума:

– Картошки нет.

Хрущев:

– У нас на 3,5 миллиона голов коров меньше, чем было до войны. Раз меньше коров, значит, меньше мяса, меньше масла, меньше кожи… Мы по картошке и овощам три месяца обсуждаем вопрос, три месяца не можем принять решения… Это, товарищи, позор. Ведь к нам придут и скажут: слушайте, дорогие товарищи, вы нас учите, как строить социализм, а вы у себя картошки выращивать не умеете, чтобы обеспечивать свой народ, капусты у вас в столице нет.

Стало ясно бедственное положение страны. В том числе и по причине введенного Сталиным жесткого налогообложения крестьянина. Крестьян обложили непосильными налогами, они бежали из деревни, уже выращенный урожай пропадал. Налогом облагалось каждое дерево в саду. Крестьяне вырубали сады, забивали скот, не в силах выплатить налоги.

Хрущев:

– Говорят, нет внимания партийных органов к этому вопросу. Никакое внимание не поможет, если с этой коровы надо отдать определенное количество молока и с этой же коровы министр финансов товарищ Зверев берет налог. Когда подсчитать все, что сдает колхозник за корову, то получается, что ему остается только навоз. Поэтому колхозник принимает решение избавиться от этой коровы.