Read the book: «Мужчине 40. Коучинг иллюзий»

Коучинг иллюзий

Помещик Африкан Пигасов из повести Тургенева «Рудин» точно знал, что естественный голос барышни можно услышать, только если ткнуть ее осиновым колом в бок. Тогда-то она перестанет жеманничать и манерничать и завизжит от всей души. «Вот это голос природы, это был естественный крик. Вы и вперед всегда так поступайте», – говорит Пигасов.

Совет-то дельный, и не только с барышнями. Многие и сами никогда не слышали своего «естественного голоса», не знают, какие они на самом деле, чего хотят, что чувствуют. Они проводят свою жизнь под наркозом иллюзий, иногда легким, иногда тяжелым. В какой-то мере мы все такие барышни. Людей нужно трясти, нужно встряхивать и себя. Конечно, осиновый кол – это слишком. Но чем больше декларируется необходимость жить в реальности, тем дальше от нее люди оказываются. Лучше выбрать что-то немножко болезненное, острое, но зато яркое, интересное и действенное.

Что и как можно дать взамен привычной жвачки иллюзий? Я много лет имею дело с этой проблемой, и мне довелось посмотреть на нее с разных позиций: юного сексопатолога, тренера по эриксоновскому гипнозу, группового и индивидуального психотерапевта, бизнес-тренера, консультанта и наблюдателя немалого количества корпоративных культур. Ну и конечно, кормильца своих собственных иллюзий. И особенно ярко проблема иллюзий и деклараций всегда вставала почему-то в работе с мужчинами вокруг сорока. Видимо, это мои любимые герои.

Люди очень верят в собственную рациональность – и жестоко ошибаются. Не потому, что есть какая-то «судьба», которая не поддается рациональному планированию. Нет, сюрпризы ждут нас не в виде непредсказуемых экстернальных факторов, они подстерегают изнутри. Человек живет не только в «реальном мире» фактов, но в большей степени – в представлениях о нем, не слишком осознанных и лишь частично отрефлексированных. Мы сами – не рациональны, и когда – при помощи рациональности – мы пытаемся этот факт от себя скрыть, тут-то наше иррациональное и берет над нами верх. Начинает планировать нами. Игнорировать свое внутреннее иррациональное в жизни, при планировании, в отношениях с людьми – это не «маленькая ошибочка», не «поправка на ветер», – это огромное, иногда разрушительное заблуждение, которое дорого нам обходится.

Чем же помочь? Попытаться посмотреть хотя бы не на сам этот иррациональный пласт (он действительно трудно достижим, потому что находится очень глубоко), а на тех блестящих летучих рыб этого темного океана, которые иногда оттуда выпрыгивают и которых мы можем попытаться поймать сачком. Иллюзии – это и есть такие «летучие рыбы», по которым мы можем судить о своем внутреннем океане иррационального, о тех факторах влияния, которые на самом деле действуют в нас.

Я выделяю несколько факторов влияния, которым во многом и посвящена эта книга. Это впитанные образы и представления детской семьи и рода; декларации (утверждения, чужие мнения, часто принимаемые за свои); временно принятые аксиомы (часто остающиеся постоянно); «машина характера», которая есть у каждого и которой можно научиться управлять лучше; мелкие привычки, которые тоже планируют человеком, создавая факторы инерции, и другие.

Таким образом, в то время как человек преувеличивает роль сознания и воли, сознательного управления своей жизнью, им планируют иллюзии, и с ними стоит разбираться, чтобы иметь возможность их использовать.

Я называю такое усилие по осознанию (не окончательному или точечному, а континуальному; точным словом можно считать скорее английское awareness – «процесс осознания») и использованию собственных иллюзий нелинейным планированием. Нелинейным – в противоположность прямолинейному, декларативному, негибкому планированию, исходящему из того, что человек есть «машина разума и воли». Рациональность давно превратилась в защиту, неэффективную и слишком жесткую, подавляющую реальную личность человека. Внутри нас есть мир, который сопротивляется этому, – его не нужно ломать через колено, его необходимо познать и черпать из него.

Моя книга – о возможностях нелинейного планирования, куда менее декларативного и основанного на осознании собственных иллюзий. Нелинейное планирование позволяет учесть при планировании самую важную вещь – себя, свою личность, индивидуальность, характер, привычки и прошлое, в том числе семейное. Ведь если мы их не учтем, они будут вносить свои коррективы в наши планы, сядут за руль, в сущности, будут планировать нами.

Поэтому так важно настроить свою оптику на то, чтобы не побороть, не подавить, а увидеть, выловить, осознать собственные иллюзии. С героями книги мы попытаемся поймать эти смутные образы, вспыхивающие влияния и «сфотографировать» их, уловить, рассмотреть. Понять, как они влияют на планирование.

Герои этой книги – восемь мужчин в возрасте около сорока лет – обращались ко мне в разное время и с самыми разными запросами. В книге подробно рассматривается по одной встрече с каждым из героев. В некоторых случаях она была единственной, в других – одной из многих, но стояла особняком, так как именно на ней мы приходили к теме нелинейного планирования, разоблачению и рассматриванию иллюзий. Мы вместе смотрели на жизнь и на самого героя с разных точек: и с высоты птичьего полета, и под микроскопом, то как на маленького, а то – как на великана, свободного, но привязанного своими привычками и обстоятельствами к земле. Мы старались видеть разные жанры конкретной жизни при помощи самых разных пучков ассоциаций, картинок, вспышек догадок. Среди этих жанров – и трагедия под названием «двадцать лет спустя» (про то, во что нынешняя жизнь может вылиться); и комедия-комикс (взгляд на человека как на странного и смешного, как в пафосном театре, где привычная маска въедается в лицо); и сказка, и романтическая история, и работа над ошибками для второгодников. Также среди составляющих книги – примерки будущего, перекраивания прошлого, бережное движение рядом, нахальное неверие в сказанное, откровения о себе и для себя, толика брюзжания – и никаких попыток объективности.

Много лет назад один мой знакомый написал стихотворение, в котором были строчки:

«В гордом храме Мельпомены я служил рабочим сцены». По-моему, эти строчки очень хорошо описывают позицию коуча, требуемую скромность, а также вспышки его проникновения в спектакль, за кулисы и в зал. Об этом и написана книга.

Я бы хотел выразить благодарность Евгении Тен и Ксении Букше за большую помощь в работе над книгой. И особая благодарность – моим клиентам, подарившим эти истории и

возможность соприкоснуться с их жизнями и, может быть, даже, оставить свой бережный след в некоторых изменениях.

Все имена и обстоятельства жизни героев в книге изменены и совпадения случайны.

Лев в прыжке или бык в упряжке?

Продать или не продать

Леонид Кроль (к аудитории). Павел задал тему для нашей коучинг-сессии. Он сомневается, продавать ли сейчас бизнес. (Клиенту.) На мой взгляд, у вас есть два опасения. Во-первых, вы опасаетесь того, что вам будет скучно. Во-вторых, того, что у вас может не хватить сил начать все сначала.

Павел. Да, часто у меня бывает ощущение «сгоревшести», монотонности. С одной стороны, я всю жизнь занимался бизнесом, много чего знаю. С другой стороны, начать все сначала во время кризиса? Есть такое выражение: гражданин, измученный государством. У меня последнее время такое ощущение. И общая обстановка в нашей стране изменилась – сейчас она неблагоприятна для того, чтобы что-то новое начинать.

Автор. Очень понимаю ваш ответ. Мой настоящий вопрос заключается в том, насколько здесь, помимо объективной стороны, присутствует и внутренняя, личная струнка – «А потяну ли я?». И еще в том, есть ли у вас азарт.

Павел. Нет, азарта нет.

Автор. Это важно. Один из вопросов (если рассматривать этот коучинг как экзистенциальный) – где взять азарт. Где найти у вас струну «желание жить»? Не «жить на пенсию», «быть лучше соседа», – найти такое видение, чтобы открылся новый горизонт, где будет интересно и заряженно.

Павел. Безусловно, в тех успешных бизнесах, которые я делал, интерес и азарт, драйв всегда присутствовали. Если его нет…

Автор. Я не считаю, что его нет. Мы «качнулись на волнах»: то ли есть, то ли нет. Вас сейчас немножко качает, по моему впечатлению. Почему сейчас именно такой период, когда вас стало качать?

Павел. Потому что сейчас действительно стоит точка. Год назад бизнес было трудно продать – он был убыточен, а сейчас вероятность его продать высока. С другой стороны, как вы сказали, это скучно. Хватит ли у меня сил для того, чтобы начать что-то новое? Даже видение этого на сегодняшний день отсутствует.

Мы говорим публично. Это дает эффект софитов. Герой произносит вслух непростые для себя вещи и сам их слышит. Техника публичной искренности дает адреналин сама по себе. Искренность – это всегда игра адреналина – и в адреналин. Так что у нас не столько информационный коучинг (в смысле освещения карты возможных действий), сколько адреналиновый. Это навеяно и его комплекцией, и чуть заплывшими, но острыми глазами. Хочется его встряхнуть. Он боец, но давно не в бою, даже в раздевалку не заходит.

Первые впечатления

Он быстро, четко, как будто играя в теннис, отвечает на вопросы. Речь спокойная, на малых оборотах; если станет еще медленнее, то герой увязнет в монотонности, которая будет его раздражать, а вот если он сам начинает в топку лопатами побрасывать уголь, что он любит делать, то его речь своими падениями и взлетами, равномерно мощными движениями, зубьями пилы вполне может заставить стоящих рядом опасаться его.

Продюсер американского фильма стал бы его уговаривать сняться в роли капиталистического воротилы послевоенного времени в ретростиле. Он крепкий, кажущийся чуть тяжелее, чем есть, сделанный из массивных деталей, хорошо пригнанных друг к другу. Так и видишь его то идущим легко, кошачьей поступью, то с одышкой взбирающимся на крутую гору, с желанием поскорее где-то прилечь. Или вот он, набравший обороты, подвижный, быстро перебирает детали делового общения на собственном производстве, подкручивает организационные гайки (с трудом сдерживая желание открутить головы).

Велик контраст между легкой недогруженностью, когда он обрастает ракушками, как долго стоящий на приколе корабль, и ввинчивающейся, неудержимой активностью.

Сейчас в нем не так уж легко разглядеть просыпающуюся акулу, тем более что он слегка ноет, будто жалуется на то, что давно не встречал золотую рыбку. Даже не жалуется, а отвечает в такой форме на вопросы: сложности в бизнесе, неблагоприятная среда, не лучшие времена для развития. Он во всем прав, и это начинает походить на интервью с заговорившим хищником, помещенным в зоопарк, где еды хватает и он все еще может урвать спецпаек, иногда по-хозяйски попав в чужие вольеры. Но вот с перемещением на большие расстояния и с большой добычей – явные проблемы. Хочется увидеть его лапу, чтобы понять, целы ли когти и насколько лапы хотят вернуть себе пружинистость и прыгучесть.

Он скрытен, себе на уме, не склонен говорить много. Порой, когда вопросы достают до тех мест, которые давно никто не трогал, а самому дотягиваться было недосуг, кажется, что он сейчас замурлычет. И – ох, не кошачье это будет мурлыканье.

Нити Гулливера

Автор (к аудитории). Павел мне представляется человеком собранным, цельным. С моей точки зрения, такая форма тела (выраженный живот при крепком телосложении и высоком росте) свидетельствует о том, что у него не совсем четко канализирована внутренняя агрессия, активность. Он ее и блокирует своими формами, и не отказывается от нее (как и от удовольствия поесть вкусно: любит дегустировать и заходит чуть дальше, чем намеревался). И у него четкие, цепкие, умные, блестящие глаза. Очевидно, что у него развито умение видеть сразу целую схему, у него явно хорошее образование. Я предположил, что скорее физико-математическое. Так и оказалось.

Я думаю, что у него есть привычка все контролировать. И свой бизнес он невольно ограничивает в росте тем, что он в нем одновременно и эксперт, и директор, и предприниматель. То есть не любит выпускать рычаги из своих рук.

(Клиенту.) Павел, можете рассказать, не раскрывая всех карт, какого характера ваш бизнес?

Павел. Да. Основной бизнес сейчас – издательский, связан с продажей рекламы.

Автор. У меня есть впечатление, что вопрос про драйв касается не только темы купли-продажи бизнеса. При всей сбалансированности, при том, что у вас расставлены все реперные точки жизни – личные пристрастия, люди, любовные отношения, брак и т. д., – сейчас вы как Гулливер, которого ниточками привязывают к земле. И вам не хочется рвать эти ниточки, но и не за счастье на них находиться.

