Read the book: «Коучинг сопровождение. Кай, Кот и другие»

Благодарности

Искренняя благодарность моим собеседникам на длинном пути книги к читателю – за диалог и вникание: Анастасии Зеленской, Екатерине Габуевой, Екатерине Поповой, Ирине Белашевой. Особая благодарность за помощь редактору и собеседнику – Евгении Тен.

И еще раз большое спасибо героям-клиентам за то, что они помогли мне больше понять о себе, дали энергию общего движения, прямо и косвенно объяснили мне, что такое хорошо и что такое «не очень», и дали куда более живое понимание того, что за зверь этот коучинг. Благодаря им он из несуществующей зверушки (а иногда – странно перекрашенного существа) стал вполне осязаем, весел и заскакал по жизни.

Герои этой книги стали мне ближе, с их разрешения (при измененных именах и обстоятельствах) я их вам представляю. Все совпадения и узнавания – случайны, кроме той правды, которую мы искали и, надеюсь, нашли пригоршнями.

Вступление

Если смотреть на персонажей этой книги сквозь призму известных, «архетипических» сказок, то герой нынешнего времени, неприметный «миллионер из кругов», оказывается мальчиком Каем, предприниматель, выходец из пьющей деревни, Стойким оловянным солдатиком, а крупный чиновник – ведьмой из «Огнива».

Роль коуча позволяет смотреть пристально, вглядываться в них. Коучинг-сопровождение – это работа как с моментальными лицами (состояниями, «субъективным временем»), так и с «большим временем», эпохами жизни – год за годом. Поэтому каждый узел, эпизод жизни существует и в том, и в другом масштабе.

Ты можешь встречаться с клиентами лишь изредка, но все равно ты «сильный родственник»: ты находишься и далеко, и близко, действуешь и странно, и эталонно, моделируешь будущее и разбираешь архивы. И все это – чтобы найти тропы параллельной жизни и сделать лучший выбор в жизни существующей. Чтобы было энергетично и очень интересно.

* * *

«Кот в Сапогах» – это история о том, как один умный и шустрый кот, не прогадав в коже на сапоги и шапку, сделал богатым своего хозяина. У нас в книге он вдруг задумался, а не получить ли ему долю от постоянно приносимой добычи, и начал вести об этом переговоры с хозяином, а для начала нанял меня своим котом…

* * *

Кай… Ох, как ему все время скучно! В пути, между пунктами назначения, не близко и не далеко, не вместе и не отдельно, не в своем и не в чужом, неймется – и ни на чем сердце не останавливается.

Осколок Снежной королевы в глаз попал, но до сердца не дошел, и оно не совсем остыло, но и не слишком нагревается. Текут к нему большие миллионы, он за ними должен присматривать. С виду он безобиден: так и кажется, что ему мало что нужно и отнять у него все будет легко, поэтому и назначили на должность. В его сказке кругом женщины: кто Волшебница, а кто Маленькая разбойница; Герда давно вышла за него замуж и потерять до сих пор боится – он же неприкаянный, не привязанный ни к чему.

Может быть, больше всего не хватает ему бабушки, с ее теплом и маленькой комнатой. Но судьба его – большие и холодные пространства.

* * *

А этот герой – совсем немного, но Баба-Яга: ему – бурчать, свирепеть, задавать загадки, чтобы быть недовольным отгадками. Работал на хуторе, далеко от крупной компании – там и в прятки есть где играть, и грибы большие. Когда надоест на соломе лежать, пускается бегать, плавать, а лучше – на лошади скакать. Тут, как видите, коуч его превратил в доброго молодца, а Бабой-Ягой оказалась уже его организация: с ней ему переговоры вести, так пусть она сначала в баньке попарит, стол накроет, а не обирает, как раньше.

* * *

Герой «Огнива» всю жизнь был в походе, служил, много не нажил. Редкий случай чиновника с душой. Сабля при нем, как и смех заливистый да склонность не унывать. Только и дел – найти в себе ведьму и наконец-то поработать на себя, а для этого научиться правильно дозировать задор. Считать медь или золото он никогда не любил, но вот ему – огниво, чтобы всем помогать, себя не забывать, на помеле скакать (очень уж активным он остался). Коуч ведь что может? Принять оболтусом (хоть бы и в 40 лет) и до пенсии проводить.

* * *

Оловянный солдатик в сказке стоит стойко, а наш еще и бегает марафоны. Стоя на одном месте, он легко засыпает, теряется (к счастью, выпадает недалеко). Он по-прежнему влюблен в балерину (не так уж часто они у него меняются) – главное, чтобы она была недоступна. Он штучный, не помещается в коробку, где собратья по выплавке давно смирились, что, раз у них по две ноги, надо ходить работать «на дядю».

Коучинг для него – печка: не только погреться (что тоже хорошо), но и переплавиться: то ли чтобы во вторую ногу поверить, то ли чтобы денег в ранце за спиной стало больше. Уж как я только не укладывал его за долгие годы на эту печку: и сверху, и сбоку прислонял, и ухватом давал пользоваться, да и внутрь запихнуть старался.

* * *

Все ему «не совсем так»: кривая улыбка, взгляд сбоку, очень легкая брезгливость. Руки, если дать им волю, делают знаки кавычек и что-то отодвигают. Свой бизнес, МВА, личная жизнь, фитнес – о чем не спроси, услышишь: «Плавал, знаю, ерунда». А за этим стоит: «Хочу по-настоящему прожить детство, получить свой кусок „пирога счастья“ и этим запасом питаться всегда, чтобы все легко давалось». И тогда будет у кого учиться бизнесу, выходить на крупные проекты, быть членом клуба и «делать жизнь» легко. А пока все немного «не по росту».

* * *

Дюймовочка в сказке часто оказывается рядом с кротом, кладовые которого полны и который не прочь поделиться (вот только условие есть – она должна с ним быть дольше). Она же умеет с элегантностью побыть Мышью-сводницей, прекрасным продавцом чужого товара (почему – то со своим так не происходит). Продать себя умеет, но как бы опять в услужение, хоть и за хорошую оплату. Ее это злит.

Иногда в ней, с особой весенней силой, отогревается птица, и уж тут она летит далеко, туда, где поначалу мерещатся ангелы и молочные реки. Но больше всего хочет – и это мерцает из любого образа, в каком бы она ни жила, – быть просто красивой маленькой девочкой, у которой все впереди и которая еще нигде не потерялась. Хотя она и готова отправиться в путь сама, то на лодке, а то и пешком, по лабиринтам, – хорошо бы перед этим где-то согреться раз и навсегда, чтобы, если опять потеряешься, запаса тепла хватило надолго.

Что такое коучинг-сопровождение?

– Постоянный контакт с клиентом, пребывание в курсе его дел при встречах, которые происходят нерегулярно и по запросу клиента. Часть общения проходит в обычных рамках: оговорены время, место, формат. А другая часть коучинга – это переписка, телефонные звонки, иное короткое общение.

– Я различаю «сопровождение на проект» и «сопровождение жизненное». Это значит, что мое виртуальное присутствие рядом с клиентом не обязательно длится годами – оно может продолжаться, например, несколько месяцев, пока идут важные переговоры или решается переломный для человека вопрос.

– При сопровождении человек в большей мере, чем обычно, свободен определять сеттинг – далеко не все люди внутренне принимают условия о постоянном сеттинге. В отличие от психотерапии здесь присутствует элемент необязательности. Мы не устанавливаем жестких сроков: есть клиенты, которые приходят спустя много лет после того, как появлялись последний раз. Сопровождение возобновляется и прекращается без ощущения нарушения границ.

В сопровождении, при всей его нерегулярности, каждая встреча состоит из трех слоев: 1. Двое садятся играть в шахматы. 2. Молчание над доской, когда играют «не только в шахматы». Создана атмосфера успокоения и резонанса, продуктивного думания. 3. Два-три вопроса и ответа. Все это вместе и является той нитью, которая через большие интервалы времени держит людей вместе, создает ценность общения.

Соблюдаются основные принципы коучинга: опора на позитив; на то, что верно поставленный вопрос содержит ответ; стремление получить спектр ответов, а не один ответ; стремление пробудить чутье на более правильные ответы; возвращение ответственности клиенту; спарринг, в котором клиент проверяет, где он находится и чего хочет.

Мое личное устройство таково, что я вникаю в клиента и подробно рассматриваю его в беседе, а после продолжаю о нем думать, сопоставляя его характер с другими знакомыми. Таким образом, у меня накапливается понимание клиента, и, когда он возвращается, я словно достаю с полки «коллекцию марок» – свой набор картинок, образов, связанных с человеком. Это такие накопленные за много лет «слепки истории». И здесь для меня есть азарт коллекционера, когда за каждой маркой существует своя история. Поэтому я убежден, что эффект коучинга с годами улучшается, как хорошо настоянное вино.

Глава 1. Старый солдат учит слова любви

Что в нем клокочет?

Познакомились мы с Петром Николаевичем более десяти лет назад на тренинге по эриксоновскому гипнозу, куда он попал, скорее всего, случайно. Казалось, что к нему этот предмет не имел никакого отношения, но он настолько прикипел к нему и нашел в нем что-то свое, что решил продолжать встречи со мной, и со временем это переросло для него в настоящую линию последовательного и подробного развития.

При невероятной целеустремленности на коротких отрезках, он как будто терялся время от времени в жизни и находил сам себя в каком-то неожиданном проекте. И, хотя все его новые приключения и можно было объяснить рационально, тем не менее, было ощущение полной произвольности и случайности внезапного увлечения.

За свою долгую жизнь он, со своим магнетизмом и энергичностью, стал активным отпечатком истории, которая входит в учебники. Всюду, куда он приходил, он оставлял внятные следы своего присутствия, которое не обходилось без некоего переустройства окружающего мира. В последний период нашей работы это стало принимать карикатурные формы, пугавшие его самого, и он приходил советоваться со мной. Пошел мерить костюм, решил, что примерочная плохо приспособлена, поехал и купил нужные, по его мнению, приспособления, прибил их, вернувшись, и все это с шутками и контактом с продавцами.

На своей весьма ответственной должности ему до многого было дело, в том числе до жизненных и психологических проблем людей. Я шутил, что он главный врач своей психиатрической клиники. При его генеральской позиции в этом было куда больше правды, чем хотелось бы.

Я встречал немало чиновников, однако в его случае меня поражала степень энергетичности, как и то, до какой степени ему удалось сохраниться живым под этим бюрократическим прессом.

Когда он появлялся, было впечатление, что он занимал собой все пространство, сколько бы его ни было. Все прекращали работу, для каждого он находил слово, кого-то задирал, что-то комментировал, яростно давал советы. Вступлением было: «Рассказываю». И он рассказывал – это были истории из жизни, соображения по любому поводу, внезапно всплывшие мысли. И всё это вперемежку с прихлебыванием чая и громким смехом.

Казалось, что он, как носорог, сейчас все сметет на своем пути, смахнет уровнем шума и ветром от передвижения по какой-то немыслимой диагонали. Могло создаться впечатление, что он никого не слушает, однако всё было наоборот: он успевал услышать любую мелочь, уловить тон голоса, нечто, сказанное при нем шепотом и даже про себя.

Любую идею он хватал налету, мог возвратиться к ней через некоторое время. Как у кошки может быть разбросано в углах комнаты много игрушек, к которым она возвращается с прежним азартом, так и он четко запоминал, где что осталось лежать и к чему можно будет вернуться в свой черед.

Им создаваемый кипучий хаос имел особый, только ему ведомый порядок. Он не уходил, пока не перетрогает тем или иным образом каждого, кто оказался рядом. Это был народный римейк барского поведения – все становилось на время его поместьем, и казалось, что сейчас он предложит поохотиться и отобедать. Когда он уходил, тишина после него была почти звенящей, все невольно оглядывали друг друга – не помял ли он кого? Каждый про себя удивлялся – как же можно произвести столько шума и действий за такое короткое время.

По давней привычке он отвечал за весь мир и Луну впридачу, во все вникал и везде участвовал. Служил Атлантом, державшим мировой свод, курьером для особых поручений, помощником из сказки, который всегда оказывался в нужный момент там, где не ждали.

Казалось, он жил в бесконечном времени. Его хватало на поздравления по праздникам, странные подарки, нарочито грубые ремарки, которыми он предупреждал о событиях. Однажды он привез мне из командировки в Германию специальную тряпочку для глажки брюк, сопроводив подарок какой-то сложной подводкой о том, почему именно мне и почему именно ее. Он купил их нескольким избранным людям, разыскивал перед этим специально, и не самым простым способом.

Глядя на него, становилось ясно, что человек присутствует в мире не только как песчинка, но и как агент изменений, через него течет в мир субъективность, которой он намагничивает все окружающее его.

На свой лад он ко мне привязался и периодически внезапно появлялся рядом в течение двенадцати лет (сейчас появляется реже, в силу того, что наше коучинг-сопровождение благополучно завершено). По сей день считает, что я сильно повлиял на него. В этом стоит разобраться хотя бы с точки зрения того, как один человек «достраивает» другого, приходит вовремя, когда тот готов.

Вот это жизнь!

На момент нашей встречи Петру Николаевичу уже было немало лет, но когда он начинал заливисто хохотать, как мальчишка, сам себе еще и подхихикивая, ударяя себя по бедрам, видно было, что возраст он с себя стряхивает, как и все остальные детали солидности.

Для меня он был человек из чуждого мне мира, сугубо административного, чиновничьего, связанного со службой, иерархией, сложными законами перемещений.

По образованию он юрист, к этому следует добавить редкое умение думать по-своему, без шор и обязательных привязок к правилам занимаемого места.

Когда я стал писать этот текст, я понял, что не так уж хорошо знаю его. За годы куски его биографии ускользнули, и меня поразила поверхностность знакомства, отчасти отражавшая и его вечную устремленность в актуальное. А у него была биография. И при том, что меня интересовали всего лишь мотивы и повторы, то, что могло быть предметом быстрой работы, узелками, развязывать которые было полезно, на меня хлынул впечатляющий и не случайный набор фактов.