Павел. Мне очень понравился этот образ Гулливера. Цели, которые я перед собой ставил в разных областях жизни, достигнуты. С одной стороны, радуешься тому, что все получилось, а с другой – хочется чего-то нового. И вот эта попытка найти драйв… Я очень люблю, когда у меня мало времени и много нужно успеть. Сжатое время и необходимость быстро принимать решения.

Значит, моя выбранная тема про «сжатость» перед прыжком, драйв, азарт находит подтверждение. Она подтверждает желание Павла именно в этом направлении двигаться.

«Решай-скучай»

Автор. Сколько времени вы проводите на работе? Каков ваш средний рабочий день?

Павел. Я все сознательное время провожу на работе.

Тут стоило задать вопрос, сколько у него в день сознательного времени. И разделить его (для дальнейшего планирования) на времена: «тревожного спохватывания», «подкручивания гаек и ситуативных реакций», «тактического взвешивания», «рассеянного частичного присутствия», «удовлетворенно-спокойного общения», «стратегического планирования». Этот спектр стоило с ним уточнить. Предполагаю, что «раздраженно-дергающий» спектр у него будет преобладать. А вот мечтательной области, спокойно-созерцательной, с ровной включенной нагрузкой, будет меньше. Как и времени на автопилоте. Разумеется, этот перечень сугубо ассоциативен, часть наименований вызвали бы быстрое понимание. Важен разбор состояний и их связей с внешними действиями. Понять, что является причиной, а что следствием, – уже следующий шаг.

Автор. Сколько это? Шесть часов в день, двенадцать часов в день, три часа в день?

Павел. Восемь в среднем.

Автор. Но вы можете и четыре часа на работе провести?

Павел. Могу.

Автор (к аудитории). У меня есть своя типология характеров – это такие формулы, или камертоны… И согласно ей, я бы сказал, что Павел использует такой способ жизни, который я для себя называю «решай-скучай». Он обладает способностью оптимизировать любую задачу, и его кураж заключается в том, чтобы быстро найти решение. С одной стороны, он быстро все решает, с другой – проваливается в состояние «заскучал». Обычно он легко находит себе увлечение, имеет вкус к жизни, но ему все довольно быстро надоедает. Вещь переходит в разряд игрушек и перестает развлекать. Вот эта формула «решай-скучай» на все переносится.

Оборотной стороной способности все оптимизировать – а он перфекционист – является состояние «скучновато».

Павел. Эта формула точно есть, и, более того, «скучать» или «не скучать» можно разными способами. Например, когда в стране начался кризис, я решил, что мне интересно попробовать оптимизировать не просто бюджет предприятия, а самого себя. И мы с моей девушкой решили, что оптимизируем бюджет питания. Мы это сделали. Правда, я прибавил за год 20 килограммов, но мы изучили все кухни мира, все перепробовали.

Автор (к аудитории). Мне кажется, если работа с Павлом будет успешна, она приведет к тому, что у него появятся «суставы». Он человек внутренне гибкий, его внешность обманчива, он человек-олень, и там, где у людей два сустава в руке, у него все шесть. Но он почему-то временно слегка отяжелел. Я пока не понимаю причины. Если он найдет сейчас для себя желание и драйв что-то начать, он похудеет почти без усилий. Это критерий.

«Временно, почему-то, слегка» – я лексически показываю временность и случайность как «отяжелел», так и «впал в период, где мало изменений». Тем самым ввожу суггестию: «Это можно изменить. Не застряли».

Павел. Девушка получила задачу оптимизировать бюджет, вот мы его и оптимизировали. Это же тоже интересно – попробовать продукты из совсем другой сферы.

Автор (к аудитории). Не спрашивая у Павла, я почти уверен, что отношения с девушкой у него вполне хорошие и его удовлетворяют. Не думаю, что в этой сфере у него есть конфликт.

Павел. Его нет.

Я стараюсь не задавать лишних вопросов, и это снимает с человека нагрузку. Я выполняю работу сам. Как в моем любимом психологическом анекдоте: «У вас синие кальсоны. – Как вы догадались? – Во-первых, интуиция, а во-вторых, вы забыли надеть брюки».

Это не попытка заслужить благосклонность клиента, это интенсивная работа, при которой человека приглашаешь совершить какую-то интеллектуальную работу. Интеллектуальная деятельность как сустав, который сгибается-разгибается в голове. Ты думаешь, видишь широкий план, вовлечен, шевелишься. Коучинг – это катализатор общей подвижности и живости.

Человек должен уйти с ощущением, что существует на свете более плотное субъективное время, что ему здесь интересно, что он про себя мало знает. И что можно угадать, не имея четкого знания. Это про «увидеть», а не про «я знаю, а он не знает». Коучинг – это предложить сыграть в игру, где нет проигрыша. Человек начинает верить, что он не знал, как ему поступить, но можно заглянуть повыше и подальше – и будет понятно.

Впечатления от сессии. Фантазии

Я знаю, что он не бросает слов на ветер и отпущенное им время доверия не столь велико. Передо мной будто песочные часы, и полезно смотреть, как сыплются частички. Ему интересно, он не ждет решений, ему много раз объясняли, что коучинг – не про это, а думать надо самому, да он так и делает всю жизнь.

Во мне просыпается азарт – сделать все если и не наоборот, то так, чтобы заслужить его удивление. И я вглядываюсь в него и начинаю болтать, сыпать гипотезами. Часть из них банальны, есть и угадки, а все вместе – это взлетная полоса, где мы развиваем мощность, и ровный гул моторов переводит нас в следующий горизонт воздуха.

Вот он начинает удивляться. Глаза расширяются, дыхание становится глубже, ему интересно, и он стал мальчишкой, готов идти со мной рядом, рассказать о себе.

А мне только того и надо. Отшелушить обычные «пластинки иллюзий», ненужные подробности – «я же не отдел кадров, ни перед кем не отчитываюсь, кроме самого себя, да и то по простому критерию: узнал ли сегодня действительно что-то новое».

Передо мной сильный, взрослый, а значит, позволяющий себе сомнения и слабости человек, готовый рассуждать как подросток, возвращаться к давним поворотам, искать ответы в эпизодах, когда разгружал вагоны студентом, когда хотел быть взрослым, чтобы мама… Стоп. К маме мы не пойдем. Мы встретились публично, это же мастер-класс по коучингу. И мне нужно работать четко вокруг его бизнеса, путешествий, а главное, пут, которыми он стреноживает себя.

О чем бы мы ни говорили, перед моим внутренним взором, не застилая его, мигает напоминание о вопросе: почему именно сейчас он связывает себя?

Мы ищем, он мне верит, и я ни за что не променяю это сотрудничество на академические мудрости разных мастей. Нам нужно ползать и искать, копаться и разгибаться. Он должен вздыхать и садиться еще свободнее, раз за разом.

Он слегка потеет, что ж – лишний вес, ничего не поделаешь. Я не обещал ему ветра рощи, да он и не верит в него пока. Говорим о Европе с этим сибиряком, мужиком широкой кости и тонкой, нежной настройки, которую он не привык показывать. Не думаю, что сегодня мы получим конечные ответы, мне кажется, для него сам факт вопросов и поиска важнее. Он привык получать подарки только из рук у самого себя. Этой привычки я не хочу его лишать.

Упакованная мечта

Автор (к аудитории). Павел приехал на тренинг, который ему совершенно не нужен по формальным показателям – чтобы разобраться с чем-то. Он ищет способ заглянуть в пространство жизни с неожиданной точки зрения. (Клиенту.) Куда нам двигаться?

Павел. Я два года назад представил, сколько будет продолжаться падение производства. И мое внутреннее предположение такое: задачу с продажей нужно решить до конца нынешнего года. Это просто ощущение, что к декабрю решение о том, куда двигаться дальше, мною будет принято. Процесс поиска этого решения привел, в частности, к тому, что я приехал к вам на тренинг. Я ищу способ заглянуть в это будущее, или представить его, или получить драйв. Мне нравится искать это решение, и я думаю, что я его найду. Найду, скорее всего, не глядя на отчетность, а каким-то другим путем.

Автор. А все-таки, если бы вам такое приснилось, чем вы могли бы заниматься? Давайте представим, что вы куда-то полетели на шарике, который называется «земной».

Павел. Я рассматриваю разные способы поменять жизнь, начиная с того, чтобы менять место проживания – Новосибирск – на какие-то другие города мира.

Автор. Я очень верю в метод «хорошо артикулированной и упакованной мечты». Здесь должно быть два фактора: мечта должна быть именно артикулированной и упакованной, и она должна сохранять свойства мечты.

При этих двух условиях возрастает сила. И очень важно нащупать картинки. Например, это хутор в середине Европы, куда не доедешь? Или поселок, который обращен одной стороной к городу, а другой к деревне? Или крупный город, и у тебя 17-й этаж и с башни у тебя обзор?

Павел. Да, у меня есть такие картинки. Я себя очень хорошо представляю в центре Европы, но не у моря, а в Чехии, Германии. Хорошо представляю, где я могу жить, как это может быть устроено в бытовом смысле. Что касается работы, то, безусловно, это работа, которая вызывает драйв. Вряд ли это будет связано с какими-нибудь транснациональными корпорациями. Я пока вижу только собственный бизнес, похожий на мои компании, которые уже были, – со средней численностью.

Автор. То есть вы бы все-таки хотели работать в Европе?

Павел. Конечно.

Автор. Это оригинальный, инновационный бизнес или скорее что-то накатанное? У меня фантазия, что вас тянет в инновационный бизнес – в сфере новой энергетики, например.

Павел. Те бизнесы, которые были успешны, были придуманы мною изначально. Это был придуманный мною продукт, прямых аналогов которому я не видел.

Автор. А что вам мешает в какой-то момент поехать в ту же центральную Европу и там месяца три пожить?

Мои вопросы касаются сразу трех планов: 1. Про Европу. 2. Аналог инновационного бизнеса. Действительно ли ему и тут хочется новизны, с нуля, найти свое? 3. Про фазы «решай» и «скучай» и про то, почему он сейчас подвис «между». А он подвис. Он не скучает, он тревожится о том, что ничего не происходит. Говорит о внешних препятствиях, о безусловно плохом инвестиционном и деловом климате. Я выясняю, нет ли дополнительно к этим факторам еще и внутренних блоков. Откуда его неуверенность? Хочу, чтобы и он следил и отделял эти три плана друг от друга: куда поехать реально и как там будет, насколько радикальных инноваций ищет в данный момент и внутренние состояния, их принятие и коррекция. Хочется, чтобы каждый из этих горизонтов он видел, планировал и в каждом не шел на поводу, а с помощью мелких взглядов управлял всем сам.

Павел. Ничего не мешает.

Автор. Почему не едете?

Пример короткого диалога (это я называю техникой короткого резонанса), цикл вопрос-ответ. Знаю, что у него нет внутри четкого ответа. А для меня ответ в том, что ему тревожно как остаться, так и уехать. Предполагаю, что производной этой тревоги является проекция ее на существующую деловую реальность: «Раньше было развитие, а сейчас нет». То есть он раньше ехал на велосипеде, быстро крутил педали и хорошо держался в седле. Вопрос, куда ехать, с такой остротой не стоял, потому что на скорости и управлять ему было легче. Косвенно, говоря о том, что он любит быстро водить машину, он дает информацию о своем почерке. Сейчас, в работе, он не в седле, езда не быстрая, равновесие держать сложно, вероятность упасть куда выше, при такой езде и руль крутить неохота.

Павел. Потому что прошедший год был связан с резким сокращением численности персонала компании, и если мы говорим о том количестве ролей, которые приходилось исполнять, то в каждый момент надо было усидеть на трех стульях.

Автор. Мы с вами сейчас говорим о том, что нам надо найти четвертый стул, который находится от этих трех на определенном расстоянии, и на четвертом стуле у нас может возникнуть новый драйв. Если мы движемся к четвертому стулу, а каждый из трех стульев нас тянет обратно, то к нему будет не так просто подойти.

Рефлексии. Фантазии

Я знал, что мы общаемся правильно, – по его собранности, ясности ответов, одобрительному сжиманию губ в ответ на те вопросы, которые ему нравились, по ровным выдохам обычно задерживаемого дыхания.

Видимо, дело было в том, что я называю выбором модальности. С ним это было испытание возможностей – «может быть» – с исследовательским подталкиванием – «думаю, вы это можете».

То, что он прибавил в весе около двадцати килограммов, для меня требовало проверки: нет ли за этим связываемой агрессии, активности, не находящей выхода.

Свой корабль, на глазах обраставший ракушками, он хотел поставить в док, законсервировать, отложить дальние плавания – а ведь могло найтись и лучшее решение.

Он не выглядел нерешительным человеком. Мечты о тихой заводи явно были лишь этапом. При всей скромности той лупы, через которую я подробно, пристрастно вглядываюсь в детали личного почерка, в «выпавшие когти и волоски», она дает обширное знание.

Мне хотелось проверить его не только в «крайних положениях» тех или иных проявлений, сна или прыжка, решительности или вялости, но и в промежуточных положениях «рычага».

Ну и отдельно шел вопрос, что подрезает ему когти. Сам ли он, обстоятельства ли, этап жизни, прошлые сценарии?

В свои сорок с небольшим он явно мог начать новый отсчет времени. Мы были на развилке. Впрочем, надо признаться: всегда, когда я работаю с кем-то, я считаю, что он находится на развилке, и делаю все возможное, чтобы оглядеться и сделать несколько шагов в стороны. Не забыть про то, что слева, справа, впереди, сзади, сверху, снизу и в самой середине – есть жизнь, и часто – новая.

Метафоры понимания. Фантазии

Я вспоминаю его как кинжал, давно не достававшийся из ножен, а ведь у меня не было ощущения скрытой воинственности. Пытаюсь достать из себя и передать ощущение пут на ногах коня, который никак не может определиться с тем, арабский он скакун или владимирский тяжеловоз.

Для него важно как от чего-то отталкиваться (пружинить), так и к чему-то тянуться. Ему немного даже вредит удачный роман – все и так хорошо.

Может, он «запланирован» так, чтобы среди неуютностей (общежития юности) были острова завоеванные (заработал разгрузкой вагонов, повел девушку в ресторан)? Вряд ли он внутренне перепрограммирован на ровную жизнь.

Вот моя кошка не любит пить из мирной миски, а предпочитает из крана, или, еще лучше, воровать из случайной чужой чашки. Так и Павел – большая кошка, частично одомашненная, но вопрос – насколько?

Я бы вводил (для своего понимания, в разговоре с ним) ассоциацию с Маугли, который размахивает горящей веткой (этого не хватает). Ходит вокруг да около на пружинистых ногах и примеривается к броску, а не скулит в сомнениях. (Уж лучше спать, когда прыгать не хочется.) Иногда стоило бы принять себя как хаотичного бандерлога и прыгать с ветки на ветку, кидаясь бананами и чем похуже.

Вопрос, как всегда, обзора и проверки состояний, подсказок для перехода от одного к другому (не застреванию), поиску житейских аналогий и тем самым – к тому, чтобы мыслить с неслучайной фантазией.

Беседа двух неглупых людей

Автор. Задаю простой вопрос: почему бы вам не поехать на три-четыре месяца в Европу и не пожить там с девушкой в свое удовольствие?

Павел. Мне ничего не мешает, просто мы решили пока на месяц поехать, а не на три.

Автор. Видите, мы движемся. Почему на месяц, а не на три?

Павел. Потому что я пока боюсь оставить все производство.

Автор. Это еще одна из наших тем. Эта тема про тревогу, которая, безусловно, в значительной мере оправданна. Но может присутствовать еще и компонент личной тревоги и непривычки отпускать от себя на длинний поводок то, с кем и с чем находишься.

Павел. Конечно.

Автор. И это вопрос соотношения личного и объективно оправданного. Я думаю, что у вас немалую роль играет личная тревога. При том, что существует возможность прилететь на день-два, быть на связи по скайпу, по электронной почте.

(К аудитории.) Думаю, у Павла достаточно отлаженный бизнес, к тому же он имеет свои «глазки», о которых никто не знает, – через доверенных людей, через маленькие проверки. То есть свои секреты в компании. Контроль у него повышен. И теоретически, если бы не тревога, можно было бы уехать на три месяца. Если уехать на три месяца, «четвертый стул» созреет.

Тут у меня добавление, допущение, интервенция в его способ контроля, в его подозрительность. Я перехожу к теме про возможности снижения контроля и тревоги и про то, сколько ему этот контроль стоит. Исхожу из того, что часть тревоги – постоянная, а другая часть – вполне регулируемая. Тема планирования тревоги – очень перспективная. Время созревания, покоя, вынашивания требует сознательно выстроенной дистанции по отношению к тревоге, текучке.

Павел. Скорее всего, да.

Автор. А если поехать на месяц, не успеет созреть. Это как тыква: дал ей расти месяц – она вырастет крохотная и игрушечная.

Павел. Да, действительно, новое нужно растить. Во многих бизнес-процессах у меня сейчас новые люди, и есть внутреннее чувство, что к какому-то времени все будет ясно.

Автор. Нет ли опасности, что это будет оправданием, чтобы откладывать и еще откладывать? И новый бизнес не прорастет?

Павел. Откладываешь или не откладываешь, а если уже сформулирована цель, новый бизнес все равно появится.

Автор. В данном случае у вас нет юношеского азарта сделать новый бизнес. А раньше он бывал. Павел. Раньше – да.

Автор. В этом отличие. Если бы вы в этом три месяца прожили, вы бы затосковали. Состояние «как же я тут заскучал» было бы драйвом. А если уезжаете на месяц, какой в этом особенный драйв? Вернешься, и все впечатление зарастет. Это принципиальная разница.

Павел. Да. Три месяца и месяц – большая разница.

Автор. У меня впечатление, что, если бы вы поехали на три месяца, вы бы там выросли.

Павел. У меня тоже такое ощущение.

Автор. Если мы, два неглупых человека, в этом согласны, то почему не можем это реализовать?

(Смех в аудитории.)

Павел. Наверное, нужно еще некоторое время, чтобы пожить с этим решением.

Автор. А почему? У вас до сих пор все успешные начинания довольно быстро происходили.

Павел. Да, это ваша догадка. Действительно, очень быстро.

Автор. И сейчас мы хотим вернуться к юношеской свежести – мы хотим воскресить чувство свежести и того, что все возможно. Чтобы у вас опять включилась пружина азарта и такого легкого бесенка. А если мы начинаем тормозить – еще этого человека проверю, пусть еще это устоится», – то мы на самом деле тормозим бесенка.

Павел. Тогда логично было бы просто продавать существующий бизнес.

Автор. Вы побаиваетесь, потому что это такая долго выращиваемая любимая ворона в руке. Это другой поворот – продать все и окунуться в новое.

Павел. Чем он хуже? Как говорил Маркс, капитал отупляет.

Автор. Смотрите, какие у нас мотивы: нити как у Гулливера, 20 килограммов за год, жирок, мешающий принятию решений. Либо мы говорим про месяц – это, фактически, просто отпуск, – либо мы говорим про три месяца, и это серьезная попытка. Хорошо бы принять решение по поводу бизнеса легко, пребывая как бы в длинном отпуске. Можно за эти три месяца и прилететь сюда три раза на два дня.

Павел. Ну да.

Автор. Тогда и контроль сохраняется, и тыква лежит на нужном месте.

Павел. Здорово, что доформулировали. Есть тогда смысл ехать и на год.

Автор. Да, но чтобы уехать на год, нужно раскачаться на три месяца.

Павел. Тогда в чем вопрос сейчас? О чем я должен подумать?

Автор. Мы забрасываем с вами картинку и на нее смотрим.

Павел. Эта картина не вызывает несбыточных мечтаний или новых сильных опасений, просто я об этом так не думал. Подумаю сейчас.

Социальный портрет

Он высокий и скорее красивый и всегда был неуверенным в себе, стоящим на одном месте, но любил себя бегущим и хватающим. Хорошо считал.

Когда мы встретились, тема возраста им не поднималась, но для меня тихо звучала. Это был незаданный вопрос: могу ли я еще быть героем, или надо на пенсию? Дальше начинался его разговор про себя (не вербальный, у меня лишь реконструкция) на тему «уже не мальчик, а на достойную пенсию не хватает».

Было видно, что не бывать ему управдомом у какого-то дяди, но и сказать себе «Бери шинель, пошли домой» он тоже не мог. Что-то не срабатывало – и не в социальном механизме путинского постсовка, а в его внутреннем табеле, где молодые, нахальные и красивые брали власть, а уж он был из тех, кто шел немного позади, за ними.

Ему мешало слишком материалистическое воспитание – мол, первично бытие, объективный мир. На самом деле для него рулило вовсе не это, а его так называемая харизма – умного, топорщащегося энергией откуда-то изнутри сибирского мужика – только бы дать себе волю.

А он и из центра выпал (какой уж центр себе ни нарисуй), и с периферии ушел. И этого «начать сначала» боялся не на шутку.

Зарезать теленка

Автор. На какие еще вопросы вам хотелось бы ответить, кроме вопроса о реструктуризации и продаже бизнеса? (Пауза.) На самом деле вы хотите бизнес продать.

Павел. Да, мне надоело уже.

Автор. У вас сейчас охота на нужный момент или торможение?

Это развилка и интервенция. Охотник он или будет просто мерзнуть в ожидании? В засаде он и ждет «особой активности» или давно спит у погасшего костра? Эти экзистенциальные вопросы ждут его ответа, планирование частностей выстроится уже из них. Пока он не готов выбрать.

Павел. Знаете, в холодную воду можно по-разному входить. Некоторые закрывают глаза, забегают и плывут. Я очень люблю купаться в холодной воде. Я просто медленно вхожу и получаю от этого громадное удовольствие.

Хороший ответ. Однако он не входит, а стоит и смотрит на холодную воду. Может, ему кажется, что он собирается войти? Для меня очевидно, что он давно не купается в холодной воде (в смысле бизнеса). Коучинг вообще про то, что кажется. Сказка про голого короля – распространенный случай, ворота, где все только начинается.

Автор. Прекрасно. Тем не менее можно не совсем продать бизнес, а остаться в совете директоров, например.

Павел. То, что его нужно продать, – у меня принято решение Я думаю, что сейчас оптимальный момент для этого.

Автор. Это прекрасно, так почему бы и не продать?

Павел. Его не купили, вот я и не продал.

Автор. Вопрос: хотите ли вы его продать на самом деле?

Павел. Это хороший вопрос. Я не знаю на него ответа.

«Техника третьего вопроса»: как видно, я задал один и тот же вопрос три раза и только на третий получил настоящий ответ – судя, в том числе, по его краткости, легкому интонационному акценту, уверенности. При этом первые два раза Павел тоже отвечал искренне. Не исключено, что, отвечая в третий раз на один и тот же вопрос, он сам удивился.

Автор. Я понимаю, что не знаете. Вот мы и исследуем. Знаете, в деревнях, перед тем как зарезать теленка, его гладят.

Павел (смеется). С точки зрения теленка, логики вообще нет.

Автор. Конечно, нет.

Павел. А с точки зрения хозяев, она есть. А для теленка это полная неожиданность.

Автор. И к ласке не привык, и к тому, что его зарежут. Но тем не менее вы же бизнес не убиваете, вы его конвертируете во что-то.

Павел. Да. Но у меня был случай, когда я не смог продать бизнес. Он был любимый. Я не вышел на цену, за которую я собирался его продавать, а за меньшую – гордость не позволила. И он аккуратненько умер.

Автор. Скажите, не сильно думая, когда вы его продадите?

Павел. Я думаю, до конца года.

Автор. Назовите месяц.

Павел. Декабрь.

Автор. Вы уже знаете, куда деньги пойдут, как они уйдут?

Павел. Нет, еще этого не знаю.

Автор. Не лучше, чтобы вы примерно представляли ходы?

Павел. Не то что лучше, это обязательно. Если окончательно будет принято решение уехать в Европу и там жить, то точно нужно будет знать, куда и как применить эти деньги. В первые три месяца нужно придумать новый бизнес взамен существующего здесь, я думаю.

Автор. Мне тоже так кажется. Хорошо. Мы немножко продвинулись.

Павел. Ну конечно.

Тень. Фантазии

Может быть, когда-то, в восемнадцать лет, в «комиссарском» возрасте, когда жизнь вдруг открылась вширь и вдаль, он решил, что надо прожить сколько можно, чтобы уж до старости, лет до сорока пяти, а там дальше… За такие горизонты и заглядывать не надо.

Эта давняя иллюзия еще чем-то подкреплялась. Меня в ней цепляло противоречие между тем, что энергия все еще клокочет, но есть запрет себе, загон, изгородь, явственно им же воздвигаемая.

Осколком из прошлого в его смутной памяти может быть юношеский выбор между отцом и матерью в период их развода. Герой явно видел мать более активной и последовал за ней – сделал выбор в пользу нее как образца.

В таких случаях нет речи об объективности, реальном взвешивании, работе сознания, – скорее, выбранная фигура наделяется перераспределенным в ее пользу позитивом, а другая – бледнеет и теряет энергию.