Своего отца он не знал, тот пришел к нему из истертых листков тощего дела, которое наш герой извлек из архива, когда имел отношение к милиции и воспользовался возможностью заглянуть в далекое и почти никому не нужное прошлое. Отец был взят на фронт в начале войны и вскоре расстрелян. Ему не повезло даже в том, чтобы умереть в качестве пушечного мяса, брошенного в мясорубку бездарностью тех больших начальников, которые чужой кровью прикрывали свою растерянность, никчемность и неумелость. Он был расстрелян по статье, касавшейся врагов народа, и в его деле был внятно обозначен весь совершенный им криминал – одна-единственная фраза: «А ведь победить этих гадов будет непросто». Его сын потом всю свою жизнь что-то делал, как казалось, не только за себя и за того парня, но и за отца и многих других.

В тот день, когда я подробно расспрашивал его о прошлом, он рассказал о коммунальной квартире, в которой вырос, московских дворах и атмосфере тех лет. Передо мной как будто проходили сцены из фильма «Хрусталев, машину!».

Про маму он сказал, что она работала технологом, больше никогда не была замужем, любила вечеринки и компании. Я так и не смог ощутить отзвуков тепла или остатков эмоций, как будто детство пронеслось слишком быстро и его отдаленные следы потерялись. Мне это показалось настолько скудным, что я переспрашивал несколько раз, но картина не оживала, не давала подробностей, которые обещали бы раскрыться в будущем.

Его дед жил в квартире вместе со своим братом, профессором психиатрии – тот явно был самым успешным в семье. Именно от него мальчик и слышал порой рассказы, из которых понятным становилось, что вокруг всё не то, чем кажется, и жизнь на поверку сложнее. Окунаясь в то время, герой все время сползал в ощущение, что он был тогда заготовкой для невнятного будущего, к чему-то спешил, куда-то его несло, но оглядеться не было времени. Продолжалось так и сейчас.

Его двоюродный дед жил в невиданной по тем временам роскоши – в коммуналке у него была комната в пятьдесят метров и свой телефон в ней, и еще одна комната тут же, да и у мамы была комната этажом ниже. Черный ход со щеколдой, проходные дворы, драки, школа, из которой хотелось поскорее выйти в жизнь. И тут у него начал звучать мотив порядка и активности. Еще в старших классах он пошел в отряд помощи милиции, и тут уже начинался «Мой друг Иван Лапшин», вечерняя школа, лунатически прекрасные мечты о будущем, хорошие и старшие ребята, а вернее те, кто тогда казался взрослым, те, кому хотелось помогать.

Иногда в коучинге имеет особый смысл попросить клиента рассказать о прошлом – редко это бывает в начале, но, скорее, когда уже установилось активное течение процесса. Человек плывет, огоньки случайных воспоминаний мерцают, и происходит то самое углубление и очарование, неожиданный контакт со своей собственной жизнью, вход с непарадного подъезда.

И тут жизнь сделала поворот, это было одно из углублений русла, а этому предшествовали нанесенные половодьем коряги. Это звучало туманно, жестоко, издалека, но мощным гулом, который уже отзывался на последующую жизнь. В его пересказе это называлось «они жгли меня на горелке», нечто из разряда пыток, ужасов, нагрянувших лично к нему жестокостей эпохи.

Он явно не все помнил и еще меньше хотел вспоминать, кто и зачем делал это, это как будто относилось ко мраку того времени и наконец настигло его, явно мог и умереть, бессмысленно, без ясных начал и конца. Как-то было связано с милицией, бандитами, и как бы заново вводило его во взрослую жизнь – иную, чем до того, и детство кончилось так внезапно, что это трудно было не осознать.

Может быть, это была тень отца – возможность такого же бессмысленного исхода. Но темнота этого ужасного момента отступила, его выбросило на берег живым, и началось медленное выздоровление, конец которого я и застал и в котором стал участвовать активно. Полтора года тогда его мотало по больницам, то тут делали пересадку кожи, то там переливали кровь. Из одной больницы его выписали до срока, потому что он завел роман с медсестрой, «на это сил уже хватило», но работать и жить целый день по законам мирной каторги того времени он еще не мог.

И тогда он порвал свидетельство об инвалидности второй степени и ушел в армию. И тут начались его университеты. Он был точен в этой части рассказа, внятность была даже не в деталях, а в уверенности того, что он нащупал свой поток, вступил в него, впервые течение и его воля встретились, он стал помогать себе сам, и сознательная жизнь началась и вступила в свои права.

Как он сказал, кормили регулярно, и тогда было не важно, чем. Много работал и был нужен, стал связистом, был при секретных исполнениях. Наконец стал частью целого, «понял жизнь», узнал, чем отличаются москвичи от прочих – тех, кто не видел троллейбуса; узнал, как далек Дальний Восток, где он служил, от мест, ему ранее привычных.

Коучинг – всегда диалог, в том числе и между своими жизнями, такими разными, а человек – жонглер в своем собственном цирке: обстоятельства и времена летают в воздухе. Воспоминания, слегка слежавшиеся в сундуке, можно вынуть, проветрить, дать чему-то завершиться, что-то отпустить с миром, а что-то бережно уложить обратно. Коучинг помогает концентрировать процесс, упаковать этапные результаты, и не отбить вкус к этой дороге неизбежной поверхностностью, которая наступает, если отпустить воспоминания на самотек и отдать их в руки подступающей болтовни.

Как сказано, он был связистом. Эта тема стала нитью, на которую нанизывались жемчужины его жизни, чем бы он ни занимался, где бы ни служил. Он словно обладал особой проводимостью, не претендуя при этом ни на излишнюю заметность, ни на незаменимость. Через него, как через цепь, текло особое электричество, он был выключателем и конденсатором, точным сопротивлением. Он как бы занял место в строю жизни, цепко держался за свою нужность в таком качестве и был джокером в колоде, всегда готовым встать на чье-то место. Таким образом он сохранял, сам того не зная, особое чувство причастности, того что он есть, состоялся.

И как-то вдруг он разрешил себе жить. Сочность и плотность стали его достоянием, редко покидавшим его. А это редкий дар – быть плотнее окружающих, быть тем камнем, который нагревается от малого солнца и долго потом сохраняет тепло, и отдает его без условий, просто потому, что рядом оказывается кто-то, кому холоднее.

Когда он вернулся из армии, началась его плотная событиями жизнь, которая кому-то могла показаться безалаберной, как будто растущая в разные стороны – спешка, лихорадка, открытия на каждом шагу, случайности, между которыми он шарахался, но тропинка выпрямлялась, переходила в дорогу и становилась все отчетливее.

Это была подаренная жизнь без прилагавшейся упаковки и подпорок – их предстояло создать себе самому. Вперемежку пошли новая учеба и работа.

Кажется, ему вообще было все равно, чем заниматься – все время было занято, активность била через край, понятий карьеры или накоплений не существовало в принципе. Он был растением, которое стремилось к солнцу, и одновременно молодым животным, пробующим границы своей витальности. И все более в свои права входил человек, лозунгом которого могли бы служить слова «я отвечаю за все».

Из гула воспоминаний вдруг всплыл давний диалог с тогдашней девушкой, которой он говорил, что пойдет в милицию, потому что там, кроме прочего, давали трусы с майкой. Она отговаривала его, говоря, что вряд ли из-за майки стоит… А он верил в порядок, и это была его путеводная нота, какие бы обличья она ни принимала. И майка с трусами тоже тогда были приметами этого порядка и предсказуемости.

Его детская коммуналка была сравнительно благополучна, защищенный дедушками, ну и подумаешь без отца, что по тому времени было скорее правилом. После ожога и армии он стал не просто оживать, сбрасывать старую кожу, искать новую прописку в мире, но и оглядываться, стремиться.

Три дороги

Причудливая для меня смесь трех дорог – он все время шел по каждой из них и, может, оттого и складывалось впечатление повышенной плотности, напряжения и скорости перемещений. Одна из них была дорогой выживания, вторая – дорога «клокотания», третья – «чиновника в рамках».

На дороге выживания все время приходилось оглядываться и гарантировать себе безопасность, он отсчитывал шаги и помнил постоянно о тяготах и бренности мира, и так выходило, что он все время видел страшное и шел по краю. Он работал в социальной сфере, ездил в командировки в дома для инвалидов с детства – тех, кто остался без конечностей на войне, их называли самоварами. Лепрозории и другие места для отверженных – он привык, с его же слов, относиться к этому, «не зацикливаясь», не переживая сверх меры. Но разве к этому можно было привыкнуть? Моя фантазия была, что это про края жестокостей, пусть он был там всего лишь по службе, по социальной роли, уже юристом и служащим, но как-то ведь судьба послала это именно ему, и он это принял.

Мне казалось, что на его долю и глаза пришлось уж слишком много жестокостей, и в его неистовой жажде помогать людям, деятельно участвовать в чужих судьбах отразилась необходимость избежать роли как жертвы, так и агрессора. Ведь стать агрессором, карать, ограничивать, пусть и по понятным поводам и под понятными предлогами – так часто встречаемая яма.

В нашей работе я считал нужным культивировать еще и роль рефлексирующего наблюдателя, меняющего дистанцию, не попадающего ни в точки излишней близости, ни уходящего уж слишком далеко. Хотелось, чтобы он стал лучшим наблюдателем за самим собой, моментально схватывал свои улеты и заносы, приобрел больше иронии и способность останавливать себя, а не только постоянно заводить.

Далее в его рассказе случалось много трупов – тогда он работал уже в транспортной прокуратуре, проверял и контролировал действия других, но это тоже не было идиллическим отстранением и сладкой жизнью свидетеля.

Я находился в задумчивости – копать эту реальность с садистскими или мазохистическими оттенками, или отпустить эту часть повествования без вмешательства.

Ему было не очень интересно про это, это прошлое уже уехало, и ни кровавые мальчики в глазах, ни зарницы былых всполохов прерванных жизней и пожаров не беспокоили его. Он был всего лишь санитаром, и этот пласт лежал в его сознании, как казалось, ровным слоем. И я принял это за знак того, что пока у него нет запроса, это не должно быть нашей темой.

Он вырос после войны в приблатненной среде, типичной для того времени и места, и вырос он самородком, как гриб сквозь асфальт, пробив своей недюжинной энергией многие препятствия. Изменение форм повышенной активности было понятной, но непростой и очень интересной задачей.

Через всю жизнь он пронес странности, как кажется, максимально возможные при любом своем положении. Теперь-то, в своем последнем взлете, он достиг того уровня, когда это уже могло считаться непривычным украшением. Наверняка, где бы он ни работал, о нем перешептывались. Но это как раз – частый феномен. Мне нередко приходится видеть очень успешных людей, выскочивших за пределы возможных оценок, это как раз и является для них одним из стимулов. В его случае сочетание странностей и недюжинной энергии с прекрасной способностью думать и замечать как раз были феноменом.

О чем бы его ни спросить, он задумывается, как будто немного взвешивая вопрос, потом прислушивается к первой канонаде вспыхивавших ответов, сосредотачивается на интересных версиях этой «пристрелки», потом начинает идти по следу. Маленькое расследование – каждый раз своего рода шедевр трезвости и повод лишний раз объяснить, как устроена жизнь.

Вышло так, что по мере нашего знакомства дела у него шли все лучше. Я думаю, он был образцовый крупный чиновник, о котором начальство могло только мечтать. Он брал на себя полную ответственность во всем, что делал, старался решить вопрос по существу, насколько тот был вообще решаем, обладал разумной степенью азарта, тщательности и после основного решения доводил до совершенства бюрократическую сторону.

Все было подписано, согласовано, утверждено и подстраховано отношениями, насколько это было нужно. В своей организации он явно выполнял роль внутренней дипломатической службы. По-носорожьи сопя, он мог обойти всех нужных людей на самом верху, их и было для него немного, всем оказывался нужен, невзначай объяснял, шутил, предупреждал, вносил немалую долю смысла в эту разросшуюся грибницу официоза.

Как шахматист, он любил продумывать на много бюрократических ходов вперед, кто что скажет и почему ответит именно так, он готов был неутомимо объяснять начальству последствия производимых комбинаций. В параллель у него была готова версия происходящего – ясная и трезвая, почти готовая для перевода событий в комикс. Казалось, и тут он был неутомим. Он как будто служил одновременно домовым, добрым ангелом, уборщиком постоянно пополняемых Авгиевых конюшен, курьером дипломатической почты – и всё это в дополнение к роли ответственного чиновника, который, вообще-то, мог бы и не слишком напрягаться. При этом он успевал позаботиться об интересах многих людей, находившихся с ним на одном уровне или ниже, просто так, из спортивного азарта к жизни. В другом раскладе он был бы хорошим механиком, делавшим все на совесть и имевшим добрые отношения с машинами не меньше, чем с людьми. Он и в своей бюрократии был механик.

Все время он решал жизненный задачи, как будто не мог перестать это делать, как заяц, который грызет кору – стоит перестать, и зубы не будут стачиваться, рот нельзя будет закрыть. Его зашкаливающая энергетика, кипящий котел внутри нуждались в спусковом клапане, а тот не всегда справлялся с нагрузкой. Ему стало немного легче справляться с кипящей энергией после того, как он неожиданно для себя увлекся эриксоновским гипнозом, прошел курс тренинга, который я вел, стал поклонником метода и меня заодно. Он извергал на меня реки уважения и благодарности, все время находил какие-то новые слова, рассказывал о неведомых книгах и новом опыте применения освоенных техник.

Клапан на этом чайнике

Мне не давал покоя этот «выхлопной клапан» – я чувствовал себя в ответе за дальнейшее «очеловечивание» моего героя, сброс избытка кипения. Особый вызов состоял в том, чтобы уменьшить количество его слов, не ограничивая самовыражения.

Однажды мы посвятили несколько встреч тому, как еще можно общаться с людьми. Он был самоучкой в лучшем смысле этого слова, получал знания и опыт не столько в расфасованном и отобранном виде, сколько собирая их, где мог. Говорил он не просто много, а столько, что это в принципе не могло поместиться в отведенное им же время. Способность, повышая градус, выплавлять нужное, очень помогала ему, но наступил период, когда стали нужны и энергосберегающие технологии – особенно в общении.

Собственно, «просто общения» у Петра Николаевича не было. На одной из первой сессий я попросил его рассказать об обычном дне, когда он не работал. Он задумался, это оказалось непросто.

Не работать? Я знал, что он сам был не прочь что-то чинить. Две его машины были уже такого класса, что особых возможностей развернуться, засучив рукава, у него тут не было, хотя он понимал в машинах почти все, еще с тех времен, когда они не состояли из готовых блоков.

Он многое сделал у себя на даче, которая была скорее целым поместьем. Масштабы наступали ему на горло, требовали привлечения иных сил. Играть в специальные мастерские было ему не по нраву – он хотел бороться с жизнью, ее создавать и усовершенствовать в реальных измерениях, а не играть в игрушки. Как-то так вышло, что невольное богатство, пришедшее как результат прямых и косвенных бюрократических оплат, стало ограничивать его потребность в активности. Разбирать «Жигули» или соседский трактор до винтика, превращать шесть соток участка в цветущий сад с дворцом – было бы для него полезно. Цивилизация, где самому не надо пачкать руки, была для его перегретого котла очень некстати. Ему постоянно нужны были поводы что-нибудь спасти, и, хотя он делал это на службе, там это было все-таки чересчур интеллектуально. Его голове более, чем хватало, но надо же было загрузить и руки, и тело.

Итак, вернемся к моему вопросу о «простом дне». Петр Николаевич вспомнил, как летел из командировки, и даже в этом, казалось бы, простом мероприятии всплыла какая-то неразбериха. В аэропорту он что-то объяснял, решал вопрос с совершенно незнакомым летным начальством, кого-то слегка стращал, был развернут целый драматургический процесс и воспитание впридачу, и все разрешилось в лучшем виде. Я спросил, а мог ли он не вмешиваться? И случается ли ему иногда себя ограничивать? Вопрос явно поставил его в тупик. Он всерьез задумался.

Этот этап коучинга у нас состоял из простых вопросов. Мне надо было сделать его речевые периоды короче. Это всегда нелегкая и весьма интересная задача, но в нашем случае это получилось. Я ставил вопрос за вопросом, не перебивая, понижая голос, двигаясь к нему и улыбаясь, а он был ко мне внимателен и ценил мою доброжелательность. Мое поведение было нетипично, я обращался к нему по имени-отчеству, с мягкостью, но очень четко, как будто его слегка окликая, пробуждая. И он на это очень хорошо реагировал, как будто приостанавливал свой бег и круто на скаку останавливался. Я как будто вводил особые знаки препинания, и ему стало нравиться говорить короче. Это и вслух проговаривалось как задача. Я прямо спросил его, не хочет ли он стать полегче. Это имело много смыслов, в основном они были вполне ясны и перекликались друг с другом.

Похудеть, говорить меньше, часть речи упаковывать в метафоры, при общении скорее отодвигаться, а не брать собеседника за пуговицу. Мы договорились, что стоит попробовать пропускать одну из трех возможностей вмешаться. То есть начать редактировать себя, а для этого – освоить способность смотреть на происходящее со стороны.

Этим пассажам соответствовали некоторые примеры, шутки. Образ иронического себя, зарисовки возможного, планы ближайшего будущего, которые он мог бы для себя набрасывать, очень понравились ему. Он-то бросался в немедленную сабельную атаку, знал что делать, и как же было обойтись без этого? Разумеется, я искренне высоко ценил его энергию и вовлекаемость в каждую мелочь по дороге, но нам нужно было выработать и другое. Не вместо, а в параллель.

Петр Николаевич (ПН): Два сумасшедших психолога – перебор для нашего департамента.

Леонид Кроль (ЛК): Что вам до них? Представьте, что в вашей «коммуналке» они просто висят на гвоздике. Вспомните свою старую коммуналку: здесь висит забытое корыто, а там стоит велосипед..

ПН: Колоссального удовольствия вспоминать коммуналку не доставляет, там было много проблем, люди очень тяжело жили, они уничтожали сами себя, не то что друг друга.

ЛК: Это то, от чего вы всю жизнь бежите. Но не похоже ли это на то, где вы сейчас? Когда вы начинаете ее вспоминать, вы освобождаетесь от того, что вами сегодня движет.

ПН: Вот вы сейчас говорите на протяжении последних полутора минут, и вдруг у меня внутри все расслабилось и стало легче. Что-то вы точно угадали. Причем это так неожиданно и так понятно! Не вериги, но полтонны веса как будто упали. Полторы минуты! А у меня даже изменился настрой на жизнь и на день. Я когда с вами сижу, я перестаю бежать. Обычно мне куда-то надо успеть, я все время бегу.

ЛК: В этой коммунальной квартире пора сделать генеральную уборку, потому что слишком много накопилось тряпья в шкафах.

ПН: Может, начать с уборки кабинета для начала?

ЛК: Конечно, надо начать с уборки кабинета. Это хорошее дело. Так же, как если мы похудеем, уйдет жирок, холестерин. Нужно, по-хорошему, поехать в санаторий, где проводят чистку организма. Сделать усилие и разок похудеть прилично.

Оказалось уместно его слегка пугать, бережно, с шутками и извинениями, но нам явно не нужна была гипертония и прочие радости переполненного энергией вечного мальчика. Он подбирался, готов был слушать внимательнее и даже давать клятвы по исправлению.

Наверняка многие люди считали его чудовищем, почти прирученным, даже полезным, за выслугой лет скорее безопасным, с точки зрения возможности сойти с ума самому и свести с ума присутствующих. Сделать из него вкрадчивого тихоню вряд ли было возможно, но так далеко мы и не собирались забираться. Тем не менее, кураж новизны стал нашим постоянным спутником. Мы, засучив рукава, взялись за весьма своеобразный тайм-менеджмент.

Это был как будто второй этап работы, потому что первый он прошел, когда занимался эриксоновским гипнозом. Он связывал те успехи с полным избавлением от каких-то болезней, внятно проклевывавшихся и делавших его частым пациентом. Теперь нам стоило попробовать продвинуться дальше.

Снова в примерочной

Я обратил его внимание на манеру носить костюм. Выпрямить его и устрожить было бы непросто, но я предложил ему сделать все возможное для устранения бочкообразности. Казалось, ему не было особого дела до одежды, и, тем не менее, мы провели сеанс коучинга в дорогом магазине.

Было впечатление, что он увидел свою фигуру впервые – он долго сопел, и видно было, что это открытие не из приятных. Я прямо спросил его, хочет ли он отвернуться от увиденного или же можно перед собой эту небольшую проблему поставить и частично ее решить. Последствия у этого очень волевого человека превысили мои ожидания.

По его просьбе мы всерьез задумались о возможных изменениях. Я, как всегда, был сторонником индивидуализации. Специальный анализ показал его иммунологическое отношение к продуктам питания. Физкультура, прогулки, ранее ненавистный бассейн и массажист пришли в его жизнь – для них вполне нашлось время.

Конечно, он стал шить одежду на заказ. Я убедил его, что взгляд на себя в зеркало имеет прямое отношение к связи его стиля с энергетикой, самочувствием и тем, как работает его голова, не говоря уже о производимом им впечатлении.

Я шутил, что моего героя удалось откопать среди рухляди его важных занятий. Он продолжал сопеть, но уже стал из носорога скорее диким кабаном, ему понравилось тереться мощным корпусом о встречные деревья и выкапывать все новые подробности своего быта и облика.

И тут произошла еще одна занятная и отчетливая вещь. Ранее, в ажиотаже рассказа и энергетических наплывов, у него задирались рукава пиджака, с легкостью появлялись пятна на одежде, хотя в целом он был подчеркнуто, по-военному аккуратен. Сам гладил себе брюки и следил за складками. Теперь пиджаки пришли к порядку, заведенному им для брюк, его раздувшийся верх пришел в согласие с низом. Никаких пятен, сползания костюма набок, вылезающих манжет. Да и размахивание руками сильно поубавилось.

Он без особых усилий похудел на десять килограммов, это стало предметом его гордости, а для меня было важно постоянно связывать его реальный вес с усилиями по уменьшению тяжести проявлений в общении, как будто их можно было взвесить.

Пару встреч мы посвятили тому, что в актерской среде называют психофизикой, невербальному тренингу, который также следовало подобрать для него, как и упомянутые детали одежды. Мы старались представить состояния с вытянутой шеей, распущенными крыльями, нам нужно было снять невольные доспехи, в которых он привык гарцевать, не ощущая их тяжести. Мы делали усилия, чтобы выпрямить его и как будто удлинить, дать взгляд сверху и на тело и на ситуацию, а также на лист бумаги.

Бизнес-талисманы

Одним из наших приемов оказалось внедрение талисманов в его карманы. Казалось бы, все очень просто, но это было точное попадание. Здесь сошлись для него несколько смыслов, мотивов, и выбранные предметы оказались хорошими памятками.

В одном из карманов его пиджака поселилась тяжелая гайка. Ее следовало часто трогать, особенно когда предстояло общение. Это стало знаком препинания в «тексте» его поведения: попробуйте изменить такие мелочи, как интонация, артикуляция, и заговорить правильными звуками – многие смыслы начнут меняться сами собой.

В этом незаметном жесте прикасания к гайке было смирение, память, запускавшая небольшой каскад действий: спокойное дыхание, опускание плеч, глаза, смотрящие шире, легкое отодвигание. За этим следовало выученное в наших беседах желание сказать поменьше. Гайка символизировала всё лишнее: привычку быть громким, перебивать, надвигаться, говорить все подряд и повторять для ясности, переформулировать, исправляя, отвечать на все, сказанное собеседником, даже на то, что лишь поддерживало разговор.

В другом кармане поселилась легкая и прозрачная, почти невесомая фигурка. Это был лебедь «Сваровски» – изящный, будто имевший одну лишь форму, без веса. Его тоже следовало потрогать, и это был контраст, напоминание о выборе.

Потом Петр Николаевич рассказывал мне, что, меняя костюм, переезжая из кабинета в кабинет, он прежде всего думал именно об этих предметах. Талисманы эти вытеснили из его карманов и портфеля много лишнего – как-никак, теперь ему следовало концентрироваться на сгущенных паузах и плотности гайки, воплощавшей особенности его привычек.

Убрать лишнее

В коучинге мы стали разбирать его обычный день с точки зрения того, что он мог делать короче, где пунктир мог заменить жирно проведенную линию действия. Сама подробность разбора, обращенность внутрь этой активности и бурного кипения – оказались для него очень интересны. Он разве что не вскакивал, вспоминая множество своих лишних движений, фраз. Обычно его энергия была направлена вовне, на практичные и понятные цели, а тут пришлось иметь самого себя в качестве объекта внимания. Мы открыли фабрику качества, а из него неожиданно получился отличный инспектор по отбору «бракованного материала».

Простой поставленный контроль, шутливая цензура, система часовых, фиксация времени по данному себе заданию, мелкие формы отчета на листе бумаге, да и просто план поведения в ближайшие пару часов были для него новым делом, и он приступил к нему с недюжинным упорством и желанием совершенствоваться.

Мы занялись своеобразной бытовой каллиграфией, я даже попытался внедрить идею о записях на чистых листах бумаги, заведомо иероглифических, где почерк и то, как это пишется, а скорее рисуется, должны были быть важнее собственно содержания. Но это оказалось в нашем случае все-таки мельче реально возможного. Он честно пробовал, но сбивался.

Даже в его лучшей форме, после относительно спокойного дня, настроенности на наш разговор – а это значит, что им были включены все регулировки напряжения, – каждые десять минут он вновь «закипал». Подавался вперед, взмахивал руками, плечи тоже приходили в движение – как-никак, предстоял взлет.

«Вы – дракон», сказал я ему. «У Вас три головы, каждая из которых ждет слова и дышит огнем, это боевая готовность последней степени». Я выдал ему пару чистых листов и попросил написать план на завтра, по трем колонкам, в одной из них было про то, «что случится неожиданного», в другой – текущие и обычные дела, а в третьей – его стратегическое время, планирование, заглядывание в будущее.

В ответ на это он вскинулся и хотел полетать по комнате от возмущения в ответ на мою наглость – планирование «неожиданного». Но я уверенно сказал, что каждый день он вскипает и совершает свои три подвига. Угаданная цифра «три», как норма «бомбовылетов», произвела на него впечатление. Мысль его захватила, и он согласился ее проверить. Результат эксперимента был однозначным – он убедился, что «неожиданные подвиги» продиктованы не столько обстоятельствами, сколько его склонностью к хаотическим вспышкам.

Тогда я попросил его представить, что у него есть ручка переключения скоростей, как в автомобиле, где требуется переключение. Не может же он все время ехать на одной, самой высокой передаче. Эта фактурность картинки привела к неожиданно быстрым результатам – он отчитался, что отработал как минимум три скорости, напряжения и переключения между ними.

Скоро он перестал ссылаться на множество дел и невозможность следить за деталями.

Конечно, он срывался – слишком много приходилось удерживать в голове людей и событий. Но дело даже не только в них. Ведь он был обязан своим успехом этому темпераменту и тщательности, избыточности всех своих проявлений.

Однако по здоровью, возрасту, стремлению к новому ему действительно была необходима существенная перестройка привычек. Он это понимал, и здесь мы с ним были в одной лодке. При всей его норовистости и несхожести наших характеров, при том, что он появлялся с большими интервалами, мы явно двигались с результатами.

Однажды он рассказал мне, что его талисманы и наши встречи очень помогли ему на даче. Он по-прежнему все, что мог, делал там сам. Он заменил всю систему полива, которой вообще придавал большое значение. Раньше из всех шлагов у него фонтанами протекала вода, а теперь не просачивалось ни одной лишней капли. Ему, а не мне принадлежала метафора про то, что почти так же теперь обстоит дело и с его общением.

Не отвечать за все

Конечно, было понятно, что изменить привычки не так уж просто. Однако следует заметить, что если нам удается вместе с клиентом изменить привычки на условные пять – семь процентов, то это уже оказывается очень большим прогрессом.

Еще одной метафорой, которая его «пробрала», оказалось сравнение его – а он к тому моменту уже давно находился на весьма высокой должности – с ресторанным вышибалой. У меня сохранился отрывок этой беседы.

ПН: Почему они меня держат?

ЛК: Они что, дураки? Зачем им на ваше место ставить какую-то формальную сволочь? Им удобно с вами. Вы, при всех своих талантах, похожи на генерала, который вместо швейцара стоит на входе в заведение. Вышибает ненужных посетителей. Какая разница владельцу ресторана, что у него в галунах работает умный человек швейцаром? Наоборот, ему повезло – человек работает на зарплате швейцара. Вы а) прекрасный вышибала и б) апостол Петр, который людей сортирует. И с) – еще заходит в ресторан и учит их, как им правильно работать. Учит их старорежимным порядкам, которые они забыли.