Речь о той части планирования, которая проходит в фоне, в сумраке, не выходя на освещенную сторону сознания. Это важная и специфическая разновидность закладываемых сценарных элементов. Фигура отца казалась отражением вялости, нерешительности и никчемности. Мальчик вырос и сам стал «отцом»: сейчас, судя по наплывающим ограничениям, он ведет себя так, каким мог осознавать отца в момент развода. И вот – нерешительность настигла активного человека.

Прыжок в Европу

Автор. Скажите, нет ли какой-то техники и упражнений, чтобы вы приобрели гибкость телесную, плавность, чтобы ваши суставы заиграли? У меня такое чувство, что вам это нужно для того, чтобы легче принимать решения. Это не вопрос похудения, это вопрос пластичности. Чтобы у вас «тигриность» проявилась.

Павел. Что нужно для этого делать, я знаю, конечно. У меня с армии это осталось – ушу, я это очень люблю.

Автор. Сейчас вы готовы этим позаниматься?

Павел. Готов-то я всегда, просто, когда надо начать, желание неожиданно пропадает. Что-то происходит с силой воли.

Автор. Может быть, выход в том, чтобы взять себе личного хорошего инструктора?

Павел. Может быть.

Автор. Не поскупиться в этом случае, а начать реально с личным инструктором несколько раз в неделю в это входить. Чтобы кто-то следил за вашей формой.

Говоря «не поскупиться», я имею в виду некие инвестиционные шаги, знаки себе, что это всерьез, последовательность в выполнении.

Павел. Внешний контроль, да?

Автор. Да, нанятый вами человек, помощник, фея, который квалифицированно решает вопрос.

Павел. Я с вами согласен, совершенно точно.

Автор. Это простое решение, оно не столь рискованно, как прыжок из бизнеса в бизнес. Тем более у вас получается, что предстоит прыжок из бизнеса в пустоту, а потом еще куда-то. Есть страх этой пустоты. Это проблема эмиграции: нужно спуститься с 17-го этажа вниз, потом пройти по земле, потом подняться на лифте – выше, чем был, или на тот же этаж. Но какое-то время придется идти по земле. Эмигрировать прямо с 17-го этажа на 18-й не получится. И вопрос – как приручить эту пустоту. И будет ли у вас в этой пустоте прыгучесть и подвижность.

Она у вас будет, если вы начнете ее здесь отрабатывать, а там продолжите. Вплоть до анекдота: начали здесь с этим инструктором заниматься, потом вы его в Европу вызываете и там с ним занимаетесь. Хорошо, если вы станете опять гибкой кошкой, а не ленивым залежавшимся котом.

Элементарная метафора – гибкая кошка, а не залежавшийся кот – работает как вполне четкая интервенция. За короткое время, почти вспышкой, мы друг друга понимаем, и он принимает различение этих состояний.

Предлагаемый ход с занятием ушу, различение того, хочет ли он действовать, – прямая аналогия с гибкостью, он согласен. И если отъезд за границу, новый бизнес – это шаги из многих составляющих, то в обсуждаемых мелких планах (например, в ушу) стольких препятствий нет. Мы элиминировали субъективное и возможное желание перемен и отделили его от горизонта реальных бизнес-действий. Павел приходит к ощущению, что если он сделает шаги в сторону гибкости и прыгучести, то их будет легко приложить и к житейской сфере. Я называю это техникой «влияния малого мира на большой». В малом мире мы начинаем заниматься ушу, в большом – осуществляется переезд и заводится новый бизнес.

Автор. Если прыгучесть не появится, если вы будете продолжать толстеть, если будет страшновато – может, тогда и не стоит ехать, и живите на счастливую пенсию. Тогда просто поживете три месяца в этой Европе, посмотрите вокруг, понаслаждайтесь жизнью, кулинарией. А если получится – у вас появится прямой ответ: я могу. Как вам такое решение?

Павел. Это хорошее решение.

Автор. И не такое уж дорогое. Тренер по ушу – не бог весть что. И это способ себя побаловать, выделить себя из общей группы.

Вещественный, малой ценой, ответ на вопрос, стою ли я дорого. Я уверен, что у него сейчас момент топтания на месте. Вопрос столь серьезен, что хороша и серьезная проверка. Субъективная. Я исхожу из того, что субъективное рулит, притягивая конкретные обстоятельства, реалии. Мир меняется, когда человек к этому готов и делает шаги к изменению в «малом мире». Это мы сейчас и пробуем. Как будто стоим у доски и рисуем друг для друга картинки. Кажется, что это делаю только я, но он тоже активно участвует.

Если образы жизни в Европе и его будущего сосредотачивают его и расширяют сознание, то тело испытывает удовольствие, расслабляется. Он это чувствует. А когда размышления вызывают настороженность и тревогу, тело реагирует сжатием и напряжением. И это другой сигнал. Я хочу вывести зону решений «из головы», чтобы они принимались телесно.

Отзыв Леонида Кроля (к аудитории). Сессия с Павлом для меня была удачная. Мы проговаривали конкретные вещи: три месяца, а не месяц; решимость продать бизнес; внутренние естественные тормоза; общие ощущения подвижности суставов.

Я исхожу из того, что подвижность у Павла есть, но мы это должны проверить, чтобы это не было голословным утверждением. Возникло три «проверочные площадки иллюзий»: дальняя – уехал и живешь; средняя – три месяца попробовать; ближняя – займись своим телом, верни свою гибкость.

Отзыв клиента (к аудитории). Все прошло на одном дыхании и очень легко. И у меня не было внутреннего сопротивления – говорить ли на эту тему или нет, тот образ нашел Леонид или не тот. Это была как хорошая игра в пинг-понг, без цели кого-то переиграть. Это проходило очень естественно.

Вопросы шли, с одной стороны, в русле тех размышлений, которым я уже предавался, а с другой стороны – точность формулировок, на которую мы вышли, мне сильно помогала. Может быть, я и сам бы это сделал, но убил бы бешеное количество времени и выбился из сил. Сорок минут совместной работы – и я получил то, что сделал бы сам за месяц.

***

«Слон целиком», или целостный взгляд на случай

Он явно похудел в последнее время – слегка осунулся и еще не привык к новому весу. Зачем он «взял себя в руки», стал строже за собой следить? Что в себе хотел подтянуть? Голова кажется чуть меньше, чем могла бы прилагаться к такому телу. Глаза – буравчики, глубоко посажены, взгляд переходит от внимательного к рассеянному – и уходит в себя.

«В себе» и «из себя» – в каждом из этих состояний у него небольшой перебор. Видимо, ему более свойственно выходить из себя – злиться, брыкаться, кричать, требовать. А вот уходить в себя ему неуютно, чего-то не хватает, уверенность теряется. Так и кажется, что «в себе» он куда-то падает, опор не хватает.

Все это еще предстоит проверить, а пока – всего лишь пунктир впечатлений. Но этот пунктир уже может куда-то вести, пока глаз еще свеж, а ум еще не требует доказательств. Тут хорошо не теряться во множестве деталей, не искать упрощения, готовых схем и чужого опыта. Важно не свалиться ни в одну из крайностей: ни в категоричность, слепую уверенность «в своем», ни в недоверие к себе.

Это особое состояние восприимчивости, чистого листа, мягкого пластилина для отпечатков.

Мне в Павле почудилась неприкаянность, проходящая по самым разным его маршрутам, и я пошел по этим следам. Он владел предприятием, и не одним, но настали не лучшие времена. «Малые и средние предприятия в регионах душат», – говорил он. С этим не поспоришь, но и что-то сверх этого довода было в его разочаровании.

Он был разведен, явно недоволен бывшей женой, ее влиянием на дочь, которую учит за границей. Еще не на чемоданах, собираясь в Европу, но уже и не совсем дома – по крайней мере, неуют и временность проглядывали в его настроениях. Ощущение – как от квартиры, еще обжитой, но уже покидаемой хозяином: кое-что покосилось, висит на одном гвозде, из щелей дует, хотя еще цел уклад. Дом чувствует, что его предают, и отвечает безразличием. Эта атмосфера холодка и отчуждения, как кажется, имеет отношение ко многим сторонам его жизни.

Правда, его подруга, с которой он был уже несколько лет, явно влияла на него в «домашнюю» сторону: диета, вкусная еда, путешествия. Они жили не тужили, явно благодаря ее усилиям. Но и в этой, устраивающей его жизни он ворочался – как и в разговоре со мной, неожиданно интересном, в кресле.

Я – немного часовщик: интересно рассматривать в человеке его колесики, пружинки. Лупа в глаз, настройка мелкоскопа во внутреннем внимании, интерес к людям, который все свежее. Да и результаты становятся быстрее и надежнее. Немало чужих «часов» мысленно разобраны на части, а иногда и почищены и собраны обратно. Не в этом ли состоит работа по синхронизации ритмов? Ведь все мы – немного часы.

Долго в одной позе он не сидел – на него как будто спускалась туча, он мрачнел, резким движением стряхивал ее, шел всем телом на прорыв, опять откидывался в кресле, ненадолго замирал, потом цикл повторялся. Кресло казалось ему не по мерке, он, кроме больших движений, еще и ерзал, как будто что-то в себе перекладывал, устраивал на другое место, которое ему тоже не нравилось. Но человеком был воспитанным и вслух почти не сопел, а постоянное недовольство самим собой сносил с терпением.

В какой-то момент я стал думать, что он все же лев (отбившийся от прайда) или бык, который зол на тесноту своего загона. Хорошей идеей было бы предложить ему лечь на пол, подвигаться, но до подобного радикализма я не дошел. А может, и надо было – проявилось бы, какое он животное, что у него за тотем. И тогда – рукой подать до того, какой он человек.

Было ощущение одновременной мощности и скрытой хрупкости. Не то чтобы хвори, но чего-то подъедающего изнутри. Бредень, заброшенный в глубины его прошлого в поисках первого неуюта, стал выдавать кое-какой улов.

Отец с матерью развелись давно, мать, по его мнению, явно была сильнее, проводила больше времени на работе, чем в устройстве гнезда. Он не привык к ласкам и интересу, но сыт и одет был всегда, совсем без излишеств, что вполне наверстал уже потом, сам, на драйвах первой поры юности. Школьные годы вспоминал неохотно, они прошли без особых бед и радостей, но ему повезло с математическим классом, дальше легко пошел институт, жизнь явно ускорилась и стала приносить подарки.

Рано ушел в общежитие, вырвался на свободу, мог и вагоны разгружать, да и другие быстрые заработки как будто сами шли в руки. У него были хорошая голова, возможность учиться и одновременно плавать в бурных водах бизнеса начала девяностых. Его непокорность сослужила хорошую службу: быстро образовалось собственное дело. По привычке на этом не остановился: как будто подрабатывая, освоил навыки консультанта в области политических технологий – хороший способ побывать возле власти для тех, кто сам в нее не рвался.

Бурная молодость, как разбушевавшееся море у волнореза, схлынула, и как-то вдруг он обнаружил вокруг мелководье. Идти с трудом, с ногами по щиколотку в воде не хотелось, а вглубь никто не пускал: выяснилось, что там уже плавали рыбы покрупнее. Сейчас он думал о владении ресторанчиком в центральной Европе, но этот масштаб его угнетал. Это был шаг вниз, он не хотел облениться до среднего бюргера, окончательно утонуть в безвременье, пусть и не голодном. Было впечатление, что он не столько строил отъезд, сколько пугал себя им.

Между тем кричать на непослушных, как и иметь возможности с запасом – куда больше лишнего, чем необходимого, – и чувствовать себя в бизнесе как на серфинге, на волне, стало ему привычно, он уже прочно причислял себя к «избранным».

Мы сидели друг против друга, и я старался понять, чего он от меня ждет. Еще одно впечатление заключалось в том, что если бы он вдруг оказался меньше ростом да без спортивных плеч, взятых с собой из прошлого, то жить ему было бы легче и он не чувствовал бы такой потребности быть крутым в каждом деле и вздохе.

Он был умен, любил интеллектуальные игры, но все время подпирала необходимость быть крупным, успешным и решительным, куда-то из себя выпрыгивать. Вот и оказалось, что он больше чем смирный и ленивый советник, смотрящий на жизнь из третьих ролей, но меньше того, кто, находясь на вторых позициях, отбирал людей, чтобы работали за него и себя. Он уже вполне вкусил кровавого бифштекса успешного предпринимателя, хоть и старался теперь перейти на легкую диету.

Получалось, что от меня требовалось подобрать ему «размерчик», чтобы не висел и не жал, носился как влитой и двигал его вверх и вперед, куда ему хотелось. Вполне себе задача для планирования.