ПН: Почему старорежимным? Мы говорим о науке управления.

ЛК: При чем здесь наука управления? После того, как сделано хорошее дело, вы объясняете, как хорошо оно сделано. Кто же такому тонкому этикету кого учит? Это старая культура, которая совмещает человеческую ткань и бюрократическую. Никто больше этого делать не будет. В основном все сидят в своих углах, подворовывают. А вы стоите у дверей и счастливы, что свежего воздуха много, люди приходят, с вами здороваются, вы фактически такой дух этого места. Дух этого шикарного ресторана.

ПН: (смеется) Да, похоже, при очень хорошем ресторане! Конечно, вы меня озадачили! Но тогда встает вопрос: послать их всех и жить, как хочется?

ЛК: А вы практикуете те пятиминутки для расслабления, о которых мы договаривались?

У нас появились схемы стратегических действий и тактических решений на неделю, особые диаграммы отношений. Мы стали прикидывать, сколько общений, фраз, улыбок, предложений нужно каждому из начальников, учитывая его характер. Понимая всю условность и игровой характер этой части обсуждения, мы все же нашли способ выйти исключительно из режима, который подразумевал необходимость все время быть начеку, просчитывать запасные варианты, устраивать обходы, питать непосредственное чувство контакта и сопричастности, включенности во все происходящие процессы постоянно.

Мы иногда посмеивались над девизом «Я отвечаю за все», понимая как силу и притягательность этой установки, так и невозможность полагаться постоянно исключительно на нее. Можно сказать, что мы работали над гибкостью, над умением быть разным.

Мы вошли в раж своеобразного фитнес-клуба, и спортивная составляющая оказалась задействована в полной мере, хотя и в своеобразной форме – мы занялись невербальным тренингом. Нужно было видеть, как этот крупный, мощный, немолодой человек преображался, «зеркаля» одного из его частых оппонентов, пересаживаясь на его место и воспроизводя интонации и речевой рисунок. Выражения лица, примеряемые одновременно с этими движениями, попытки воспроизвести манеры смотреть и морщиться приводили к градом льющемуся поту, улыбкам и находкам. Благодаря нашим усилиям ему удалось сделать много тех мелких и тонких движений, которые были бы возможны на дачном участке или в спортивном зале (в который он все равно не ходил). Попытки попасть в тон и такт изображавшихся людей приводили к явному уточнению настроек, резонансу с ними. Это давало возможность лучше чувствовать других и себя, меньше говорить и разгружать энергетику, казавшуюся нам обоим избыточной и во многом данью старым привычкам. Я еще раз убедился, как важно сделать шаг в сторону от обычных, стереотипных крупных деловых жестов, от прямых советов.

Быть не как все

Были и прямые житейские результаты. Например, Петр Николаевич совершенно перестал употреблять алкоголь. Нашлись способы отказываться, никого не обижая и не выпадая из мужской компании, и к тому же он открыл особое удовольствие уходить вовремя и проводить вечер по-своему. Мы подробно проработали «справку», которую он мог устно предъявлять, не чувствуя себя ни слабым, ни постаревшим, не рискуя выпасть из нужного круга. Тут была и ирония к себе, и сожаление, и гордость, и возможность поработать в уголке, предъявив результаты наутро. Оказалось, что желание индивидуальности и возможность построить новый образ были сильнее и интереснее, чем опасение сойти с общей тропы.

Нам нужны были признаки другой жизни, и тот факт, что она была возможна, занимал его и давал энергию для поиска мелочей. Здесь проверялись те самые тонкие подстройки. «Быть не как все» – добавка в целое поведения, с этим опасно переборщить, как с любым витамином, но этого довольно часто не хватает. Как и в случае с настоящими витаминами, здесь нужен подбор, выбор, адаптация к поведению как целому. Но то, что ранее очевидное разбирается на части, рефлексируется, анализируется, меняется, уже само по себе приводит к хорошим результатам.

Нам удалось отстраниться от привычного бытового поведения, и когда мы к нему вернулись, то трезвость взгляда заметно увеличилась. Опершись на одну трезвость, мы выиграли и в другой.

За возможность отказаться от алкоголя он благодарил меня в свойственной ему экспрессивной манере. Этот результат был тем приятнее, что эта тема специально как проблема не предъявлялось и не прорабатывалось. Стоит заметить, что это как раз и является особенностью коучинга, когда ряд вопросов решается гораздо проще при косвенном касании, в параллель с чем-то другим, не вызывающим сопротивления и не кажущимся драматичным.

На эти изменения перенаправлена была часть его азарта, здесь он мог самоутверждаться. Время от времени он, шутя, докладывал мне о достижениях.

Уменьшилось количество ответственных командировок, так как выяснилось, что они не были основным, за что его ценили на работе. Избирательность активности только пошла на пользу его служебному образу.

Мы занимались в основном паузами, островками сбереженного времени, планированием и подведением итогов, обсуждением окружающих людей и способов подхода к ним. Ему нравилось думать обо всем этом по-другому, искать нового, экспериментировать. Эта часть работы у нас называлась «скульптурной» – отсекалось все лишнее.

Петр Николаевич запретил водителю слушать музыку при нем, и это пошло еще дальше. Для всей огромной организации были разработаны и внедрены стандарты для водителей, где были регламентированы обязанности, среди которых наличие музыки во время поездки было строго на усмотрение чиновника-пассажира.

Он стал гораздо чувствительнее к разному шуму – даже к тому, который любил создавать сам. Это отношение к фону, к мелочам как раз и было одной из наших целей. Мы перешли от таких «грубых» параметров, как громкость и мощность, к фоновым, построенным в большей мере на модуляциях, интонации, оттенках.

Теперь он как ребенок радовался новым находкам, обновлению интересов в повседневной рабочей жизни. Это отвлекало его от тех вопросов, которые раньше, как ему казалось, требовали немедленного его вмешательства. Часть внимания перенеслось с содержания на формы общения. Ему очень понравилось перераспределение части активности (а речь, разумеется, идет лишь о малой части) с главного на якобы второстепенное.

Забавно, но он получил за разработанные по его заказу стандарты для водителей множество благодарностей от коллег, которые, формально будучи безусловными хозяевами ситуации, все же стеснялись обсуждать избыток шума с шоферами.

Роль коуча: указатель на развилке

Я не столько находился для него в роли эксперта, сколько стал на время частью его механизма задавания вопросов, иногда неудобных и внезапных, а чаще логичных и выстраивающихся в цепочку, подвергающих сомнению сложившиеся стереотипы и ищущие собственного решения.

Главное, что мне казалось необходимым – это обозначать знаками вопроса развилки выборов, которые он по инерции и на повышенной энергетике проскакивал. Требовалось заставить его задуматься, удержать взгляд в точке, где на картинке – несколько возможностей, а не одна. Иногда – попробовать сделать пару шагов в развитие каждой из них. Это как будто расширяет возможную территорию жизни, дает измерение будущего, позволяет шире оглянуться вокруг.

ЗА КАДРОМ

Читатель: Он любит повторять, что, когда он пришел к вам, то «погибал», «мог умереть». Такое ощущение, что именно тогда была главная развилка, которую вы помогли ему преодолеть. Такой камень – налево пойдешь, направо и т. д. Между чем и чем была развилка?

ЛК: Прямая дорога вела в «скучное вперед», правая – «странности, болезни, поиск смутный и невесть чего», левая – попытку выйти на инвалидность, или найти что-то более спокойное. То есть – он сам в жизни находил ресурс в том, что «давай – давай – деться некуда», но не так хорошо умел оглядываться и строить стратегию, уходить «в подземные ходы», и главное – расслабляться. Он имеет «умную природу», чтобы задумываться. Но системе это никогда не было надо. От него хотели, чтобы он был исполнителем. Он это облагораживал, раскрашивал, преображал, – но тут, началась перестройка, он как и все «потерял прошлую карьеру – в ее осмысленности и пути» и «выпал, но не пропал». Пошел в большую организацию. Но продолжал «чудить».

Я как бы дал ему наполненность – «чудить с толком», «разрешил быть не как все», поставил на рельсы «как учиться и чему учиться» – не по необходимости, а для себя. И еще получила русло его дикая, недюжинная интуиция, которая до того просто моталась из стороны в сторону. Он получил значительное кадровое повышение и почему-то считал меня и к этому причастным.

Я же был тем камнем, который его остановил и «заставил постоять». Пришли ли мысли сами, я ли их навеял косвенно или вложил прямо? Видимо, всего понемногу. То есть я стал фигурой, которая дала развитие его рефлексии, не просто решать конкретные вопросы его недюжинным умом, а – «думать».

Когда он надолго исчезал, я иногда звонил ему, и само это уже было для него некоторым сигналом к тому, чтобы оглядеться в своей жизни. Короткий шуточный разговор моментально переключал его.

Он рассказывал, как он занят и насколько же я не представляю, какой вокруг него творится хаос. В ответ я давал подчеркнуто интонированное междометие и мы оба начинали смеяться. Он как будто бы что-то вспоминал, останавливался, и мы опять воочию могли проверить, не забыты ли паузы и способы сбрасывать напряжение.

Незаметно за эти годы я как будто бы стал добавкой к его жизни, чем-то вроде доброго ангела, специальной конструкцией, превращающей его лодку иногда в катамаран с повышенной устойчивостью и плавностью. Еще можно сказать, что я был этаким островком, куда он мог ступить, чтобы отдохнуть при своих недюжинных энергетично-затратных перелетах.

Сказка «Огниво» и Солдат на пенсии

В какой-то момент я понял, что если Петр Николаевич будет продолжать свой драконий образ жизни, он слишком скоро умрет. Какие именно признаки об этом шепнули? Не столько его усилившиеся проблемы со здоровьем, сколько то, что его стало как бы заносить. При том, что за дюжину лет нашего знакомства он стал лучше организовывать себя и наблюдать за собой, в его 68 явно проявились признаки изношенности и повышения возбудимости – он стал больше кричать, говорить больше лишнего, количество движений – это был и фактор возраста в том числе – возросло. Он снова стал неумело обращаться со своей энергией.

В своих дневниках того времени я нашел запись о нем: «Такие не выходят на пенсию, к сожалению. Они сделаны как граната. Он – чиновник штрафбата, с девизом – „надо разминировать заграждения“. Его бы перевести в генеральный штаб. Тут можно и мемуары писать».

В тот период на одной из встреч я рассказал ему сказку про него, а точнее, её переложение. Это была сказка «Огниво» Андерсена. В ней старый солдат всю жизнь прослужил, а теперь идет домой, задница осталась цела, в кармане пусто, но есть сабля, чтобы махать – то есть энергия и задор. Ему предстоит найти волшебное огниво, приручить сторожевых собак, зарубить ведьму, посидеть в тюрьме, стать царем.

По сказочным законам, в человеке есть все герои его сказки – это его собственные ипостаси, состояния, которым соответствуют персонажи. Итак, вот их компания: Солдат, Ведьма, Огниво, Мальчишка (сбегать за огнивом), Собаки, Царь (еще больший начальник, которым ему становиться в его сказке не надо).

Мальчишка – это непосредственность, «не ленись», живость и подвижность, любопытство, которого у него много. Он же – часто ведьма (стихийный консультант, любит давать всем советы, досконально вникать в чью-то жизнь). Он же – и собаки-охранники, и мальчик у тюрьмы, чтобы весело бегать вприпрыжку, и дурак-гуляка.

Под предлогом этой сказки я завел речь о том, что делать солдату на пенсии. Почувствует ли он себя «в тюрьме», не зная, куда направить выкипающую энергию? Сможет ли стать мальчишкой, чтобы придумать себе дело? Сможет ли стать хитрым, как ведьма, чтобы получать выгоду для себя, а не только служить за одно лишь то, что разрешают шашкой махать?

Рецепты для него, исходя из его сказки:

– Улучшенное умение быть ведьмой – то есть иногда отказывать на просьбы о помощи, или брать за это плату.

– Собакой – бегать, но не высунув язык до конца; дозировать себя (история про талисманы, гайки и лебедя сваровски), помнить, что делал и думал вчера, а не улетать в безбрежность действий и «адреналиновый запой»;

– Сидя в тюрьме, не терять бодрости (просит мальчишку принести огниво), – вечно бодрый и решающий задачи.

– Важный эпизод сказки – встреча с собаками, охраняющими золото, серебро и медь. Это – про способность расставлять приоритеты, а не валить все в кучу. Планировать, а не погружаться в хаос.

– «Огниво не забыл»? – задавать себе вопрос про четкость, высекание искр – что заключается в том, чтобы сформулировать, пожелать, отдать приказ, получить искомое. А не бежать, куда глаза глядят, носорогом.

Это история о том, как «заносит служба», когда опасно упиваться своей нужностью и всемогуществом. Повышенный романтизм, «все держу на своих плечах».

Вообще, сказка – один из любимых моих коучинговых инструментов. Сказка – это не столько история, сколько набор метафор, упакованные сообщения (например – «не будь старым дураком – солдатом с голой задницей»). Это повод для разговора с клиентом. Сказка полезна и для нахождения недостающих звеньев в истории – ведь мы знаем, что чаще всего, если в человеке нашлись два-три персонажа сказки, в скрытом виде в нем есть и все остальные. Сказка – это механизм снятия с истории клиента пафоса, взгляд на нее со стороны, перевод разговора на непривычный, но сразу понятный клиенту язык.

Тем не менее, когда он понял, что я предлагаю ему выйти на пенсию, сначала он меня чуть не убил. Он совершенно со мной не согласился, так как действительно считал себя неутомимым. Он доказывал мне, что жизнь устроена иначе. «Вы ничего не понимаете» – самая частая фраза, которую в тот момент можно было услышать в наших беседах. Словом, мы выдержали с ним настоящий бой. Я успокаивал дракона, но гнул свою линию.

Помимо его собственной установки о том, что лучшая награда для солдата – это до самого конца махать шашкой, существовала неписаная традиция в его компании, которая заключалась в том, что уходить на пенсию самому было не принято: нужно было работать до тех пор, пока тебя не уволят.

В итоге нами с ним совместно было найдено промежуточное звено – занять должность советника. Это означало работу не на полный день, более узкие, исключительно экспертные функции, а главное – его решение ограничить объем своей незаменимости во всех вопросах и смириться с факторами объективного возраста и здоровья, выйти в иную степень обязательности. Благо, его роль и статус уже давно позволяли ему самому выбирать степень активности.

Сейчас, когда он уже живет счастливой новой жизнью на пенсии, благодарит меня при каждом телефонном звонке за то, что я уговорил его сделать этот шаг, я с трепетом вспоминаю, как трудно далось ему решение о превращении из начальника департамента – в советника. Привожу здесь некоторые из моих писем ему на эту тему.

ПИСЬМО 1

«Дорогой и уважаемый П. Н.! Данное письмо вам – программное, обдуманное и кажется мне существенным для принятия принципиального жизненного решения. Громко говоря, речь идет о экзистенциальном перекрестке, где топтаться на месте – жизненно опасно, и нужно выбрать дорогу. Для этого требуется внимание и решительность, к которым я Вас и призываю. Пожалуйста, ничего из сказанного не принимайте на веру, но и не отбрасывайте сразу. Может быть, вы сочтете возможным письмо еще раз перечесть и подумать. Для этого я его и пишу.

Мы знакомы давно и я имел честь общаться с Вами немало. Вы мне дороги, я чувствую ответственность и потому пишу нечто не слишком приятное, во всяком случае, на первый взгляд.

Хочу для четкости формулировать по пунктам:

1. Считаю, что необходимо по жизненным показаниям спланировать и жестко придерживаться плана отказа от существующей работы и выхода на (пусть условную) пенсию. Срок выхода [здесь назывались четкие даты].

Перекресток вижу следующим образом.

Дорога номер один – продолжение столь же активной, ситуативно-оперативно обусловленной деятельности, где „мало что меняется и мало что можно изменить“. Как опытный и успешный оперативник – а это ваша блестящая и отточенная по жизни роль, вы играете по правилам других людей, начальства и находитесь в чрезвычайно подвижной, но подобной броуновскому движению среде. Которая ныне вам категорически противопоказана. Столь же опасно было бы прекратить эту деятельность и оказаться в невостребованной пустоте, звенящей тишине и не ясности – куда себя деть.

На самом деле ваш трудовой ресурс на этом пути в значительной мере выработан, что не хотите признать ни вы, ни использующие вас (и выжимающие как лимон) люди.

Дорога номер два: при сохранении упрямства и отказе изменить кардинально образ жизни, организм сам предпримет „остановки“. Не хочу тут писать о страшилках инсульта, инфаркта и прочих напастях. Но, глядя на ситуацию трезво, в том числе – как бывший невропатолог, должен констатировать как высокую степень собранности в лучших состояниях, так и улеты и уползания, где видны игры сосудов, а не ваше управление ситуацией. Общая изношенность требует кардинальной перестройки.

Дорога номер три: взять жизнь в свои руки, кардинально изменить ее и тогда подарить себе и близким еще один кусок новой жизни, построенной по другим лекалам.

Принципиальным тут является, что не вас держат, а вы решаете, когда и как уходить.

2. Только после принятия главного решения об уходе возникает возможность планировать всерьез: как именно уходить, что дальше делать, как сохранить максимально творческие занятия, где найти новое.

В настоящее время все это эфемерно, бесцветно – потому что происходит по остаточному принципу. Все силы уходят на поддержание прошлого и уже отжившего свое состояния. И критичность собственной оценки себя снижена. Хочется, ой как хочется, чтобы все было по-прежнему, и конь скакал резво, и сам направлял его – куда хочется.

Сейчас истекает время – как будто из нарушенных песочных часов сыпется песок. Нет планирования, нормального восстановления сил. Если раньше все же удавалось обгонять или идти вровень с силами разрушения и энтропии – то сейчас, к сожалению великому, они обгоняют нас. И необходимо собрать силы в кулак, оглянуться, поверить в новую жизнь и принять, не откладывая, решение.

3. Далее следуют хорошие новости. Старая работа исчерпала себя. вы ходите во многом по кругу. Блестяще решаете многие вопросы, делаете это живо и творчески. Тем не менее, только в новой свободе удастся построить другой распорядок. Сейчас это звучит для вас смешно, но вам необходимо перейти к собственному планированию, физически иначе нагруженному телу (с забытым спортом, йогой для немолодых, прогулками и свежим воздухом).

Вы можете интересно консультировать, думать, писать, то есть делать то, к чему у вас есть способности и склонности, и чего вы почти не делали. После переминания с ноги на ногу, сложностей вхождения – все это придет и будет вас радовать.

4. При трезвом разглядывании материальных обстоятельств, при умном и подготовленном выходе на пенсию, при категорическом декларировании этого для начальства и сохранении отношений, вы вполне можете сохранить лишь часть нагрузки и перейти к позиции Советника или подготовить другой аэродром. Но только при условии, что займетесь этим, не откладывая, в первую очередь и на основе жестко принятого основного решения. Тут я не так точен, потому что только вы владеете бюрократической картой и только вы блестящий знаток ее. Но она будет разной с позиций принятого решения – или при попытке дорабатывать до последнего и умереть на посту.

Постарайтесь трезво увидеть старомодность и ходульность советских, обманывающих положений о долге и доске почета. Я верю, что как умный, сильный и незаурядный человек, вы можете встать над этими банальностями и стереотипами. Надо уйти, не откладывая, чтобы сохранить жизнь и творческий период, который должен открыться. Во всем помогу, надеюсь, что ясно вижу как открывающиеся трудности, так и перспективы. Обнимаю вас».

ПИСЬМО 2

Уважаемый и любимый П. Н., приветствую вас!

Вот что нам нужно: в подробностях представить и расписать будущий день без службы. По минутам, удовольствиям, переживаниям, сложностям и радостям. Или возникнет магнит, который тянет в будущее, создает невидимый ветерок новой реальности, или ясно, что нет сил на это будущее, и тогда вряд ли оно состоится.

Я считаю, что в нынешнем статусе, если отбросить высокопарности, вы – главный курьер от начальства, курьер по особым поручениям, с редкой степенью дипломатичности и опыта. По совместительству, увлеченно и с душой – главный врач психиатрической больницы своей организации (который ведает и реабилитацией и размещением пациентов после выписки).

При этом я воспринимаю вас как достаточно большого мальчика, чтобы вырасти и бегать уже по собственным делам. Так же, как когда-то, в не самые простые годы, вы, повесив пиджак на спинку офисного стула, отправлялись подрабатывать извозом, вы успеваете и сейчас, за множеством основных дел, делать нечто по душе и нужное людям. Вопрос в том, можете ли вы делать это по основному праву и влечению, а не по остаточному принципу.

Заметьте, что в этом послании я не пугаю вас, как в прошлом, хотя и там был предельно сдержан и реалистичен. А исследую – способны ли вы построить или перенестись в иное будущее. А оно неизбежно – вначале в воображении и желании, а уже потом – достижимо во всей зримости и плотности.

Итак, расписание. Дела, вкус и цвет этого самого будущего, его отдельного дня и часа. Я составляю сейчас специальную программу для не самых молодых работающих людей, под названием: «И вечер еще наш». В ней есть пункты и про снятие стресса, и про составление расписания, а главное – про этот второй подростковый период в жизни. Когда необходима десоциализация, переход от власти за своим столом и с подчиненными – в приватную жизнь.

Ведь этим людям надо адаптироваться к потере власти, востребованности, встроенности в иерархию, которая во многом заменила жизнь. Но это не только про выход на пенсию, но, не в меньшей степени – про то, как провести последнее время на службе в творчестве, с достоинством и пользой, без страхов и с поднятой головой. Переговоры, психологическая гибкость, способность быть советником и перейти в важным, но вторым ролям. И это путь не вниз, а вбок и часто к большей адекватности. Не говоря уж об эффекте реального продления жизни.

Было бы хорошо, чтобы вы тут стали моим соавтором – смысл прежде всего в том, чтобы примерить к себе этот новый тип свободы – потерянности, а также и в том, чтобы может быть в перспективе, работать Вам самому в этом направлении.

Жду и надеюсь на расписание и картинки. Обнимаю дружески

* * *

Неожиданно для Петра Николаевича, начальство охотно пошло ему навстречу, и нарушение негласных традиций не вызвало никаких волнений. Проработав еще около года в ранге советника, он самостоятельно принял решение об окончательном уходе с работы.

Сбылись ли планы, которые мы с ним совместно начали строить? В большинстве своем – да: он много читает, на что не хватало времени; улучшились отношения с женой – он занялся ее здоровьем. Трое взрослых сыновей начали с удовольствием больше общаться с отцом. Подключились и их семьи. Как хороший юрист, он ведет консультации, постоянно кому-то помогая. Лето проводит на даче – его хорошие руки там постоянно находят себе применение. Словом, в подарок он получил вполне успешный отрезок новой жизни, который сам он считает наполненным и интересным. А я про себя считаю, что сохранена жизнь.

Поскольку наш коучинг был связан в основном с его работой, сопровождение в данном случае окончено, что не мешает нам с моим героем иногда общаться.

Глава 2. Сам себе сирота. Тепло для Кая

Жена и ее психолог

Мое общение с Игорем началось с боя с тенью. Тенью был некий психолог, который «очень помог его жене». То есть он пришел ко мне как к волшебнику – против другого, враждебного ему волшебника. Смешная и горькая история, в том числе – про абсурд обыденной и семейной жизни – они присутствуют почти всегда, но в этом случае из-за гротескных масштабов возможностей этой семьи все было особенно выпукло.

Психолог его жены за свою работу назначил весьма нетипичный гонорар. Он сказал, что на Западе клиент, если хочет, чтобы ему помогли, платит одну десятую своих доходов. В данном случае это означало многие десятки тысяч долларов. Жена согласилась на это условие – она явно хотела этим поддержать свою значимость, которую супруг отнимал у нее постоянно, хотя отчасти это было невольно. Масштаб оплаты был показателем серьезности его отношений к ней. В результате получаемых денег психологу хватило на строительство дома и покупку нескольких машин.

Я выразил удивление странностью условий сделки. Он несколько опешил и разозлился, поняв, что попал впросак. Сначала хотел у этого психолога жены что-то отобрать назад, но в итоге ограничился тем, что больше ничего не давал.

Так мы впервые заговорили о том, с чем впоследствии нам не раз пришлось столкнуться: сначала он безразлично на что-то соглашается, а потом запоздало реагирует так, как будто деньги и обещания у него были взяты в обморочном состоянии.

Несколько раз он пытался мне заплатить больше, чем мы условились изначально, и каждый раз я мягко просил его вернуться к договоренности, и обсуждал с ним примеры других подобных его контрактов, независимо от их масштаба и содержания.

Многие стремились продать ему что-нибудь. И он не прочь был пойти навстречу, ему тоже нужно было развлекать себя, тем более, что иногда деньги текли рекой и удивляли его самого, нужно было материализовать успех, чтобы не считать, что это ему приснилось.

Но сознание и энергия быстро менялись, и он как будто преображался, формально оставаясь тем же самым и даже находясь на месте. Вначале он действительно хотел купить; потом просто не отказывался, хотя и смотрел на происходящее недоуменно; дальше – совсем не понимал, зачем это ему нужно, и считал ситуацию навязанной. Ну а потом он или отталкивал, или уходил сам. Как-никак, у него были другие дела или, во всяком случае, интересы. Этот перепад между «загорелся» и «остыл» был хорошо знаком его близким.

Жене и вправду было нелегко с ним: непонятно, есть он или нет, чего хочет, о чем может заворчать, а чего не заметит. Ей не полагалось ему изменять, хотя и не запрещалось впрямую. Его чувства могли проявиться ненадолго – и так же быстро исчезнуть. От него вообще трудно было добиться прямого ответа.

Казалось, сон и бодрствование у него распределялись в четкие слои, и отношения с женой он вполне готов был переместить в тот слой, что подальше.

Люди вообще во многом сходятся и расходятся по причине находки или потери правильной дистанции друг с другом. То есть пропорции между созданием близости и тем, чтобы оставить другого в покое, но обеспечить его своеобразной рамкой – в виде себя, пусть и отсутствующего.

С женой он не прочь был иметь нормальные отношения, но что это и как это сделать – было ему не ясно. То ли обеспечить ей социальное пространство как арену для ее собственных пасьянсов и игрушек, чтобы от него отстала, а при редких появлениях – с ней можно было бы осторожно и коротко поиграть, как минимум объяснить кому-то, чем она вообще занимается и зачем нужна.

Другой вариант состоял в том, чтобы ее заточить «в монастырь», как бы обширен он ни был в рамках дома. Но тут следовало опасаться того, что она ведь и дырки в стене может прогрызть – по принципу воды, находящей себе выход. Также это было чревато ещё большей скукой редких встреч с ней. А скуки в его жизни было достаточно и без того.

* * *

В материальном плане он достиг того, о чем и мечтать не мог в далеком детстве. Теперь он мог купить себе любые игрушки для взрослых, самого первого разбора. Дома и яхты, девочки и самолеты – свобода была такова, что даже сказочные возможности были отчасти исполнимы. И его не тяготили проблемы достижения большего.

Но бывало ли у него вдохновение, уходил ли он книжные запои, азарты больших денежных проектов, страсти дележки могущества, запои игры в казино или выпивки, экстаз поиска смысла жизни или ее тщеты? В том-то и дело, что нет. И вопрос его был очень простым и человеческим: где взять страсти.

ЗА КАДРОМ

ЛК: Допускаю, что она с тем психологом и потом встречалась, но явно уже не в тех масштабах. Он – выполнил свою функцию. Он же инструмент. Состоял «заменителем любовника жены» – помогал ей «в трудные минуты» и заменял героя. «Купил игрушку, если я не с ней – то вот…»

Читатель: «Хочешь понимания, я тебе его не даю, пойди и купи себе», – так?

ЛК: Даже не понимания – пребывания рядом. Частью его «полу-включенности» – было то, что – никто никого не любит, но если поменять – будет то же самое. И вот это ощущение, что «пусто как-то», приводит не только к новым вещам, но и к найму новых людей: надо «дырки затыкать» – без сексуального намека.

Впрочем, на свете был человек, которого он любил безусловно, который развлекал его и служил мостиком к миру, в котором легко бежало электричество, зажигалась искра, светлело. Это была его дочь – с ней можно было разговаривать, не зевая, о ней приятно было вспоминать, она была источником тех новостей, на которых действительно можно было задержаться.