Собственно, он и хотел найти форму, чтобы вернулись удаль и поток, было свежо и ново. Чтобы он опять был молод, только что уйдя из дома строгой мамы в горнило будоражащего общежития. Чтобы быть и умным, и крепким, и с виду веселым, и уж точно все успевающим. А что не успевал, то было и не слишком надо. А теперь – он опаздывал. То есть был все еще впереди многих, но субъективно – не на коне.

Сколько угодно можно было объяснять про снижение скорости течения времени в стране, про остановку социальных лифтов, про застой и отстой, вытоптанность поляны, плохих ребят у власти, про «не тот народ», но вспомним, что все это даже не пришло бы ему в голову в те годы, когда мир перед ним расширялся, грудная клетка была как мехи и за ритмом дыхания ему было сложно не следовать улыбкой. Были те самые напор и обаяние, везение и результат.

Дело было не только в том, что это была молодость. Сейчас, в свои крепкие сорок, с предприятием в кармане, опытом консалтинга, вполне здоровый, не чуждый спортивному залу, он вполне мог бы расправить плечи. Для публики он вполне мог сыграть себя – былого, в хорошем костюме, на примерке новых дел. А для себя – что-то давало трещину, внутри дребезжало, как будто отняли права на что-то важное.

За этим не проглядывали ни тайна, ни травма, ни стечение обстоятельств. Было ощущение, что часы стали идти не в такт, что-то разладилось, они еще могли быть «с боем», но через раз, непредсказуемо, и было опасение возможной остановки, вроде мелких перебоев в сердце.

Думаю, если отодвинуть рациональные причины, то он пришел ко мне как к странному мастеру, что-то делающему «наособицу», бормочущему себе под нос, довольно успешному в своем деле и как бы находящемуся на границе мира колдовства, ворожбы, прислушивания к чему-то тонкому – и вполне рационального подбора ключей к редким механизмам. Сам ключ от себя, как ему казалось, он потерял, вот и искал кого-то в меру странного, но способного почувствовать его частный ход.

И так, вглядываясь, я вернулся к своему: лев или бык? Расспрашивая его, я не столько искал информацию, хотя и она ложилась металлическими опилками на лист, сколько нащупывал интонацию, где отзовется. Нужно было догадаться, понять, какой магнит подложен под его события, что тихо зазвенит, отзовется на бережные, но точные вопросы.

Видимо, тут были отголоски моего первого медицинского образования – я как будто бережно пальпировал его, выстукивал, слушал тоны сердца и смотрел рефлексы и чувствительность.

Не успев стать хорошим терапевтом и невропатологом, пройдя мимо искусства и интуиции понимания тела, я наверстывал это тонкими касаниями к «душевным струнам».

У нас был испытанный способ, простой и сложный одновременно, звучащий банально, но не столь ясный в исполнении. Нужно было обратиться к истокам своей чувственности, к тому, от чего он получал пусть короткие, но подлинные удовольствия, отделить свое» от взятого из чужого гардероба.

Непростое это дело – вспомнить, как будто «приснить» себе и ветер на лице, и жар достижения, и холодок отчаяния или испытания, и каплю росы на ладони, и азарт по-бычьи наклоненной головы, и свой удачный шахматный ход в игре напряженных нервов, и злость, за которой начинается второе дыхание, и звуки счастья, исходящие от любимой женщины, и спокойный ритм, когда переходишь на шаг после бега… Словом, все то, от чего возвращается доверие к себе, то дорогое и странное чувство, что ты – живешь.

Мы отправились с ним в короткое путешествие «внутрь», на поиски того, что когда-то планировало его спонтанную пружинистость, чувство реки жизни, право на достижения. Цель была проста: достичь степени насыщения и полноты, когда само собой произойдет «особый выдох» и он проснется с ясностью, с ощущением того, куда сейчас идти.

На этом шаге мне оставалось только молчать. Ему вдруг пришло то, что он хотел сказать, и слегка распирало от того, что он увидел. Из его жизни прямо на глазах складывались рифмы, отдельные происшествия получали свою логику повтора.

Он уходил от жены с большим раздражением, что было частью предшествующего невыраженного раздражения, которое наряду с благодарностью он испытывал к маме.

Отправляя учиться за границу дочь, он не только устраивал ее судьбу, катапультируя из общей с ним жизни, но и отрывал ее от матери, выигрывал эту затянувшуюся схватку, а с этим – часть близкого ему цветения, энергии – отбрасывал далеко, привычно идя по логике отчуждения.

С подругой, несмотря на счастливые годы вместе, он ограничивал возможность дальнейшей близости: в этом была двойственность – и наверстать тепло, столь желанное, и не рисковать – вдруг ошибешься.

То есть в танце приближения и отстранения та его часть, которая была рациональной и охлаждающей, все время начинала вести. А хотел он другого. Но привычки…

Вопросы планирования – лишь с виду технические. Перед нами вставали вопросы веры и смысла, разрядов энергии.

Наверное, это можно было сделать и раньше, но не всегда ясно, когда стоит вытащить из рукава этот козырь – понимание частного характера и его пружин. Тут важен выбор момента, когда заговорить, рискнув выложить на стол свои картинки и схемы.

Он был вспыльчив, склонен к бешенству, которое систематически подавлял, незаметно для себя монотонен, чего сам в себе не любил, и это же раздражало его в других. Неряшлив в одном, перфекционист в другом, он отворачивался от своих ошибок и промахов, но требовал точности и соблюдения мельчайших правил от сотрудников. Любое неповиновение, сомнение вызывало вспышки подозрительности, и этого о себе он тоже не желал знать.

Ему хотелось простоты, и собственная противоречивость, пусть поданная ему иронически, остро и россыпью, на блюде с хорошей сервировкой, его озадачила. В этих глубинах и раздраях хранилось дикое количество энергии. Мы подошли к разломам его «коры», и я, признаться, не давал ему отвернуться, на пару минут став пикадором на корриде: задача была раззадорить его – вдруг он все же окажется быком?

Но в его глазах сверкнул огонь дикой кошки. Произошло то самое зажигание, на которое я надеялся, смутно, на ощупь, находясь в поиске. Еще не было понятно, какого размера этот кот, но было похоже, что ловить мышей – или что-то крупнее – ему опять стало очень интересно.

Разбуженная страсть, которой только что не было и в помине, – лучшая награда за долгий поход по зарослям непонятного чужого леса. Мы были с ним на опушке. Казалось, деревья стали выше, прогалины – чище, пахло озоном, и, хотя гроза шла в стороне, в воздухе было светло, тревожно и празднично.

Планирование было уже в том, что ему опять захотелось побыть человеком с будущим. Он как-то распрямился в кресле, его как будто выкинуло пружиной, он встал и сделал несколько шагов по комнате. Было ясно, что ему хочется двигаться и он засиделся, это касалось не только данной сессии и кресла. Я бы не удивился, если бы у выхода его ждал конь под седлом.

«Двадцать лет спустя»

Его «Двадцать лет спустя» должны иметь свой «героический» этап, вроде разгрузки вагонов. Конечно, не в буквальном смысле: история индивидуальная, как и великая история по Гегелю, начинается с драмы, проходит поворот на трагедию и превращается в фарс.

Драма – это когда человек понимает, что живет свою жизнь, «говорит прозой», о чем раньше не задумывался; он больше не подросток, перед которым открыто так много дорог. Часто кажется, что многое упущено и что легче и дальше ехать по невесть кем врученному билету, выпивая и закусывая, считая, что в этом вагоне больше ничего не полагается.

Не все выбирают риск, но без риска пересолить – какой же переход на другую колею? Недаром люди, которые эмигрировали и «устроились», часто считают это событие основным в жизни, за этим пропуская много ходов.

Я внимательно вглядывался в героя: пойдет ли он на новый круг, переедет ли в другую страну, бизнес, образ жизни, как собирается? Или будет пятиться, видя все новые и новые препятствия?

И вот появляется образ студенческих вагонов. Что может быть их эквивалентом? Чтобы было не легко, но переносимо и чтобы это годилось как доказательство того, что «а я ведь могу», для этого сильного, ищущего, куда поставить ногу, человека?

Первый его сценарий. Он владелец двух небольших гостиниц, креативного фитнеса, где находят применение его придумки, неординарные выкрутасы, заслуженные претензии на оригинальность. Пережил кризис. Увлекается птицами и ездит далеко. Счастливо женат. Он мальчик не тихого центра, не золотой молодежи, и, скорее всего, дело его тоже будет в месте не самом престижном, но и не из последних.

Он слегка устал, а значит, дело его не слишком рискованное. Будет возвращаться в провинциальную, но Европу, не самое кипящее место… А для встречи с тиграми пусть ездит в заповедники, если не хватает запала на собственную присущую ему дикость, и прикасается к дикости природной. Разминать мышцы ему необходимо, тут не обойдешься тоской регулярного фитнеса.

Второй его сценарий вызвал у меня в памяти сцену из сафари в Кении. Два льва напали на стадо антилоп, и жеребенок стал их жертвой. Как скулила мать, бывшая рядом и не уберегшая малыша! Но львы не успели насладиться добычей – примчались шакалы, стаей оттеснили недавних победителей и с кровавыми мордами быстро покончили с чужой трапезой. А дальше опять тишь и благость пасущихся стад, солнце и ни ветерка.

Легко представить, что его жалобы на сложности бизнеса, более чем справедливые, могут оставить его голодным. Ни на шакала, ни на антилопу он не похож. Так что, если в паспорте написано «лев», пусть или сдаст документ, или опять бегает.

Работать у других он не хочет, в сохранности своего прайда не уверен. Свое дело у него не маленькое, но явно больше расти не будет (всего лишь потому, что он в этом уверен). Возможное будущее – в том, чтобы лучше увидеть не только самостоятельный бизнес, но и шанс стать директором большого филиала.

Его недюжинный ум, блестящая аналитика должны быть востребованы, заслуженное чувство, что он быстро и хорошо считает, видит схему, фрагменты будущего, послужат ему и принесут дивиденды. Он хороший консультант и прямо в этом качестве, не глядя по сторонам, может себя найти.

Третий сценарий – сделать шаг в деловом мире, на ступеньку ниже. Смириться, конвертировать энергию в дегустацию, в массу мелких удовольствий вместо честолюбиво крупных. Овечкой, щиплющей траву, ему не стать, как он ни старается, что видно из его рассказов о мирной жизни.

Тут он владелец клуба-кондитерской, дружит с кем надо с соседних улиц. Масштаб города остался позади. Инновационные пирожные – неплохой повод поездить по Европе, став «ученым от малого бизнеса».

На будущие двадцать лет хватит и других дел: стать филиалом самого разного, от одежды для беременных до особых кондиционеров. Стоит ему расслабиться, пройти этап разгрузки (в том числе от лишнего веса), как идей ему не занимать.

И в его случае я не рассматриваю вариант остаться там, где он есть сегодня, потому что там его уже нет. Самое опасное, и в этом, как мне кажется, и состоит его запрос, – что сделать с тем, что из одного места он ушел, а к другому никак не придет. Что делать, чтобы пустота не засосала…

Ему явно нужно быть то в поту, то смотреть на жизнь со стороны, наблюдая, ухмыляясь про себя, делая заметки. Отход от усредненности, от одного дела, которое не дает азарта, и выход в двойственность, приведут его к золотой середине, пустой и слегка звенящей, как хорошо натянутые провода.

Предлагаемое планирование

В характере Павла (а характер – важнейший фактор планирования) – потребность быстро и хорошо решать задачи. Тут же – противоречие между желанием иметь запас, устойчивость и желанием перемещаться на новые места. Блокированная потребность в том, чтобы выплескивать собственные импульсы: он не дерется, но и смиряться не готов. Он не то и не другое.

Если мы рассмотрим семью героя как не менее важный фактор планирования, мы увидим сильную мать и далекого, «выгнанного» отца. Павел постоянно находится в поиске мужской фигуры – ориентира мужественности вместо забракованного им отца. И вместе с этим – заодно и в поиске «правильной агрессивности». Мужскую роль он неплохо воспроизводит, но отчасти имитирует. Нет пропорции подчинения и самостоятельности.

Герою нужна реализация «в катамаране» с кем-то уравновешивающим его. В жизни в этой роли выступает подруга, а в бизнесе партнера нет – он привык быть солистом, обижается, гневается.

У катамарана есть середина, «связь-перепонка», а по сторонам – большая и маленькая лодки. Павел – большая лодка, которой трудно без маленькой, а также без перепонки «особой надежности».

Но главное – даже не поиски партнера в бизнесе, а равновесие между собственными «половинками» внутри себя. Устойчивость потеряна, следует внимательно вглядеться в каждую часть, а не отворачиваться, как будто ее нет.