Она могла ходить своими ножками по его спине, когда у него случался радикулит. А он случался – перекашивало тело, кривилась улыбка. Ребенок был тем, что, несомненно, было ему нужно. Дочь возвращала его к жизни, к тому моменту, от которого он отплыл в рассеянности, и по возвращении – о удивление – ему не было скучно.

Облачка грусти

Игорь имел обыкновение говорить тихо, глядя в сторону, расфокусированно и отстраненно. В речи делал паузы, подобные тому, как будто он чуть-чуть увязал перед каждым движением. Фразы словно вылуплялись из яиц и после этого казались особенно обаятельными, важными, к ним хотелось прислушаться, в них бился отзвук процесса рождения.

От него как будто отрывались облачка рассеянности, грусти, отключенности. Его усилия к тому, чтобы сосредоточиться, были, казалось, физически видимы. В этом была неуловимая театральность естественности: слегка акцентировано, так что сложно не заметить, но совсем слегка. Хотелось помочь ему высказать, уловить, сформулировать, найти форму, в общем – проявить внятность.

Мне Игорь представлялся неуловимо обаятельным именно в силу своей особости, некоей формулы отсутствия. Я смотрел на него как на известную улыбку Чеширского Кота – вот Игорь вроде бы только что был здесь, а тут растаял. А если продолжать присматриваться пристально и с улыбкой, рассматривая воздух, то из марева начинает возникать переводная картинка и материализуется по мере неотрывного контакта – он возвращается.

Это было похоже на контакт с ребенком, который отошел в угол, отвернулся, стал невидимым – но если его тихо просить вернуться, как будто напевая нужный мотив, то он возвращается, иногда даже вприпрыжку.

Его внимание и интерес удерживала метафора, спокойный, выплывающий откуда-то точный образ – как вспышка, родничок воды, источник мгновенной свежести. Это давало ему чувство, что какой-то важный и невидимый разговор скользит подстрочником на фоне произносимого вслух.

Вряд ли его можно было удивить бодрым и слегка приподнятым говорком продавца умного товара, авторитетным штампом или советом, некоей экспертизой. Этого как раз было много в его жизни, жизни человека, который привык развлекать себя покупками самого разного рода.

С ним нужно было говорить предельно бережно, как будто держа его за руку, но очень откровенно, критически и связно, добавляя крупицы юмора. Он зачарованно прислушивался, а потом подавал реплику – какой бы взрослой она ни была по содержанию, субъективно казалось, что это ребенок вышел из угла и заговорил.

Ему явно было хорошо со мной – возможно, это был редкий для него случай, когда он не начинал внутренне ускользать дальше, отрываясь от только что бывшего и уже приступая к дороге, перемещению, движению – не важно, куда.

Иногда он впадал в упрямство. Настаивал: «Скажите». А я возражал – «Подумайте. Вы же знаете!» И это с улыбкой, движением к нему, поглаживанием воздуха. И он – отвечал – как бы доставал из незнания. И не пугался этого.

Моя симпатия, вовлеченность и любопытство именно к нему усиливались этой его чувствительностью к контакту как таковому, подспудной искренностью. Он казался беззащитным под слоем своих социальных приобретений. Он берег это как особое свойство, как почку иного начала, которая не знает, что с собой делать и куда расти, но не отказывается от себя.

Когда он договаривался о встрече, то был аккуратен, приезжал вовремя. Но мог надолго исчезнуть, потом возникал голосом в трубке, всегда коротко. Когда что-то обсуждалось, говорил всегда мало, искал определения, как будто подтаскивая всплывавшее в памяти. Часто вводил общепринятые штампы, цитаты в качестве точек опоры.

На звонки отвечал коротко, будто связывая какую-то ниточку с другой. Его ответы были порой уклончивыми, но всегда предельно простыми и закрывающими вопрос. Максимум – он что-то один раз переспрашивал, после чего принимал решение. Будто хорошо знал, что после очередного растворения вернуться в ту же точку будет довольно трудно, что можно разминуться с назначенным, поэтому лучше уж сразу.

Он ловил иногда хорошую формулировку в разговоре, остроумную реплику, крупинку эмоционального накала. Но было непонятно, что он помнит через пару минут. Как воробей, пьющий воду, он слегка закидывал назад голову, проглатывая – и, не глядя в глаза, переходил к новой теме.

Не то, чтобы он не любил думать – скорее, это не получалось у него долго. Он бы и хотел играть в одну игру больше времени, развиваться в ней или даже развивать игру. Но на это не хватало терпения, способности удерживать себя в границах, новых мотиваций для внимания. Это грозило прорастанием себя в постоянные и повторяющиеся формы, а значит – потере безбрежности. И ещё он боялся усталости – разложишь игрушки, а ведь нужно же будет их убирать.

Как будто бы его девизом было «Позовите меня к себе, я все равно скоро от Вас уйду». Как будто у него имелся особый перфоратор, обрывавший любые процессы срастания, привязанности. Вот только нечто началось и он куда-то прибыл – а вот уже он на разных берегах с этим, только что бывшим рядом, и расстояние увеличивается. Что еще остается, как не сделать вид, что он сам того хотел, и не отправиться за новым делом, в надежде, что к нему не размагнитится интерес.

Игорь довольно часто зевал, это было для него скорее естественно. У меня была уверенность, что, если зевоту начинать подавлять, как он наверняка пытался, то тут и включался механизм «ухода» – тропа открывалась под ногами, и они сами начинали двигаться, куда-то его уводя, подсказывая голове ответ, куда именно.

Зевание было как бы клапаном, позволявшим сбрасывать накапливающуюся пустоту, разряженность, субъективную потерянность. Может быть, это способствовало лучшему видению важных обстоятельств, интуиции, художественному приближению к решениям.

Поначалу при мне у него случались приступы боли, так и хочется сказать – «под каким-то предлогом». Отравление неясного происхождения, радикулит… непривычные ощущения «приводили его в чувство», и у боли делать это получалось лучше, чем у удовольствий.

Если представить его в виде автомобиля (а надо сказать, что пешком он почти не ходил), то он получался с виду совсем нормальным, но если приглядеться, все четыре колеса были разные, и каждое то и дело спускалось или надувалось сильнее.

Одно из колес обозначало колебания сознания, он его иногда почти терял, рассеивался, впадал в состояние весьма частичного присутствия, ему явно почти все становилось все равно, он терял интерес ко всему, что только что было в поле его вроде бы активного внимания. Это были не просто перемены с «хочу и увлечен» на «потерял интерес и забыл зачем мне это», а кардинальная перемена, как будто бы перед Вами был другой человек.

Другое колесо в этой паре было энергией. Она тоже очень плавала. Иногда он собирался и был вполне направлен и устремлен, даже заострен на чем-то, но вдруг наступала размагниченность, потухали глаза, нападала лень и хандра и казалось, что главным было под любым предлогом запрыгнуть в машину и поехать куда-нибудь. Совершенно все равно куда.

Уже в силу этих перепадов говорить о его надежности и предсказуемости было сложно. Это было отчасти замаскировано его положением – ему несложно было жить в старом анекдоте: одной жене сказал, что пошел ко второй, той, что пошел к третьей, а сам спишь спокойно.

Эти колебания энергии были отчетливы, может быть, другие их тоже замечали, но так не формулировали, да и зачем? Почти все люди, которые имели с ним дело, от него зависели, чего-то от него хотели и вынуждены были приспосабливаться, подлаживаться, закрывать глаза и видеть ситуацию как можно нормальнее, чтобы сохранить собственное достоинство и продолжить общение.

Третьим колесом была тревога, которая почти постоянно была с ним. Иногда она тонко ныла, как зубная боль, чаще вспыхивала и он почти начинал оглядываться, как будто после обморока, мало ли что могло произойти. А изредка тревога захватывала его почти целиком, он как будто начинал к чему-то принюхиваться, она тогда почти превращалась в инструмент и носила рабочий характер.

Четвертое колесо явно замечали не все, но оно казалось мне по-настоящему важным. Это была его интуиция, чутье – свойство, делавшее его естественным и обаятельным, и во многом компенсирующее перепады иных колес. Тонкость различения оттенков, с которыми он не знал, что делать, не знал даже как их назвать, и что они бывают. Это свойство не казалось ведущим, оно было скорее спрятано, он не выпячивал его.

Это была не такая уж легкая жизнь, потому что нужно было, кроме прочего, непрерывно сохранять равновесие и показывать одним, что он устойчив, а другим, что он тут вполне случайно и что не найти лучше него в смысле безобидности.

Также напрашивался образ хромающего утенка, когда-то гадкого, мечтавшего быть как все и гулять по ферме без того, чтобы на него шипели и показывали вон. Сейчас его чаще принимали за наследного принца, и слишком хотелось многим перевязать ему лапку и сказать, как прекрасно его оперение и как хорошо бы полетать с ним вместе. Тем более, что теперь у него был свой самолет.

Дом с привидениями

Удивительным образом он находил неожиданные ситуации для дополнительной потерянности. Он жил в огромном доме, размером с Дворец Культуры – его спланировала известная архитектор, модная, но, видимо, не имевшая семьи. Дом состоял из больших пространств и анфилады. Позавтракать в хотя бы относительном уюте и уединении было невозможно. Отчасти руку к этому приложил и он сам – ему так надоел ремонт, что на предложение жены построить очередную стену он ответил отказом.

Я предложил запретить обслуживающему персоналу (в количестве восемнадцати человек) входить в столовую в оговоренное время. Он жаловался на водопроводчика, и я грозно добавил: «Включая водопроводчика». Идея ему очень понравилась, а я понял, что он хоть и владелец, но не хозяин этого дома, так как неприкаянный мальчик просыпается в нем при первой же возможности.

Может быть, состояние привидения, которое жило столетиями в пустых пространствах, обитало в степи, как кочевник, а также состояние скуки и бесконечной монотонности и были настоящими хозяевами его домов и его самого. Как мальчик, которого куда-то везли, он смотрел в окно и грезил о происходящей там жизни, и лишь изредка ему случалось выглядывать на остановках.

Однажды я, будучи в Италии, заряженно рассказал ему об итальянских красотах и просторах. Он сказал, что мечтал, как он выразился, о «ранчо» – главным в этом понятии для него был простор, а не мексиканский акцент. Позже я узнаю, как уже много у него обширных владений, и буду расспрашивать, для чего они ему на самом деле. А тогда – он просто решил приехать. Бегло предупредил об этом, без уточнений. И вот звонок – «через пять минут вылетаю из Парижа». «В какой аэропорт?» – «Не помню» – «Встретить?» «Машину заказал, позвонит водитель, чтобы узнать координаты». Утром того дня – в Москве, днем в Париже, вечером – в Умбрии. Оставался час светового времени, мы встретились на дороге и успели что-то посмотреть.

Вечером в сельском ресторане он сам открывал бутылки, и было видно, как ему просто и хорошо. Рисовал для ребенка и увлёкся; ел с аппетитом; увлекательно о чем-то рассказывал. Он выглядел в тот момент очень просто и обаятельно, что-то в этом было от выпускника интерната, который с удовольствием оглядывается в новом для себя мире.

В разговоре он мимоходом упомянул про свой дом на море во Франции, около трех тысяч квадратных метров, дальше начал описывать бани и сразу заскучал. Ему не хотелось новой стройки, о чем он сразу и сказал, посмотрев на итальянские декорации. Ему не было свойственно кропотливое обживание, оглядывание с интересом. Его французский дом был для него чем-то вроде замка для привидения, где можно исчезнуть, затеряться, неожиданно воплотиться в любой точке.

Чуть позже – так же случайно, без повода, я узнал, что у Игоря были ещё дома – в Праге, в Англии, в Испании, имение под Екатеринбургом. Но казалось, что в каждом новом месте лишь первые и последние его взгляды были живыми, острыми, его как будто выпускало из заточения – а дальше все начинало гаснуть и расплываться.

Я отбросил предположение, что его звали новые земли или мечта переместиться из своей юности в «город социального успеха». Скорее его мучила опасность потеряться, впасть в чрезмерную прострацию, застряв в одном месте, и оказаться в неуловимой ловушке одних и тех же чувств и привычек. Чтобы не утонуть в болоте бессобытийности и безвременья, ему так важно было двигаться, покупать большие поместья и размещать там какие-то почти абстрактные бани и сауны, делать этот мираж частью своего материального мира.

Это были его возможные посадочные площадки, смутные доказательства, что он уже здесь бывал и мог бы опять появиться, виднелись где-то внизу, не в виде карты, а островками, видными из – за облачков. Он витал над тем, что принадлежало ему, и даже не слишком стремился касаться, тем более озабоченно контролировать. Так и в его жизни, как и в его владениях, почти все казалось легко заменимым, полученным по случаю и легко отдаваемым.

Если представить себе прорастание через него каких-то родовых феноменов, то его возможный предок, должно быть, метил новые земли, ставя на них подобия жилья – без надежды пустить корни, но присваивая себе такую возможность. Словно не предполагалось выращивать урожай на этом отвоеванном у леса пространстве – но и оставлять его в непоименованном, неприсвоенном виде тоже не хотелось. Нужен был простор, спокойно и без ажиотажа занимаемый.

По косвенным признакам было впечатление, что и в работе он прежде всего сосредоточен на точках особой значимости, ключевым пунктам политики. Текущий процесс, технологии, да и отношения между людьми интересовали его мало, были как бы в дымке, он оглядывал их близоруко, явно многого не замечал, а предпочел бы замечать еще меньше, чтобы оградить себя от необходимости реагировать.

В тот вечер в Италии ему было тепло, спокойно, он предчувствовал здоровую усталость и сон. Мгновение остановилось, и он из него не выпал, не побежал дальше. Устойчивость в настоящем, когда субъективное было состыковано с объективным, внешним, было для него редким и ценным состоянием. И это состояние мы накапливали, как летчики – часы полета. Навыком было – просто быть, не выпадая и не скучая.

Когда он «просто» спал или ел, и это было ощущаемым процессом, без выпадения в эти лакуны скуки, небытия, когда не было раздражающих попыток вернуть его, обязать присутствовать – он улыбался, словно выдыхал – и переставал зевать. А это ведь важный признак. Да, люди научаются сдерживать зевоту, это стоит подпруг и затяжек, физических напряжений и ограничений подвижности – феномен чисто психологический, этакое расставание с естественным собой.

Про него можно было сказать словами из анекдота: «А как вы расслабляетесь? А я не напрягаюсь». Но это был частичный ответ – он не напрягался, он – избегал. Откатывался, как мячик, от того, что было слишком обязательным, не нужно последовательным, избыточно монотонным и требующим постоянного усилия.

Он улетал утром, и приехавший «мерседес» заехал на лужайку и застрял в траве. Это было для него одним из самых интересных моментов – сосед на тракторе, он сам за рулем вытаскиваемой машине – редкая радость ребенка, которого допустили до действия.

Возобновив общение в Москве, мы вернулись к теме того, что он растворялся и терялся в своих огромных купленных домах, как и в потоках свалившихся денег. Его жизнь была слишком широка для него, как будто халат не по мерке, он в ней ежился. Как будто он носил в себе этот эликсир неуюта, чтобы добавлять его в каждую ситуацию, стоило отвернуться.

Мы стали говорить о том, как садиться на стул и на нем устраиваться, что носить с собой, о чем вспоминать, как греть руки, – одним словом, как создать себе гнездо и такую среду, которая его в себя примет. Он хорошо понимал роль и влияние направляющих мелочей, как и моделирование реальных ситуаций на этой игровой площадке, где жили наши выдуманные персонажи и моментальные состояния.

Фея по случаю и прочие помощники

Из-за своих наплывов рассеянности и потери внимания он преувеличивал свою беспомощность и обращался к людям, которых делал своими помощниками – приказчиками. Когда градус его сознания возрастал, он как бы спохватывался: а нужны ли они и что здесь делают? Его также посещали мысли, не переплачивает ли он за услугу. Но потом сознание, как редкое в этих широтах солнце, уходило, и все опять становилось на свои места.

Это приобретало порой черты фантасмагории: от случайных общих знакомых я узнал, что он был вынужден уволить только что взятого на работу дворецкого. Тот говорил на четырех европейских языках, которые никто в доме не понимал, а зарплата его была больше десяти тысяч евро в месяц. Местная прислуга принялась травить своего нового начальника, не знающего русского. Но истинной причиной увольнения было даже не это, а то, что когда мой клиент уходил из дома, дворецкий подавал ему пальто, от смущения хозяин «просыпался» и не знал, что с этим делать.

Мы заговорили о том, что он привык доплачивать деньгами за то, чтобы с ним играли, не оставляли одного, принимали в общую песочницу. Я старался быть особенно четким в этой сфере. Я спросил его – как мне отделить свою роль «прислуги за все» от «феи по случаю»? Это стало началом разговора о том, как он мог бы сформировать самых необходимых помощников в самом себе.

Он обрастал обещаниями и намерениями, уже не нужными ему услугами, как корабль ракушками. Когда людей и услуг становилось слишком много, старался от них спрятаться. Для этого он уезжал или покупал новую недвижимость, пусть и под предлогом инвестиций, но внутри него жила мечта о покое. Путь к нему вел через суету, и эта петля казалась бесконечной.

В какой-то момент я почувствовал себя водолазом, который старается очистить хотя бы кусок поверхности – и рассказывает ему об этом, приводя наглядные примеры. Когда я стал задавать ему вопросы – «зачем ему это», он начинал думать, злиться, смеяться. Мы принимались вычеркивать, находить узлы и запутанности, идти по следу назад. Он уставал и хотел это бросить.

Мы обсуждали, чего можно не делать в следующую неделю – и составили внушительный список. То есть рисовали карту времени и задавали вопросы: зачем это? Хочу ли? Стоит ли обойтись? Что можно сделать вместо этого? И это был самый трагический и важный вопрос. Потому что все было одинаково неважно.

Он боялся вопроса «зачем?». Убежать с уроков – это понятно. Другим способом – интересно. А зачем бежать и что потом делать? Неизвестно. Жизнь покажет. До планирования мы с трудом дошли.

До этого он мог со своими приближенными полететь куда-то на его самолете, всю дорогу туда они играли в карты, как и обратно. Там они смотрели яхту, никому не нужную, а потом через три часа летели обратно. Зачем летели? У него не было ответа. Кто-то из них решил. Фактически – радовались, что есть самолет и можно покататься, но как себя занять – не знали.

Я его просил мне звонить и говорить со мной по пять минут – формировал у него чувство времени. Это вполне можно было назвать игровым тайм-менеджментом. Мы разбирали способы сидеть дольше, проходить регулярно через отмеченные заранее промежутки, включать звон «внимания», отмечать этапные итоги (примерную треть от начала и треть от конца).

Управляющий-сторож

На работе он метался от наивности к недоверию, проскакивая середину. Роль его подчиненных заключалась в том, чтобы перераспределять потоки оборотных денег, которые падали на него, словно манна, откуда-то сверху. Но, сначала доверив им деньги, он затем начинал требовать часть обратно.

Количество своих заместителей он знал смутно. В основном это были хорошие знакомые по его прошлой работе – они были многим ему обязаны, и при этом он постоянно сомневался в их верности. По рассказам сотрудников, он мог запираться в кабинете с советниками, которых в чем-то подозревал, и часами играть с ними в карты, пока остальные ждали за дверью.

ЗА КАДРОМ

Читатель: Про недоверие – все больше понимаю, насколько это важная черта в нем, но откуда это у него и как устроено?

ЛК: Представьте, что они в пятом классе и лучше него считают, он их поэтому и позвал. Но сам он – во втором классе, и им легко его обмануть. Он бы на их месте обманул. И потому постоянное недоверие. Одна из ведущих черт, которую он прячет за обаянием, растерянностью и мягкостью. Он как плохо видящий, который иногда открывает глаза и злится – «Почему они вели себя со мной, как со слепым? И почему я играл в слепого»? Но это быстро проходит, снова наступает растерянность и хочется убежать из ситуации. Все зависят от него, и он создает эту зависимость. Вначале дает – потом требует часть обратно. Сердится. Попрекает. И это для него – не про собственно деньги, а про то, что непонятно, на что еще излить недоверие, растерянность.

Было у его подозрительности и ещё одно объяснение. В сущности, его интересовало, что делают другие, когда его нет. Вопрос ребенка: как играют игрушки во время его отсутствия? Помнят ли они, кто положил их в ящик? Это желание, чтобы о тебе помнили и тогда, когда тебя нет, а ты мог позволить себе уходить и возвращаться когда вздумается, начинать с того же или другого места.

Попасть к нему на прием для любого из подчиненных было сложно, хотя признать этого он не хотел. Он был в постоянных отъездах, отлучках и совещаниях. Почти сторожем строительного крана, что сидит в кабине наверху и незримым присутствием показывает, что чужих там нет.

Исчезновение было оборотной стороной его профессии: занимать место, обозначенное кем-то вышестоящим, слушаться в главном и быть умеренно самостоятельным, «держать стол», и лучше – тихо, чтобы все получалось само собой и не вызывало лишних вопросов, не обращало ничьего внимания.

Следовало соответствовать росту находящегося подведомственного потока денег, брать себе что положено, не скромничать, но и не проявлять гордыни. Для этого существовал параллельный, полувыраженный и полувысказываемый язык – эвфемизмы: «что положено», «разрешено», «нужно сделать», «как сказали». Своеобразное возвращение к тому, «что Бог даст», с возникшей почти ниоткуда, «само собой», но укоренившейся традицией действовать так, как будто только так и возможно.

ЗА КАДРОМ

ЛК: Это один из многих героев, которые одновременно и аутичны, и успешны. Такая вывернутая аутичность. Он не знает, где мираж, а где – город, и живет в пустыне, наполненной людьми. Они толкаются, продают, а потом – все пропадает и полная тишина, «привиделось». Про Игоря его подчиненные близкие в один голос говорят о том, что с ним ни о чем не нельзя договориться. Он теряет интерес. Забывает, передумывает, раздражается когда напоминают. Он как бы живет – не из прошлого в будущее, а каким-то витиеватым временем.

Читатель: А как же тогда он с руководством договаривается?

ЛК: Собирается. Имитирует. Редко видится. Да и они – почти такие же, и других держать не хотят, чтобы не подсидели. Это мир случайных людей. Призрак на призраке и призраком погоняет. Ему говорят: «воплотись», а он – отвечает – «Вот тогда и выгонят. Лучше буду – миллионером во сне, чем бедным, но бодрствующим». Ты не можешь поверить, что так бывает. Искусство мыльных пузырей.

Читатель: Он владелец бизнеса или хорошо зарабатывающий наемный работник?

ЛК: Он – при денежных потоках очень крупной структуры, частично и причудливо приватизированной. Как управляющий при очень богатом помещике, далеко сидящем, все сразу из милостей получившем. Его «хозяин» – вельможа, и связь с этим вельможей – только у него, управляющего. У вельможи это имение – не последнее, и другие дела есть, чем в хозяйство это убогое соваться. И прозрачность – не нужна никому. В том числе – и вельможе.

Читатель: Ему это не нравится?

ЛК: И да, и нет. Это постоянство временности и время временщиков. Все планы и отчеты – как бы понарошку. Если бы он сошел с ума и стал всерьез работать и экономить – не факт, что это устроило бы начальство.

Может быть, он был связан тайной клятвой не быть слишком включенным, не опускаться до практических вопросов. В его деловой, властной и управленческой культуре, должно быть, существовали негласные правила, подобные тому, как в старом Китае девочкам из благородных семей бинтовали ступни, чтобы они не ходили долго, не касались низкой простонародной реальности, как те, кому не повезло по рождению.

Как известно, люди вообще редко полностью присутствуют и еще реже свое частичное отсутствие осознают, но как-то мирятся с необходимостью имитировать внимание к окружающему, изображать диалог с ним, вносить необходимый налог интереса к настоящему. Чрезмерный отлет в прошлое или будущее как бы караются лейблом не достаточной нормальности. В лучшем случае – творческая мечтательность, за которую тоже предполагается платить в дальнейшем каким-то продуктом.

Запас нелюбви

О его родителях я знал немного, но это давало некоторое понимание. Отец его был парторгом, он приходил домой поздно, часто после алкоголя, жизнь его на работе редко обсуждалась, дома бывал не слишком общителен. Мать – учительница. Она могла «пилить» отца и наставлять мальчика в весьма дидактической недовольной манере.

Видимо, как у многих детей, у него образовалась постоянная рассеянность – совершенно разные языки отца и матери. Прострацию дома создавало их необщение, заменяемое раздражением друг на другу, рассогласованием ожиданий и ощущением обманутых надежд.

Тогда произошел тихий уход из возможного общения с родителями, он был и рядом и далеко одновременно. При большей событийности подростковых процессов, вектор движения был туманным, без особых подсказок в виде способностей или желаний.

Он рос в городе, но это был скорее поселок по укладу. Семья была обеспечена лучше многих, но предметов и знаков преуспевания вряд ли хватало на то, чтобы выделиться и понять четкую идентификацию, определиться с возможным местом в жизни. Уж точно у него не было ощущения вектора дома, близких, места, который хотелось бы продолжить.

Эта непривязка к городу, к близким, к земле, к маленьким страхам или радостям уклада – давала не только рассеянность и летучесть, но и легкость (отношения?) касания к любым формам возможного будущего.

Вероятно, другие рядом еще более были растворены в бесформенности, в этакой хляби пространства и времени, идеологически все более нейтрального. Семидесятые и восьмидесятые, на которые пришлись его детство и юность, сами по себе были никаким временем. Кем в нем были парторг, посланец прошлого времени, и учительница, не слишком увлеченная свой профессией?

Хоть сколько-нибудь манящей точкой был большой город, с его внятной архитектурой, прямыми улицами и родом занятий, предполагавшим нечто помимо того, чтобы куда-то ходить на работу днем и пить вечером.

Он явно был предоставлен сам себе, как только это стало возможным. Предпочитал улицу и рано уехал из дома – местом выбора был Петербург. Там он начал учиться в техническом вузе – и более 10 лет всё не доходили руки закончить. Параллельно начал работать и двигаться по иерархии от мастера и прораба через все стадии строительно – производственного процесса. Им двигал запал молодости, целины времени впереди, и главное – интуиция, взращенная на неопределенности родительского дома.

Не было какой-то особой озабоченности карьерой, он не упускал возможностей, но и не боролся за них. В дружбы и выстраивание отношений Игорь тоже не был слишком вовлечен – все шло так, как шло.

К моменту нашей встречи он уже давно не общался с родителями – это была Атлантида, далекая и совсем чужая. И дело было не в достижениях, отрыве, различиях языка или эмоциональной холодности. Каждый из них был по своему не говорящим, не привыкшим выражать и искать слов в ответ на чувства и собственные мысли.

Каждый имел свой груз недоговаривания, чего-то, что казалось очевидным без слов, но столь же явно невозможным казалось это донести до некогда близких.

Андрей явно не получил столь важной в детстве вещи, как безусловное принятие – признание и любовь «просто так», за то, что он есть. То есть те чувства, которые вызывают любимые животные и желанные дети у не обремененных расстройствами родителей.

Запас нелюбви, замешанный на скуке и прострации, из которой сравнительно редко выпадали кристаллы организации того, чего действительно хотелось.

Мне кажется, что и до сих пор ему очень важно это нутряное чувство приязни к себе, принятие не зависимо от поведения. Он как бы заменил для себя саму возможность долгого и терпеливого общения на его дорогие суррогаты – и это при постоянной покупке услуг и привычке баловать себя внешними игрушками, при очереди желающих быть с ним и получить от него нечто вполне материальное.

Если бы он заговорил и заглянул в эту сторону своего бытия, то сказал бы, что слишком хорошо было бы, если бы кто-то дарил ему близость и был с ним «просто так».

ЗА КАДРОМ

ЛК: Его родители, по моей версии, куда патологичнее его, но социально замаскированы. Система развалилась, ее лицемерие «смыло», и их, как профессиональные группы – «смыло», а он остался, вырос, но часть их псевдежа в нем так конвертировалась.

Читатель: «Псевдеж» – это что такое?

ЛК: Псевдо-явления. Мимикрии, разыгрывание того, чего нет. Говорить то, во что не веришь, или верить в глупость.