Вместо «не папин – не мамин» стать в чем-то папиным, а в чем-то маминым. Вместо «ни уехать, ни остаться» – найти реализацию как тому, чтобы уехать, так и тому, в какой форме остаться. Вопрос в том, как из «половинок», не перемешивая, сделать катамаран из своих двойственностей. Внимательно вглядеться в каждую часть, а не отворачиваться, как будто ее нет, и найти внутреннее равновесие, которое сейчас потеряно.

Свист бича тревоги

Рудольфа я знал давно, но рабочая сессия как таковая у нас была лишь однажды. А это ведь совсем другое общение – не с социальной ролью человека, не из соображений пользы для себя, не по сиюминутной симпатии или антипатии. А с тем, чем еще помимо этой внешней стороны, он является.

В результате такого общения проявляются образы, которые вначале кажутся странными, мерцают, но потом становятся такими явственными, устоявшимися – и вот уже передо мной взъерошенный мальчишка, отрывистый в движениях, не находящий себе места, чем-то постоянно недовольный, куда-то бегущий, остановившийся поболтать со мной случайно, почти по ошибке.

Невербальный портрет

Он говорит быстро, напористо, держится настороженно, как будто у него вот-вот что-то отнимут, а потом еще и не возьмут в компанию, и он уже приготовил в ответ «не очень-то и надо». Не только людей, но и вещи он готов разбрасывать, – может, потом и подберет, но раскладывать их по местам нет ни терпения, ни желания.

Он выглядит так, как будто пятнадцатилетним юнгой украл капитанский диплом, обошел на судне полмира, но хвост провинности за ним тянется – кто знает, когда тайное станет явным?

На всякий случай с грубоватой матросской прямотой он любит говорить о себе всякие гадости, и вообще держится в циничной манере, обо всем стремясь высказаться похуже. Если придется ему упасть, то, может быть, хотя бы не с большой высоты.

Череп всегда обрит, кажется, что голова его целиком представляет из себя этакий орган любопытства, укороченный хобот слоненка.

Чувство неуюта он как будто постоянно стряхивает с себя, как собака, попавшая под дождь, и капли летят во все стороны. Когда кто-то отшатывается, он удивленно поднимает морду: куда же еще девать воду, стекающую с боков?

Речевой поток постоянен и вытекает из него лавой. Отсюда и его тактика ведения бизнеса: ежедневные многочисленные переговоры с возможными клиентами. Так и вижу, как их вяловатая офисная жизнь после его ухода еще долго вибрирует, не считая подпрыгивающей на столах оргтехники. Не запомнить Рудольфа трудно, и это дает свои плоды.

Бизнес он начал, когда еще был в «правильную» сторону от сорока. За последние десять лет он почти и не изменился. Время для него – категория, в основном коррелирующая с бюджетом.

Некоторое время назад по его просьбе я познакомил его с хорошим психотерапевтом. Одним из результатов стало резкое сокращение расстояний, проезжаемых на машине, что было признаком постоянной тревожности.

Сам разговор наш стал возможен благодаря моему неожиданному авторитету в его глазах – в моем лице он нашел человека старшего поколения, никогда не читающего ему нотаций, не смотрящего на него ни сверху, ни снизу, а всегда сбоку, любящего подшутить над ним, способного к точному разбору тех или иных реалий.

Жизнь как временный проект

Рудольф. Планирования у меня как такового нет, я достаточно импульсивен, хотя иногда удается притормозить себя. У меня сейчас столько планов одновременно, что даже не знаю, с чего начать.

Автор. У меня ощущение, что у вас несколько мотиваций, драйверов к планированию. И один из них – тревога, который заставляет вас накручивать по шестьсот километров в день.

Рудольф. Как можно планировать, если я еще со вчерашнего вечера мучаюсь – мне хочется в Питер уехать, потому что там прохладнее… Но ведь у меня вчера встречи, позавчера встречи, сегодня с вами встреча, я вот уже третий день себя заставляю не бросить все и не уехать…

Автор. «Я себя заставляю» – это еще один драйвер планирования. Есть у вас и спонтанность – происходит кульбит в воздухе, и вы перемещаетесь. Но это не противоречит первому источнику планирования: уровень тревоги вашей таков, что вам нужно куда-то мчаться. И что делать с тревогой, вы не знаете.

Рудольф. Когда еду, я спокоен. Спокойно могу размышлять… Какой-то ритм появляется.

Автор. Вам сорок…

Рудольф. Это условность.

Автор. Конечно, условность.

Рудольф. Нет, я понимаю, что это много и скоро на аптеку надо будет работать…

Автор. Нет, это не так много. Но это и не двадцать пять. И вы к этому возрасту при своих талантах, энергии не создали себе большого капитала. Это может быть связано с тем, что вы хватаетесь все время за разные вещи, потому что драйвер тревоги не позволяет останавливаться на чем-то надолго.

Рудольф. Не создал капитал я по понятной причине: отсутствие денег меня тревожит меньше, чем их наличие. То есть каждый раз, получая деньги, я их уверенно и быстро разбрасываю в разные стороны и в результате остаюсь без них – организм не принимает. (Смеется.)

Автор. Это тоже ответ. В этом есть часть родительского сценария?

Рудольф. Говорят, что так отец делал. Я, к сожалению, не видел его в активной фазе…

Автор. Эти вещи можно в себе перестроить.

Рудольф. Несомненно. Я думаю, я не один такой. Очень многие любят разбрасывать деньги, чтобы их не было…

Автор. Вопрос в данном случае – в вас, а не в людях вообще. У вас все – словно временные проекты.

Рудольф. Я вообще жизнь рассматриваю как временный проект. Мы с психотерапевтом это долго обсуждали. У меня всю жизнь есть ощущение того, что все вокруг крайне зыбко и очень временно. Обсуждали, можно ли что-то с этим сделать.

Автор. Я к вашим убеждениям и ценностям уважительно отношусь. Вопрос в том, что эта тревога заставляет вас бежать за угол, есть иллюзия такая, что там интереснее. Прибежал, а там опять неинтересно, и надо бежать за следующий угол. Проще бы было, с моей точки зрения, научиться управлять тревогой, а пока что она управляет вами.

Рудольф. Остается вопрос о происхождении тревоги. Попытки что-то делать с заболеваниями с неизвестной этиологией абсолютно бесперспективны…

Автор. Этиология вашего «заболевания» понятна.

Рудольф. Мне она непонятна. Сколько я себя помню, я живу с ощущением того, что все, что сегодня существует, завтра может перестать существовать. Одно время я плохо спал из-за этого. К сожалению, все, что происходит вокруг, является подтверждением этого. И наверное, это нормально, потому что мир нестабилен и в нем постоянно что-то происходит. Для чего, например, богатым иметь капитал, если завтра его не станет?

Автор. И все-таки одни богатые с такими-то нулями, а другие богатые – с другими…

Рудольф. А потом в Чите оказываются вместе с нулями, эти нули ничем не помогают.

Автор. Безусловно. Тем не менее, если у вас есть ощущение (или предрассудок), что выше таких-то нулей забирать опасно, вы их и не зарабатываете. Я уверен, если бы вы занимались своей тревогой непосредственно, то вы бы меньше пробегали километров, получили бы больше удовлетворения и нулей…

Рудольф. После общения с психотерапевтом количество километров и количество женщин у меня резко сократилось. Уже прогресс. Но это не решает основной проблемы недоверия ко всему окружающему.

Автор. Да, основное – ощущение бессмысленности мира – не изменилось. До этого мы еще не дошли.

Рудольф. Самое главное, что на данный момент меня устраивает сложившаяся ситуация. А долгосрочного плана у меня нет. Я не понимаю, что такое перспектива в десять лет. Как можно думать о десяти годах, если сейчас можно выйти, споткнуться на ступеньке и все закончится?

Автор. У меня есть частая метафора, в эффективности которой я не раз убеждался. У вас в машине есть ближний свет, а есть дальний. Когда в человеческой жизни существует потенциальная опция – в нужный момент включить ближний свет или дальний, – это увеличивает возможности водителя. У вас – поломка дальнего света.

Рудольф. Да.

Автор. И раз он сломан, есть сомнения в том, что техническое состояние машины оптимально. Это значит, что могут быть и другие поломки. Не хочешь включать дальний свет – не включай, никто не требует держать его включенным круглые сутки. Но вечером, а вечер бывает у всех у нас, когда смеркается, хорошо бы его включить.

Рудольф. Это забавно. Забавно.

Автор. А вы ездите с темными фарами. Происходит именно это. Спорить о том, нужен ли вашей машине дальний свет, – глупо. Чем это отличается от жизни? Ничем.

Социальный портрет

Рудольф считает себя волком, которого якобы кормят ноги, но им не является – он скорее куница, небольшой хищный зверь с хорошей шерстью, склонный хватать и кусать, очень быстро переваривающий съеденное и вынужденный опять пускаться в путь.

Когда Рудольфу было двенадцать, его отец ушел из семьи и стал жить отдельно. Об отце он с уважением рассказывает, что тот в прошлом был очень активным и деятельным директором крупного завода. Вообще-то, он мало о ком говорит положительно – и тем важнее в общении с ним фиксировать и отмечать даже небольшие «да-реакции».

Сам о том не зная, он вовсю наигрывает лоботряса, сына директора завода. Несмотря на яркий образ циника и лентяя, на создание которого он не жалеет красок, из него самого все время проглядывает «директор», который вроде бы распустил галстук, но по любому сигналу собирается и выдает четкие справки, указания, идеи.

Он неизменно является совладельцем компаний по консалтингу, и получение заказов входит в его непосредственные функции. Так как «кур разводить» он не может органически, то находит себе для этого партнеров.

Вместо того чтобы посещать ближние цеха (как делал папа), он объезжает дальних и потенциальных заказчиков, и ему все равно, где излить свой интенсивный речевой поток. На всякий случай он разбрасывает излишки энергии, которую все равно надо куда-то слить, в этих сонных кущах, справедливо полагая, что если уж там решат проснуться и что-то заказать, то вспомнят его.

Улыбаясь как бы с оскалом, не пытаясь нравиться, а скорее наигрывая злодея, объясняя про жизнь, как она устроена, с особым цинизмом, он вносит струю воздуха, который не всякому кажется свежим, но будоражит всех.

Как профессиональной кунице, ему иногда требуются серьезные усилия, чтобы не передушить всех кур сразу просто от нахлынувшего азарта. Он внушил себе, что если оббегать весь птичий ряд, говорить с каждой, то яиц в итоге достанется больше.

После его отъезда еще часа два собеседники слегка вздрагивают и из них выходят пузырьки, как из бутылки боржоми. Полагая, что все дело в статистике, а также в натиске и напоре, он не запоминает лиц и имен и дальнейшие контакты поручает администраторам.

Тревога и суета

Рудольф. У меня была проблема и со среднесрочной перспективой. Для меня и это очень тревожно: я вижу текущий год, но не вижу на три года вперед. У меня на кредитных карточках написано, что через три года закончится их действие, поэтому я понимаю, что на такую перспективу необходимо четко иметь план доходов. Когда у меня его нет, начинается суета. Суета приводит к тому, что что-то происходит. Соответственно, и в этот раз что-то произошло. Бизнес попер, и я успокоился, потому что свои десять тысяч долларов в месяц я спокойно зарабатываю. Что касается более дальнего плана… Знаете, можно попытаться заглянуть за линию горизонта… Для этого нужно вывести орбитальный спутник.

Автор. Минуточку, нет. Я прерываю невольные философствования. У вас по каким-то семейным сценариям или по причинам тревоги блокировано элементарное свойство дальнего света. И вы мне на вопрос про фары в машине начинаете говорить: «Разве я могу при помощи дальнего света видеть на три километра вперед…»

Рудольф. Да. Я все равно там ничего не увижу.

Автор. Но когда вы видите хотя бы на ближайшие сто метров, то уже одно это – существенная прибавка, а фары на пятьсот метров дадут еще больше. Это реальность. «Зачем планировать, когда меня, может быть, собьет автомобиль, и у меня тревога по этому поводу. Зачем планировать, когда люди планировали, а затем упал кирпич» – это не ответ.

Он любит машины и разбирается в них. И никогда не стал бы ездить на машине с неисправными фарами. Мое сравнение задевает его больше, чем кажется. Я последовательно вывожу разговор из философской в техническую сферу.

Рудольф. Почему не ответ?

Автор. Потому что у машины, которую вы купили, хорошее техническое оснащение.

У вас есть очень суженное представление о том, что нужны десять тысяч долларов в месяц как таблетка от тревоги. Из этого представления и исходит пока что ваше планирование. У вас внутренне заданы четкие цифры, что нужна эта сумма. И это невидимые звенья иллюзии, которые не позволяют разбогатеть существенней.

Рудольф (вздыхает тяжело).

Десять тысяч – мифическое число для него. Эквивалент достаточности. Я тестирую и атакую не цифру, а его псевдостабильность. Штукатурку, нежелание оглядываться и то, что он уверен, что оперирует фактами, но сам захвачен мифами, которые им и управляют.

Это жесткий коучинг в формально мягкой форме. Я его перебиваю – это один из приемов: разбить монолог, тревожный бег куда-то, с возвращением в прежнюю точку. Работаю с формами его предъявления: монологом, интонацией, громкостью.

Автор. У вас отсутствует не только дальний свет, но и желание смотреть на свои семейные сценарии и на возможные варианты развития. В ближнем же свете вам видны «десять тысяч долларов» на ближайшие месяцы – и хорошо. Это очень ограничивающее вас представление.

Рудольф. Понимаю. И даже принимаю. Это действительно ограничивающее представление.

Автор. Оно завязано на тревоге, а не на деньгах.

Рудольф. Если бы мне кто-нибудь из терапевтов сказал, что у него есть законченный метод один раз и навсегда освободить от тревоги…

Автор. Есть метод, чтобы ее регулярно и эффективно снимать: иметь запланированные рефлексивные площадки, время, выделенное вами для рассмотрения того, куда движется ваша жизнь.

Мнение общества. Фантазии

С грибоедовской «княгиней Марьей Алексевной» он всегда неизменно вежлив, неизменно заслуживая ее поощрение тем, что развлекает ее, пополняя и так, казалось бы, неистощимый запас ее сведений о людских недостатках. Вместе они – как раз те злые языки, которые куда интереснее скуки, неизменным туманом висящей над офисной обязаловкой.

Он, конечно, ничуть не стремился, да и не мог быть положительным персонажем школьных сочинений. Зато его безопасное и слегка поношенное ницшеанство (он почти ничего не читал, не хватало терпения) вполне сходило за оригинальность для скучающих барышень.

Скачки напряжения

Рудольф. Для реализации планов мне нужны руки, я слишком ленив, чтобы делать это самостоятельно.

Автор. Вы не ленивы, а энергетически хаотичны. Ваше достоинство в том, что вы фактически продаете запас витальности, а не информацию. Вы прибыли на встречу с клиентом и продаете энергетику, заводите этого человека. Ему жить становится интереснее. Вы рядом покипели, и он тоже слегка вскипел, отошел от привычной вялости. Благодаря этому в голове у него запечатлелись оставленные вами конструкты.

Но вам самому кажется, что витальность – это что-то временное и быстро кончающееся. Просыпаетесь – витальность повышена. Приехали на встречу, продали, в придачу к основной продаже, человеку жизненные силы, которых ему хватает потом на неделю.

И у вас – постоянные краткосрочные проекты. Встреча и продажа – это пример краткосрочного проекта.

Рудольф. Среднесрочного! Потому что им нравится потом снова «подключаться к источнику».

Мое сообщение ему здесь: «Вы живой и активный. Вы расплескиваете себя. Скачки тревоги – это вне энергетических особенностей, которые мы обсуждаем».

Автор. Можно ли использовать не только два часа повышенной активности, но и еще какую-то альтернативную энергетику?

Вы считаете, что не можете смотреть на год вперед, потому что у вас скачки напряжения: три месяца работаете, три месяца лежите зубами к стенке, потом три месяца не знаете чем заниматься, хотя в голове бродят мысли.

Парадокс: вы пытаетесь вести длинный бизнес, не веря при этом в длинный бизнес.

Рудольф. Не совсем так. Во-первых, бизнес был всего один, первый в жизни, и продолжался семь лет. Проанализировав все, что там происходило и почему так закончилось…

Автор. Можно ремарку? Если бы вот это «проанализировал» делалось каждый месяц в течение двух часов, а не когда все это закончилось, было бы эффективнее?

Рудольф. Не сомневаюсь.

Автор. Должно появиться отформатированное время, скажем, два часа в неделю, и эти два часа – сочетание четких правил и полной свободы внутри них. Это даст вам витамин дальнего света.

Об иллюзиях. Фантазии

Рудольф считает, что деньги у него не держатся, поэтому нужен их постоянный поток.

Считает себя некрасивым. Может, это еще одна причина (если нужна еще одна, к десятку других), чтобы быть в постоянном движении. Меняет позу, пересаживается, слегка гримасничает, скручивается в узел, из которого тут же распрямляется, громко и невпопад смеется, вскакивает, как будто сидел полчаса на месте и забыл, что у него есть тело, а тут вспомнил.

«Или ты бросаешь, или бросают тебя» – это из его ранимых двенадцати лет, связанное с уходом отца.

«Ничего вырастить не удастся, но нужно обещать сажать» – это относится к работе.

«Проще купить отношения, чем надеяться найти даром» – циничность, где надежда на счастье считается утопией. Отсутствие веры во что бы то ни было, особенно в то, что кто-то просто так к нему хорошо относится.

Из обсуждения с читателем. Фантазии

Читатель. Его ключевая тема – зыбкость. Все зыбко.

Автор. Я бы употребил слова «плохо переносит неопределенность», не может делать пауз. Если он не бьет лапками (и не сбивает какую-то сметану), ему кажется, что он тонет. Или он грызун. Что грызть – не важно (тут приходит коуч и говорит: «Вам, товарищ Грызун, все равно что грызть – вот это попробуйте. И это – на закуску». То есть коуч – официант в волшебном ресторане.

Читатель. Интересно, бывали ли у Рудольфа ситуации, когда он использовал свою тревогу как ресурс, а не как деструктивный драйвер, такой бешеный моторчик, из-за которого он постоянно мельтешит… Как двигатель к чему-то лучшему, большему?

Автор. Он наговаривает на себя. Постоянно ищет «партнера», воспитывает его, старается перехитрить, вступает в «отношения», в целом – успешно ведет бизнес. Другое дело, что он вырасти сильно не может.

Читатель. Хочется, чтобы вы все-таки изыскали в нем что-то доброе…

Автор. Зачем ему «доброта»? Вас в детском саду так учили? Чтобы каждому зайчику по «доброте»? Общение с ним держит темпо-ритм – ровная доброжелательность, симпатия и интерес к нему. Это скрытая, но действенная психотерапевтическая сессия. Машина (робот) заехала на станцию заправиться, но ей помыли окна, накачали шины, поменяли лампочки, заглянули в мотор, добавили жидкость в омыватели и масло и помахали вслед, то есть не формально сказали «заезжайте еще». Ну и дали личные рекомендации – про его планирование. В этот приезд мы сделали много больше, чем он заказывал, но далеко не все, что в принципе возможно.

Между 16 и 65

Автор. Можете ли вы нанять для себя каких-то гувернеров? Чтобы они вас и развлекали, и чему-то учили, не важно чему?

Рудольф. У меня есть такой гувернер. Это моя женщина.

Автор. Она у вас не гувернер, а санитар, сиделка. Она вас ничему не учит, она дает вам – то соску, то горшок.

Рудольф. Зачем мне чему-то еще учиться?

Автор. Я хочу обратить ваше внимание на саму вашу способность учиться.

Рудольф. Мне жить-то осталось всего ничего.

Автор. То есть, чтобы только не входить в зону тревоги и не заниматься планированием, вы лучше будете поменьше жить?

Рудольф. Лучше поменьше жить! (Смеется.)

Автор. Фактически – это ваш серьезный ответ.

Рудольф. Надо подумать на эту тему…

Автор. А мы сейчас чем занимаемся? Если вы сейчас заведете себе учителей, чтобы вам было интересно, под предлогом изучения предмета, это улучшит и ваше терпение, и даст почувствовать вкус удовольствия от более длинных проектов.

Рудольф. Я бы нашел человека с методикой, который научил бы меня говорить на языке.

Автор. Почему этого не сделать в таком случае?

Рудольф. Нет острой потребности.

Автор. Зачем нужна острая потребность? Почему не спланировать это путем дальнего света? Включил свет, вот там захотелось что-то подальше…

Рудольф. Потому что сейчас нужно поспать!

Автор. Так и я об этом!

Рудольф. Потом нужно погулять!

Автор. Вот!

Рудольф. Потом денег чуть-чуть заработать.

Автор. То есть вы говорите о том, что вариант с нянькой, с соской, клизмой и прочим мешает стать подростком и открывать мир. То есть старше двенадцати лет вам заходить не хочется, вы создаете себе счастливое детство.

Рудольф. Точно! Не двенадцать, а пятнадцать лет. А дальше – зачем? Дальше возникает ответственность. Я поэтому и не понимаю, что такое сорок лет.

Автор. Мы пришли к тому, что вы себе создали пятнадцатилетний мир. Может быть, надо и остаться в этом счастливом заповеднике?

Рудольф. Заповедник гоблинов…

Автор. Вопрос не в том, чтобы этого лишиться, а в том, чтобы расширить зону заповедника – создать заповедник, в котором хорошо двадцатилетним.

Рудольф. Лучшее – враг хорошего. Зачем тратить усилия?

Автор. Как хорошо: есть бутылочка, которую можно пососать, есть памперс! Никто не спорит. Вопрос: есть ли еще удовольствия за пределами пятнадцати лет? Можно ли этот мир расширить?

Рудольф. В моем ощущении – нет. Потому что за совершеннолетием следует очень много ответственности.

Автор. То есть у вас получается модель такая: после пятнадцати наступает шестьдесят пять?

Рудольф. Да, сразу же.

Автор. Все-таки есть ли какие-то преимущества у двадцатилетних перед пятнадцатилетними?

Рудольф. Я не вижу преимуществ.

Автор. Вы считаете, все, что человек достигает, – оно до пятнадцати лет? Дальше нет продолжения?

Рудольф. Я не понимаю слова «достигает». В пятнадцать есть определенный драйв, вся жизнь впереди, и чем дальше отходишь от этой позиции, тем больше жизнь позади, а впереди кладбище, как больного ни лечи, он все на кладбище ползет!

Автор. В прошлом бизнесе вы тоже создали успешную резервацию, образцовую.

Рудольф. Да, я устроил себе песочницу для пятнадцатилетних.

Автор. Почему же она тогда закончилась?

Рудольф. Потому что дети ссорятся между собой. Я всегда с детьми ссорился и на этот раз перессорился. Построенный в песочнице лопаточками город я подошел и пнул ногой. Это моя инициатива личная была – подойти и пнуть ногой. Просто надоело. И сейчас я понимаю, чего не хватало.

Автор. Чего?

Рудольф. Строгой пионервожатой, которая, когда я шел пинать ногой чудесный песочный домик, построенный вместе, взяла бы меня за руку и сказала: «Иди встань в угол, постой и подумай». Поэтому следующий этап строительства бизнеса я обязательно ограничу пионервожатым с полномочиями – меня отодвинуть в сторону, не дать разрушить построенное. Буду делать по-другому. Возможно, это тоже откроет долгосрочный план.

Автор. Это тоже относится к вопросу о рефлексивной площадке и о дальнем свете. Вопрос в том, чтобы это было регулярно.

Раскачивание стереотипов, застывшего образа себя в возрасте 15 лет. Принуждение к миру с собой вместо бега с отворачиванием от себя.

Согреть его сложно, убедить сразу – невозможно, поэтому идет бодание. Хочу до него донести: «Куда бы ты ни шел, ты стоишь на месте», «Тебя нет, пока ты боишься паузы».

Автор. Мы вместе рассматриваем вашу мифологию, которая построена на месте реальности. Я совершенно не утверждаю: реальность лучше или…

Рудольф. Реальность гнусна. Просто гнусна: не лучше, не хуже.

Автор. На месте этой реальности есть чужие другие мифологии, которые могут отражать грани реальности. Вопрос: можно ли путем принятия и других мифологий взять что-то еще из реальности?

Автор. Мы сегодня в вашей мифологии, так как я с удовольствием в нее погрузился. И это пример того, что у нас разговор на вашей почве. Можно ли интервал между 15 и 65 заполнить чем-то осмысленным?

Нужно найти вкус к реализации и созданию проекта 25–40-летних. Поверьте, это очень увлекательно – строить новый проект, в котором участвуют взрослые люди. Если бы я сейчас вернулся в какой-то возраст, то это 35–38 лет.

Рудольф. Взрослые проекты? Удовольствие от стройки? (Пауза.) Не знаю. Может быть.