Как шмелю удается летать

Он нигде не стремился выглядеть отличником, да от него этого никто и не ждал. Годы проходили, и он по-прежнему устойчиво балансировал в своей роли и вполне четко имитировал соответствие. Более того, он даже многому научился, выныривая иногда из марева совещаний, которые сам же вел, слушая произнесенные подчиненными фразы и ухватывая цифры.

В сущности, от него не требовалось регулярной работы, кое-какие имитации присутствия, разная степень включенности в не слишком первостепенные дела. Главное что он делал и умел, – это с нужной, хотя и редкой периодичностью, появляться у двух значимых людей и подтверждать свою роль надежного распорядителя трубы.

ЗА КАДРОМ

Читатель: Всегда очень интересно, как человек приходит к успеху. Что в его жизни было тем, что его сподвигало на достижения? За счет чего он добивался успеха?

ЛК: Чутье, обаяние первичное, чувство безопасности от него, интуиция, умение дрожа изобразить преданность кому нужно и недолго имитировать деловитость. Главное – «никаковость». Он при этом – Волшебник Изумрудного города: все окружающие наделяют его «силой успеха», и тем еще более его усиливают. Он как снежный комок. Внутри которого – что? Он имитация – службы, дела, иерархии. Или ещё – «Марсианский мальчик», помнишь, у Бредбери рассказ? Там мальчик – призрак, который превращается в то, что кто в нем хочет видеть. Принимает формы, мимикрирует.

Читатель: Этот тоже так умеет?

ЛК: Его за такого принимают. Ему все – все равно. Ему приписывают – удачу, отзывчивость. Он – как страница для разрисовки. Детская книга для раскраски. Он как впитывающая губка. Но все куда-то «ухает» без остатка. Тонет. Но медленно. Чмок-чмок, как в болоте. И он обаятельней меня: я – такая лягушка в сметане, которая взбивает. А он – вроде тихо тонет, а потом – выпрыгивает в последний момент.

Читатель: Пока, по твоему описанию, понятно только то, что он, как шмель, по всем законам физики летать не должен, но летает.

ЛК: Это нередкий феномен – когда выпадение простых навыков, вовремя не сформированных в детстве, вовсе не мешает социальному успеху и продвижению. И даже наоборот. Потребность в компенсации, в том чтобы взлететь, а не утонуть – так велика, что человек по земле ходить не может, но летать – вполне. Вот и он ходьбе предпочитает «майбах», а простым и последовательным отношениям – дробность и отрывистость.

Читатель: И всё же. Чем он добывает деньги? Каким своим качеством?

ЛК: Кажущейся и реальной растерянностью. Не ориентируется по картам, его болтает в океане, он «куда-то плывет» – и приплывает в Америку, в то время как «все нормальные» плавают вдоль берега – безопасно, предсказуемо, карты есть. Всегда избегал «прямых путей», но шел чутьем и приспосабливался. Как ищут воду палочкой, рукой водят – и находят. Он резонирует с лакуной, – где как вода, лежит пласт денег.

Границы были размыты, их явно следовало уточнить, но это ведь требовало работы с контурной картой, нанесения линий и разграничений, а это была такая морока, да и как заняться ею при условии, что проницаемость границ для него самого, неясность собственных форм были частью его собственного успеха?

При этом быть с ним рядом было приятно – он «не толкался», как будто все время был готов подвинуться – может быть, и напомнить о себе, но минимально, не заставляя возбуждаться или просыпаться в ответ. Когда у него хотели что-то отобрать, казалось бы, в весьма конкурентной среде, он спокойно обращался к кому следовало, вопрос решался, своеобразный минимализм вызывал короткое удивление. Про него наверняка многие думали, что он на своем месте случайно, да он особенно не спорил.

Он был удобен – рядом легко было казаться вальяжным, выраженным, состоявшимся, знающим чего хотеть, достигшим, хитрым, в общем кое-чего достигшим в жизни. А он – был всего лишь пленный дух, без привязи и привязки, рядом, не вместо чего-то, казалось бы возникший здесь случайно и потому не слишком мешающий.

Недовыраженность, отсутствие видимого упрямства и отсюда выводимая поверхностным взглядом покладистость, скромность от незнания чего просить и куда себя деть, делали его подходящим для того, чтобы он легко переходил с одной ступеньки на другую.

Он работал, не делал ошибок, не сорился специально, тем более, что не нес в себе скрытых предпочтений того, как надо, ему было все равно и это как раз давало другим, с их часто не осознаваемыми амбициями и привычками, не ревновать его, не опасаться, а как бы естественно добавлять формы и четкости тому, кто вроде бы был, но не нес уже готовой формы, которую требовалось бы ломать или перестраивать.

Тот мальчик из сказки Андерсена, что приходит к вам на чердак, весь мокрый, холодный, простуженный. Ему дают плед и чай, он достает лук и стреляет в сердце. И тихо смеется, колокольчик звенит, нежно так, опять оказывается на улице. Его опять берут согреть – его хочется спасти, подружиться, обуть и одеть. И вот такое существо – приезжает в «майбахе», с джипом сопровождения, и рассеянно, с интересом смотрит на тебя. Три секунды. Потом он куда-то уходит. Но ты же не знаешь, что он просто ушел в пустоту. Ты думаешь, что он вернется. А он никогда не возвращается, потому что не помнит места и чувства, с которого ушел. И приходит, даже если назад, без памяти.

ЗА КАДРОМ

Читатель: А что для него деньги? И как они связаны с пустотой?

ЛК: Он в глубине считает, что если бы не деньги, все бы его бросили и не играли с ним. Он боится, ненавидит, и стремится быть рядом и далеко одновременно от людей. Деньги как воздух – приходят, он их собирает «в пачки» и на что-то тратит. Или как «поток» – утекают, спохватывается. Кому-то дает «в рост», помещает с подельниками в общие бизнесы, то есть дает кому-то в управление, сам не затевает, потому что «ничего не помнит» – другой результат рассеянности. Когда «просыпается», «приходит в себя», у него скачок тревоги, подозрительности, он как будто не помнит, кто ему что обещал, когда срок. То есть он создает неопределенность, плавает в ней, а потом ее же пугается, злится, сорится.

Это черта целого круга людей с деньгами. Частая смена любых игрушек ценнее, чем сами игрушки. Не сформировано свойство постоянства. Так как они сами неустойчивы, не знают, они сейчас большие или маленькие, они предпочитают считать мир меняющимся и неустойчивым. То есть они двигаются, потому что не могут стоять на месте. Неуютно, тревожно, неустойчиво и разоблачение в том, что они «ненастоящие» близко.

У Мандельштама есть такие строчки: «Неужели я настоящий и действительно смерть придет?» – это естественное, одно из моментальных чувств. Но у таких людей оно гипертрофированно, не доотрефлексированно. Оно появляется постоянно, на глубине, и человек от него бежит. А оно – за ним.

Вопрос, можешь ли ты быть субъективно настоящим, существующим, принимающим свои чувства? Или мир – это серия имитаций, сколь угодно дорогих?

Поиск островков настоящей жизни

Его родиной, несомненно, была рассеянность – в том смысле, как для некоторых родиной является диван, а для других футбол. Нам нужно было найти для него острова настоящей жизни. Может быть, и непростая задача. Но лучше искать нечто, где оно потерянно, чем под фонарем. Даже если это фонарь знания и науки, с массой всего понятного, светлого и укрепляющего душу и уверенность в себе. Такой подход больше отвечал нашему клиенту – вполне потерянному также.

Тут мы с ним были на равных. Я не знал, что с ним делать, кроме практических тезисов о том, что ему должно быть интересно прежде всего, и о том, чтобы всё тестировать его прекрасной интуицией, внутренним чувством. Кроме того, чтобы быть рядом и вместе с ним, служить феей, отвечающей скорее на импульсы, чем на вопросы, потому что именно это и есть смыслообразующий магнит, формирующий последовательность цепочки.

ЗА КАДРОМ

Читатель: Как работать с таким вариантом скуки?

ЛК: Артикулировать. Ставить внимание – как в детстве. У ребенка «держат внимание», когда он, например, учится писать каллиграфически. И это два навыка. Один – внимание и концентрация на одном деле, в начале скучном. А другой – при многократных попытках писать хорошо. И потом эти два навыка переносятся на что угодно другое.

С ним никто не сидел, и у него нет ни внимания, ни «каллиграфии ни в чем», ни «что такое хорошо и что такое плохо». Он все время потерян и все время бежит искать тех, кто возьмет за ручку, и скажет: «вот это хорошо». Самый поставленный механизм – покупки чего-то, про что говорят, что «хорошо». Но тут – «опять обманули». И он ни в чем не уверен.

Три вещи: «артикуляция» (хоть бы считалки и говорилки с дочерью), каллиграфия («написать что-то…»), «что такое хорошо и что такое плохо» (хвалить его за то, что он шнурки хорошо завязывает). Ставить «положительную обратную связь».

Еще надо бы его погружать во что-то, чтобы тело чувствовал. Он его от рассеянности теряет. Для него женские ласки слишком поверхностные. Его пеленать надо. Ванны, окутывания, лучше всего грязи.

Надо сказать, что он очень быстро учился, схватывал на лету, когда вообще был склонен воспринимать. Нужно было подкараулить момент или во всяком случае не говорить с ним о чем-то требующем реакции, когда глаза его, продолжая формально смотреть на тебя, куда-то закатывались. Иногда я шутил, что сейчас зайду сзади, чтобы ему было удобно и мы видели друг друга.

Мы стали разбирать, как следить за одним из постоянных его экранов, подобно экрану в космическом корабле, на который вынесена его скука. Он не стал спорить с ее наличием. а Я предложил представить в картинках, как её раскрашивать, какие в ней увидеть особенности. Так, он мог лежать на траве одетый, подставив голые пятки солнцу, или быть жмурящимся и отвернувшимся котом. Это мог быть пляж или купленная специально для скуки квартира.

Я рассказал ему, что все люди моментами выпадают, какое-то время думают о другом, и что маленькие и летучие страхи есть у каждого. Рассказал, какие бывают формы снов наяву. Мы говорили о страшилках и мечталках и о том, что норма нашего сознания далека от фантазий о ее правильности. Когда он узнал, что в частой рассеянности и выпадениях, скользящем внимании нет такой уж беды, он стал охотнее оставаться с тем или иным переживанием или событием дольше.

Ему понравилась идея поддерживать контакт вместо того, чтобы избегать его. Мы разбирали известную восточную технику, когда один говорит «эй», и другой ему должен ответить тем же, быстро, будучи включенным и, значит, живым. «Эй» может принимать и другие формы. И эта игра в моментальные ответы, резонанс, не-подавление в себе импульсов, постоянная готовность к включению, была для него новой.

Идея того, что человек – это не «постоянное я», а набор разных состояний, его очень развлекла. Теперь, когда мы говорили о том или ином событии, в нем как будто бы присутствовали несколько персонажей – его воплощений и порождений. И теперь, когда мы посмеивались или направляли усиленный свет на кого-то из них, он чувствовал, что это не атака против него.

Наоборот, новые персонажи как будто увеличивали его соприкосновение с жизнью и уменьшали обязательность долгого присутствия, то есть количество «школьной обязаловки» в жизни уменьшалось, и прятаться тоже было не так обязательно. Эти персонажи скорее были из сферы «побега с уроков», а значит, с ними можно было дружить.

Его забавляла эта игра в невербальную угадайку, и он сам включился в то, чтобы лучше понять, где сейчас находится. Это могло быть связано с принятием решения на работе или очередным избеганием совещания, на котором он присутствовал сугубо формально.

Ему понравилось, когда он собирается окончательно заскучать и отключиться от содержания, представлять, что это последний глоток воздуха при потере сознания и себя. Оказалось, что терять сознание и уходить при оторвавшемся внимании не обязательно. Он просто терял цепкость и «отклеивался» от ситуации, но если наступало «переформатирование» и он делал активное действие, то ситуация обновлялась.

Нас интересовала его отрывистость и дробность. Вопрос был в том, он ли управляет данным параметром или тот – им. Как частая метафора здесь звучала ручка регулировки, где можно было что-то усиливать и ослаблять.

Одной из находок нашей работы было приглашение специалиста по сценической речи, под предлогом улучшения презентаций. Я попросил их делать упражнения по дикции и артикуляции, разработать и сделать четче фонетику и артикуляционный аппарат.

Я не надеялся на долгое прилежание, однако ему очень понравилась быстро наступавшая внятность, он называл это «появлением энергии». Он радовался как ребенок возможности произносить скороговорки и шуточные стихи. Я вообще не раз наблюдал успешных и социальных людей, с большим облегчением воспринимающих короткую регрессию к простым смыслам и элементам коммуникации.

Передо мной стала задача – вернуть ему удовольствие мыслить образами, когда чтение дает пищу для дальнейшего разрисовывания и раскрашивания в воображении. Его четырехлетняя дочь как раз находилась в похожей фазе развития.

Мы начали достраивать куда-то ускользнувшее детство, и я предложил ему почитать Купера и Майна Рида. Это была своеобразная параллель артикуляционным занятиям с фонетикой. Сам я, открыв, читать этого уже не смог. Но для него это, под предлогом обсуждения индейцев с дочерью, оказалось захватывающим чтением.

Эту стадию я помнил по себе: «Три мушкетера» открыли мне глаза и воображение. И это был огромный прогресс и трамплин для «бегства с уроков» – как оказалось, во вполне осмысленный для будущего мир.

В который раз я убедился в возможностях навыка – в этом случае назовем его чтением, – который формально есть, а фактически почти утрачен. Он стал больше рисовать с ребенком и сам, вначале почти незаметно для себя, раскрашивать ее книжки. Это было мило, странно, но очень эффективно. Попытка мысленного раскрашивания своих же идей-набросков тоже дала эффект.

С ребенком он как бы начинал сам вырастать – вместе, не спеша, но и не замедляясь. Дочь возвращала улыбку, мысли, тело из частичной, вдруг накинувшейся кривизны, временной «перекошенности».

ЗА КАДРОМ

Читатель: А каков механизм того, что с дочерью ему не скучно?

ЛК: Он с ней не притворяется, не пытается быть «всерьез». И они одного развития. Он рисует, и это имеет их общую цель, она держит его внимание, потому что сама меняется. Она говорит с ним то тихо, то громко. А взрослых… Я думаю, что он их боится. И иногда грубит. Совсем не знает, как держаться. И спросить, как надо, боится, потому что вдруг разоблачат, что он дикарь.