О цинизме. Фантазии

Что такое цинизм в исполнении Рудольфа? Скепсис, желчь, горечь, что все проходит, имитация – почти все, что ни копни. Из какого сора, духов или темноты рождаются переживания, неизменно двигающие этого героя к тому, чтобы хмуриться, отворачиваться, ворчать, скалиться, вскакивать и ходить по комнате, пристально смотреть в телефон или еще что-то достаточно неживое, чтобы не ждать от него подвоха?

Не сказать, чтобы он обо всех говорил плохо, – скорее он говорит так, как будто съел кислое, чуть поперхнулся, но вообще-то хотел сказать о другом, а об этом – каким-то случайным поворотом, скороговоркой, переходящей в обстоятельность.

Кажется, что он все время с горечью прощается с тем, что только что было его. Другие люди живут в квартире, считают ее своей, у них еще и дача есть, или там магнитофон, уж по крайней мере носовой платок – точно их. Не так у Рудольфа. Он проходит через быт, как рыба проплывает по воде: вроде как коснулся, но сейчас уже где-то в другом месте. Я как-то спросил его из любопытства про то, как он обращается со своим бельем. Ответ меня не удивил: трусы и носки он покупает недорогие и после носки выбрасывает.

Его логику я понимаю: не стирать же, не вступать же в отношения с предметом, а тут еще и думать придется, связывать вместе порошок, воду, кнопки, но главное – обязательную последовательность действий. Заложил в машину, потом надо вынуть и еще просушить. Это сколько же обязательств на себя вешать.

Думаю, у него кредит на все, что только можно: он надеется всерьез, что банк разорится, платить не придется, и будет его торжество – привычный уклад, в который другие дураки верят, распадется.

Цинизм – это постоянное ожидание непостоянства, худшего исхода из возможных. При этом играть надо все время: если не играть, то фишки в жизненном казино пропадают. Но и выиграть невозможно.

Он считает, что никто никого не любит, а если кто думает иначе – он будет это проверять до тех пор, пока не окажется прав и этот человек не выдержит. Есть ли за этим глубоким, привычным отчаянием, обреченностью на нелюбимость – надежда?

Предощущение нелюбви, грядущей обвальности куда больше, чем то, что сейчас можно считать любовью и теплом.

И все же поскреби циника – найдешь романтика. О, сколько раз он, параллельно к основному способу зарабатывать деньги, начинал искать золотую жилу, начинал новый бизнес, наталкивался на препятствие куда менее романтическое, чем задумка, и летел кубарем. Что не мешало следующим надеждам.

«Двадцать лет спустя»

Сценарий первый. Компенсируется его ощущение недержания энергии, которая несет его, как помело, вырывающееся из рук неопытной ведьмы. Обуздать удастся и страх, что поток энергии кончится, и он заляжет на диван лицом к стенке в состоянии безразличия.

Слухи в его голове – как про неудержимость, так и про спад – преувеличены, даже гротескны.

Период полураспада его компаний увеличивается вдвое – то время, пока ему не надоедает «тереть», как он выражается, с компаньонами и не нарастает желание выскочить из клетки. В этом сценарии он понял, что причина многих бед – в этом «надоело», и стал запланированно уезжать в такие моменты. Дела пошли лучше.

Другая часть компенсирующей пружины еще проще: изредка, чтобы выговориться, он стал ходить на несколько сеансов к психотерапевту. В его случае это во всех отношениях рентабельнее, чем ходить к проститутке. Ему важно, чтобы выслушали. Что ему скажут в ответ, якобы не считается. Также он завел себе диктофон, специальный, с подмигивающими глазками. До того, чтобы самому научиться слушать, дело, конечно, не дошло.

Парк из четырех машин заменил подростковую мечту о таком же количестве женщин.

Мечта об основательности, о пускании пусть тонких, но корешков привела к рождению еще одного ребенка.

Уроки языка, появившиеся в его жизни, оказались не таким уж немыслимым делом, хотя раньше он даже представить себе не мог такого чуда терпения.

Второй сценарий. Как и его отец когда-то, он стал директором «завода». Его наигранный цинизм, желание все решать быстро и словно бы хирургическим путем привели к тому, что и производство касается режущих, колющих, пилящих предметов. В этот бизнес он попал случайно, впрочем, иных модальностей жизни он и не признает.

Видно, какой-то подростковый период в нем отзвучал, и он открыл материальный мир, у которого имеется фундамент и где есть люди, которые ходят на работу каждый день. Его дико увлек производственный цикл, и месяцы побежали. Он не ожидал, что жизнь подкинет ему такие блестящие игрушки, и даже испытал нечто вроде благодарности.

Неделя его, скорее всего, начинается каждый вторник (по понедельникам он принципиально не работает). Щупать острое, трогать сталь, взвешивать ее в руке, радоваться, что есть нечто не эфемерное, не исчезающее сразу, – вот его второй путь.

Третий сценарий – на грани неожиданного покоя и возросшей ворчливости (не худший способ выхода возбудимости и частых раздражений). Бросил работать в пятьдесят, рассказывая всем, что переработал минимум лет десять. Живет в Италии, недоволен соседями, но рад, что есть о ком рассказывать с доказательствами, какие они идиоты.

Иногда подрабатывает, но не слишком в этом нуждается. Принимает заказы на поиск странной недвижимости и адаптацию других в стране. Заодно и сам с удивлением наблюдает, как неплохо адаптировался. Трое сыновей, книги, которые дочитывает до трети, да и сам собирается писать. Уверяет, что не знает о чем, но валяющиеся кругом страницы вместо былых наматываемых километров сообщают обратное.

***

«Слон целиком», или целостный взгляд на случай

Кто-то должен быть рядом – присутствовать на соседнем сиденье, когда он ведет машину, неважно куда, зачем и сколько это продлится. Движение отряхивает с него тревогу. Управляя машиной, он управляет жизнью и собой – во всяком случае, пока едет.

Так же и в разговоре: главное – не останавливаться. Паузы если и есть, только для перехвата дыхания, фразы должны быть договорены, они как будто пилят воздух, разделяют сказанное на слишком внятные фрагменты: чтобы тупые поняли, ничто не потерялось, но главное – не выпасть самому.

Если как следует устать в дороге, то приходит возможность расслабиться, и тут отпускает – можно поесть, выпить более отрешенно, без рывков, окунуться во вселенную интернета, потом заснуть – под утро, скоротав ночь и тем самым заняв часть следующего дня.

Просыпаться тяжело, бессмысленность окутывает сразу. Опять образуется узкий коридор, где с одной стороны – встать не удастся, но так даже легче, может, это и есть долгожданный конец, а с другой – невидимая катапульта «надо» вышвыривает из теплой берлоги. Где-то между ними есть и «я опять маленький, можно еще поспать, все равно разбудят, но я не дамся им легко».

И первой в этом «маленьком» просыпается главная движущая сила дня – тревога, поначалу лишь сосущая, а потом гонящая – от подхлестывающего возбуждения, лихорадки до ожидания: когда же все это закончится и можно будет перестать притворяться активным? Этот коридор нескончаем: если бежать по нему, петляя, куда-то попадаешь, жаль только, что надолго остановиться не удается, и возникшее тепло общения выдувает ветер.

Новый бизнес хорош своим началом: тут и «терки» с молодыми партнерами, и доскональное обсасывание деталей, и возможность остановиться, чтобы понять себя и наметить вместе с ними хоть какое-то будущее.

Планирование? Он смотрит на меня со смесью удивления и минутного разочарования, ведь до сих пор держал меня за умного человека. Но какой же умный поверит в то, что планирование всерьез возможно? Ведь человек так мал, его трясет изнутри, да изо всех щелей дует ветер этого огромного и неуютного мира.

Он – мой давний знакомый и вот пришел на консультацию. С отчетливым животиком, нервный, в руках он любит то держать, то откладывать какой-нибудь новый гаджет. О новинках этого рода он знает почти все, как будто постоянно присутствует на ипподроме, где проходят скачки – соревнования фирм. Как яростный болельщик, делает ставки то на одну «лошадь», то на другую.

Вопросы о дальнейших планах на жизнь для него отчетливо делятся на три группы. Первая: «Когда все это кончится и развалится?» – в эту формулу можно подставлять разные значения, но в основе всегда непреложный факт скорого конца света. Вторая: «Ничего не хочется, зачем вставать?» – рефрен почти сезонный, но не стоит сразу хвататься за версии о биполярном расстройстве, депрессии, спаде и прочих помесях маятника характера и оседланной бытовухи (пусть и часто верных). Третья – «Ну что же будет завтра?».

«Вами планирует тревога, – говорю я. – Причем занимает она минимум три “горизонта”. Первый – как гул из глубины, “голос вулкана”. Он даже не пугает – “ведь при извержении я буду не один такой”.

Второй – “ветер рядом”: все, что может случиться неприятного, – случается. Ну и третье – кладбищенское “впереди”. Его пока, конечно можно объехать на машине (для этого и требуется быстрая езда), но все же оно непрерывно показывается на близком и дальнем горизонте».

«Вы, наверное, считаете, ничего другого не бывает, а хорошие времена – это лишь анестезия, самообман?» – «Конечно, а разве бывает иначе, если человек не дурак и смотрит на себя и жизнь без обмана?»

Речь у него довольно резкая и громкая, с сопутствующей отрывистой жестикуляцией и малой мимикой («не до тонкостей»), с четкостью и потребностью договорить то, с чего начал, хотя это уже было для него совершенно не важно. Речь как дорога, когда он вел машину, как будто бы сама по себе вырабатывала мысль, но главное – приносила чувство неодиночества и хоть какой-то смысл среди подступающей маеты.

После нашей встречи он позвонил мне и с явно звучащей болью спросил, правда ли то, что, как я ему сказал, он невольно толкает тех, с кем общается, трясет их и насмехается, часто в грош не ставит. Внутри его неистового двигателя, который он боялся заглушить без особой нужды, таилась особая потребность в такте, выдержанности, точности жеста и тишине. «Ведь я тактичен и не обижаю людей», – сказал он, и был прав. Это было важное противоречие: на дороге и в разговоре он мог «объехать рытвину», не снижая скорости.

Результатом нашего общения, этой коучинг-сессии на краю возможных границ, было то, что он все же услышал мой тезис про всеобъемлющую роль тревоги как фактора планирования в его жизни. Так как он никому не хотел отдавать власть над собой, то и такое «единоличное» правление ему не понравилось. А значит, надо было что-то делать.

Не великое открытие, но явно для него было особенно важно, чтобы кто-то слушал его «тепло и мягко», принимал таким, как есть («худшим» – упрямым и ершистым), и, главное, не спешил и не прогонял его «раньше времени». Явившаяся в моем лице материнская фигура, в ясных рамках, с постоянным, не формальным отношением, улыбкой перед завершением, перед тем, как закрывалась дверь, дала немедленный, удививший его эффект.

В нашей беседе его внимание было приковано к горизонту, о чем мы, а я, наоборот, был гораздо больше внимателен к тому, как мы. И мы вместе, он вслед за мной, звучали все тише, мягче, с паузами, шутками и мягкими, обволакивающими интонациями, медленнее. Он вдруг поймал «другое дыхание», подался назад, расслабился и оказался в состоянии убаюканном и радостном. Он порозовел, заулыбался, ему понравилось, и было полное ощущение, что ребенок сыт, ему сухо, интересно рассматривать новый мир, в котором спешка еще не открыта – или надежно забыта. Такое запоминается.

Это же явилось и поводом разговора о переговорах с клиентами – а переговоров он вел множество. Он решил учиться влезать в их шкуру, слушать, дышать в такт, ловить волну как на серфинге, держа равновесие. Я предложил ему походить по комнате, показать себя и нескольких персонажей из числа постоянных его клиентов. Включение в резонанс, внимательное встраивание, неожиданный наплыв воспоминаний дали разительный эффект: тревога как будто нашла выход и воплотилась в это спонтанное творчество. Оказалось, что он, сам об этом не зная, запоминал массу мелких подробностей, которые теперь посыпались в открывшийся выход.

Он двигался, садился, вставал, я лишь попискивал из своего угла, прося его быть еще более плавным и не спешить. На глазах он зажил всем телом, прервал свой привычный и бесконечный монолог, мы оба завороженно смотрели, одновременно с его перемещениями, за возрождением хорошо забытого им жанра – диалога.

Мы с ним продолжаем изредка встречаться. Моя роль, а вернее, подошедший к нему особенно образ – иронического и бесстрашного, прямого общения, с одновременным теплом (увы, повторяюсь в этой важной детали) и опережающим принятием его «хамоватых шалостей».

Но я не забываю, и особенно благодаря его подсказке, о его хрустальной тонкости и внутреннем камертоне на «чистый звук», подлинность и искренность. Тут ему меня уже не заболтать.